Эмилия Тимофеева
Одна из них

Пролог

Вечерний ветер доносил с равнины запах полыни и холодного камня. Эмилия стояла на краю скалы, дозорная точка Ордена, и смотрела на растущие внизу тени.** В руке она сжимала теплый обсидиановый камешек – единственное, что удалось унести из дома, которого больше нет. Не дома даже. Из пепла. Из той самой деревни, где пахло хлебом и травами, а не гарью и смертью.

В ушах, поверх шума ветра, всегда стоял тихий фон – **не голоса, а эхо чужих душ, которые она невольно ловила при случайных касаниях: сгустки страха, вспышки гнева, липкая ложь.** Но хуже всего были свои собственные воспоминания, живые и рвущиеся наружу: запах гари, липкий ужас, спрятанный под полом сарая, и потом – острый, медный запах крови, уже не её, а того человека, в чьё бедро она вонзила украденный нож, обретая на мгновение дикую, животную свободу. Она резко сжала камень, и краешек впился в ладонь. Боль была ясной, настоящей. Она возвращала.

«Целеустремленная, эмпатичная, – повторяла она про себя заповедь Лоргона. – Гнев – это щель в доспехах. Безумие – яд в источнике».

Но иногда яд был уже в источнике. **Её источником была частица силы Высшего, горевшая на лбу под челкой. Крест. Дар и ловушка.** Он давал ей силу воздвигать невидимый щит, спасавший братьев и сестер в бою, но требовал взамен постоянной бдительности. Память была не картиной в башне разума, а живой тканью, прошитой через неё. Она помнила всё: узор трещин на глиняной кружке матери, песню, которую пел ее отец, и… тусклый блеск монет в руке работорговца. И холодную усмешку помещика.

Она не просто помнила. Она чувствовала. **Именно поэтому её способность читать мысли при касании была проклятием вдвойне – она боялась вновь ощутить ту же грязь, что была в душах её мучителей.** Оттого и татуировки на её скулах – красные, сложные линии ксонского клана Рассветной Росы – казались ей иногда не наследием, а клеймом. В Ордене на них смотрели по-разному: **Рунбора с молчаливым пониманием сородича, Айвен – как на знак прошлого, которое нужно принять, а Ваир… его взгляд, полный невысказанной тоски, был для неё тяжелее любого приговора.** Чужак. Даже среди своих.

– Эмилия!

Она вздрогнула, обернулась. К ней поднимался Рунбора, её брат по оружию. **Крест на его лбу, такой же, как её скрытый, тускло блеснул в последних лучах солнца.** Его лицо, испещренное **не шрамом, а татуировками их общего народа**, было серьезным.

– Смена. Ты как? Опять виде́ния?

Она покачала головой, не в силах солгать, но и не желая говорить правду. «Видения» – так они деликатно называли её приступы, когда прошлое накатывало волной, а светло-голубые глаза могли помутнеть багровым туманом ярости. **Туман, из которого смотрел Оннун, когда его благородная ярость вырывалась на волю.** Она научилась отводить этот гнев в песню, **складывая строфы в тишине палатки, или выводить на пергамент углем свитки безумных, прекрасных узоров, успокаивающих душу.** Но тишина между миссиями была опасней любого боя.

– Просто вспомнила, – тихо сказала она, пряча камешек в карман плаща. – Деревню. Запах хлеба из печи. **И то, как Лоргон и Айвен нашли меня на дороге – перепачканную, отчаявшуюся, с мольбой о помощи на устах. Они не отвернулись. Они дали не только меч, но и веру.**

Рунбора хмыкнул, поняв больше, чем она сказала. Он не давил. Они все носили свои грузы. **Он носил груз веры и долга, Айвен – груз прошлых грехов, Лоргон – груз целого уничтоженного города.**

– Айвен вернулся с разведки. Говорит, на юге виднеются огни бродячих кланов. Возможно, ксоны. Лоргон хочет, чтобы ты пошла на контакт, если… – он запнулся, **его синие глаза, такие же пронзительные, как у неё, изучали её лицо.**

– Если они окажутся из моего клана? – закончила она. Сердце ёкнуло странной смесью надежды и страха. Найти своих. И что тогда? Рассказать им, как выжившая стала крестоносцем, «Милостыней Божьей», носящим крест там, где должны быть ксонские знаки? **Смогут ли они понять, что Орден – не просто фанатики, а семья, сражающаяся с безумием, которое она сама сдерживает творчеством?**

– Или просто если понадобится кто-то, кто знает язык и обычаи, – поправился Рунбора, **и в его голосе прозвучала та самая «воля божья» – непоколебимая решимость. —** Ты нам нужна здесь и сейчас, сестра. Не там. **Твоя сила – в щите, что защищает нас, а не в прошлом, что терзает тебя.**

«Нужна».

Это слово грело. Орден дал ей меч, веру, цель. **Они дали ей способность защищать других так, как не смогла защититьсаму себя.** Лоргон дал отцовскую строгость и мудрость. Айвен – братскую опеку и ** уроки владения двумя клинками, когда он был уверен, что никто не видит.** Они взяли окровавленную девочку из грязи и сделали воином. Но они не могли вынуть из неё память. Это было её личное крестоношение. **Её битва, где противником было её собственное прошлое, а оружием – мелодия, уголь и сталь.**

– Я пойду, – твёрдо сказала Эмилия, поправляя перевязь с мечом. Практичная ткань тёмно-зелёной туники, грубая шерсть реглана – это был её панцирь. **Под ним билось сердце, способное чувствовать чужую боль острее, чем свою.** В этом панцире она была не жертвой, не рабыней, а Рыцарем. Милостыней Божьей. **Титул, данный за её странную, глубокую эмпатию, которая могла обернуться такой же глубокой яростью.** Иногда ей казалось, что милостыню просит не кто-то у неё, а её собственная душа – у мира, у прошлого, у Высшего: «Подайте хоть крупицу покоя».

Но покоя не было. Было только настоящее. И в нём – миссия, долг и тлеющая в глубине души искра любопытства к тому другому ксону, **к Ваиру, «Тени божьей», чья способность проходить сквозь стены пугала её, напоминая о невозможности спрятаться, а его немой вопрос «кто ты?» висел между ними незримой стеной.** И взгляд Оннуна, в котором читалось понимание той самой звериной ярости, что жила и в ней.

Эмилия пока не знала ответа. Но она знала, что её история – это не только история о спасении. Это история о том, как учатся жить с раной, которая не затягивается, **как шрамы Лоргона и Айвена**, но из которой, вопреки всему, иногда прорастает не только гнев, но и сострадание. **И сила, чтобы поставить щит между тьмой и теми, кого она назвала семьёй.** И её путь, путь самой младшей в Ордене, только начинался.

Ветер усилился, сорвав прядь темно-каштановых волос из её косы. Она вдохнула полной грудью, запах полыни, свободы и далёкого дыма костров, и направилась в лагерь, навстречу огням, братьям по оружию и своему не спокойному будущему, **оставляя за спиной тень скалы и призраков прошлого, которые, она знала, будут преследовать её всегда.**

1 глава

,,Знаки на стыке миров,,

Лагерь Ордена встретил её не шумом, а тихой, напряженной жизнью. Здесь никогда не было праздных разговоров у костра – только размеренное движение, проверка оружия, чёткие, лишённые суеты действия. Огонь горел ровно

Глава 1

,,Знаки на стыке миров,,

Лагерь Ордена встретил её не шумом, а тихой, напряженной жизнью. Здесь никогда не было праздных разговоров у костра – только размеренное движение, проверка оружия, чёткие, лишённые суеты действия. Огонь горел ровно, как и положено пламени, разожженного рукой Оннуна, который сидел неподалёку, полируя лезвия своих топоров. Его массивная фигура напоминала скалу, и лишь редкая мягкость в голубых глазах, когда он кивнул ей, выдавала в нём того, кто уступал в доброте лишь легендарному Брани.

Эмилия направилась к центру лагеря, где у каменного выступа, служившего столом, сидели Айвен и Лоргон. Капитан что-то негромко говорил, его лицо, обычно такое суровое, сейчас казалось просто уставшим. Увидев её, он смолк и сделал легкий жест, приглашая подойти. Лоргон лишь слегка повернул голову, и в его синих глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение – редкая для него эмоция.

– Садись, – сказал Айвен, его голос звучал не приказом, а усталым приглашением. Он отодвинул в сторону карту. – Рунбора говорил с тобой?

Эмилия кивнула, заняв место на бревне напротив. Тепло от костра грело ноги.

– Говорил. Огни на юге. Ксоны.

– Да, – Айвен вздохнул, проводя рукой по черным волосам. – Разведка подтвердила. Небольшая группа, похоже, беженцы. Идут с севера, значит, видели то же, что и мы. А возможно, и больше.

Лоргон, не отрывая взгляда от пламени, заговорил. Его голос был тихим, почти задумчивым, лишённым привычной командирской прямоты.

– У них будет страх. Они будут видеть врага в любой тени. Особенно в тени, отброшенной чужим знаменем. Наш разговор с ними… он должен начаться с тихого слова. Не с клинка у входа.

Он наконец посмотрел на Эмилию, и в его взгляде не было холодной оценки, а лишь глубокая, тяжёлая уверенность.

– Мы думали отправить тебя и Рунбору. Твой язык. Твоя кровь. Это даст тебе право произнести первое слово. Но не приказ. Просто слово.

– А если они спросят, кто мы? – выдохнула Эмилия, сжимая руки на коленях. – Если увидят, что мы не простые путники?

Айвен обменялся с Лоргоном коротким взглядом, полным какого-то безмолвного понимания.

– Тогда скажешь правду, – тихо произнёс Айвен. – Что вы – те, кто сражается со скверной, которая гонит их с насиженных мест. Не больше и не меньше. Крест… – он махнул рукой, – крест останется скрытым. Пусть первое, что они увидят, будет лицо сородича, а не знак Высшего.

В его словах не было приказа, а было странное сочетание доверия и предостережения. Они не посылали её на задание – они просили её стать мостом. Эта мысль и пугала, и согревала.

– А вы? – спросила Эмилия.

– Мы будем рядом, – Лоргон снова посмотрел в огонь. – Не как угроза за спиной. Как страховка. Если слово окажется сильнее меча – мы так и не покажемся. Если же нет… – он не договорил, но его спокойствие было красноречивее любых угроз.

Айвен положил ладонь на карту, прикрывая место стоянки ксонов.

– Это не боевая миссия, Эмилия. Это разведка другого рода. Нам нужно знать, что они видели. Откуда идёт эта… новая тень. А им, – он посмотрел на неё прямо, и в его оранжевых глазах на мгновение мелькнула та самая усталая мудрость, – им, возможно, просто нужно услышать, что не все дороги ведут в пропасть. Что кто-то ещё держит фронт.

«Не все дороги ведут в пропасть». Эти слова застряли у неё внутри, странно успокаивая.

– Я… я сделаю, что смогу, – сказала она, и это была не клятва солдата, а обещание человека.

Айвен кивнул, и в уголках его глаз на мгновение обозначились морщинки, похожие на следы улыбки.

– Этого и ждём. Возвращайся до темноты. И будь осторожна. Не только с ними.

Лоргон поднял на неё взгляд в последний раз и просто произнёс:

– Доверься своей крови. И своей интуиции. Она редко обманывает тех, кто пережил то, что пережила ты.

Это был самый долгий и самый личный совет, который она когда-либо слышала от него. Эмилия встала, чувствуя странную смесь ответственности и лёгкости. Их разговор не возложил на неё груз приказа – он дал ей ключ. И доверие. Это было куда ценнее.

*

Путь к долине, где виднелся дым, пролегал через старый буковый лес. Воздух здесь был другим – густым, напоённым запахом прелой листвы и мха, а не сухой полыни. Тишина леса была живой, наполненной шелестом листьев и отдалёнными птичьими криками. Идти рядом с Рунборой было… проще. Он не пытался заполнять тишину болтовней, и его присутствие не было тяжёлым. Он просто был. Ксон. Воин. Брат.

– Они будут бояться, – негромко сказал Рунбора, обходя корявый корень. – Увидев нас, увидят не сородичей. Увидят чужаков в смешанной коже – наши лица говорят на одном языке, а одежда и оружие – на другом.

– Ты тоже чувствуешь это? – спросила Эмилия. – Что ты ни там, ни здесь?

Он на секунду задумался, его пронзительный взгляд устремился куда-то вглубь леса.

– Я чувствую, что мой путь выбран. Высший указал его. Лоргон и Айвен стали моими проводниками. Это даёт уверенность. Но… – он сделал паузу, – но иногда, когда вижу узор ветвей на фоне луны, он напоминает мне силуэт матери. И тогда я понимаю, что «здесь» – это не место. Это состояние души. И в моей душе есть комната для обоих миров.

Эмилия молча кивнула. В её душе не было комнат. Был лабиринт, где воспоминания и страхи жили своей жизнью.

Вскоре лес начал редеть, и в просветах между стволами показался мягкий свет костров. Не один, а несколько – аккуратно расположенных по кругу. Запах дыма стал отчетливее, и к нему примешались другие ароматы – тушёного мяса, сушёных трав и… кожевенной выделки. Признак долгой стоянки.

Они вышли на опушку. Лагерь кочевников раскинулся в небольшой, защищённой скалами ложбине. Полдюжины крепких повозок с высокими бортами, покрытых брезентом, несколько десятков людей. Женщины возились у котлов, дети бегали между колёс, а мужчины, заметив приближающихся незнакомцев, разом замерли, руки потянулись к оружию – в основном, к лукам и длинным ножам.

На лицах этих мужчин Эмилия увидела татуировки. Геометричные, резкие, исполненные тёмно-красной краской – клан Камнепадных Холмов. Не её клан. Облегчение и разочарование сплелись в один узел.

Из группы воинов вышел пожилой ксон, его лицо было изрезано морщинами глубже, чем ритуальными линиями. На его шее висела связка резных костяных пластин – знак старшины.

– Кто идёт к нашему огню? – его голос был как скрип старого дерева, но твёрдый. – Назовите свои кланы или уходите с земли, по которой мы заключили договор с духами.

Рунбора сделал шаг вперёд, опустив руку на эфес меча не в угрозе, а как бы обозначая свой статус.

– Я – Рунбора, некогда из клана Речных Камней. Моя спутница – Эмилия из Рассветной Росы. Мы идём как путники, не как враги. Ищем слова и знаний.

Глаза старшины сузились. Он внимательно оглядел их, задержав взгляд на практичной, не ксонской одежде Эмилии, на хорошем, но лишённым клановых украшений оружии Рунборы.

– Рассветная Роса… – произнёс он медленно. – Говорят, этот клан стёрт с лица земли нежитью несколько зим назад. А Речные Камни давно рассеяны по ветру. Вы носите имена призраков.

– Призраки иногда возвращаются, чтобы предупредить живых, – тихо, но чётко сказала Эмилия. Она заставила себя встретить взгляд старшины. В его глазах она увидела не враждебность, а глубокую, укоренившуюся осторожность. И усталость. – Мы пришли не за кровом вашего очага. Мы пришли сказать: земли к северу отсюда заражены. Погань ходит по ним. Вам стоит сменить путь.

Шёпот пробежал по лагерю. Женщины прижали детей к себе, воины переглянулись.

– Погань, – старейшина выплюнул слово, как горечь. – Мы знаем. Мы видели следы. Чёрная плесень на камнях, птицы, падающие замертво с чистого неба. Мы идём на юг, к Белым Скалам, надеясь найти убежище у тамошних кланов. А вы… – он снова пристально посмотрел на них, – вы идёте с севера. Оттуда, где эта скверна гуще всего. И на вас нет её печати. Как?

Сердце Эмилии упало. Вопрос был логичен и опасен. Она вспомнила слова Айвена: «Скажешь правду. Что вы – те, кто сражается со скверной».

– Мы сражаемся с ней, – сказала она, и её голос обрёл твёрдость. – Не в открытом поле, не славными войсками. Но мы идём по её следам и отсекаем щупальца, которые она протягивает в этот мир. У нас есть… знания. Способы защищаться.

– Служба кому? – в голосе другого воина, помоложе, прозвучал вызов. – Кто эти господа, что дарят защиту от тьмы? Не те ли, кто сжигает наши священные рощи, называя их «гнёздами скверны»?

Напряжение нарастало. Эмилия почувствовала, как холодок страха зашевелился у неё в груди. Она сделала шаг вперёд.

– Мы не сжигаем рощи, – сказала она, и в её словах зазвучала горячая убеждённость. – Мы сжигаем саму скверну, где бы она ни пряталась. Моя деревня… её не сжёг ни один фанатик. Её поглотила тьма, которая выползает из-под земли. Я пришла сюда, чтобы ваш очаг не разделил её участь.

В её глазах, должно быть, вспыхнуло что-то неуловимое – не ярость, а та самая боль, которую нельзя подделать. Несколько воинов опустили луки. Старшина молчал, разглядывая её.

В этот момент из-за повозки вышла старуха, сгорбленная, опирающаяся на посох. Её глаза, молочно-мутные, казалось, смотрели сквозь них. Она подняла дрожащий палец, указывая на Эмилию.

– Духи шепчут, – проскрипела она. – На ней… двойная печать. Печать крови её рода… и печать чужая, горячая, как уголь на лбу. Она несёт в себе и смерть, и спасение. Её путь переплетён с великой Тенью, что идёт за этим миром.

Тишина воцарилась абсолютная. Эмилия почувствовала, как под челкой крест на её лбу словно вспыхнул жаром.

– Ведунья, – прошептал старшина с почтением. – Что это значит?

– Значит, что они говорят правду о скверне, – ответила старуха. – И значит, что им самим грозит опасность большая, чем погать. Тень, что за ними идёт… она голодна. И она близко.

Как по сигналу, с северного края ложбины донёсся отдалённый, леденящий душу звук. Высокий, визгливый, полный нечеловеческой муки и злорадства. Голос погани. Но не простой. Это был голос чего-то старого и хищного.

Лагерь ксонов замер в ужасе. Рунбора мгновенно обнажил мечи.

– Наших атакуют, – сказал он, и его лицо стало каменной маской.

– Мы должны идти! – Эмилия уже повернулась к лесу.

– Подожди, – старейшина окликнул её. Борьба в его глазах сменилась решимостью. – Ваша защита… она против *этого*?

Эмилия встретила его взгляд, в её светлых глазах отразилось пламя костров.

– Мы – единственное, что стоит между ней и всеми, кто ещё дышит.

Старшина резко кивнул.

– Тогда идите. А мы свернём лагерь. И будем молиться духам, чтобы они укрепили ваши руки. Если выживете… на Белых Скалах спросите о клане Камнепадных Холмов. У нас будет для вас слово.

Эмилия и Рунбора уже бежали обратно в лес, навстречу визгу и зловещей тишине. Слова ведуньи звенели в ушах Эмилии: *«Тень, что за ними идёт…»*.

Доверие Айвена и Лоргона теперь обернулось жгучей ответственностью. Они послали её устанавливать мир, а она, кажется, привела войну прямо к их порогу. Она бежала, и обсидиановый камешек в кармане отбивал такт её сердца – быстрый, тревожный, живой. Её крестоношение вступало в новую фазу.

Глава 2

,,Отзвуки стали и тишины,,

Бег сквозь лес превратился в погоню за ужасом. Тот визгливый звук, оборвавшись, оставил после себя гулкую, давящую тишину, которая была хуже любого крика. Эмилия и Рунбора летели по тропинке, не разбирая дороги, ориентируясь лишь на внутренний компас тревоги и память о пути. Воздух стал тяжелеть, в нём появилась сладковато-гнилостная нота – знакомый предвестник присутствия погани.

Лес внезапно закончился, и они вывалились на знакомую поляну, где оставили Айвена и Лоргона. Картина, открывшаяся им, заставила кровь стынуть в жилах.

Поляна была похожа на бойню, устроенную безумным скульптором. Клочья тумана, неестественно густого и липкого, цеплялись за землю и стволы деревьев, двигаясь против ветра. В центре, спиной к спине, стояли Айвен и Лоргон. Капитан был без своей кожаной куртки, его белая рубаха испещрена тёмными полосами – не крови, а какой-то чёрной, дымящейся слизи. В правой руке он сжимал меч, левая была вытянута вперёд, и от её пальцев исходило марево жары – он удерживал что-то невидимое, раскалённой аурой сдерживая натиск.

Лоргон сражался молча. Его алое пальто развевалось, как окровавленное знамя, а клинок в его руке описывал в воздухе сложные, смертоносные дуги, отсекая щупальца того, с чем они бились.

Их противник…

Это было нечто, лишённое постоянной формы. Сгусток тьмы, теней и гниющих растительных останков. Оно пульсировало, как чёрное сердце, и из его тела вырывались то острые, как копья, отростки, то щупальца, облепленные блестящими, похожими на глаза, наростами. Оно не издавало звуков, кроме мерзкого шороха ломающихся веток и хлюпанья гнили. И оно было не одно. Вокруг, в полумраке под деревьями, копошились меньшие твари – искажённые подобия лесных зверей с лишними суставами и светящимися пустотами вместо глаз.

– ЩИТ, ЭМИЛИЯ! – рявкнул Айвен, не оборачиваясь, но каким-то чутьём почувствовав их присутствие.

Она среагировала на уровне инстинкта. Выбросив руку вперёд, она сосредоточилась на сердцевине сгустка тьмы, на том месте, откуда исходила вся его гнетущая, разумная ненависть. В её сознании вспыхнула мелодия – обрывок колыбельной, которую пела мать, простой и чистый мотив. Она вложила в него всю свою волю, всю свою потребность *защитить*.

Между сгустком тьмы и стоящими спиной к спине воинами вспыхнуло полупрозрачное, переливающееся синим светом поле. Щит. Не сплошная стена, а вогнутая чаша, охватывающая Айвена и Лоргона. В следующий момент в него ударило несколько шипастых отростков. От удара по щиту разошлась видимая волна, а в ушах Эмилии прозвенел высокий, болезненный звон. Её отбросило на шаг назад, но она удержалась, вцепившись в свою силу, как в якорь.

Этот миг передышки оказался всем, что было нужно.

– ОТОЙДИ! – прогремел голос Айвена, но это был уже не голос человека. Это был глас стихии.

Оранжевый свет, исходивший от его вытянутой руки, вспыхнул ослепительно. Не пламя, а сама *идея* огня, чистейшего и всепожирающего. «Солнце бога». Оно хлынуло вперёд, поглощая липкий туман, высушивая гниль, испепеляя меньших тварей, которые взвизгнули и обратились в пепел. Сгусток тьмы, ядро существа, содрогнулось, съёжилось, отпрянуло. На его поверхности, там, куда ударил свет, появилась глубокая, дымящаяся рана.

И в этот миг Лоргон *исчез* с места. Не сдвинулся, а именно исчез, чтобы в следующее мгновение материализоваться уже в воздухе, над сжавшимся чудовищем. Его клинок, обернутый алым сиянием его собственной, нерастраченной ярости, описал короткую, убийственно точную дугу и вонзился в самое сердце раны, оставленной огнём Айвена.

Раздался звук, похожий на лопнувший пузырь гигантских размеров. Сгусток тьмы не взорвался, а словно *схлопнулся*, поглотив сам себя. Исчезли и меньшие твари, рассыпавшись в прах. На поляне воцарилась тишина, оглушительная после грохота битвы, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием четырёх крестоносцев и потрескиванием обожжённой травы.

Айвен опустил руку, свет погас. Он тяжело опёрся на меч, его плечи вздымались. Лоргон, приземлившись на колено, плавно встал, выдернув клинок из земли, где теперь тлела лишь горстка чёрного пепла. Он окинул взглядом поляну, его лицо было непроницаемо, но в уголках глаз залегла глубокая усталость.

– Это было не простое нападение, – хрипло проговорил Айвен, наконец обернувшись к Эмилии и Рунборе. – Оно выжидало. Оно знало, что мы здесь. И… – он посмотрел на Эмилию, – оно интересовалось тобой.

Эмилия, всё ещё чувствуя звон в ушах и пульсацию в висках от напряжения, опустила руку. Щит растаял.

– Ведунья у ксонов… она говорила о Тени, что идёт за нами. Голодной Тени.

Лоргон медленно протёр клинок пучком сухой травы.

– Следов не осталось. Ни запаха, ни отпечатков. Оно умеет скрываться. Это что-то новое. Умное. – Он посмотрел на Айвена. – Лагерь. Сейчас.

Айвен кивнул. Его взгляд, оценивающий и усталый, скользнул по Эмилии.

– Твой щит… он стал крепче. И появился быстрее. Это хорошо. Теперь идём. Ты и Рунбора, впереди. Я и Лоргон закроем тыл. Без разговоров и без огней. Понятно?

В его голосе снова звучала привычная командирская сталь, но теперь в ней не было прежней суровости – лишь холодная, отточенная необходимость. Они были солдатами после боя, и теперь главным было выжить и предупредить своих.

*

Возвращение в лагерь было напряжённым, немым маршем. Они шли не по тропам, а навылет, через чащобы и овраги, меняя направление, запутывая возможные следы. Айвен и Лоргон шли сзади, их внимание было полностью обращено назад, на тёмную стену леса. Эмилия и Рунбора шли впереди, прокладывая путь. Молчание между ними было теперь иного рода – не неловкое, а сосредоточенное, боевое. Временами их взгляды встречались, и в них читалось взаимопонимание: они оба слышали тот странный визг, оба чувствовали нездоровую тишину, наступившую после боя.

Когда они наконец вышли к знакомой ложбине, где был разбит их лагерь, Эмилия почувствовала странное облегчение. Костер уже догорал, но его охраняли. Оннун сидел на камне, его топоры лежали на коленях, а пронзительный взгляд сканировал окрестности. Увидев их, он кивнул, без слов понимая по их виду, что что-то произошло. Ваир, как тень, отделился от ствола дерева, его глаза мельком встретились с взглядом Эмилии, прежде чем он беззвучно растворился в темноте, продолжая дозор.

– Собирайтесь, – тихо, но чётко скомандовал Айвен, обращаясь ко всем. – Мы уходим до рассвета. Это место скомпрометировано.

Никто не задал вопросов. Приказ был отдан – значит, причина была веской. Эннон, дремавший у повозки, мгновенно вскочил и начал сворачивать лагерь с привычной, отработанной сноровкой. Жельф, который, казалось, и не спал, молча принялся грузить самые тяжёлые свёртки.

Лоргон подошёл к потухающему костру и жестом подозвал к себе Эмилию и Рунбора.

– Отчёт. Кратко. Что видели у ксонов?

Они по очереди, сбивчиво, но по существу, рассказали о встрече: о старшине, о страхе, о вопросах о защите, и, наконец, о ведунье и её пророчестве о «двойной печати» и «голодной Тени».

Лоргон выслушал, не перебивая, его лицо оставалось каменным. Когда они закончили, он лишь медленно кивнул.

– Значит, она видела крест. Или почуяла его влияние. – Он перевёл взгляд на Айвена. – Это меняет дело. Оно не случайно напало на нас. Оно шло по её следу. Как гончая.

Айвен, проверяющий клинок меча, нахмурился.

– Значит, Эмилия теперь не просто солдат. Она маяк для этой… сущности. И приманка. – Он посмотрел на неё, и в его взгляде не было упрёка, только холодный анализ. – Твои способности, твоя связь с ксонами… они делают тебя уникальной. И уязвимой. С этого момента ты не отходишь от лагеря дальше зоны видимости. Понятно?

Эмилия кивнула, сглотнув комок в горле. Страх и чувство вины снова поднялись в ней. Из-за неё они все в опасности.

Рунбора, стоявший рядом, вдруг тихо сказал:

– Но это также значит, что у нас есть преимущество. Если оно охотится за ней, мы можем предугадать его движение. Спланировать западню.

Айвен и Лоргон обменялись быстрым взглядом. Мысль была логичной.

– Возможно, – согласился Лоргон. – Но сначала нам нужно безопасное место. И информация. Мы движемся к Белым Скалам. Ксоны указали направление. Если их ведунья что-то знала, другие шаманы могут знать больше.

В лагере закипела работа. Эмилия помогала Эннону упаковывать припасы, её движения были автоматическими. Ум лихорадочно работал, прокручивая события дня. Слова ведуньи, ощущение той Тени, ярость битвы, и… спокойная уверенность Рунборы в том, что её двойственная природа – это сила. Он сказал это без намёка на сантименты, как констатацию факта. И почему-то именно это, а не слова старших, засело в ней глубже всего.

Когда всё было почти готово, Рунбора прошел мимо, неся свёрток с палатками.

– Твой щит сегодня сработал вовремя, – сказал он просто, не останавливаясь. – Держись так же.

Она кивнула в ответ, и в этот момент их взгляды встретились – коротко, по-деловому. Но в его синих глазах она прочла нечто большее, чем просто товарищеское одобрение. Она прочла признание равного. Воина, который видел её действие в бою и принял его. В мире, где она часто чувствовала себя чужой, этот беглый взгляд был якорем. Малым, но твёрдым.

Орден снимался с места. Они уходили в ночь, оставляя за собой лишь холодный пепел костра и неотвеченные вопросы. Тень, голодная Тень, теперь знала о них. И они знали о ней. Охота началась. Но впервые за долгое время Эмилия чувствовала не только груз своей уникальности, но и её ценность. Она была мишенью, да. Но также и щитом. И ключом. И пока её братья по оружию шли рядом в ночи, этот ключ пока не требовалось поворачичать. Только носить с собой, готовясь к тому дню, когда он понадобится.

Глава 3

,,Начало дороги к тьме ,,

Дорога на юг, к Белым Скалам, была не маршем, а медленным, упорным отступлением тени. Они шли налегке: за плечами у каждого – небольшая, но прочная походная сумка с самым необходимым, на поясе или за спиной – оружие. Они были похожи на стаю хищных птиц, сменивших небо на землю, – тихих, осторожных и смертоносных. Впереди, бесшумной поступью, шёл Айвен, его красная повязка – единственное яркое пятно в серо-зелёной гамме леса. Сзади, замыкая группу, растворялся в полумраке Ваир. Их продвижение было похоже на течение воды – обходящее препятствия, не оставляющее явного следа.

Эмилия шагала в середине строя, привычным жестом проверяя перевязи, удерживающие два нестандартных клинка за её спиной – более лёгких и изогнутых, чем классические рыцарские мечи, созданных для скорости и двойной работы. Рядом, почти не ощущая тяжести своего громадного снаряжения, двигался Жельф. Рядом с его исполинской фигурой семенил, удивительно бесшумно для своих размеров, Потапыч – крупный гризли с умными, спокойными глазами. Медведь нёс на специальной упряжи дополнительный свёрток с припасами, а его присутствие действовало успокаивающе, как живой щит из плоти, меха и инстинктов.

Жельф, несмотря на свой суровый, аскетичный вид и молчаливую мощь, оглянулся на Эмилию. Его взгляд, обычно сосредоточенный на пути вперёд, смягчился.

– Шаг твой лёгок, сестра, – произнёс он своим низким, грудным голосом, который больше подошёл бы медведю, чем человеку. – Но в плечах напряжение. Лес давит?

Эмилия вздрогнула, удивлённая, что он заметил. Она привыкла, что Жельф – это тишина и сила, а не наблюдение.

– Не лес, – призналась она тихо, чтобы не слышали впереди идущие. – Ожидание. Та Тень… она где-то рядом. Чувствую, как будто по коже ползают мурашки.

Жельф медленно кивнул, его взгляд скользнул по тёмным чащам по сторонам тропы.

– Ожидание – это тоже форма боли. Сигнал. – Он положил свою ладонь, размером с лопату, на загривок Потапыча. Гризли тихо хмыкнул. – Потапыч чувствует иначе. Он не ждёт. Он слушает лес. И знает: пока птицы поют в листве, а бурундуки шуршат в подстилке – крупная беда не подкралась. Доверяй не только своему страху, Эмилия. Доверяй жизни вокруг. Она первая заметит смерть.

Его слова, простые и глубокие, как всегда, заставили её задуматься. Она попыталась прислушаться не к внутренней тревоге, а к лесу. Да, щебет где-то высоко. Шорох в кустах. Лес жил. И пока он жил, они не были в западне.

Днём они сделали короткий привал у ручья. Пока Эннон раздавал провизию, а Рунбора снимал с плеча свои два необычных клинка в перекрещенных ножнах, Эмилия наблюдала за Оннуном. Его оружие, как и её, было парным, но это были топоры. Сами клинки Рунборы казались отлитыми из тёмного, поглощающего свет металла, и если присмотреться, их очертания словно слегка колебались на грани восприятия, готовые по воле хозяина изменить форму или свойства.

Оннун сидел на корточках у воды, опустив в неё руки. К нему подошёл Айвен с флягой. Между ними завязался немой диалог. Айвен показал на флягу, потом на Оннуна, подняв бровь. Тот отрицательно качнул головой и сжал кулак, похлопав им по груди – «Силы достаточно». Потом Оннун указал на лес и провёл пальцем по своей шее в угрожающем жесте, а затем кивнул в сторону Лоргона, который стоял чуть поодаль, бесшумно проверяя клинок своего меча. Смысл был ясен: «Опасность есть. Но Лоргон на страже. Всё под контролем». Айвен коротко кивнул, его жёсткое лицо на мгновение выразило что-то вроде уважения, и он отошёл.

Это не было просто жестами из-за обета. Это был язык воинов, отточенный до чистой сути. Эмилия чувствовала себя ученицей, наблюдающей за мастерским, беззвучным фехтованием понимания.

К вечеру Айвен поднял руку. Они свернули с тропы, углубившись в густую, старую чащу, где стволы деревьев сплетались в естественную крепость.

– Здесь, – тихо сказал Лоргон, его голос был едва слышнее шелеста листьев. – Ваир, проверь периметр. Оннун, северная сторона. Остальные – разбиваем лагерь. Можно на малый огонь, в углублении. Тишина и бдительность.

Это была уступка суровой необходимости и погоде – ночь обещала быть холодной. Жельф и Потапыч быстро вырыли неглубокий котлованчик между камнями, куда Эннон сложил сухие ветки. Через мгновение крошечное, жадное пламя затанцевало, освещая лишь их лица, но не выдавая большое присутствие.

Когда основные приготовления были закончены, Эмилия ощутила знакомое беспокойство. Ей нужно было заняться руками, отвлечь ум от круговорота тревожных мыслей. Она подошла к Айвену.

– Капитан. Разреши отойти. Нужны травы. Запасы Брани на исходе.

Айвен оценивающе посмотрел в густые, поглощающие свет сумерки, потом на маленькое, скрытое пламя.

– Ладно. Недалеко. И не одна.

– С Оннуном, – быстро предложила она.

Айвен взглянул на молчаливого воина, который уже смотрел в их сторону, почуяв, что речь идёт о деле. После короткой паузы капитан кивнул.

– Полсотни шагов. Свисток при любом движении, которое не похоже на зверя.

Эмилия взяла холщовый мешочек. Она подошла к Оннуну и жестами объяснила задачу: показала на траву у ног, на мешочек, на себя, а затем указала на него и сделала жест «охрана». Оннун понимающе кивнул, взял свои парные топоры и твёрдо махнул рукой: «Веди».

Они бесшумно растворились в зелёном полумраке. Эмилия двигалась, пригнувшись, её глаза выхватывали знакомые очертания среди папоротников и мхов. Вот серебристые листья пастушьей сумки. Вот тёмно-зелёный мох сфагнум. Работа успокаивала. Каждое движение – найти, узнать, срезать – было маленьким ритуалом, связью с миром простой, целебной жизни, который Брани так любил и так искусно понимал.

Оннун был её тенью. Он не просто охранял – он *ощущал* лес. Он замирал раньше, чем она успевала заметить что-то, и мягким касанием останавливал её. Однажды он указал вверх. Среди ветвей, совершенно неподвижно, сидела сова, её огромные глаза были похожи на две полных луны, вобравших в себя весь свет. Они наблюдали друг за другом – люди и птица, – а потом сова бесшумно сорвалась с места, исчезнув в сети ветвей.

Дальше, у подножия оврага, Оннун резко замер и приложил ладонь к уху. Эмилия затаила дыхание. Из темноты чащи на них смотрело полдюжины пар холодных, желтых точек. Волки. Старый вожак с сединой на морде вышел вперёд, низко опустив голову, но не проявляя прямой агрессии. Он обнюхивал воздух, чувствуя чужеродный, металлический и священный запах крестоносцев, смешанный с человеческим и медвежьим духом Потапыча из лагеря. Оннун медленно, не делая резких движений, выставил вперёд ладонь, как бы говоря «стой». Он не обнажал оружия. Вожак волков несколько секунд смотрел на них, потом фыркнул, развернулся и скрылся в кустах. Вся стая бесшумно последовала за ним.

Оннун выдохнул и показал Эмилии знак: «Опасность миновала. Но достаточно». Он указал на её уже наполовину полный мешочек и сделал жест «возвращение».

Они вернулись в лагерь, где маленький костёр уже отгонял сырость. Айвен вопросительно поднял бровь.

– Волки, – тихо сказала Эмилия. – Ушли. И сова. Больше ничего.

Лоргон, сидевший у огня и точивший свой клинок, лишь кивнул, как будто это было ожидаемо. Лес признал их, но держался на расстоянии.

Достав небольшую медную ступку и плоский камень, Эмилия устроилась с краю света от костра. Она выложила собранные травы и принялась за работу, как учил Браня. Сначала арнику – её нужно было растереть в мелкую пасту, чтобы высвободить масла. Ритмичное, монотонное растирание успокаивало нервы. Потом измельчённая пастушья сумка для вяжущего эффекта, капля сосновой смолы из её запасов для консистенции и антисептика. Она погрузилась в процесс, забыв на время о Тени, о страхе, о долге. Была только она, ступка, травы и память о спокойных, уверенных руках Лекаря Божьего, который видел в исцелении такую же священную обязанность, как и в сражении.

Запах свежей зелени и смолы смешивался с дымком костра. Потапыч, уловив знакомый аромат, лениво потянулся и перевернулся на другой бок. Рунбора, проверявший свои клинки, на мгновение отвлёкся от занятия, наблюдая за её сосредоточенной работой. В его взгляде не было ни любопытства, ни оценки – лишь тихое признание важности этого простого, мирного ритуала в сердце их военного похода. Он поймал её взгляд и чуть заметно кивнул, прежде чем снова погрузиться в созерцание своего оружия. Это был безмолвный диалог, более красноречивый, чем слова: «Ты делаешь то, что нужно. И это правильно».

Маленький костёр потрескивал, отбрасывая дрожащие тени на лица воинов. Они были в пути, на краю неизвестности, но в этот момент, в круге света и тепла, с запахом целебных трав в воздухе, они были не просто солдатами. Они были людьми, цепляющимися за простые умения и тихое взаимопонимание посреди надвигающейся тьмы.

Глава 4

,,Багрянец в глазах,,

Эмилия проснулась от того, что щека онемела, уткнувшись в свёрнутый плащ. Предрассветный сумрак был густым, сизым и влажным. Она потянулась, ощущая во всём теле приятную усталость от долгого перехода и сосредоточенной работы с травами. Костер был давно потушен, лишь горстка тёплого пепла напоминала о нём. Оглядев лагерь, она заметила отсутствие одной фигуры. Рунборы не было на его месте у корней старого дуба.

Тихо, чтобы не разбудить других (Жельф и Потапыч спали, как один камень, Эннон похрапывал, прислонившись к седлу, а Оннун, спал сидя у дерева), она встала и пошла на звук. Негромкий, ритмичный свист рассекаемого воздуха вёл её на небольшую поляну в двух десятках шагов от лагеря.

Рунбора был там. Он двигался в медленном, почти медитативном танце. Его два клинка в руках не были статичными – они плавно меняли свою форму на её глазах: то вытягиваясь в узкие стилеты, то укорачиваясь и расширяясь, становясь похожими на парные тесаки. Движения были бесшумными, точными, лишёнными всякой показной мощи. Он не сражался с воображаемым врагом. Он знакомился со своим оружием заново, прощупывал его грани, вес, баланс в этом новом для них лесу. Света было мало, но на его обнажённых до пояса руках и торсе играли тени от мышц, напрягавшихся и расслабляющихся в идеальном ритме.

Эмилия замерла, наблюдая. Было что-то завораживающее в этой дисциплинированной, одинокой силе. Она не заметила, как сделала шаг вперёд, и сухая ветка хрустнула у неё под ногой.

Клинки Рунборы мгновенно застыли. Он повернул голову, и его синие глаза в полумраке казались почти чёрными.– Не спится? – спросил он тихо, не выказывая ни удивления, ни раздражения.

– Уже выспалась, – ответила она, выходя на поляну. – Хорошая разминка. Можно к тебе?

Он оценивающе посмотрел на её руки, свободные от оружия.– Собираешься голыми руками против стали?

Эмилия усмехнулась и, не отвечая, отошла к краю поляны, где её сумка и клинки лежали рядом с плащом. Через мгновение она вернулась, держа в руках свои два изогнутых меча. Лезвия, отполированные до матового блеска, отразили первый проблеск зари.– Давай проверим, чья разминка эффективнее.

Рунбора ответил едва заметной улыбкой в уголках губ и принял исходную стойку. Они не стали договариваться о правилах – их не было. Это был спарринг между крестоносцами, где главное – контроль, а не победа.

Они сошлись. Первые удары были пробными, быстрыми, как укусы змей. Сталь звякнула, высекая сноп искр в предрассветной тьме. Эмилия сразу поняла разницу в стилях. Её удары были стремительными, атакующими, построенными на скорости и двойной работе. Рунбора был стеной. Его клинки, меняя форму, идеально парировали, превращаясь то в щит, то в крюк, пытавшийся захватить её оружие. Он не атаковал первым, только отвечал, изучая её рисунок боя.

Она ускорилась. Воспоминания уроков Айвена, скрытых и явных, всплывали в сознании. Она пошла в комбинацию: низкий выпад, отскок, резкий удар с разворота. Один из её клинков скользнул по внезапно укоротившемуся оружию Рунборы и прошёл в сантиметре от его груди. Он отклонился назад с невероятной для его комплекции пластичностью и, почти не прерывая движения, перевёл свой второй клинок в форму широкого лезвия, которое пошло ей в бок, не оставляя времени на отскок.

Эмилия инстинктивно рванулась навстречу, внутрь его атаки, подняв свой второй меч для блока. Удар пришёлся, заставив её руку онеметь до локтя, но она уже была в его мертвой зоне. Свободным локтем она сделала резкий толчок в его солнечное сплетение, не сильно, но достаточно, чтобы нарушить дыхание, и тут же провела лезвием по воздуху у его горла, останавливая его в миллиметре от кожи.

Они замерли. Она – в полусогнутой стойке, её клинок у его шеи. Он – с немного перекошенным от толчка лицом, его собственное оружие замерло в бесполезной позиции. В его глазах мелькнуло искреннее удивление, а потом – чистое, неподдельное уважение.

– Почти, – выдохнул он, не пытаясь отстраниться.

В этот момент с края поляны раздался спокойный голос:– «Почти» – это хороший результат против Воли Божьей. Но хватит на сегодня.

Они разом отпрыгнули друг от друга, опустив оружие. На поляну смотрел Лоргон. Он стоял, заложив руки за голову, потягиваясь, в своём алом пальто, на котором ещё лежала роса. Его лицо было невозмутимо.– Собирайтесь. Выдвигаемся с первым солнцем. Сегодня нам предстоит пройти перевал. И, судя по птицам, – он кивнул в сторону стаи грачей, беспокойно круживших над лесом к югу, – путь будет неспокойным.

Дорога пошла в гору, к скалистому перевалу. Воздух стал разреженным и холодным. Эмилия, идя в строю, обдумывала утренний спарринг. Она была сильнее, чем думала. И Рунбора… он не стал поддаваться. Он принял её вызов всерьёз. Эта мысль согревала сильнее, чем утреннее солнце.

Но вместе с силой пришло и раздражение. Постоянные взгляды Айвена и Лоргона, их молчаливое решение держать её в середине строя, приказ не отходить – всё это начинало душить. Она была не хрупкой вазой, которую нужно нести. Она была мечом. И меч должен резать.

На очередном привале у ручья, пока другие пополняли запасы воды, она подошла к Айвену. Он сидел на камне, изучая узкую тропу, уходящую в скалы.– Капитан. Можно слово?

Айвен медленно перевёл на неё свой оранжевый, строгий взгляд.– Говори.

– Я понимаю, что я… маяк для той Тени, – начала она, подбирая слова. – И я принимаю меры предосторожности. Но то, как вы меня опекаете… это мешает. Я не ребёнок. И не беспомощная ноша. Я чуть не взяла верх над Рунборой сегодня утром. Я могу постоять за себя и за других. Если продолжать держать меня под стеклянным колпаком, я задохнусь. И когда придёт настоящая беда, я могу не сработать, потому что привыкну к этой опеке.

Она выпалила это почти без пауз, боясь, что смелость её оставит. Айвен слушал молча, его лицо не выражало ничего. Когда она закончила, он долго смотрел на неё, а потом вздохнул – долгим, усталым выдохом.– Ты права, – сказал он на удивление спокойно. – Ты сильна. Сильнее, чем многие, кто носил крест дольше тебя. И опека… она нужна не потому, что мы в тебе сомневаемся. А потому, что мы боимся тебя потерять. И не только как воина. – Он помолчал, глядя куда-то поверх её головы. – Каждый из нас, вступая в Орден, терял что-то. Людей, веру, себя… Мы нашли друг в друге замену утраченному. Ты для нас – младшая сестра. И старшие братья всегда будут пытаться уберечь сестру от опасности, даже если она вооружена до зубов. Это глупо. Это нелогично. Но это так.

Его слова, сказанные без привычной командирской прямоты, а с какой-то неожиданной человеческой добротой, обезоружили её.– Но… – попыталась она возразить.

– Но ты права, – повторил Айвен. – Стеклянный колпак ломается в самый неподходящий момент. Хорошо. С сегодняшнего дня – обычные правила для всех. Никаких особых ограничений. Но, Эмилия, – его голос снова приобрёл стальную твёрдость, – с этим приходит и обычная ответственность. За себя и за других. И если твоё безумие решит, что пора… мы будем реагировать соответственно. Понятно?

Она кивнула, чувствуя, как камень сваливается с души.– Понятно. Спасибо.

– Не за что, – он снова стал капитаном. – Теперь иди, пей воду. Дальше путь трудный.

Перевал встретил их холодным ветром и узкой тропой над пропастью. Шли осторожно, цепочкой. Именно там их и поджидали.

Не погань. Не тени. Обычные человеческие бандиты. Шестеро оборванных, жестоких рож, устроивших засаду за скальным выступом. Они, видимо, высматривали одиноких путников или мелкие караваны, а не отряд вооружённых до зубов людей. Увидев крестоносцев, они сначала опешили, но жадность, видимо, взяла верх над инстинктом самосохранения. Лидер, здоровенный детина с секирой, выступил вперёд.

– Эй, путники! – прохрипел он. – Дорожная пошлина! Оружие, сумки, и можете идти. А девчонку… – его грязный взгляд скользнул по Эмилии, – девчонку оставите для веселья. Скучно тут в горах.

Его подручные похабно захихикали. И всё. Этого было достаточно.

В голове у Эмилии что-то щёлкнуло. Не гнев. Холод. Абсолютный, пронизывающий до костей холод. Голос бандита слился с голосом того работорговца из прошлого. Похожий хрип, похожая грязь во взгляде, те же похабные намёки. Перед глазами поплыли пятна, а потом весь мир окрасился в багровые тона. Звуки приглушились, кроме бешеного стука крови в висках. Она увидела не шестерых бандитов, а силуэты прошлого – тех, кто схватил её, кто продал, кто смеялся.

– Эмилия, стой! – услышала она чей-то голос будто издалека. Айвен? Лоргон? Неважно.

Её тело двинулось само. Не рывком, а с леденящей, хищной плавностью. Два клинка выскользнули из ножен беззвучно, будто жаждущие крови. Она уже не видела лиц братьев, их предостерегающих жестов. Она видела мишени.

Первый бандит, тот, что был ближе всех, даже не успел поднять свой ржавый меч. Стальной клинок описал короткую дугу, и его голова уже катилась по камням. Второй, с криком ужаса, замахнулся алебардой. Эмилия нырнула под удар, её второй клинок вошёл ему под ребра, вышел, и она, не глядя на падающее тело, уже шла к третьему.

Это не был бой. Это был убой. Её движения были математически точными, безрассудно эффективными и абсолютно безэмоциональными. Она не парировала, только атаковала, используя любую щель в защите. Клинки резали плоть, звенели о доспехи, ломали кости. Багровая пелена перед глазами пульсировала в такт яростному безумию креста, которое наконец-то вырвалось на свободу. Она не слышала криков ужаса бандитов, пытавшихся бежать. Не слышала команд Лоргона.

«Останови её!» – крикнул кто-то. Это был голос Айвена, прорвавшийся сквозь её сознание как сквозь толщу воды.

И тогда произошло то, чего не видел никто из них раньше в таком масштабе. Всё вокруг Эмилии – воздух, свет, падающие капли крови – стало мерцать и тянуться, как раскалённая смола. Цвета сползли в оттенки серого. Всё замедлилось до невыносимости, кроме её собственного бешеного сердца. Это была не её сила. Это была аура Айвена, его дар остановки времени, вывернутый наизнанку и растянутый до предела не для атаки, а для сдерживания. Он не пытался заморозить её – он замедлял мир вокруг неё, создавая вязкую, тягучую реальность, в которой каждое её движение требовало титанических усилий.

Этот миг промедления стал всем, что было нужно Лоргону. Как алая молния, он ворвался в растянутое поле времени Айвена. Его собственный крест, должно быть, горел огнём, чтобы противостоять давлению силы капитана. Его клинок, быстрый как мысль даже в этой замедленной реальности, метнулся не для смертельного удара, а для точного, хирургического выбивания. Плоской стороной лезвия он ударил по её правому запястью с такой силой и точностью, что кость затрещала, а пальцы разжались. Клинок выпал, паря в густом воздухе как в меду.

Она с рычанием, уже более животным, чем человеческим, развернулась на него, но её левую руку уже сжимала чья-то титаническая хватка. Жельф. Он шёл сквозь замедленное поле, как сквозь густой туман, его лицо было искажено усилием, но его хватка была несокрушимой. Он не пытался сломать ей руку, просто держал, обездвиживая, как тисками. Потапыч, не в силах войти в эпицентр замедления, рычал на границе, создавая барьер из меха и когтей.

Эмилия рванулась, извиваясь, пытаясь ударить головой, ногой, чем угодно. Багровый туман медленно начинал рассеиваться, уступая место осознанию: перед ней не враги. Перед ней… братья. Айвен, с лицом, искажённым не гневом, а болью и напряжением, кровь стекала по его подбородку. Лоргон, с холодной, аналитической тревогой в глазах. Жельф, чья сила сдерживала её, но не калечила. Рунбора и Оннун, стоявшие на границе странного серого поля, готовые вмешаться, но не знающие как. Ваир, бледный, с тенью в глазах, от которого она отвернулась когда-то. Эннон, потрясённый, сжимающий свой меч так, что костяшки пальцев побелели.

Айвен, сжимая зубы, отпустил силу. Серый мир схлопнулся, цвета и звуки вернулись с оглушительным рёвом. Сила вдруг ушла из ног Эмилии. Она обвисла на руке Жельфа, её дыхание стало прерывистым, хриплым. Мир постепенно возвращал цвета. Багровец отступил из её глаз, оставив после себя лишь жгучую сухость. Она увидела кровь на своих руках, на одежде. Увидела тела вокруг. Шесть тел.

Тишина нависла над перевалом, нарушаемая только свистом ветра.

Лоргон первым нарушил её. Он медленно опустил клинок.– Всё. Кончено. Жельф, отпусти её. – Его голос был ровным, но в нём звучала стальная усталость. Он бросил быстрый взгляд на Айвена, который, прислонился к скале, вытирая кровь с лица. – Капитан?

– Ничего, – отмахнулся Айвен, его голос был хриплым. – Просто… перестарался. Больше так не буду.

Жельф осторожно разжал пальцы. Эмилия едва устояла на ногах. Она смотрела на свои окровавленные, дрожащие руки.

– Я… я не хотела… – начала она, но голос предательски сорвался.

– Знаем, – коротко сказал Айвен, отталкиваясь от скалы. Он подошёл ближе.

– Это случилось. Это часть тебя. С которой теперь надо жить. – Он посмотрел на остальных. – Эннон, Оннун – обыщите тела, сбросьте в пропасть. Никаких следов. Рунбора, Ваир – на разведку вперёд, на полмили. Жельф, с ней. Дайте ей воды. И бинты.

Оннун молча кивнул и пошёл выполнять приказ, его взгляд, полный невысказанного понимания, на мгновение встретился с ней. Он не боялся. Он знал, что такое ярость.

Рунбора, прежде чем уйти, остановился перед ней. Он не говорил ничего. Просто достал из своей сумки небольшой, грубый кусок чистого холста и протянул ей, чтобы вытереть лицо и руки. В его глазах не было осуждения. Было принятие. Суровое, но настоящее.

Жельф принёс флягу. Эмилия машинально сделала глоток, давясь холодной водой. Потом он молча начал обрабатывать её окровавленные ссадины и уже распухающее запястье тем самым бальзамом, который она приготовила накануне. Запах арники и смолы, её собственный запах, теперь смешивался с запахом крови.

Лоргон подошёл вплотную, опустившись на одно колено, чтобы быть с ней на одном уровне.– В следующий раз, – сказал он тихо, так, чтобы слышала только она, – когда почувствуешь этот холод… попробуй найти в нём не ярость, а фокус. Безумие креста – это оружие с двойным лезвием. Одно режет врагов. Другое – тебя. Научись держать его так, чтобы резало только в нужную сторону.

Он встал и отошёл, оставив её с этими словами.

Через полчаса они снова двинулись в путь, оставив за спиной перевал и молчаливых стражей-скал. Эмилия шла, закутавшись в плащ, её запястье туго перебинтовано. Внутри была пустота, странная и беззвучная. Но по сторонам от неё шагали братья. Никто не отворачивался. Никто не шептался. Они просто шли. Айвен впереди, Лоргон сзади, а остальные – рядом. И в этом молчаливом принятии, в этом продолжении пути несмотря ни на что, была своя горькая, суровая надежда. Дорога к Белым Скалам была не так длинна как казалось, и на ней теперь лежала тень не только от внешней угрозы, но и от той, что она носила в себе. Но они шли вместе.

Глава 5

,,Костры и разговоры,,

Ночь после перевала они провели в глухом ущелье, разбив холодный лагерь. Никто не спал по-настоящему. Эмилия сидела, прислонившись к скале, и в свете звезд, дрожавших в узкой полоске неба над головой, сама обрабатывала распухшее запястье. Она достала из сумки баночку с мазью, которую приготовила всего днем ранее – смесь арники, пастушьей сумки и сосновой смолы. Запах, знакомый и успокаивающий, смешивался с холодным запахом камня. Она аккуратно втерла мазь, чувствуя, как тепло и легкое покалывание расходятся по коже, а затем туго, но не слишком, перебинтовала руку тканью, оторванной от чистого подола рубахи. Это было её маленькое таинство, её связь с миром целебного покоя, которому ее научили..

Рядом, у другого выступа скалы, сидел Оннун. Он не спал, наблюдая за ней. Когда она закончила, он поймал её взгляд и сделал несколько плавных жестов: сначала указал на её запястье, затем на свою голову, и наконец, сложил руки на груди, как в молитве. «Боль в руке – не главное. Главное – покой в сердце». Эмилия кивнула, тронутая его вниманием. Он ответил коротким, почти неуловимым кивком и снова погрузился в своё бдительное молчание.

Эта долгая, тревожная ночь сменилась хмурым рассветом. Они двинулись дальше, и с каждым часом лес менялся. Грубые скалы и кривые, цепляющиеся за камни сосны остались позади, уступив место царству дубов и ясеней. Воздух стал мягче, пахнул прелой листвой, мхом и тёплой землёй. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь ещё редкую после зимы листву, рисовали на земле кружевные узоры. Тишина здесь была иной – не зловещей, а глубокой, насыщенной жизнью: перекликались птицы, шуршали в подстилке бурундуки, жужжали первые пчёлы. Но внутри Эмилии всё ещё бушевала тихая буря. Она шла, сосредоточившись на ритме шагов, на ощущении тугой повязки, на призрачном послевкусии багрового кошмара.

Первым протянул руку сквозь её молчаливую изоляцию Рунбора. Он поравнялся с ней незаметно, его шаг в унисон с её был настолько естественным, что она не сразу это осознала.– Запястье не ноет? – спросил он тихо, глядя куда-то в сторону, на ствол могучего дуба, испещрённый древними морщинами-трещинами.

Эмилия сжала и разжала пальцы, прислушиваясь к ощущениям.– Ноет, но терпимо. Мазь свою на ночь наложила – арника с пастушьей сумкой. Кажется, помогает.

– Ты хороший ученик Брани, – заметил Рунбора, и в его голосе прозвучало одобрение. – Он всегда говорит, что настоящее исцеление начинается с умения позаботиться о себе, чтобы потом иметь силы заботиться о других. – Он помолчал, давая словам осесть. Потом добавил, уже серьёзнее: – Вчерашнее… это был шторм. Сильный и внезапный. Важно не то, что ты в него попала. Важно, как ты из него вышла. И ты вышла. Не одна.

Она вздрогнула, почувствовав, как комок подступает к горлу.– Я… я не помню, как вышла. Помню только, как входила. Холод. И их лица. Они слились с лицами из прошлого.

– Знаю это чувство, – признался он так же тихо. – Не в такой форме, но… демоны памяти умеют рядиться в чужие одежды. – Он на мгновение коснулся пальцами сложного узора татуировок на своём скуле. – Лоргон, когда я был ещё зелёным, сказал мне: «Не гони своих призраков в подвал. Пригласи их к огню, усади напротив и смотри, пока они не растворятся в дыме. Потому что тень от огня – всего лишь тень». Может, и твоим… нужен не меч, а спокойный, внимательный взгляд.

Его слова, странные и глубокие, легли на её израненную душу как бальзам. Они шли дальше, и молчание между ними теперь было не тяжёлым, а наполненным пониманием. Рунбора не пытался развеселить или утешить пустыми словами. Он просто был рядом, и этого было достаточно, чтобы мир вокруг снова начал обретать чёткость.

К полудню дубравы неохотно расступились, открыв взору широкую, щедрую долину, убаюканную солнцем. У подножия пологих холмов, опоясанная частоколом из острых, почерневших от времени брёвен, раскинулась деревня. Настоящее поселение ксонов, пустившее корни в этой земле: низкие, приземистые срубы под тёмными от дождей тёсовыми крышами, дымок, вьющийся из каменных труб, терпкий запах дыма, свежего хлеба из глиняных печей и едкий, знакомый дух кожевенной мастерской. На их приближение отреагировали быстро: у тяжёлых ворот из цельных плах собралось несколько воинов. Их позы были напряжёнными, но в глазах читалась не вражда, а привычная для пограничья настороженность.

И тогда из-за частокола, обтекая могучие косяки ворот, как вода обтекает камень, вышел он. Высокий, широкоплечий, дышащий спокойной, укоренённой силой. Его густая каштановая борода была аккуратно подстрижена, а в тёплых, ясных карих глазах светилась та самая тихая, неколебимая доброта, которая могла унять любую боль. На его высоком лбу, открытом всем ветрам и взглядам, сиял не просто крест – он горел мягким, будто внутренним, золотым светом, отлитый из самой сути милосердия. Он был одет с простотой рабочего человека: серая походная рубаха из грубой льняной ткани, заправленная в просторные зеленоватые штаны, на ногах – прочные, испачканные землёй башмаки. На широком кожаном ремне, заменявшем ему оружейный пояс, висели не клинки, а пучки сушёных трав, маленькие холщовые мешочки со снадобьями и костяные иглы в футлярах. Браня. Лекарь Божий. При виде его фигуры всё напряжение, все узлы, затянутые в плечах и душах за дни пути, будто разом ослабли.

Айвен первым сделал шаг вперёд. Морщины у его глаз смягчились, а в обычно твёрдом взгляде мелькнуло облегчение.– Брат как я рад тебя видеть. Как так получилось что ты оказаться здесь, на нашем пути?

Браня медленно повернул к нему голову. Его движения были не заторможенными, а… обдуманными, будто каждое действие он сверял с неким внутренним, более важным ритмом. Его взгляд, казалось, фокусировался на Айвене с небольшой задержкой, но когда фокусировался – становился пронзительно-ясным.– Птицы… птицы несли на крыльях вести, – произнёс он своим низким, бархатным, удивительно успокаивающим голосом. Каждое слово он вынашивал, будто взвешивал на незримых весах. – Вести о боли. О гневе, что обжигает изнутри. А где боль и гнев… там либо мои заблудшие братья, либо причина, по которой им скоро понадобится моя помощь. – Его блуждающий взгляд остановился на Эмилии, на её перебинтованной руке, задержался на её лице, прочитав больше, чем могло быть видно. – Вижу… причина уже нашлась. Входите. Очаг здесь тёплый. И уши… готовы слушать.

Лоргон подошёл следом. Между ними не было слов – лишь крепкое, мужское объятие за плечи, короткое и выразительное. В этом жесте была вся история их долгого братства.– Рад тебе, брат, – тихо сказал Лоргон. – С севера что-нибудь?

– Есть… кое-что, – кивнул Браня, но его внимание уже переключилось на появившегося в воротах старосту деревни. – Но позже. Сначала… тишина для раненой души. И слова для тех, кто ищет тропу в тумане.

Старосту звали Горд. Это был сухопарый, жилистый старик, похожий на корень векового дуба. Его лицо было тёмным от солнца и ветра, испещрённым глубокими морщинами-бороздами, а глаза цвета выжженной глины смотрели на мир с немой, накопленной веками мудростью. Он молча пригласил Айвена и Лоргона в свой дом – низкое, длинное строение из тёмного бруса, пропахшее дымом очага, воском, кожей и сушёными травами.

Пока они скрывались в его сумрачных недрах, Браня мягко, но с непререкаемой уверенностью взял Эмилию под локоть. Его прикосновение было тёплым и твёрдым, как рука отца.– Пойдём, сестра моя. Покажем твоей руке, что такое забота, а не походный пластырь. И твоей душе… что такое исповедь без осуждения.

Он повёл её прочь от центральной площади, к краю деревни, где у самого ручья стояла небольшая, аккуратная хижина с широким окном. Это был его временный лазарет. Внутри царил идеальный порядок. Полки, грубо сколоченные из светлого дерева, ломились от склянок, глиняных горшков и связок трав. В воздухе витал сложный, многослойный аромат: сладковатый запах сушёных цветов, горьковатый – полыни, смолистый – сосновой живицы и что-то ещё, неуловимо-чистое, похожее на запах горного воздуха после грозы. Браня усадил её на табурет у стола, заваленного чистыми бинтами, сам опустился на другой, лицом к ней. Движениями, отточенными тысячами перевязок, он достал из своей сумки рулон мягкого льняного полотна и маленькую фаянсовую баночку с мазью цвета старого мёда. От неё пахло лавандой, мёдом и едва уловимой горькой ноткой какого-то корня.– А теперь… рассказывай, – сказал он, и в его голосе не было ни давления, ни жалости. Было безмолвное приглашение. – Всё. С самого начала. Не торопись.

И он слушал. Пока его ловкие, удивительно нежные для таких больших рук пальцы разматывали её самодельную повязку, исследовали опухоль (уже заметно спавшую), наносили свою мазь и накладывали новую, профессиональную перевязку, – он слушал. Он задавал вопросы: простые, точные, попадающие прямо в суть. «Что почувствовала первой?», «Какой был запах?», «Что сказала ведунья, дословно, как можешь вспомнить?». И она выкладывала ему всё, как есть: страх перед ксонами, пророчество о двойной печати, гордость от спарринга, разговор с Айвеном о свободе и ответственности и, наконец, леденящий душу провал в багровый ад на перевале. Голос её срывался, глаза наполнялись слезами стыда, но он не перебивал, лишь иногда кивал, его спокойный взгляд был якорем в бушующем море её эмоций. Когда она, наконец, замолчала, опустошённая, он уже завязывал последний, идеальный узел.

– Первый раз… он всегда кричит так, будто хочет разорвать тебя изнутри, – проговорил Браня, его слова текли медленно, как густой сироп. – Крест показывает своё второе лицо. Не твоя вина, какое оно… безжалостное. Твоя заслуга в том, что ты посмотрела на него, не отводя глаз. Даже если смотрела сквозь кровь и ужас. – Он положил свою широкую, тёплую ладонь ей на голову, и это прикосновение было благословением. – Отдохни теперь. Просто сиди. Дыши этим воздухом. Мир… он огромен и терпелив. Он подождёт. Всегда ждёт.

Он поднялся и вышел, оставив дверь приоткрытой, впуская внутрь звук журчащего ручья и далёкие голоса деревни. На пороге он замер на мгновение, его взгляд стал рассеянным, устремлённым внутрь себя, будто он прислушивался к чьей-то далёкой, невидимой боли, которую его обет заставлял его чувствовать. Потом он медленно, словно вспомнив дорогу, направился к колодцу.

В длинном доме Горда царил полумрак, нарушаемый лишь тлеющим торфом в очаге и тонким лучом света из дымового отверстия. Воздух был тяжёлым от запаха старинного дерева, дыма и какой-то травяной настойки. Айвен, сидя на грубо сколоченной скамье напротив старосты, изложил суть дела без прикрас: случайная встреча с кланом Камнепадных Холмов, их бегство от погани, мрачное пророчество ведуньи о «голодной Тени», что идёт по их пятам, и её особый интерес к Эмилии.

Староста слушал, не перебивая, его морщинистое лицо, освещённое снизу тлеющими углями, напоминало древнюю маску. Он неспешно раскуривал длинную глиняную трубку, выпуская густые, ароматные кольца дыма, пахнущего можжевельником и чем-то горьким.– Ведунья Пепельных Трав… старая Роха, – наконец произнёс он, и его голос был похож на скрип старого дерева. – Её словам можно верить больше, чем записям в летописи. Она видит не следы на земле, а трещины в мироздании. Голодная Тень… – Он задумчиво посмотрел в огонь, и его глаза, казалось, увидели там что-то очень далёкое. – В песнях наших шаманов, тех, что поют только у огня в ночь зимнего солнцестояния, есть строки. О Тени, что пришла не с тьмой, а с угасанием света первой из звёзд, когда мир был ещё мягким, как глина. Она не пожирает плоть. Она высасывает сок из памяти, вытравливает свет из камня, оставляет после себя не смерть, а подделку под жизнь. Пустую оболочку, которая шевелится. То, что вы встретили в лесу… похоже на её щупальце. На пробный шёпот. – Он перевёл свой тяжёлый, всевидящий взгляд на Айвена. – И вы говорите, эта Тень обратила свой взор на вашу сестру?

– Всё указывает на это, – подтвердил Лоргон, стоявший у двери, его фигура сливалась с тенями. – Ведунья назвала её «ключом» и «мишенью».

– Тогда вам нужен здесь не просто ночлег, странники, – сказал Горд, постукивая трубкой о край каменного очага. – Вам нужны знания, которые не пишутся на пергаменте. В нашей Заповедной роще, где спят духи предков, стоит Камень Памяти. На нём первые вожди вырезали руны клятв и пророчеств. Наш шаман, Торвин, может попытаться… спросить у камня. Не появилось ли на его лике новых знаков. Не легла ли на него чужая тень. Но это дело не быстрое. Ритуальное очищение, ночное бдение… потребуется время.

– Время – роскошь, которой у нас мало, но мы бесконечно благодарны за любую помощь, – сказал Айвен, и в его голосе звучала неподдельная искренность. – И моим людям нужно место, чтобы дать отдых ногам и душам, привести в порядок оружие и себя.

– Пустые хижины в конце деревни, у изгиба ручья, будут к вашим услугам, – кивнул Горд. – Хлеба, мяса и чистой воды – вдоволь. Но помните границы: вы здесь гости. Ваши законы – ваши. Наши обычаи – наши. Особенно у рощи. Туда без провожатого из наших – ни шагу.

– Это справедливо и разумно, – согласился Айвен. Договор был заключён.

Когда сумерки начали густеть, окрашивая деревянные срубы в тёплые, индиговые тона, Эмилия вышла из хижины Брани. В центре деревни, на большой утоптанной площадке, уже разгорался главный костёр, сложенный из толстых дубовых поленьев. Вокруг него, как планеты вокруг солнца, расположились её братья. Жельф и Потапыч образовали собой целый уголок покоя: могучий крестоносец сидел, прислонившись спиной к бревну, его глаза были закрыты, а гризли, свернувшись у его ног, издавал тихое, довольное посапывание. Эннон, размахивая руками, что-то живо рассказывал Оннуну, который, сидя на корточках, внимательно слушал, его лицо оживлялось редкими, но выразительными гримасами, а руки время от времени вступали в безмолвный диалог, дополняя рассказ. Рунбора сидел чуть поодаль, на плоском камне, и с медитативной тщательностью протирал свои странные, переливающиеся тёмным блеском клинки. Айвена и Лоргона пока не было видно.

Эмилия выбрала свободное бревно у края света, достаточно близко, чтобы чувствовать тепло, и достаточно далеко, чтобы оставаться в тени. Она протянула руки к пламени, наблюдая, как огонь играет на свежей, чистой повязке. Она ожидала, что к ней подойдёт Рунбора или, может быть, Эннон с вопросом о руке. Но тихий звук шагов, едва слышный даже для её слуха, принадлежал другому.

Ваир опустился рядом с ней на то же бревно, оставив между ними расстояние в две ладони. Он не смотрел на неё, его взгляд был прикован к пляшущим языкам пламени, а лицо, как всегда, скрывала тень капюшона и наросшее за дни пути напряжение. Тишина между ними была густой, почти осязаемой. Но сегодня Эмилия чувствовала усталость иного рода – не физическую, а ту, что стирает острые углы страха и неловкости. Она больше не могла молчать.– Ваир, – начала она так тихо, что слово почти потонуло в треске поленьев. – Я хочу понять. Почему между нами всегда эта стена? Что я сделала?

Он вздрогнул, будто её голос был прикосновением раскалённого железа. Долгое время он молчал, и казалось, он вовсе не ответит. Но потом, преодолевая сопротивление, он заговорил, и его голос, не использованный для речи целый день, прозвучал хрипло и непривычно.– Ты не помнишь. Того дня в трапезной, в первую зиму после того, как ты прошла отбор. Мороз был за окном, а внутри пахло тушёной капустой и страхом.

Эмилия нахмурилась, лихорадочно копаясь в памяти. Образы были смутными, заслонёнными общим ощущением потерянности и чужеродности.– Помню только, что я боялась всего. Звуков, взглядов, даже собственной тени.

– Я подошёл к тебе, – продолжил Ваир, и каждое слово давалось ему с усилием. – Просто хотел… сказать, что понимаю это чувство. Что я тоже приходил сюда с пустотой внутри и страхом снаружи. Что можно пережить это. Ты подняла на меня глаза, и… – он замолчал, сжав кулаки так, что костяшки побелели. – И в них был такой ужас. Чистый, животный, неконтролируемый ужас. Как будто ты видела перед собой не брата по Ордену, а одного из них. Из тех, кто когда-то сломал тебя. Ты отшатнулась, как от удара, развернулась и просто… убежала. Оставила меня стоять там одного с моими неумелыми словами и этим твоим взглядом, врезавшимся в память как нож.

Он умолк. Эмилия смотрела на его профиль, освещённый снизу огнём, и вдруг обрывок памяти, острый и болезненный, вонзился в сознание. Да, было. Длинная трапезная, душный воздух. Молодой ксон, угловатый и замкнутый, с пронзительными, слишком внимательными глазами. В те дни любой прямой мужской взгляд, любое движение в её сторону мгновенно запускало в ней механизм паники. Она даже не расслышала, что он говорил. Увидела лишь направленный на неё фокус внимания – и сбежала. Задыхаясь, споткнувшись, как загнанный зверёк.– Я… – её голос сорвался. Она сглотнула и попробовала снова. – Я бежала не от тебя, Ваир. Я бежала от призрака. От своего собственного, изуродованного страхом отражения в чужих глазах. Я тогда ещё не умела отделять настоящее от прошлого. Ты стал… случайной жертвой моих страхов.

– Я понял это потом, – сказал он, и в его словах не было упрёка, лишь давняя, занозами сидящая горечь. – Через недели, месяцы. Но в тот момент… в тот момент это было похоже на предательство. Я открыл дверь, пусть всего на щель, а ты её захлопнула мне перед лицом. И с тех пор… с тех пор я и решил стать тенью. Чтобы мой взгляд больше никогда не мог тебя напугать. И чтобы мне больше не приходилось видеть этого ужаса в твоих глазах, когда ты смотришь на меня.

Эмилия слушала, и её охватило жгучее чувство вины. Она ранила его, даже не осознавая этого. Своими страхами, своей неуверенностью, своей неспособностью тогда отличить друга от фантома прошлого.– Ваир, – сказала она твёрже, поворачиваясь к нему всем корпусом. – Прости меня. Искренне. Я была глупа, ранена и слепа. Я не дала тебе ни малейшего шанса. Я судила тебя по меркам тех, кого ненавидела. – Она сделала паузу, собираясь с духом. – Но я уже не та перепуганная девочка. И ты… ты не призрак. Ты мой брат по кресту. Ты стоишь со мной в одном строю. Давай… давай попробуем с самого начала. Не как тень и та, кто боится теней. Просто как брат и сестра. Без прошлого между нами. Только настоящее.

Он медленно, будто со скрипом, повернул к ней голову. Он откинул капюшон, и впервые за долгое время она увидела его лицо полностью – резкие черты, тёмные, глубоко посаженные глаза, в которых теперь, в отблесках костра, плескалось незнакомое смятение и… надежда.– Как брат и сестра, – повторил он шёпотом, пробуя эти слова, как новый, незнакомый вкус. Он смотрел на неё, изучая её лицо, ища в нём следов того старого ужаса. Не найдя, он кивнул. Один раз. Коротко и решительно. – Хорошо. Заново.

Он не улыбнулся, не стал многословным. Он просто остался сидеть рядом, и расстояние в две ладони между ними внезапно перестало быть пропастью. Оно стало просто пространством, которое можно было сократить, когда придёт время.

***

На краю деревни, где частокол встречался с начинающейся темнотой леса, стояли Айвен и Лоргон. Отсюда, как с наблюдательного пункта, была видна вся площадь с костром и силуэтами их людей.– Сильна, – произнёс Лоргон, его голос был ровным, но в нём вибрировала стальная струна настороженности. – Не по годам. Не по опыту. Тот приступ на перевале… это была не слепая ярость. Это была холодная, сфокусированная эффективность. Она резала не в исступлении, а с расчётом. Такой дар… он опаснее открытого пламени.

Айвен кивнул, скрестив руки на груди. Его лицо в сумерках казалось высеченным из того же гранита, что и скалы позади.– Крест в ней отвечает на силу. Растёт вместе с ней. Она учится – у Рунборы, у тебя, у меня. Впитывает всё, как губка. И её безумие… оно учится вместе с ней. Держать её на коротком поводке теперь – значит сломать её. Как воина. И, возможно, как человека.

– Значит, единственный путь – учить контролю, – заключил Лоргон, его взгляд не отрывался от сидящей у огня Эмилии. – Не запрещать бурю, а учиться ставить паруса и править рулём. Браня поможет с ранами души. Мы – с ранами от стали. Но наблюдать нужно постоянно. Не как над ребёнком. Как за заряженным арбалетом, который сам наводится на цель. Она – ключ к этой Тени. И, быть может, единственный клинок, который сможет её поразить. Но если клинок расколется в схватке…

– Тогда мы будем рядом, – тихо, но неумолимо сказал Айвен. – Чтобы подобрать обломки. Как вчера. Как всегда. Она – самая младшая в нашем братстве. Но её ноша, возможно, тяжелее всех наших, вместе взятых. И наша задача, Лоргон… не дать этой ноше раздавить в ней всё светлое, что ещё осталось. Потому что именно этому свету, а не её ярости, придётся в конце концов указать путь.

Внизу, у костра, Эмилия встала, потянулась, чувствуя, как усталость наконец начинает брать своё – здоровая, мирная усталость, а не изматывающее нервное истощение. Она направилась к хижинам у ручья, которые Горд выделил им для ночлега. Она прошла мимо Рунборы, и тот, не отрываясь от своего клинка, кивнул ей, уголок его губ дрогнул в намёке на улыбку. Мимо Оннуна, который, закончив слушать Эннона, поднял руку в коротком, дружеском жесте – большой палец, прижатый к сжатому кулаку: «Всё хорошо. Отдыхай». Мимо Жельфа, который приоткрыл один глаз и тоже кивнул, а Потапыч, почуяв её движение, лениво вильнул ухом.

Она была среди своих. С израненной, но затягивающейся душой. С опасным, непокорным даром. С грузом прошлого, который теперь, кажется, появился шанс не просто нести, а пересмотреть. И с неясным, пугающим будущим, маячившим где-то у Белых Скал. Но сегодня, в этот момент, под сенью гостеприимных деревьев, в круге света и тепла от общего огня, этого было достаточно. Достаточно, чтобы сделать глубокий вдох, ощутить под бинтами пульсацию заживающей раны и понять, что завтра будет новый день. А пока – тишина, прерываемая лишь треском поленьев, далёким смехом Эннона, перешептыванием листьев над головой и спокойным, ровным дыханием братьев, отдыхающих рядом. Это был покой. Хрупкий, выстраданный и бесценный.

Глава 6

,,Тени и свет наяву,,

Мир был окрашен в оттенки пепла и крови. Эмилия стояла на пыльной, выжженной площади, но это была не ксонская деревня, не знакомый лесной луг. Это было нечто безликое, пустынное, будто дно высохшего моря. Солнце, мёртвое и белое, как известняк, висело в безвоздушном, бесцветном небе, не давая тепла, лишь отсвечивая холодным, беспощадным светом. Вокруг неё, тесным, беззвучным кольцом, стояли жители – сотни, тысячи лиц, сливавшихся в одно сплошное, дышащее полотно немого осуждения. Их глаза были пустыми, как у выброшенных на берег рыб, но в глубине этих пустот тлел холодный, всеобъемлющий укор. Он давил на неё физически, как тяжёлый, влажный воздух перед грозой.

Сердце забилось в горле дикой, животной тревогой. Она обернулась, инстинктивно ища спасения, и увидела их. Единственные знакомые силуэты в этом безликом кошмаре.

Её братья. Все. Айвен во главе, его седые волосы казались высеченными из того же мёртвого камня, что и земля. Рядом – Лоргон в своём алом пальто, цвет которого здесь казался пролитой, старой кровью. Рунбора, Жельф, Оннун, Эннон, Ваир. Даже Браня, его обычно мягкие черты теперь застыли в суровой, непроницаемой маске. Они стояли плотным полукругом, не приближаясь, но и не отступая. Их лица были теми же, что она видела у костра, но выражение на них… Оно было чужим. Холодным, отстранённым, как на потускневших бронзовых статуях, воздвигнутых в честь давно забытых и нелюбимых героев.

– Что… что происходит? – её собственный голос прозвучал хрипло и чужо, затерявшись в гнетущей тишине площади. – Какая-то опасность приближается? Лоргон? Айвен?

Никто не ответил. Лоргон молча, плавно, как тень, отделился от группы. Но он двинулся не навстречу, не чтобы защитить. Он обошел её сзади, и его руки, сильные и неумолимые, как стальные тиски, сомкнулись на её плечах, пригвоздив к месту с такой силой, что кости затрещали. Эмилия попыталась вырваться, отшатнуться, но её силы, вся ловкость и мощь креста, куда-то испарились, оставив лишь слабость и ужас.

Айвен медленно, торжественно, как палач, подходящий к плахе, сделал шаг вперёд. Его оранжево-красные глаза, обычно хранившие целые миры усталой мудрости и суровой решимости, были теперь пусты. Совершенно пусты, как две прожжённые дыры в маске. В них не было ничего. Ни гнева, ни сожаления. Только пустота.

– Опасность уже здесь, – прозвучал его голос. Он был плоским, металлическим, лишённым всех привычных интонаций. – Ты и есть главная опасность. Для этого мира. Для нашего Ордена. Для всего, что мы пытались защитить.

Он поднял руку. В ней был не его верный, изящный меч, а простой, тусклый, утилитарный кинжал, будто только что вынутый из точильного камня. Остриё он направил ей прямо в бок, под самое ребро, туда, где бьётся сердце и где нет защиты костей.

– Прости, сестра, – произнёс он тем же безжизненным тоном. – Так надо.

И он вонзил клинок.

Боль была ослепительной. Не просто физической. Это было чувство абсолютного предательства, леденящего холода, разрывающейся изнутри вселенной. Она не закричала. Воздух вырвался из лёгких тихим, хриплым стоном. Она увидела, как её собственная кровь, алая и яркая на фоне пепельного мира, хлынула на пыльную землю. И последнее, что она успела заметить, прежде чем тьма поглотила зрение, – это каменные, безучастные лица её братьев, наблюдающих за её концом.

***

Эмилия вздрогнула и села на соломенном тюфяке так резко, что старые прутья кровати жалобно заскрипели. Воздух со свистом рвался в лёгкие, сердце колотилось о рёбра, как птица в клетке. Она судорожно схватилась за бок, ожидая нащупать липкую рану, торчащую рукоять. Но под грубой тканью была лишь целая кожа, холодная от пота. Сон. Только сон. Но такой яркий, такой осязаемый, что вкус пыли и металла ещё стоял на языке, а призрак боли всё ещё жил в мышцах.

Она долго сидела, сгорбившись, пока волны паники не отхлынули, оставив после себя лишь дрожь в коленях и тяжёлый, неприятный осадок на душе. Сквозь маленькое закопчённое окошко хижины пробивался первый, робкий свет настоящего утра – тёплый, золотистый, живой. Этот контраст между кошмаром и реальностью был почти болезненным. Она не могла оставаться в четырёх стенах с этими образами. Быстро, почти автоматически, она надела свою практичную зелёную тунику и штаны – привычный, хоть и потрёпанный доспех повседневности. Крестоносцы не носили тяжёлые латы в походах, предпочитая свободу движений и скорость; их истинной бронёй была их собственная плоть, закалённая и ускоренная в заживлении силой креста.

Выйдя на улицу, она замерла на пороге, слегка ослеплённая. Реальность, раскрывшаяся перед ней, была полной, разительной противоположностью сна. Деревня просыпалась под ласковым, щедрым солнцем. Воздух, прохладный и свежий, пах дымом из труб, влажной землёй после ночной росы и ароматом готовящейся где-то каши. С центральной площади доносился смех. Двое ребятишек, мальчик и девочка, с визгом носились по мелкой, прозрачной речушке, огибавшей поселение, с азартом выплёскивая друг на друга пригоршни ледяной воды. У деревянных мостков, стоя по колено в воде, несколько женщин стирали бельё, ритмично похлопывая мокрыми тканями о плоские камни. Их голоса, спокойные и переливчатые, сливались с журчанием воды в мирную, бытовую симфонию.

И главное – никто не смотрел на неё с осуждением. Напротив, одна из женщин, та, что была ближе, подняла мокрую, покрасневшую от холода руку и дружелюбно помахала, улыбаясь. Этот простой жест разбил последние льдинки страха в груди Эмилии.

Она глубоко вдохнула, пытаясь заполнить лёгкие этим чистым, мирным воздухом, вытеснить им остатки кошмарной пыли. Подойдя к реке чуть в стороне от стиравших, она присела на корточки на плоском, отполированном водой камне. Зачерпнула ладонями воды – ледяной, почти до боли, кристально чистой. И умылась. Вода смывала пот, соль слёз и липкий налёт ужаса. Она чувствовала, как холод проникает в кожу, прочищая сознание.

– Эй, воительница! Смотри сюда!

Не успела она опомниться, как струя ледяной воды ударила ей прямо в шею сзади. Она ахнула от неожиданности и холода, вздрогнув всем телом. Обернувшись, она увидела виновника – того самого кареглазого мальчишку с площади, лет пяти, стоявшего на берегу с торжествующим видом и размахивавшего маленьким деревянным ковшиком. Его мать, та самая женщина, что помахала, тут же бросила на него строгий, но не злой взгляд.

– Корин! Немедленно извинись! Разве можно так с гостьей? Она же наша защитница!

Мальчик сразу смутился, опустил голову, ковшик замер в его руке. Но Эмилия, к собственному удивлению, почувствовала, как по её лицу расползается широкая, непроизвольная улыбка. Вместо того чтобы сердиться, она быстрым, ловким движением зачерпнула ладонью воды и, развернувшись, брызнула в ответ, метко целясь в его смешной взъерошенный вихор.

– Вот так-то!

Мальчик взвизгнул уже от восторга, замахал руками, а потом залился чистым, беззаботным, заразительным смехом. Рассмеялась и Эмилия. Этот простой, детский, почти дурашливый момент развеял последние тени кошмара как утренний туман. Он напомнил ей, что в мире всё ещё есть место простой, неотягощённой радости.

– Прости его, прости, – заговорила женщина, подходя ближе и вытирая руки о фартук. Лицо её было добрым, усталым от труда, но светлым. – Сорванец неугомонный. Никакого зла, честное слово.

– Всё в порядке, – успокоила её Эмилия, вытирая лицо и шею рукавом. Настроение её заметно улучшилось. – Честно, даже приятно. Освежает лучше утреннего кофе.

Корин, теперь пылая уже не шалостью, а жгучим любопытством, подошёл почти вплотную и уставился на её лицо.

– А это что у тебя? – он осторожно ткнул пальцем в воздух в направлении её щеки, не решаясь прикоснуться. – Нарисовано? Красиво.

– Корин, не приставай! – снова начала мать, но Эмилия мягко остановила её жестом.

– Это не просто рисунки, – сказала она спокойно, и в её голосе не было привычной боли, лишь лёгкая, светлая грусть. – Это знаки моего народа. Ксонов. Как и ты, и твоя мама. Только мой клан… он был другим. И его больше нет. Эти линии – как письмо. Письмо, которое теперь могу прочитать только я.Память.

Женщина, назвавшаяся Илвой, с сочувствием и уважением кивнула. Её взгляд скользнул по практичной, но изрядно поношенной, протёртой на плече и коленях одежде Эмилии.

– Память – это свято, – тихо сказала Илва. – Её нужно беречь. Но, знаешь… прости мою наглость, но в этой дорожной рубахе тебе, наверное, не по-домашнему. Она для ветра и долгой ходьбы, а не для тихого утра. – Она немного поколебалась. – Если хочешь… у меня есть одна рубаха. Не богатая, не праздничная, но чистая, свежая, и… свободная. Для работы по дому. Мне кажется, тебе подойдёт. Хочешь примерить?

Эмилия, сначала смущённая, а потом всё более тронутая этой простой, искренней заботой, согласилась. Илва нырнула в свой неказистый, но опрятный сруб и вынесла оттуда сложенную ткань. Это была простейшая домотканая рубаха свободного, почти мешковатого покроя, цвета тёмного мха или хвои – тёмно-зелёная, мягкая от многих стирок. Рукава были длинными, с отворачивающимися манжетами, у ворота – скромная вышивка простым геометрическим узором, изображающим бегущую воду. Она пахла солнцем, сушёной полынью, разложенной от моли, и покоем.

Переодевшись за большим дубом у реки, Эмилия почувствовала нечто неожиданное. Ткань была грубоватой, но приятной, а свободный крой не сковывал движений, но и не болтался безобразно. Она чувствовала себя в ней… уместно. Не чужим воином в функциональной броне, а просто женщиной. Пусть со шрамами на душе, странными знаками на лице и скрытым под челкой крестом на лбу – но частью этого простого, земного утра.

Однако тень сна, хоть и отодвинутая, не хотела отпускать совсем. Пока она аккуратно складывала свою походную тунику, мысли невольно возвращались к пустым глазам Айвена, к леденящему прикосновению Лоргона, к пронзающей боли предательства. Она стояла, глядя на бегущую воду, заворожённая её вечным движением, и не услышала почти бесшумных шагов.

Лёгкое прикосновение к плечу заставило её вздрогнуть. Она обернулась. Перед ней стоял Оннун. Он постучал костяшками пальцев по своему собственному предплечью, привлекая внимание, а затем поднял бровь, выразительно глядя на её перебинтованное запястье.

– Рука? – спросил он безмолвно, сложив пальцы в подобие щипцов и слегка покачав ими – жест, обозначающий «держит?», «как?».

Эмилия улыбнулась, с усилием возвращаясь в реальность.

– Лучше. Гораздо лучше. Сила креста работает, как всегда. Но если сильно крутить или давить – побаливает. Как напоминание.

Оннун кивнул, его серьёзное лицо выразило понимание. Потом он указал на её клинки, висевшие на поясе поверх новой рубахи, затем на себя, и сделал два коротких, чётких рубящих движения навстречу друг другу. После этого он коснулся пальцами своих губ, а затем указал большим пальцем через плечо в сторону деревни, где уже вился дымок от общего котла.

– Спарринг? – перевела Эмилия. – Перед завтраком?

Он утвердительно кивнул. В его обычно спокойных голубых глазах светился не вызов, а скорее предложение. Предложение отвлечься, проверить себя, вернуться в знакомое, контролируемое пространство боя, где всё просто и понятно. Она согласилась. Они отошли на свободную, утоптанную лужайку за последними домами, где земля была мягкой от травы. Эмилия дралась одной рукой, правой, стараясь компенсировать недостаток левой работой ног, подвижностью корпуса, уходами и обманными движениями. Она избегала прямых блоков, используя клинки больше для отведения ударов его тренировочных топоров. Издали, прислонившись к шершавому стволу старой ивы, за ними наблюдал Лоргон. Его взгляд был привычно аналитическим, оценивающим её технику, её устойчивость, но в нём не было и тени той ледяной, статуйной отстранённости из кошмара.

Спарринг был недолгим, но насыщенным. Оннун, используя её ограниченную мобильность, искусно провёл серию ложных атак, вынудил её сделать широкий шаг, и в момент неустойчивости аккуратно, почти нежно, провёл подсечку. Потеряв равновесие, она полетела назад, но он успел поймать её за плечо и плавно, контролируя падение, уложил на спину на упругую, пахучую траву. Лежать там, глядя в бесконечно синее, чистое небо, чувствуя под собой твёрдую землю и бешеный стук сердца в ушах, было почти блаженством. Это было поражение, но поражение честное, учебное, без последствий. Оннун протянул ей руку, его ладонь была шершавой и тёплой. Помог подняться. И затем показал знакомый, уже почти родной жест: поднёс ко рту воображаемую ложку, сделал вид, что жуёт, и уверенно указал в сторону площади. «Завтрак. Идём».

Большой общий стол под навесом из старых парусинов уже ломился от простой, но сытной еды. Там собрались почти все. Эннон с громким чавканьем и шутками уплетал густую, дымную кашу из полбы с кусочками вяленого мяса и луком. Жельф, сидя на обрубке бревна, методично, с концентрацией машины, опустошал свою огромную миску, а у его ног Потапыч с громким удовольствием хрустел какой-то крупной костью. Рунбора и Ваир сидели рядом на скамье, о чём-то тихо переговариваясь, и Эмилия с удивлением заметила, что Ваир что-то говорит, а Рунбора слушает, кивая. Айвен, заняв место во главе импровизированного стола на чурбаке, обсуждал с Лоргоном что-то, связанное с картой или маршрутом; его лицо было сосредоточенным, живым, губы что-то вычерчивали в воздухе. Увидев Эмилию в новой, зелёной рубахе, он на секунду прервался, его взгляд скользнул по ней, и он коротко, почти незаметно кивнул – жест одобрения, принятия. Никакой пустоты в глазах. Никакого ледяного кинжала. Затем он снова погрузился в разговор с Лоргоном.

Это был редкий, тёплый, почти семейный момент, какой выпадал им раз в сто лет. Эннон отпустил шутку по поводу аппетита Жельфа, тот в ответ лишь флегматично хмыкнул, и все за столом улыбнулись. Рунбора спросил о руке, и Эмилия, демонстрируя подвижность запястья, рассказала про заботу Брани. Даже Ваир, встретив её взгляд, не отвёл глаза, а слегка наклонил голову. Она ела простую, вкусную еду, чувствуя, как это простое человеческое тепло, запах дыма и пищи медленно, но верно лечат что-то глубоко внутри, затягивая трещины, оставленные кошмаром.

После завтрака Браня, сидевший чуть в стороне и наблюдавший за всеми с тихим, немного рассеянным удовлетворением, жестом подозвал её к себе. В его хижине-лазарете, под его внимательным, всё видящим взглядом, он снял старую повязку. Запястье выглядело почти что здоровым – лишь лёгкая желтизна по краям и едва заметная остаточная припухлость. Для обычного человека на такое заживление ушла бы не одна неделя. Но они были крестоносцами. Их тела, подпитываемые частицей силы Высшего, восстанавливались с неестественной, пугающей порой скоростью. Шрамы оставались лишь от ран, нанесённых оружием, тоже отмеченным этой силой, или как сознательный выбор памяти, как у Айвена и Лоргона.

– Крест хорошо потрудился, – констатировал Браня, накладывая свежую, более лёгкую и эластичную повязку. Его движения были точными и бережными. – И твоя мазь тоже помогла. Хороший рецепт запомнила. Но помни, сестра… плоть заживает быстро. Душа – медленнее. Не гони её. Дай ей время. Она знает свой путь.

Когда она вышла от него, уже почти опьянённая этим чувством покоя и принятия, на пороге её ждала неожиданная встреча. У самой хижины, опираясь на причудливо изогнутый посох из чёрного, отполированного временем дерева, стояла очень, очень старая ксонка. Эмилия не видела её раньше. Лицо старухи было похоже на высохшее, сморщенное осеннее яблоко, испещрённое глубокими трещинами-морщинами. Но больше всего поражали глаза – молочно-мутные, почти белые от старческой катаракты, они, казалось, смотрели не на Эмилию, не на дерево за её спиной, а сквозь всё это, в самую ткань реальности, в те потоки, что простым смертным не дано видеть.

– Дитя двух печатей, – проскрипела старуха. Её голос был похож на шелест сухих листьев под ногами в безветренный день. – Ты пришла к месту, где вопросы спят каменным сном. Скоро они начнут просыпаться. И требовать ответов.

Эмилия почтительно склонила голову, чувствуя внезапный холодок уважения и предчувствия.

– Мудрая мать. Ты… ты из тех, кто видит. Ты говорила старосте о Тени.

– Я говорила о конце, который является началом, и о начале, что таит в себе конец, – поправила её старуха, и в её мутных глазах будто мелькнула искра. – Тень голодна. Она не ест плоть, она не пьёт кровь. Она жаждет света. Того света, что горит у тебя здесь. – Дрожащий, костлявый палец указал на её лоб, туда, где под челкой скрывался крест. – И того света, что тлеет здесь. – Палец медленно переместился к её груди, к сердцу. – Она хочет их потушить. Чтобы мир стал плоским и тихим, как поверхность мёртвого озера. Ты должна её остановить.

Эмилия почувствовала, как холодок по спине сменяется тяжестью, но на этот раз это был не страх, а осознание гигантской, почти неподъёмной ответственности.

– Только я? – выдохнула она, и её голос прозвучал тише, чем она хотела. – Но… мои братья. Они сильнее. Мудрее. Они видели больше битв. Айвен, Лоргон…

Старая шаманка медленно, с трудом, покачала головой.

– Тень не интересуется их силой. Их яростью. Их чистотой веры. Она обоняет другое. Твою двойственность. Твою боль, которая стала твоей силой. Твою связь с тем, что она хочет поглотить. Ты для неё – и ключ, и замок. – Она сделала паузу, переводя дух. – Они… – старуха кивнула в сторону площади, где у костра, чистя оружие и переговариваясь, сидели крестоносцы, – они твой щит. Твой меч, заточенный о волю. Они направят тебя на ту тропу, по которой тебе нужно ступить. Но ступать… ступать придётся тебе одной. Потому что битва будет не здесь. – Она с силой ткнула посохом в землю у своих ног. – А здесь. – И коснулась дрожащим пальцем своего собственного виска. – И здесь. – Палец переместился к её груди, а затем медленно, неотвратимо, указал на сердце Эмилии.

Сказав это, старуха развернулась и, не прощаясь, медленно, сгорбившись, поплелась прочь, растворяясь между срубами, будто её и не было. Эмилия осталась стоять одна, оцепенев от услышанного. Ей предстояло победить Тень. В одиночку. Но не в одиночестве. Её братья будут рядом. Чтобы направлять. Чтобы защищать своей сталью и своей волей. Чтобы, если та самая тьма внутри неё вырвется на волю… остановить.

Она посмотрела на них – на этих сильных, странных, чудесных людей, ставших её семьёй. На Айвена, чья рука учила её держать клинок, а теперь могла её остановить. На Лоргона, чья холодная, неумолимая логика была опорой в хаосе. На Рунбору, который понимал её раздираемую душу как никто другой. Даже на молчаливого Оннуна с его безмолвной поддеркой, на вечно суетливого Эннона, на замкнутого Ваира, с которым они только начали строить хрупкий мост. Они были её щитом. И, возможно, единственным якорем, который удержит её от падения в ту самую пропасть, на краю которой ей предстояло сразиться.

Путь был ясен. Он вёл не просто к Белым Скалам. Он вёл прямо в сердце тьмы. И в её собственное сердце, где спал ещё один, более страшный противник. Но сейчас, в этом солнечном, мирном утре, с запахом дыма и речной воды, в мягкой рубахе, пахнущей полынью, она знала – она не одна. И в этом знании была тихая, непоколебимая сила.

Глава 7

,,Обнаружение и осознание,,

Утро, начавшееся с леденящего кошмара и сменившееся почти идиллическим покоем, вновь сдвинулось в сторону тревоги. После разговора с древней ведуньей в голове Эмилии гудело, будто в неё вложили улей. Слова «ключ и замок», «битва не здесь, а здесь» – они требовали осмысления, пространства, воздуха. Ей нужно было ненадолго уйти от звуков деревни, запахов пищи и даже от взглядов братьев, пусть и полных принятия. Недалеко, просто в опушку леса, окаймляющую долину.

Она молча поднялась и, не привлекая внимания, миновала крайние срубы, шагнув под сень дубов. Тишина здесь была иной – не мертвой, как в кошмаре, а насыщенной, живой. Шелест листьев, далёкое карканье вороны, журчание невидимого родника. Она села на замшелый валун, спиной к деревне, и попыталась унять бег мыслей.

Тень хочет света… моего света? – её пальцы невольно коснулись лба под челкой, где прятался крест, а затем груди, где билось сердце. Ведунья говорила о двойной печати. Печать креста – ясна. Но вторая? Боль? Травма? Или что-то ещё, что связывало её с ксонами, с этим миром? Она была мостом между двумя берегами – жестоким миром людей, породившим её страдания и давшим ей убежище в Ордене, и древним миром её народа, от которого остались лишь пепел да татуировки на лице. Была ли эта её раздвоенность тем самым «ключом» для Тени? И если да, то как из замка превратиться в оружие?

Она так глубоко погрузилась в свои мысли, что почти не заметила, как солнце поднялось выше, а тени укоротились. В деревне, тем временем, назревало иное обсуждение.

***

В сумрачной прохладе длинного дома Горда пахло дымом, старым деревом и серьёзностью. Айвен и Лоргон сидели напротив старосты, дожидаясь его вердикта. Шаман Торвин, высокий и сухопарый, с глазами, выцветшими от постоянного всматривания в иные миры, только что закончил своё ночное бдение у Камня Памяти.

– На камне проступили новые трещины, – голос шамана был беззвучным шёпотом, будто он боялся спугнуть тишину. – Они складываются не в руны предков, а в узор, похожий на паутину. В центре – знак, которого я не знаю. Он похож на закрытый глаз или… на поглощающую воронку. И тень от этого знака на камне падает не от солнца. Она падает с севера. И она движется. Быстрее, чем идёт пеший воин.

Горд медленно выпустил струйку дыма из трубки.– Значит, ведунья не ошиблась. Эта штука не просто бродит. Она целенаправленно идёт. И, судя по вашим словам, ведёт её запах вашей сестры.

Айвен сжал кулаки на коленях, его лицо стало каменным.– Сколько у нас есть?

– Если она не остановится и не свернёт, – Торвин взглянул куда-то в пустоту, будто измеряя невидимую дистанцию, – то до этих мест она доберётся через три, может, четыре дня. Но она хитра. Она может замедлиться, чтобы набрать силу, или ускориться, почуяв близость цели.

Лоргон, до сих пор молчавший, поднял голову. Его синие глаза были холодны, как лезвие.– Значит, это не просто стычка. Это охота. И мы – не охотники. Мы – приманка и цель одновременно. Здесь нам оставаться нельзя. Мы навлечем беду на ваше селение.

Горд тяжело кивнул.– Мысль верная, хотя и горькая. Мы дадим вам провизии, что сможем. И одно знание, которое, возможно, пригодится. В песнях говорится, что первая Тень боялась не стали и огня, а чистого, незамутнённого звука – зова живой души, не отравленной ненавистью или страхом. И… отражения собственной пустоты. Но как это обратить против неё, не ведает ни одна песня.

Айвен встал.– Мы благодарны за кров, пищу и мудрость. Нам пора собираться и предупредить своих. Нам нужно уйти до того, как эта тень нащупает точное место.

***

На площади уже собрались почти все крестоносцы. Рунбора чистил клинки, Оннун проверял упряжь Потапыча, Эннон и Жельф свертывали лагерное снаряжение. Даже Ваир, обычно держащийся в стороне, стоял рядом, его взгляд бегло скользил по лицам. Когда Айвен и Лоргон вышли из дома старосты, все подняли головы, почуяв перемену в атмосфере.

– Слушайте все, – голос Айвена прозвучал резко, без предисловий. – Разведка и местные знаки сходятся. Тень, что идёт за Эмилией, не блуждает. Она движется сюда. Целенаправленно и быстро. У нас мало времени.

По рядам пробежал холодок. Лица стали серьёзными, но без паники – они привыкли к дурным вестям.

– Мы уходим завтра утром, – продолжил Лоргон. – До рассвета. Цель – Белые Скалы. Там, возможно, будет легче обороняться или найти больше ответов. Собирайте всё. Проверяйте оружие. Мы двинемся налегке, но готовыми к бою в любой момент.

Ваир, стоявший чуть позади всех, внезапно выступил вперёд. Его голос, редко звучавший на общих сборах, был напряжённым.– Где Эмилия? Её кто-нибудь видел?

Неловкая пауза. Все переглянулись. Рунбора нахмурился. Оннун покачал головой. Эннон беспомощно развёл руками. Её не было среди них.

Айвен и Лоргон мгновенно обменялись взглядом, полным внезапной, острой тревоги. Мысли о возможном похищении, о том, что Тень могла подобраться ближе, чем они думали, мелькнули в их глазах.

– Когда видели в последний раз? – спросил Айвен, и в его голосе зазвучала сталь.

– После завтрака, она ушла… кажется, в сторону ручья, – неуверенно сказал Эннон. – Потом я её не видел.

Лоргон не стал тратить время на выяснения. Его лицо стало ледяной маской командира.– Все! Немедленно на поиски! Деревня и ближайший лес в радиусе полуверсты! Разбиться на пары! Ваир, Рунбора – проверьте опушку к северу. Оннун, Эннон – на юг, вдоль реки. Жельф, со мной, обыщем окрестности деревни. Айвен, координируй здесь. Кричите при любом подозрительном знаке. Бегом!

Лагерь взорвался движением. В считанные секунды воины, только что готовившиеся к неторопливому сбору, превратились в поисковые группы, исчезая в разных направлениях. Тихая тревога переросла в холодный, профессиональный страх.

***

Эмилия услышала шорох позади себя, когда уже почти пришла к какому-то внутреннему согласию. Не громкий, не зловещий – просто шелест листвы, чуть более грубый, чем ветер. Но её нервы были натянуты струнами. Инстинкт сработал раньше мысли.

Черт, запястье! – мысль мелькнула, когда она рванулась с камня, пытаясь плавно выхватить клинки. Запястье, почти зажившее, отозвалось короткой, острой болью, заставив её движение слегка запоздать. Она вскинула голову, готовая встретить неведомую угрозу, светлые глаза сузились в поисках цели.

Из-за ствола старого дуба, раздвигая папоротник, показалась знакомая массивная голова с умными, спокойными глазами. Потапыч. Гризли фыркнул, увидев её оборонительную стойку, и медленно, не спеша, вышел на полянку. В его поведении не было ни угрозы, ни охотничьего азарта. Была… настойчивая озабоченность. Он подошёл почти вплотную, обнюхал воздух вокруг неё, а затем ткнулся мокрым носом ей в ладонь, не занятую эфесом меча, и тихо, но настойчиво потянул её за рукав в сторону деревни.

Эмилия выдохнула, опустив клинки. Сердце, на секунду замершее, забилось с новой силой, но теперь от стыда и догадки. Ищут… Они все меня ищут.

Она положила свободную руку на могучую голову медведя.– Веди, дружище. Я поняла.

Потапыч, получив согласие, развернулся и зашёл в лес неглубоко, но уверенно, выбирая лёгкий путь. Он не бежал, но шёл быстро, изредка оглядываясь, чтобы убедиться, что она следует. Эмилия шла за ним, и с каждым шагом чувство вины нарастало. Она хотела тишины для размышлений, а посеяла панику. Они, её братья, только что получили тяжёлые вести, и первое, что им пришлось сделать – броситься на её поиски, словно за потерявшимся щенком.

Они вышли на тропу, ведущую к деревне, почти одновременно с Рунборой и Ваиром, двигавшимися от северной опушки. Увидев её, Рунбора резко остановился, его лицо выразило сначала облегчение, а потом сдержанный упрёк. Ваир просто замер, и в его тёмных глазах мелькнуло что-то сложное – то ли укор, то ли то самое старинное опасение, что она снова причиняет боль, сама того не желая.

– Эмилия! – голос Рунборы был твёрдым, но не громким. – Ты где была? Все подняты на ноги. Лоргон отдал приказ на поиск.

– Я… я просто отошла подумать. Совсем недалеко. Прости, я не хотела… – она запнулась, чувствуя, как жар стыда заливает щёки.

– Неважно, – перебил Рунбора, уже делая знак рукой в сторону деревни, чтобы другие поисковые группы их заметили. – Главное, что цела. Идём. Айвен и Лоргон должны знать.

Их возвращение на площадь было встречено молчаливым, но красноречивым взглядом Айвена. Капитан стоял посреди суеты, наблюдая, как сбегаются остальные группы. Увидев Эмилию рядом с Потапычем и Рунборой, он не стал отчитывать её при всех. Его оранжево-красные глаза встретились с её взглядом, и в них она прочла не гнев, а усталую, тяжёлую озабоченность и вопрос: Поняла ли теперь?

Лоргон, подойдя, ограничился коротким, как удар хлыста, замечанием:– В следующий раз предупреждай. Мы не можем позволить себе терять друг друга из виду. Особенно сейчас. Особенно тебя.

Затем, повернувшись ко всем, он скомандовал:– Тревога отменяется. Собираемся в полчаса. У нас нет времени на раскачку.

Эмилия молча кивнула, присоединившись к общей работе. Она помогала Эннону дособирать снаряжение, её движения были быстрыми и точными. Внутри всё перевернулось. Прогулка для размышлений обернулась суровым уроком. Она не просто «самая младшая с уникальным даром». Она – центр надвигающейся бури. Её необдуманный шаг мог стоить им драгоценных минут, а в будущем – и чего-то большего.

Глава 8

,,Ведения прошлого,,

Утро следующего дня встретило их не солнцем, а плотной, молочной пеленой тумана. Он стлался по земле, скрывая корни деревьев и стирая границы между тропой и лесом, превращая мир в призрачный, беззвучный лабиринт. Идеальные условия для бегства и идеальная западня для засады.

Орден собрался на рассвете, как и было приказано, у восточных ворот. Прощание было быстрым и тихим. Староста Горд молча вручил Айвену сверток с провизией – плотные лепёшки из грубой муки, вяленое мясо, мешочек с солью и сушеными кореньями.

Браня стоял рядом, его высокая, спокойная фигура казалась неотъемлемой частью этого утра. Он уже был готов к пути: за спиной – простой холщовый ранец с лекарствами и травами, на поясе – не оружие, а инструменты и снадобья. Его взгляд, обычно немного рассеянный, сейчас был сосредоточенным и ясным. Он подошёл к Эмилии и протянул небольшую, но увесистую кожаную сумку.– Для тела и для духа, сестра, – сказал он своим медленным, вязким голосом. – Помни путь, но не дай пути помнить тебя.Эмилия кивнула, тронутая заботой, и приняла сумку. Затем Браня обошёл остальных, тихо спросив каждого о самочувствии, проверяя повязки, вручая настойки для бодрости или успокоения. Его присутствие вносило в суету сборов странное, почти ритуальное спокойствие.

Женщина Илва, та самая, что дала рубаху, стояла в стороне с маленьким Корином на руках. Мальчик сонно клевал носом, но, увидев Эмилию, протёр глаза и слабо помахал ей. Эмилия помахала в ответ, и странное тепло растеклось у неё в груди. Это был не долг, не миссия. Это была простая человеческая благодарность. На миг она почувствовала себя не солдатом, а просто девушкой, которую провожают в дорогу.

– Доброго пути, воительница, – тихо сказала Илва.

Они стронулись с места без лишних слов. Айвен и Лоргон впереди, как два острых клинка, прорезающих туман. Потом – Эмилия с Рунборой, затем Браня, шагавший с той же неторопливой, но неутомимой поступью, Жельф с навьюченным Потапычем, Оннун и Эннон, замыкал строй, растворяясь и появляясь в дымке, Ваир. Они шли не по дороге, а по старой, едва читаемой звериной тропе, которую Лоргон, казалось, чувствовал кожей. Туман глушил звуки: скрип ремней, тяжёлое дыхание Жельфа, шуршание веток о плащи – всё это тонуло в белой, мёртвой тишине.

Эмилия шла, стараясь держать ритм. Новая рубаха под грубой шерстью реглана была удобной, но мысль о том, что её чистый, простой покрой теперь скрывает сталь и готовность к убийству, казалась ей горькой иронией. Она то и дело ловила себя на том, что сканирует туман по сторонам, не глазами, а ощущением. Ища не движение, а ту самую леденящую пустоту, тот «вкус» отсутствия, что оставляла за собой Тень.

Через несколько часов туман начал медленно, нехотя рассеиваться, превращаясь в косые, золотые лучи, пробивавшиеся сквозь высокие кроны сосен. Они вышли на каменистый склон, с которого открывался вид на бескрайнее, холмистое море леса, уходящее к далёким, зубчатым силуэтам Белых Скал на горизонте. Вид был одновременно величественным и пугающим. Столько пространства. Столько мест, где можно спрятаться. Или быть найденным.

На привале у ручья напряжение немного спало. Эннон, как всегда, первым нарушил тишину.– И как долго мы будем топить ноги в этой хлюпающей грязи? – проворчал он, снимая промокший башмак и вытряхивая из него камешек.

Жельф, отламывая для Потапыча кусок вяленого мяса, флегматично ответил:– До тех пор, пока твои ноги не срастутся с землёй, и тебя не придётся тащить на плечах. Или пока Оннун не найдёт тебе сухих носков в медвежьей берлоге.

Оннун, услышав своё имя, поднял голову и сделал выразительный жест: понюхал воздух, скривился и показал большим пальцем вниз – «носки Эннона даже медведь не станет в берлогу тащить». Все, включая Эмилию, коротко усмехнулись. Этот бессловесный юмор был глотком воздуха.

Айвен и Лоргон отошли чуть в сторону, изучая карту. Их лица были серьёзны.– Староста говорил о тропе охотников за душистым корнем, – негромко сказал Лоргон, проводя пальцем по воображаемой линии на пергаменте. – Она идёт по гребню, в стороне от долин. Меньше глаз, труднее для засады. Но если нас накроет буря или что-то… иное – отступать будет некуда.

Айвен, его взгляд прикованный к Скалам, тихо ответил:– Нам теперь некуда отступать. Вперёд. Только вперёд. Это наш путь теперь.

Эмилия, сидя на камне и перематывая портянки, наблюдала за ними. Лоргон был стратегом, холодным и точным. Айвен – волей, непоколебимой и фаталистичной. А Браня… был тишиной посреди бури, тем якорем покоя, который напоминал, что даже на краю пропасти можно найти травинку, достойную внимания. Она вдруг осознала, что именно их союз, эта странная смесь расчёта, веры и сострадания, и удерживал Орден на плаву все эти годы. И теперь эта опора держала и её.

Во второй половине дня лес снова изменился. Сосны сменились древними, непроходимыми ельниками. Земля ушла под толстый, упругий ковёр из хвои и мха, поглощающий каждый звук. Воздух стал густым, смолистым и… неестественно тихим. Даже птицы не пели. Только ветер гудел в вершинах, словно далёкий похоронный марш.

Именно здесь Эмилия почувствовала это впервые за день. Не страх. Не угрозу. Нечто иное.

Она шла, глядя под ноги, и вдруг её взгляд поймал странный отблеск среди корней огромной ели. Не золотой, не серебряный. Тускло-медный, грязный. Как старый, забытый в земле пятак.

Она наклонилась, чтобы разглядеть, и мир вокруг неё вздрогнул.

Звуки шагов братьев отдалились, превратились в глухой гул. Запах хвои смешался с другим, знакомым до тошноты – запахом потного страха, дешёвого парфюма и старого дерева. Перед глазами поплыли пятна, и вместо корней она увидела треснувшие половицы. Тёмное пространство под полом. Своё собственное, грязное, дрожащее от ужаса отражение в луже. Свои же руки, вцепившиеся в острые щепки так, что под ногтями выступила кровь.

Это не было воспоминанием. Это было повторением. Она физически ощутила липкий холод того сарая, услышала грубый смех и скрип шагов над головой. Его шаги.

Сердце заколотилось, в висках застучало. Она зажмурилась, пытаясь отогнать видение.– Нет. Не сейчас. Не здесь.

Но видение не уходило. Оно стало осязаемым. Она почувствовала, как по её щеке, прямо поверх татуировки клана, ползёт жирная, холодная капля пота – не её, а того дня. Услышала собственный сдавленный, детский стон, который тогда застрял у неё в горле.

– Эмилия?

Голос Рунборы прозвучал как сквозь толщу воды. Она рванула головой на звук. Мир на мгновение дрогнул, выровнялся. Она увидела его озабоченное лицо, хвойный ковёр под ногами, стволы деревьев. Но на периферии зрения, в тенях между елями, всё ещё колыхались призрачные силуэты – не погани, не Тени. Просто люди. Тени её прошлого.

– Ты… остановилась, – сказал Рунбора, подходя ближе. Его глаза сузились, изучая её лицо. – Что-то не так?

Браня, шедший позади, тоже остановился. Его взгляд, обычно мягкий, стал острым и внимательным. Он не сказал ни слова, но Эмилия почувствовала, как его присутствие, спокойное и непоколебимое, стало ещё одним якорем в бушующем море её страха.

Она попыталась ответить, но язык словно прилип к нёбу. Она смогла лишь покачать головой, делая шаг вперёд, чтобы уйти от того проклятого места у корней. И в этот миг она увидела, что Лоргон обернулся. Он не вглядывался в лесную чащу, не изучал путь. Всё его существо, весь его острый, неумолимый взгляд был направлен на неё. Но это был не взгляд со стороны – он, будто игнорируя плоть и одежду, проникал прямо внутрь, в самую сокровенную тишину её души. Он видел не её, а то, что она пыталась скрыть. Его синие глаза были чисты от тревоги, но в них горел холодный, аналитический огонь. Он видел. Видел её панику. Видел, как она смотрела в пустоту. И в его взгляде не было сочувствия – лишь быстрая, безжалостная оценка угрозы.

Этот взгляд вонзился в неё острее любого кошмара. В нём был вопрос: Ты слабее, чем мы думали? Ты уже ломаешься?

– Всё… всё в порядке, – наконец выдавила она, заставляя ноги двигаться. – Просто… корень. Споткнулась.

Рунбора кивнул, не до конца веря, но не стал давить. Он просто занял позицию чуть ближе к ней, его присутствие стало физически ощутимым щитом. Браня медленно прошел мимо, его рука на мгновение легла ей на плечо – тёплое, тяжёлое, безмолвное заверение: «Я здесь».

Но Эмилия уже не могла избавиться от ощущения. Это была не атака. Не нападение Тени. Это было… напоминание. Как будто сама земля, само это место, пропитанное тишиной и памятью вековых деревьев, вытащило наружу самое гнилое, самое незаживающее из её нутра. И показало ей, а заодно и бдительным глазам Лоргона, что её слабость – не в запястье. Она глубже. Она в самом фундаменте, на котором стоит её душа.

И если Тень умеет питаться светом… что она сделает с такой тьмой, которая уже живёт внутри Эмилии? Не поглотит ли она её изнутри, даже не начиная боя?

Она шла дальше, сжимая рукоять клинка так, что пальцы побелели. Лес вокруг больше не казался просто лесом. Каждая тень таила в себе эхо прошлого. Каждая тишина – обещание кошмара. И впереди, уходящая в сумрак чащи тропа, вела не только к Белым Скалам. Она вела прямиком в самые тёмные закоулки её собственной памяти. И первого серьёзного врага ей, возможно, придётся встретить не вовне, а там, куда не достанет даже меч Айвена и стратегия Лоргона.

Глава 9

,,Ночные тени,,

День таял, словно свеча в ледяной воде. Солнце, так и не пробившееся сквозь плотный полог елей, погасло где-то наверху, оставив мир в холодных, сизых сумерках. Воздух стал резким, колким, пахнущим хвоей и грядущим ночным холодом.

Лоргон, без единого слова, поднял руку – жест, означавший «стоп, ночёвка здесь». Они были на небольшой, каменистой площадке под нависающей скалой. Без обсуждений каждый принялся за своё дело.

Браня первым осмотрел площадку, его взгляд скользнул по камням, щелям, зарослям у скалы. Он молча указал на самое сухое, защищённое от ветра место для костра. Потом принялся раскладывать свой скромный лагерный набор: котёл для отвара. Его движения были неторопливыми, но лишёнными суеты – каждое действие имело смысл.

Когда костёр, спрятанный в глубине грота, запылал, они собрались вокруг. Ужин был молчаливым и быстрым. Даже Эннон не шутил.

Первым нарушил молчание Айвен. Его взгляд был прикован к маленькому, голубоватому пламени.– Тот, кто не спит, сторожит сны тех, кто спит, – произнёс он тихо, почти для себя. – Сегодня ночью вахта втроём. Смена каждые два часа. Я – первый. Лоргон – второй. Рунбора – третий. Остальные – отдыхать. Но… будьте начеку даже во сне. То, что мы встретили в лесу… оно могло быть лишь щупальцем. А у чудовища обычно их много.

Оннун, сидевший чуть в стороне, тоже медленно кивнул. Он постучал костяшками пальцев по своему виску, а затем указал на каждого из них и сжал кулак.

Эмилия свернулась в своём спальном месте у дальней стены грота. Она закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на звуках и запахах, пытаясь встроить себя в эту реальность, как в якорь.

Но якорь не удержал.

Она не поняла сразу, что спит. Однажды она просто осознала, что стоит в длинном, тёмном коридоре с бесконечными рядами дверей. От одной из них исходил свет. И за ней – звуки. Приглушённые голоса. Смех. Его смех.

Дверь открылась беззвучно.

Внутри была чистая, даже роскошная комната. За столом сидели люди. И они все были знакомы. Во главе стола – помещик. А вокруг… сидели её братья.

– Ах, вот и наша маленькая дикарка! – помещик обернулся к ней. Его голос был масляным и грубым. – Входи, дорогая. Мы как раз обсуждали твою… судьбу. Твои добрые друзья здесь оказались весьма понятливыми.

Эмилия стояла на пороге, не в силах пошевелиться.

– Она сильна, – сказал Лоргон, не оборачиваясь. Его голос был привычно бесстрастным. – Сильна, но нестабильна. Рискованный актив.

– Все мы здесь рискуем, – отозвался Айвен, наконец подняв на неё глаза. В них не было ни тепла, ни усталой мудрости. – Вопрос в цене. А цена за спокойствие этого региона и безопасность наших дальнейших операций… не так уж велика.

Он кивнул помещику. Тот широко улыбнулся и встал, направляясь к ней.

– Видишь? Всё решено. Твои храбрые защитники… они поняли, что иногда одну овцу нужно отдать волкам, чтобы спасти стадо.

Он протянул к ней руку. Эмилия отпрянула, но спиной наткнулась на что-то твёрдое. Это был Жельф.

– Не сопротивляйся, сестра, – прозвучал его низкий голос прямо над ухом. – Это к лучшему.

Предательство. Полное, окончательное.

В груди у неё что-то порвалось. Она открыла рот, чтобы закричать, но не смогла издать ни звука.

И в этот миг комната дрогнула.

Стены поплыли. Голоса смешались в невнятный гул. И сквозь этот распад она услышала другой звук. Низкий, протяжный, полный нечеловеческой боли стон. Или вой.

И он шёл не из её кошмара.

***

Лоргон, стоявший на вахте у входа в грот, внезапно напрягся. Он первым почувствовал изменение.

Воздух стал тяжелее. Звуки ночного леса внезапно стихли.

Он закрыл глаза на долю секунды. И увидел.

Площадь. Обугленные руины. Ночь, залитая алым заревом. Он стоял по колено в тёплой, липкой луже… И звуки. Вой. Животный, раздирающий душу вой.

Лоргон резко открыл глаза, отбросив видение как физический удар. Вторжение. Это было ментальное вторжение.

Он оглядел грот. Эннон ворочался, его лицо исказила гримаса страха. Жельф лежал неподвижно, но его веки дёргались. У Оннуна из-под сомкнутых век выкатилась слеза. Рунбора стиснул зубы. Браня сидел, прислонившись к скале, его глаза были закрыты, но по лицу струился тихий, мучительный пот. Его губы беззвучно шевелились, будто он пытался произнести молитву или удержать чью-то чужую боль, которая через его дар обрушилась на него с тройной силой. Айвен сидел, его глаза были широко открыты.

И Эмилия… Из её приоткрытых губ вырывался беззвучный, хриплый выдох, полный отчаяния.

– ВСЕ, ПОДЪЁМ!

Голос Айвена прогремел в гроте, как удар грома. Звук действовал как облив ледяной водой.

Только Эмилия и Браня не реагировали сразу. Браня ахнул, будто вынырнув из глубины, и провёл рукой по лицу, смахивая пот. Его глаза, когда он открыл их, были полны той же немой боли, что он видел у других, но в них также горела решимость – не поддаться, не сломаться.

Айвен был уже рядом с Эмилией. Он опустился на колени и положил свою ладонь ей на лоб.– Эмилия. Сестра. Просыпайся, – его голос был низким, густым, полным сконцентрированной силы. – Это не настоящее. Это ловушка для разума. Ты в безопасности. Мы с тобой. Слышишь? Мы. С. Тобой.

Казалось, его слова доходили сквозь толщу кошмара. Она ахнула, и её глаза распахнулись. В них был немой, детский ужас.

– Это был кошмар, – сказал Айвен чётко, глядя прямо в её глаза. – Его послала Тень. Она ударила по всем нам одновременно.

Эмилия перевела взгляд на других. Увидела в их глазах свою же тревогу, свою же растерянность. Увидела, как Браня, всё ещё бледный, но уже собранный, поднимается и, слегка пошатываясь, подходит к Эннону, кладёт руку ему на плечо, что-то тихо шепчет. Лекарь даже в собственной трясине кошмара первым искал, кому помочь. Они все это пережили.

И это понимание стало первым лучом света.

Лоргон, всё ещё стоявший у входа, обернулся к ним.– Это была не просто атака, – сказал он своим ровным тоном, но теперь в нём слышалась лёгкая хрипота. – Это была разведка. И демонстрация силы. Она нашла наши самые слабые точки. Узнала нас. И показала, что может дотянуться до нас где угодно. Даже во сне.

В гроте воцарилась тяжёлая тишина.

– Что… что нам делать? – тихо спросил Рунбора. В его голосе впервые зазвучал вопрос.

Айвен встал.– Мы делаем то, что всегда делали, – сказал он, и в его голосе снова зазвучала стальная воля. – Идём вперёд. Но теперь мы знаем врага в лицо. Он боится не наших клинков. Он боится нашей связи. Нашего доверия друг к другу. Вот по чему он ударил. Значит, это наше самое сильное оружие.

Он посмотрел на каждого.– Больше никто не стоит на вахте в одиночку. Спим парами. Один отдыхает, другой бдит не только за лесом, но и за братом. При малейшем намёке на кошмар – будить. Силой, если надо. Мы не дадим ей разъединить нас. Понятно?

Кивки были у всех твёрдыми.

Костра уже не гасили. Его пламя было теперь не просто источником тепла, а символом. Маленьким огнём в огромной, враждебной тьме.

Браня подошёл к костру, достал из своей сумки несколько сухих веточек полыни и аккуратно бросил в огонь. Горьковатый, чистый запах разнёсся по гроту.– Для ясности сна, – просто сказал он. – И для напоминания, что есть травы, растущие даже на выжженной земле.

Эмилия снова закрыла глаза. На этот раз она просто чувствовала плечо Рунборы. Этот простой, физический контакт был сильнее любых кошмаров.

Враг показал свою мощь. Но он же показал и свою цель.

А значит, пока они вместе, у них есть шанс.

Снаружи, в кромешной тьме леса, где не пели даже сверчки, что-то огромное и ненасытное медленно, неотвратимо повернулось в сторону их маленького огонька.

Первый раунд был окончен. Игра только начиналась.

Глава 10

,,Взгляд божий и шепот Тени,,

Леса подступали к самым Белым Скалам, становясь реже, но зловеще изогнутые сосны и валуны, покрытые лишайником цвета запёкшейся крови, создавали ощущение ловушки. Тишина здесь была не природной, а вымершей – как будто сама жизнь затаила дыхание. Они шли уже третий день после ночного кошмара, и каждый шаг отдавался в ушах звонким эхом тревоги.

Эмилия чувствовала изменения в себе. После той атаки щит стал… плотнее. Не физически – энергетически. Раньше для его создания требовалось сосредоточение, мелодия в голове, усилие. Теперь он отзывался на малейшую вспышку страха, возникая почти рефлекторно, как вздрог от внезапного звука. Это пугало. Крест на лбу под челкой иногда излучал лёгкое тепло, будто предупреждая о чём-то. Её пальцы время от времени сжимали эфесы двух изогнутых клинков за спиной – не для угрозы, а для уверенности. Они были её якорем теперь.

Айвен шёл впереди, его осанка была напряжённой, как у зверя, учуявшего капкан. Лоргон рядом, его алое пальто казалось единственным ярким пятном в серо-зелёном море камней и хвои. Внезапно капитан поднял руку. Все замерли.

На тропе, впереди, лежало дерево. Не упавшее от старости – будто вырванное с корнем и брошенное неведомой силой. Его ствол был чёрным, как уголь, а на срезе сочилась густая, тёмная смола, пахнущая гнилью и металлом.

– Ловушка, – тихо сказал Лоргон. – Или приглашение.

Из-за валуна, сбоку от тропы, вышла она.

Сначала Эмилия подумала, что это ещё одна галлюцинация, порождение натянутых нервов. Но нет. Девушка была настоящей. Среднего роста, гибкая и собранная, как тетива лука, который она держала в руке. Её волосы цвета спелой вишни, бордовые с медным отливом, были собраны в высокий, небрежный хвост, из которого выбивались пряди. Лицо – с резкими, точёными чертами, кожей цвета слоновой кости и глазами… глазами карего-медового оттенка, в которых светился холодный, аналитический огонь. На её высоком, открытом лбу сиял крест – не тусклый, а яркий, золотой, будто отлитый из солнечного света. Он горел мягким, но неоспоримым сиянием, контрастируя с практичной, тёмно-серой одеждой: простая рубаха из грубой ткани, кожаный безрукав, штаны, заправленные в высокие сапоги. На спине – колчан со стрелами, каждая из которых была аккуратно оперена.

– Руя, – произнёс Айвен, и в его голосе не было удивления, лишь усталое узнавание. – «Взгляд Божий». Дальний дозор.

Девушка кивнула, её взгляд бегло, но пристально скользнул по каждому из них, будто считывая информацию: боеготовность, ранения, уровень напряжения. Он задержался на Эмилии на секунду дольше – оценивающе, без осуждения, но и без тепла. Затем перешёл на Лоргона.

И тут Эмилия заметила то, о чём говорилось в орденских перешёптываниях, но во что она до конца не верила. Лоргон, всегда незыблемый, как скала, слегка изменился в позе. Не расслабился – скорее, стал собраннее иначе. Его взгляд, встретившись с глазами Руи, потерял на мгновение свою ледяную аналитичность, в нём мелькнуло что-то сложное – признание, настороженность, и… что-то ещё, глубоко запрятанное. Он лишь слегка кивнул в ответ, его лицо осталось непроницаемым. Но Жельф, стоявший рядом, тихо хмыкнул, а Оннун, поймав взгляд Эннона, едва заметно поднял бровь. Все знали.

– Капитан, – голос Руи был низким, хрипловатым, как будто редко используемым для речи. Он звучал чётко и без эмоций. – Ваш след тяжёл. За вами идёт не просто погоня. Идёт поглощение. Воздух на две мили позади вас мёртв. Птицы не летают, звери бегут. Это не существо. Это явление. Оно движется по прямой – к вам. К ней. – Она указала подбородком на Эмилию.

– Скорость? – спросил Лоргон, его голос вернулся к привычной командирской ровности, но Эмилии показалось, что в нём прозвучала чуть более острая нотка.

– Быстрее вашего марша. Настигнет до заката, если продолжите идти. – Руя повернулась, её золотой крест на мгновение ослепительно блеснул в тусклом свете. – Впереди, в полумиле, каменный амфитеатр – старое высохшее русло. Скалы по краям, единственный узкий вход. Ловушка для них. Или для нас. Выбирайте.

Айвен и Лоргон обменялись взглядом. Бежать дальше было бессмысленно – они только измотают себя. Сражаться на открытой местности с чем-то, что может атаковать разум – самоубийство.

– Веди, – сказал Айвен.

***

Каменный амфитеатр оказался идеальным местом для последнего рубежа – и идеальной могилой. Высокие, почти вертикальные скалы образовывали подкову, открытую только с одной, узкой стороны. Пол устлан крупной, скользкой галькой. Они заняли позиции: Жельф и Оннун с Потапычем перекрыли вход, встав подобно живой стене. Рунбора и Ваир заняли фланги на небольших выступах скал. Эннон, нервно теребя меч, встал позади Жельфа. Айвен и Лоргон – в центре, готовые реагировать на любую угрозу. Браня отошёл в самую глубину амфитеатра, устроив импровизированный перевязочный пункт, его лицо было спокойным, но руки раскладывали бинты и флаконы с необычной скоростью.

Руя взобралась на самый высокий уступ у входа, почти под самый козырёк скалы. Она сняла лук, натянула тетиву – плавно, без усилия, будто делала это тысячу раз. Её медовые глаза стали холодными, как янтарь. Она была не просто лучником. Она была наблюдателем, расчётом, «взглядом». Её крест светился ровным золотым светом, и Эмилии показалось, что этот свет не просто украшение – он видел. Видел дальше, чётче, замечал то, что ускользало от других.

Эмилия встала рядом с Айвеном и Лоргоном, но чуть впереди, освободив клинки. Лезвия, отполированные до матового блеска, отражали тусклый свет. Она была их первым живым щитом, их гибким клинком, предназначенным не для прорыва, а для контроля и быстрого реагирования.

Лоргон, проверяя клинок, на секунду поднял взгляд на силуэт Руи на скале. В его синих глазах промелькнуло что-то неуловимое – не тревога, а скорее… сосредоточенная интенсивность. Он знал, что она на самой опасной позиции. И ничего не мог с этим поделать, кроме как сделать свою работу безупречно.

– Эмилия, – сказал Айвен, не глядя на неё. – Твой щит – наша главная защита. Но если прорвутся – твои клинки должны стать стеной. Чувствуй угрозу. Реагируй на самую сильную. Мы займёмся остальным.

Эмилия кивнула, сжимая эфесы. Она чувствовала знакомый холодок в груди – не страх, а готовность. Она вспоминала не мелодию, а ощущение. Ощущение защиты Рунборы в лесу, твёрдой руки Жельфа на перевале, тихого кивка Оннуна у костра. Она собирала эти обрывки тепла, сплетая их в сердце.

Тень пришла не с рёвом, а с тишиной.

Воздух на входе в амфитеатр сгустился. Свет померк, будто на солнце набежала туча, но неба над ними не было видно. Из этого сгустка тьмы, как из чёрной воды, вышли они. Не бесформенный сгусток, как в лесу, а нечто более ужасное – искажённые подобия. Тени людей, зверей, даже деревьев, сплетённые из мрака, грязи и ломаных ветвей. Их глаза (если это можно было назвать глазами) светились тусклым, болотным зелёным светом. Их было много. Они двигались нестройной, но целенаправленной массой, и от них веяло тем же леденящим бездушием, что и из кошмара.

– ЩИТ! – крикнул Айвен.

Эмилия выбросила левую руку вперёд, правой сжимая клинок. И на этот раз щит возник не как голубая чаша, а как взрывная волна чистого света. Полупрозрачная, переливающаяся сине-золотым сиянием стена вырвалась из неё, прочертив в воздухе перед самым входом широкую, искрящуюся дугу. Она была крепче. Не просто барьер, а почти физическая преграда. Первые твари, налетев на него, не просто отскочили – они испарились с тихим шипением, оставив после себя лишь клубы чёрного дыма.

Но их было слишком много. Щит дрогнул под напором десятков тел. Эмилия почувствовала удар, как будто её саму толкнули в грудь. Она вскрикнула, но удержала позицию, вцепившись в свою силу.

– Теперь! – прогремел Айвен.

И Орден обрушился на врага.

Жельф и Оннун ринулись вперёд. Топоры Оннуна, кувалда Жельфа и когти Потапыча, рвавшего врагов с яростным рёвом, крушили тени в стремительном ближнем бою. Рунбора, спрыгнув со скалы, его клинки, меняя форму, выписывали смертоносные узоры, рассекая по нескольку противников за раз. Ваир растворился в тенях и появлялся то тут, то там, его клинок находил слабые места, проходя сквозь их нестабильную плоть. Эннон, преодолевая страх, дрался рядом с Жельфом, прикрывая его фланг.

Айвен не двигался с места. Он стоял, его руки были раскинуты в стороны. От его пальцев исходили волны невыносимого жара – «Солнце бога», но не в виде ослепительной вспышки, а как контролируемый, направленный луч, выжигающий целые ряды наступающих. Лоргон был его тенью и щитом – любой отросток, любая попытка обойти фланг встречала его неумолимый клинок, описавший вокруг капитана смертоносный круг.

И высоко на скале работала Руя. Её лук пел. Тетива щёлкала раз за разом, почти без пауз. Её стрелы не всегда попадали в цель – они летели туда, где цель должна была оказаться. Они пронзали воздух, вонзались в камни позади тварей, и в этот момент твари натыкались на них, будто сами шли под выстрел. Её золотой крест пылал, а глаза, суженные до щелочек, видели не просто тела – они видели узор боя, траектории, слабые точки. Она была дирижёром хаоса, направляя стрелы точно в места, где атака Айвена ослабляла противника, или куда Рунбора загонял группу врагов. Однажды стрела, просвистев в сантиметре от головы Лоргона, вонзилась прямо в «глаз» тени, которая готовилась ударить ему в спину. Он даже не обернулся, лишь кивнул, продолжая рубить. Между ними существовала странная, безмолвная синхронность, отточенная в бесчисленных миссиях. Он доверял её взгляду безоговорочно.

Эмилия не оставалась в стороне. Когда несколько теней, более ловких, сумели просочиться по краям щита, она встретила их в полном развороте. Её клинки запели свою песню – быструю, безжалостную, построенную на скорости и двойной работе. Она не рубила с яростью Оннуна и не фехтовала с холодной точностью Лоргона. Она ре́зала, используя импульс и инерцию, её движения были подобны водовороту. Один клинок отводил удар-коготь, второй в это же мгновение находил шею или сустав тени. Она работала в унисон с Рунборой – когда он сбивал группу в кучу, она влетала в неё, как смерч, расчищая пространство. Она чувствовала ярость креста, пульсирующую у неё в висках, но теперь она не была её рабыней. Она была её инструментом. Багровый туман не застилал глаза – он лишь обострял восприятие, делая движения врагов чуть медленнее, а её реакцию – молниеносной.

Но Тень училась. Из глубины сгустившейся тьмы у входа выдвинулось нечто большее. Несколько теней слились воедино, образовав грубого, многорукого гиганта. В его груди пульсировало ядро того самого болотного света. Оно подняло одну из своих конечностей – не для удара, а будто для жеста. И волна чистого отчаяния, леденящего ужаса, ударила по всем им.

Эмилия почувствовала это первой. Её щит, столь сильный против физических атак, дрогнул, потрескался энергетически. Сквозь него просочились отголоски того самого кошмара – запах гари, смех помещика, чувство предательства. Она увидела, как Жельф на мгновение замер, а Потапыч жалобно завыл. Рунбора пошатнулся, его клинки опустились. Даже Айвен скрипнул зубами, луч его пламя дрогнул.

Гигант сделал шаг вперёд, продавливая ослабевший щит. Одна из его конечностей, острый, как копьё, отросток, метнулся прямо к Эмилии.

И в этот момент с высокой скалы раздался единственный за весь бой крик. Не команда. Не предупреждение. Просто имя, вырванное из груди:– ЛОРГОН!

Руя спрыгнула вниз. Не карабкалась, не искала опоры – просто шагнула в пустоту, как будто воздух был для неё твердью. В полёте она натянула тетиву, и её золотой крест вспыхнул так ярко, что на мгновение осветил весь амфитеатр. Стрела, которую она выпустила, была не простой. Она горела тем же золотым светом, оставляя за собой сверкающий шлейф.

Стрела вонзилась не в гиганта. Она вонзилась в ядро болотного света в его груди.

Раздался звук, похожий на лопнувшее гигантское стекло. Гигант замер, его форма начала расползаться. Волна ужаса на мгновение сменилась визгом чистой, бестелесной ярости.

Этот миг дезориентации стал решающим. Лоргон, воспользовавшись паузой, рванулся вперёд. Его алое пальто мелькнуло, как окровавленное знамя. Он не стал рубить – он пронзил. Его клинок, окутанный алым сиянием его собственной сдержанной ярости, вошёл в ту же точку, куда попала стрела Руи, и довершил начатое.

В то же мгновение Эмилия, преодолев остаточный шок, увидела, как от разваливающегося гиганта отделился последний сгусток тьмы, пытавшийся ускользнуть. Её тело двинулось само. Она бросилась вперёд, оба клинка скрестив перед собой в смертоносном «X». С коротким, хриплым выкриком, в который вложила всю накопившуюся ярость и страх, она пронеслась сквозь этот сгусток. Её клинки, вспыхнув на миг синим отблеском её собственной силы, рассекли тьму на четыре части. Эти части с тихим шипением обратились в прах у её ног.

Гигант рухнул окончательно, рассыпаясь на клубящийся чёрный пепел. Остальные твари, лишившись центрального узла, заколебались, стали терять форму.

Айвен воспользовался моментом. Он свел руки вместе, а затем резко развёл в стороны. Волна всепожирающего оранжевого пламени, на этот раз полная и неконтролируемая, «Солнце бога» в его истинной силе, хлынула вперёд, сметая остатки вражеских сил. Она выжгла вход в амфитеатр, оставив после себя только обугленные камни и тяжёлый запах озона и пепла.

Тишина, наступившая после, была оглушительной.

Все стояли, тяжело дыша. Эмилия опустила руки, её клинки, залитые чёрной сажей, повисли вдоль бёдер. Она чувствовала дрожь в мышцах, сладковатый привкус адреналина на языке и ту же странную, новую уверенность. Её щит выдержал. Её клинки резали. Она не была обузой. Она была стеной и мечом.

Руя приземлилась на камни на колено, плавно встала. Лук был ещё в её руке. Она встретилась взглядом с Лоргоном. Он кивнул – один раз, коротко. В его глазах не было благодарности, которую можно высказать словами. Было признание. Глубокое и безмолвное. Она ответила тем же кивком, повернулась и начала собирать уцелевшие стрелы, её движения снова стали экономичными и лишёнными эмоций. Но уголок её губ дрогнул – настолько чуть, что этого могло и не быть.

– Перевязка, проверка ранений, – скомандовал Айвен, его голос был хриплым от напряжения. – Быстро. Это был только авангард.

Браня уже подошёл к Эннону, у которого из пореза на руке сочилась кровь. Жельф проверял Потапыча. Рунбора, вытирая пот со лба, подошёл к Эмилии.– Ты в порядке?– Да, – выдохнула она, с трудом разжимая пальцы на эфесах. – Щит… он другой. И я… я не подвела?– Ты была грозой, – сказал он просто, и в его глазах светилось одобрение. – Настоящей грозой.

Эмилия отошла к стене амфитеатра, пытаясь унять дрожь в ногах. Победа была, но она чувствовала – это была лишь отсрочка. Тот гигант, ядро… это был не главный разум. Это была конечность. Глаз, устремлённый на неё.

И тогда он заговорил. Не звуком, проникающим в уши. Слово возникло прямо в её сознании, холодное, скользкое, лишённое интонации, но полное древней, ненасытной жажды.

«Хорошо… Очень хорошо. Ты учишься. Твой свет становится ярче. Запах его… сладок. Твоя ярость обрела форму… прекрасную, острую форму. Не прячь её. Лелей. Копи. Всё, что ты имеешь… всё, что ты любишь… лишь сделает нашу встречу насыщеннее. Скоро. Скоро мы встретимся лицом к лицу. И ты увидишь мой лик. Ты увидишь… что стоит за всем. И тогда твой свет… станет моим пиром.»

Голос затих, оставив после себя леденящую, абсолютную пустоту в самом центре её души. Эмилия обернулась, дико оглядывая амфитеатр. Никто больше не слышал. Они собирали оружие, перевязывали раны, обменивались тихими словами. Жизнь продолжалась.

Но она стояла, прижавшись спиной к холодному камню, и знала – самое страшное было не в том, что Тень идёт. Самое страшное было в том, что она ждёт. И встреча эта будет не на поле боя, а в том самом месте, куда не достанет щит.

Она посмотрела на своих братьев. На Айвена, отдающего тихие приказы. На Лоргона, помогающего Бране. На Рунбору, вытирающего клинки. На Оннуна, проверяющего топоры. На Ваира, растворяющегося в тени для дозора. На сестру – Руя, чей золотой крест уже не светился так ярко, но чьи глаза всё так же зорко сканировали горизонт.

И теперь она знала – чтобы защитить их, ей придётся посмотреть в лицо той Тени не только внешней. Но и той, что уже шептала ей из самого тёмного уголка её памяти, на который только что указал враг. И когда это случится, в её руках будут не только два клинка, но и вся ярость, и весь свет, которые она сумела в себе собрать.

Путь вперёд вёл не к Белым Скалам. Он вёл внутрь. И этот путь ей предстояло пройти в одиночку.

Глава 11

,,Шёпот и пепел,,

Пыль оседала медленно, будто неохотно признавая конец битвы. Воздух в каменном амфитеатре был тяжёлым – смесью запаха озона, гари и чего-то кислого, гнилостного, что осталось после теней. Эмилия стояла, прислонившись к шершавой скале, и пыталась загнать обратно в угол сознания тот холодный, безжизненный голос. «Скоро. Скоро мы встретимся лицом к лицу.»

Он звучал в ней до сих пор. Не в ушах – в самой ткани мыслей, как эхо в пустой пещере.

– Всем проверить снаряжение и раны, – голос Айвена прозвучал хрипло, но собранно. Он стоял посреди галечной площадки, его темная накидка была покрыта тонким слоем чёрного пепла. – Мы не остаёмся здесь. Это место теперь помечено.

Лоргон, уже вытиравший клинок о край плаща, кивнул. Его взгляд скользнул по Руе, которая молча собирала стрелы, затем перешёл на Эмилию. Задержался на секунду дольше, чем нужно. Он что-то заметил.

– Двигаемся до темноты, – добавил Лоргон. – До Белых Скал ещё день пути, если не будет помех.

Орден пришёл в движение с привычной, вымуштрованной тишиной. Жельф проверял упряжь Потапыча, медведь тихо рычал, облизывая лапу, поцарапанную в схватке. Оннун и Эннон обыскивали периметр, сбрасывая остатки тленой плоти в трещины между камнями. Рунбора подошёл к Эмилии.

– Рука? – спросил он тихо, глядя на её всё ещё сжатые кулаки.

Она разжала пальцы, ощутив лёгкое онемение. Запястье, почти зажившее, ныло тупой, фоновой болью – не от раны, а от напряжения.

– В порядке. А ты?

– Цел, – он показал на мелкий порез на щеке, уже подсохший. – Пустяк. Но щит… он был сильнее. Я видел. Он не просто отражал – он жег.

Эмилия кивнула, не зная, что ответить. Она и сама не понимала, как это вышло. Раньше щит был обороной, пассивной стеной. Сегодня он стал оружием. И эта мысль пугала её почти так же, как шёпот Тени.

– Это хорошо, – сказал Рунбора, словно прочитав её мысли. – Значит, ты учишься не только принимать удар, но и отвечать. Это… естественно. Для нас.

«Для нас». Для крестоносцев, чья сила росла от боли и ярости. Она посмотрела на свой крест, скрытый под челкой, – он был тёплым, почти горячим, будто после долгой работы.

Руя, закончив собирать стрелы, бесшумно спустилась с уступа. Она прошла мимо, её медовые глаза скользнули по Эмилии, затем по Лоргону. Ни слова. Но когда она поравнялась с капитаном, их взгляды встретились – короткий, мгновенный обмен, полный немой информации. Лоргон слегка кивнул. Руя ответила тем же и вышла за пределы амфитеатра, становясь дозорным на новом этапе пути.

– Стройся! – скомандовал Айвен. – Вперёд, на восток. Ваир, ты в хвосте. Руя ведёт. Остальные – между ними. Интервалы. Тишина.

Они покинули каменную ловушку, оставив за собой лишь гарь и тишину. Лес здесь стал другим – не просто мёртвым, а выжатым. Деревья стояли голыми, будто все иглы осыпались за одну ночь, кора покрылась странным серебристым налётом, похожим на иней, но на ощупь тёплым и липким. Воздух был безвкусным, лишённым запахов. Даже земля под ногами казалась безжизненной, словно её перемололи в пыль.

Эмилия шла в середине колонны, стараясь держать ритм. Шёпот в голове затих, но оставил после себя странное ощущение – будто где-то глубоко внутри открылась маленькая, тёмная щель, и теперь через неё подглядывает что-то холодное и внимательное. Она пыталась сосредоточиться на окружающем: на спине Рунборы впереди, на тяжёлом дыхании Жельфа слева, на лёгких, почти неслышных шагах Ваира сзади. Но мысли возвращались к одному.

«Всё, что ты любишь… лишь сделает нашу встречу насыщеннее.»

Она любила их. Этих странных, израненных, прекрасных людей, ставших её семьёй. И теперь эта любовь делала её уязвимой. И их – тоже.

К вечеру они вышли к месту, которое когда-то было рекой. Теперь это была лишь широкая трещина в земле, заполненная серой, неподвижной пылью. На другом берегу виднелись первые, настоящие подступы к Белым Скалам – острые, как клыки, пики, окрашенные закатом в кроваво-красный цвет.

– Ночевать здесь, – решил Айвен, осматривая местность. – Берег высокий, обзор хороший. Костра не разжигать. Холодная стоянка.

Пока Эннон и Оннун расчищали площадку, а Жельф с Потапычем ставили минимальную охрану по периметру, Эмилия села на камень у самого края обрыва. Внизу лежало «русло» – плоское, безжизненное, словно шрам на земле. Она достала из кармана тот самый обсидиановый камешек – гладкий, тёплый от тела. Единственная ниточка, связывающая с миром, которого больше не существовало.

К ней тихо подсел Ваир. Он не говорил ничего, просто сидел, смотря в ту же пустоту. Его присутствие было не таким, как у Рунборы – не товарищеским, а… наблюдающим. Но сегодня в этом наблюдении не было прежней отстранённости.

– Раньше, – вдруг сказал он, и его голос прозвучал неожиданно громко в вечерней тишине, – я думал, что быть тенью – значит быть невидимым. Забытым. Сейчас понимаю – тень есть только когда есть свет. И она всегда привязана к тому, кто её отбрасывает.

Эмилия повернулась к нему. Его лицо было обращено к закату, и в последних лучах она видела не маску воина, а усталого человека с слишком глубокими глазами.

– Ты говоришь о себе? – спросила она осторожно.

– О нас, – поправил он. – Ты – свет, который привлёк эту Тень. Я – тень, которую ты отбрасываешь. Мы связаны. И если свет погаснет… – он не договорил, но смысл повис в воздухе.

– Я не погасну, – сказала она, и в её голосе прозвучала твёрдость, которой она сама не ожидала. – Не позволю.

Ваир кивнул, как будто этого и ждал.

– Тогда я буду этой тенью. Которая всегда рядом. Которая помнит о форме света, даже когда самого света уже не видно.

Это было самое долгое и самое личное, что он когда-либо говорил ей. Эмилия почувствовала, как что-то тяжёлое и колючее внутри – та самая обида, неловкость, стена – дало трещину. Не рассыпалось, но стало тоньше.

– Спасибо, – прошептала она.

Он не ответил, просто остался сидеть рядом, пока последняя полоска солнца не скрылась за зубцами Скал.

Ночь пришла стремительно и беспросветно. Без костра, без даже намёка на звёзды – небо затянуло густой, чёрной пеленой, сквозь которую не пробивался ни один лучик. Они расположились тесным кругом, спиной к спине, как делали это всегда в самые опасные ночи. Эмилия оказалась между Рунборой и Браней. Лекарь уже дремал, его дыхание было ровным, но лицо во сне выглядело напряжённым, будто он продолжал бороться с чужой болью даже в забытьи.

Спать Эмилия не могла. Каждый шорох, каждый скрип – а их в этой мёртвой долине было до странности много – заставлял её вздрагивать. Она закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на внутренней тишине. Но вместо тишины перед ней всплывали образы.

Не кошмары. Не такие явные. Скорее… искажённые воспоминания.

Она видела лицо Айвена, но его глаза были не оранжево-красными, а пустыми, чёрными, как в том сне после перевала. Видела Лоргона, который поворачивался к ней спиной и уходил, не оглядываясь. Видела Рунбору, чьи татуировки на лице начинали двигаться, сползая с кожи, как живые черви.

Она открыла глаза, сердце колотилось. Это были не её мысли. Это было вторжение. Мягкое, почти неощутимое, как лёгкая тошнота.

«Не бойся, – прошептал в голове знакомый холодный голос. – Это лишь предвкушение. Я учусь тебя видеть. Через твои же страхи. Они такие… яркие.»

Эмилия стиснула зубы, пытаясь выстроить в уме барьер. Мелодию. Картину. Что угодно. Но мелодия рвалась, краски расплывались.

Рядом пошевелился Рунбора. Он не спал.

– Ты слышишь? – тихо спросил он, не глядя на неё.

– Что? – прошептала она в ответ.

– Шёпот. Не слова. Как… ветер в пустых кувшинах. Он идёт оттуда. – Рунбора едва заметно кивнул в сторону мёртвого русла.

Эмилия прислушалась. Да, теперь и она слышала – едва уловимый, низкий гул, будто где-то далеко стонала сама земля.

– Это она? – спросила она.

– Не знаю. Но что-то близко. И оно не спит.

В этот момент с другой стороны от неё Браня застонал во сне. Его рука дёрнулась, будто отталкивая что-то невидимое. Эмилия осторожно коснулась его плеча.

– Браня?

Он проснулся резко, с широко открытыми глазами, полными немого ужаса. Он несколько секунд смотрел в никуда, потом перевёл взгляд на неё.

– Оно… кормится, – выдохнул он, его голос был хриплым от сна. – Не здесь. Где-то дальше. Но отголоски… они доходят. Боль. Страх. Чужие воспоминания. Оно пьёт их, как вино. И становится сильнее.

– Чьи воспоминания? – тихо спросил Рунбора, повернувшись к ним.

Браня покачал головой, проводя руками по лицу.

– Не знаю. Много. Разных. Как будто оно прошло по следам многих людей и… собрало их боль, как грибы после дождя. – Он посмотрел на Эмилию. – И среди них есть… знакомые. Отголоски ксонских кланов. Но искажённые. Как песня, спетая наизнанку.

Эмилия почувствовала, как холодок пробежал по спине. Значит, Тень уже здесь, в этих землях. И она не просто охотится – она собирает урожай.

Внезапно в ночной тишине раздался резкий, отрывистый звук – как щелчок, или хруст сухой ветки. Но слишком громкий, слишком близкий.

Все мгновенно пришли в готовность. Оружие появилось в руках без лишнего шума. Айвен и Лоргон уже стояли спиной к спине, их взгляды сканировали тьму.

Из мрака у края обрыва появилась Руя. Она двигалась бесшумно, как призрак, но в её позе читалась тревога.

– Движение в русле, – доложила она, её голос был без эмоций, но глаза горели. – Не тени. Что-то другое. Мелькает. Быстрое. Несколько целей.

– Приготовиться, – тихо скомандовал Айвен. – Щит, Эмилия. Но не раньше, чем увидишь угрозу.

Эмилия кивнула, поднимая руку. Она чувствовала, как сила собирается в кончиках пальцев, готовая вырваться. Но вместе с силой пришло и странное, тягучее чувство – будто её тащат за собой в ту самую пустоту, откуда шёл шёпот.

И тогда они появились.

Не из русла. Из воздуха, прямо в центре их круга.

Сначала это были лишь колебания света – будто жар над раскалёнными камнями. Потом формы стали чётче. Несколько фигур, низких, сгорбленных, движущихся рывками. Их контуры дрожали, были нестабильны, но в них угадывалось что-то… знакомое.

Одна из фигур выпрямилась. И Эмилия застыла.

Перед ней стояла она сама. Точная копия. Такие же каштановые волосы, заплетённые в косу, такая же зелёная туника, даже татуировки на лице – красные линии Рассветной Росы. Но глаза… глаза были пустыми, как у рыбьей тушки. И в них светился тот самый болотный, зелёный отсвет.

Лже-Эмилия повернула голову. Её губы растянулись в улыбке, которая не дотягивалась до пустых глаз.

– Сестрёнка, – просипела она голосом, который был точной копией, но звучал, как скрип ржавых петель. – Я заблудилась. Помоги мне.

И она сделала шаг вперёд – не к настоящей Эмилии, а к Эннону, который стоял ближе всех, замерший в оцепенении, его лицо исказилось смесью ужаса и недоумения.

Всё произошло за мгновение. Лже-Эмилия двинулась с неестественной, дерганой скоростью, её рука вытянулась, пальцы искривились в когти.

Эннон вскрикнул, отпрянул, но споткнулся о камень.

Настоящая Эмилия замерла. Мысли сплелись в тугой узел. Это не я. Это не я. Это ловушка.

Но её тело уже реагировало. Рука сама потянулась к клинку. Щит, который она готовила, дрогнул, потерял фокус.

– ЭМИЛИЯ, СТОЙ! – это был голос Лоргона, острый, как лезвие.

Но было уже поздно.

Лже-Эмилия вонзила когти в плечо Эннона. Тот закричал – крик настоящей, живой боли. И в тот же миг иллюзия дрогнула, форма поплыла, и на месте копии возникло нечто иное – бесформенный сгусток тьмы с зелёными глазами-щелями. Оно вырвало из раны Эннона клок плоти и ткани и, шипя, начало растворяться в воздухе.

Айвен ринулся вперёд, его меч рассек воздух, но ударил лишь по пустоте – тварь исчезла.

Тишина, наступившая после, была страшнее любого шума.

Все смотрели на Эмилию. Не на раненого Эннона, которого уже поддерживал Жельф, а на неё. В их глазах – у Айвена, у Лоргона, даже у Оннуна – мелькнуло нечто, от чего у неё сжалось сердце.

Миг. Всего лишь миг.

Сомнение.

Оно висело в воздухе, тяжёлое и ядовитое. Она видела его: А если это была не иллюзия до конца? А если часть её… если её ярость…

– Это была не я, – выдохнула она, и её голос прозвучал хрипло, неуверенно. – Клянусь крестом. Это было не я.

Лоргон медленно опустил клинок. Его лицо было каменным.

– Мы знаем, – сказал он. Но в его тоне была лёгкая, едва уловимая напряжённость. – Это была приманка. Чтобы расколоть нас. Чтобы мы начали сомневаться друг в друге.

Он посмотрел на Эннона. Браня уже был рядом, его руки, несмотря на дрожь, быстро накладывали повязку на рваную рану. Кровь была тёмной, почти чёрной.

– Яд, – тихо констатировал Браня. – Не физический. Ментальный. Он будет бредить. Видеть кошмары. – Он поднял взгляд на Эмилию, и в его глазах не было осуждения, лишь глубокая, усталая печаль. – Это была твоя форма. Значит, яд… он будет связан с тобой. С твоим образом.

Эннон, бледный как полотно, смотрел на Эмилию. В его глазах плескался страх – не перед тварью, а перед ней. Перед тем, чей образ его ранил.

– Я… я не… – начала Эмилия, но слова застряли в горле.

Рунбора шагнул между ней и остальными. Его лицо было серьёзным, но твёрдым.

– Она сказала правду, – произнёс он ровно, глядя на Айвена и Лоргона. – Это была не она. Тень играет с нами. И выигрывает, если мы начинаем сомневаться.

Айвен тяжёло вздохнул. Он подошёл к Эмилии, и его оранжево-красные глаза изучали её лицо, ища… что? Признаки лжи? Искажения?

– Мы верим тебе, – сказал он наконец. Но пауза перед этими словами длилась слишком долго. – Но теперь ты понимаешь? Она будет использовать всё. Даже твой облик. Даже твою связь с нами. Чтобы разорвать нас изнутри.

Эмилия кивнула, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была ясной, реальной. Она возвращала.

– Что нам делать? – тихо спросил Ваир, его голос прозвучал из темноты.

– Идти дальше, – ответил Лоргон. Его взгляд был прикован к темноте за пределами их круга. – И быть готовыми ко всему. Даже к тому, что завтра под видом брата к нам может подойти враг. Проверять. Всегда проверять.

Он посмотрел на Эмилию.

– И ты, сестра, должна быть сильнее этого. Сильнее сомнений. Потому что если ты дрогнешь… она войдёт в эту трещину и разорвёт нас всех из нутри.

Эмилия молча кивнула. Она чувствовала вес их взглядов – доверие, подорванное на один опасный миг. И понимала: чтобы вернуть его, недостаточно просто быть невиновной.

Нужно было стать крепче.

Крепче, чем её собственные страхи. Крепче, чем хитрость Тени.

Крепче, чем сама возможность оказаться врагом в глазах тех, кого она любила.

Белая Скала на горизонте казалась теперь не убежищем, а судьбой. И дорога к ней вела не только через мёртвые леса и каменные ловушки.

Она вела через самое ненадёжное поле боя – через доверие тех, кто шёл рядом.

А где-то в темноте, далеко и близко одновременно, Голодная Тень усмехнулась, впервые за долгие века почувствовав вкус не просто света, но и сладости зарождающегося раздора.

Игры только начинались.

Глава 12

,,Тяжесть доверия,,

Утро пришло без солнца. Над мертвой долиной повис густой, молочный туман, скрывающий подступы к Белым Скалам и делающий мир плоским, без глубинным. Воздух был холодным и влажным, пахнущим пылью и чем-то затхлым, как в давно запечатанной гробнице.

Орден двигался медленнее обычного. Эннон, опираясь на плечо Жельфа, ковылял, его лицо было бледным, покрытым липким потом. Рана на плече, перевязанная чистыми бинтами Брани, не кровоточила, но отравление действовало иначе. Он молчал, но его глаза, широко открытые, блуждали по туману, видя то, чего не видели другие.

Эмилия шла рядом, но на расстоянии вытянутой руки. Каждый раз, когда Эннон вздрагивал или бормотал что-то несвязное, она чувствовала, как сжимается ее сердце. Его ранили моим обликом. Эта мысль грызла изнутри, острее любого упрека.

Лоргон вел группу, его алое пальто было единственным цветным пятном в монохромном мире. Он не оглядывался, но Эмилия знала – он чувствует каждое ее движение. Айвен шел позади, замыкая строй, его внимание было разделено между следами группы, туманной чащей и Энноном.

Браня двигался рядом с раненым, его обычно спокойное лицо было напряженным. Время от времени он прикладывал ладонь ко лбу Эннона, и его губы слегка шевелились – безмолвная молитва или концентрация. Его дар работал на пределе, пытаясь вытянуть из сознания оруженосца ядовитые видения.

– Он видит ее, – тихо сказал Браня Айвену во время короткой остановки у высохшего русла ручья. – Все время. То как она нападает, то как плачет, то как смеется его детским смехом. Яд… он не бьет по телу. Он разъедает границы между правдой и вымыслом. И использует самый яркий образ – ее.

Айвен кивнул, его взгляд скользнул по Эмилии. В нем не было обвинения, но была тяжелая ответственность.

– Вытянешь?

– Попытаюсь. Но для этого нужна тишина. Покой. А мы в пасти у зверя. – Браня вздохнул, потирая виски. – И каждый его бред… он отдается эхом в других. Я чувствую, как напряжение растет. Как страх пускает корни.

Он был прав. Даже Оннун, обычно невозмутимый, стал чаще оглядываться, его пальцы то и дело проверяли рукояти топоров. Рунбора шел, сжимая и разжимая пальцы на эфесах своих меняющихся клинков. Ваир растворялся в тумане чаще и на более долгое время, будто проверяя, не преследует ли его собственный страх.

Только Руя казалась неизменной. Она шла впереди, на расстоянии, но всегда в поле зрения, ее золотой крест слабо светился в серой дымке, как далекий маяк. Ее движения были экономны, взгляд – постоянно сканирующим горизонт. Но даже она, поймав взгляд Эмилии, на мгновение задерживала его – не с подозрением, а с вопросом. Выдержишь ли?

К полудню туман начал рассеиваться, превращаясь в рваные клочья, цепляющиеся за голые ветви деревьев. Они вышли на каменистое плато, с которого открывался вид на сами Белые Скалы. Теперь они были близко – гигантские, почти вертикальные стены из светло-серого, почти молочного камня, испещренные темными прожилками и ущельями. От них веяло древностью и безмолвием.

– Там, – указал Лоргон на узкую расщелину у подножия ближайшей скалы. – Естественное укрытие. Можно отдохнуть и дать Бране поработать.

Расщелина оказалась неглубоким гротом, сухим и относительно защищенным. Пока Жельф и Оннун ставили минимальную охрану на входе, а Рунбора с Ваиром проверяли периметр, Браня устроил Эннона на плоском камне в глубине.

Эмилия осталась у входа, не решаясь войти. Она видела, как Эннон зажмурился, когда она приблизилась, и этот жест ранил сильнее любого клинка.

К ней подошел Рунбора. Его лицо было усталым, но не закрытым.

– Он не винит тебя, – тихо сказал он. – Он борется с ядом. А яд использует то, чего он боится. Предательства тех, кому доверяет.

– Но форма-то моя, – выдохнула Эмилия, глядя на свои руки. – Почему именно я? Почему не Айвен? Не Лоргон?

– Потому что ты – точка напряжения, – ответил за него Лоргон, появившись из тени скалы. Он снял плащ и вытряхивал с него пыль. Его движения были резковатыми. – Ты новое, не до конца понятное звено в нашей цепи. Ты связана с угрозой. И у тебя есть… уязвимость, которую Тень почуяла. Твоя внутренняя борьба. Твои сомнения в себе. Идеальная лазейка.

Его слова были не упреком, но холодным, аналитическим выводом. От этого они жгли еще сильнее.

– Так что же мне делать? – спросила она, и в голосе прозвучала беспомощность, которую она ненавидела.

– Перестать сомневаться, – просто сказал Лоргон. – Принять, что твой облик могут использовать. И быть готовой к тому, что тебе, возможно, придется доказывать, кто ты настоящая, не словами, а действиями. Даже если эти действия будут болезненны для других.

Он посмотрел на Эннона, потом снова на нее.

– А пока – займись полезным. Проверь припасы. Помоги Бране, если он попросит. Не прячься. Показывай свое лицо. Чтобы он привыкал видеть его без страха.

Эмилия кивнула, проглотив комок в горле. Она заставила себя войти в грот. Браня сидел рядом с Энноном, держа его руку в своих. Он что-то тихо напевал – монотонную, убаюкивающую мелодию на языке, которого она не знала.

– Могу помочь? – прошептала она.

Браня открыл глаза. В них не было осуждения, лишь глубокая усталость.

– Принеси воды из фляги. И траву из моей сумки – ту, что пахнет мятой и кремнем.

Она сделала, что просили. Ее пальцы слегка дрожали, когда она передавала ему влажную ткань. Браня кивнул благодарно.

– Он не видит тебя сейчас, – тихо сказал он, вытирая лоб Эннона. – Он видит призрак. Но призрак питается его страхом перед тобой. Чем меньше будет этого страха в тебе самой, тем слабее станет призрак.

– Как мне его убрать? – спросила она, глядя на бледное, искаженное гримасой лицо Эннона.

– Прими его, – сказал Браня. – Прими, что твой облик может причинять боль. Но помни – это всего лишь облик. Как нож может резать хлеб или горло. Вина не в ноже. Вина в руке, что держит его. А твоя рука чиста. Помни это.

Эмилия села на камень рядом, не касаясь Эннона, но и не отдаляясь. Она просто была там. Дышала. Смотрела, как Браня работает – его движения были плавными, уверенными, даже когда его собственное лицо выдавало внутреннюю борьбу с чужим кошмаром.

Через некоторое время Эннон перестал метаться. Его дыхание стало глубже, ровнее. Он не проснулся, но и не бредил. Браня выдохнул, откинувшись на стену.

– Лучше. На время. Но корень яда еще там. Нужно будет выжигать его позже, когда будет безопасно.

– Спасибо, – тихо сказала Эмилия.

– Не мне, – покачал головой Браня. – Ему. И тебе. Вы оба держитесь.

Наружу она вышла с чуть более легким сердцем. У входа в грот, прислонившись к камню, стоял Айвен. Он смотрел в сторону Скал, его профиль в тусклом свете казался высеченным из того же камня.

– Капитан, – начала она.

– Не извиняйся, – прервал он ее, не оборачиваясь. – Извинения – это роскошь для тех, у кого есть время сомневаться. У нас его нет. Ты сделала то, что сделала. Вернее, не сделала. Замерла. Это естественно, когда бьешься с тем, кто выглядит как ты сама.

Он наконец повернул к ней лицо. Его оранжево-красные глаза были серьезны, но не холодны.

– Но в следующий раз ты не должна замереть. Даже если перед тобой буду я. Или Лоргон. Или Рунбора. Если что-то угрожает семье – бей. Потом разберемся. Поняла?

Она кивнула, чувствуя, как его слова, жесткие и безоговорочные, становятся новым якорем.

– Я поняла.

– Хорошо. Теперь иди, поешь. И проверь клинки. Скоро нам понадобится и щит, и сталь.

Пока Эмилия ела безвкусную похлебку из общего котла, к ней подсел Оннун. Он молча протянул ей кусок вяленого мяса – жест простой, но значимый. Она приняла, кивнув. Он ответил коротким, почти незаметным движением губ – не улыбкой, но ее подобием. Затем он указал на ее запястье и сделал вращательный жест, подняв бровь.

– Лучше, – сказала она. – Почти не болит.

Оннун утвердительно хмыкнул, похлопал себя по груди – «сильно» – и показал на ее клинки, затем на себя, скрестив руки на груди. «Твое оружие и моя сила. Вместе».

Эмилия улыбнулась впервые за этот день. Это был маленький, хрупкий мостик, но он существовал.

Ваир появился из тумана так тихо, что она вздрогнула. Он сел напротив, не говоря ни слова, достал точильный камень и начал методично править лезвие своего кинжала. Звук был монотонным, почти успокаивающим.

– Ты все проверил? – спросила она, просто чтобы нарушить тишину.

– Да, – ответил он, не отрываясь от работы. – Ничего. Только тишина. Слишком тихая. Как перед бурей.

Он поднял взгляд, и его темные глаза встретились с ее.

– Тень отступила. Но не ушла. Она наблюдает. Ждет, когда трещина станет шире.

– А мы? – спросила она.

– Мы заделываем трещины, – сказал он, и в его голосе прозвучала неожиданная твердость. – Молча. Без громких слов.

Он снова опустил глаза на клинок, и разговор закончился. Но в его словах была правда. Они все молча делали свое дело – лечили, охраняли, готовились. Собирали силы перед последним рывком.

Вечером, когда серое небо начало темнеть, а по скалам поползли длинные синие тени, Эннон наконец пришел в себя. Он сел, потирая виски, его взгляд был мутным, но осознанным. Он увидел Эмилию, и на его лице мелькнуло мгновение паники, быстро сменившееся усталым пониманием.

– Это… это была не ты, да? – хрипло спросил он.

– Нет, – тихо ответила она. – Это была не я.

Эннон кивнул, закрыв глаза.

– Я знаю. Просто… во сне все так реально. Ты сказала, что ненавидишь меня. Что я обуза.

– Я никогда так не скажу, – сказала Эмилия, и в голосе ее зазвучала неподдельный жар. – Ты наш брат. Ты – часть этой семьи.

Эннон слабо улыбнулся, уголки его губ дрогнули.

– Ладно. Верю. Но если вдруг опять… бей первым. Ладно? А я потом разберусь.

Это было прощение. Хрупкое, условное, но настоящее. Эмилия почувствовала, как что-то тяжелое откатывается от сердца.

Ночь они провели в гроте, все вместе, в тесном кругу. Костер не разжигали, но Браня разложил несколько сухих веточек полыни и поджег их кончиком раскаленного на огниве лезвия. Горьковатый, чистый дымок наполнил пространство, отгоняя ощущение липкого кошмара.

Эмилия легла спать последней, деля ночную вахту с Руей. Лучница сидела у входа, ее силуэт вырисовывался на фоне чуть более светлого неба. Она не двигалась, будто стала частью скалы.

– Он будет жив, – тихо сказала Руя, не оборачиваясь. Ее голос был низким, почти шепотом. – Браня вытянет яд до конца. Но шрам останется. Не на плече. В голове.

– Я знаю, – прошептала Эмилия.

– Не кори себя, – продолжала Руя, и в ее тоне не было ни сочувствия, ни упрека – лишь констатация. – Война – это грязь. И иногда этой грязью оказываются те, кого мы любим. Важно не дать грязи въесться в душу.

Она наконец повернула голову, и ее медовые глаза в темноте казались почти светящимися.

– Лоргон верит в тебя. Иначе он бы не тратил слова на объяснения. Он молча устранил бы угрозу.

Эмилия знала, что она имеет в виду. Лоргон был практиком. Если бы он действительно считал ее опасностью… Но нет. Он выбрал трудный путь – путь доверия и предупреждения.

– А ты? – спросила Эмилия, неожиданно для себя.

Руя задумалась на мгновение.

– Я верю в его выбор. И вижу в тебе не слабость, а не заточенный клинок. Завтра мы поднимемся к Скалам. И там тебе придется показать, из какой стали ты сделана. Не для них. Для себя.

Она снова повернулась к ночи, закончив разговор.

Эмилия осталась сидеть, слушая, как тихо дышат ее братья. Эннон, Оннун, Жельф, Рунбора, Ваир, Браня, Айвен, Лоргон. Каждый со своими шрамами, своими демонами. И она среди них – самая младшая, самая ранимая, и теперь – невольный источник новой угрозы.

Но также и щит. И возможный ключ.

Она положила руку на эфес клинка, чувствуя под пальцами холодный металл. Завтра. Завтра они войдут в царство Белых Скал. И там, среди древних камней и настороженных ксонов, ей предстоит доказать не только им, но и самой себе, что свет, который она несет в себе, стоит защищать. Даже если этот свет иногда отбрасывает очень темные тени.

А где-то в глубине, в той самой щели, что открыл в ее душе шёпот Тени, что-то шевельнулось. Не страх. Не сомнение.

Тихое, растущее решение.

Хорошо. Приходи. Смотри. Но знай – я больше не твоя жертва. Я – воин. И я научусь бить даже по своему отражению.

Глава 13

«Лик из тумана»

Ночь над Белыми Скалами была иной. Не тихой, а насыщенной – гулом ветра в ущельях, скрипом камня, остывающего после дня, редким, далёким воем чего-то живого, но нездешнего. Воздух стал резче, холоднее, пахнул озоном и древней пылью. Крестоносцы спали в гроте плотным кольцом, их дыхание сливалось в один ритмичный шёпот – негромкий, но ясный знак жизни посреди безмолвия.

Эмилия должна была стоять на вахте рядом с Руей, но усталость, копившаяся днями, тянула её вниз, как якорь. Она сидела у входа в грот, спиной к камню, и пыталась бороться с тяжестью век. Рядом, на небольшом выступе, неподвижной статуей сидела Руя – её золотой крест едва светился в темноте, а взгляд, острый как стрела, сканировал ночь. Но даже её бдительность не могла остановить медленное погружение Эмилии в сон.

Сначала она лишь кивала, ловя себя на том, что образы начинают плыть. Потом звуки – шелест плаща, дыхание Руи, скрип камней – стали отдалёнными, приглушёнными. И наконец сознание дрогнуло и уступило, утянув её в лёгкий, беспокойный полусон, где тени скал смешивались с отголосками дневных тревог.

А где-то в полумиле от них, на плоской, открытой площадке у подножия одной из скал, воздух начал меняться.

Сначала это была лишь легкая рябь, будто над раскалёнными камнями в знойный день. Потом туман – не молочный, не рассеянный, а густой, тяжёлый, цвета пепла и дыма – начал стягиваться в одно место, словно подчиняясь невидимому вихрю. Он клубился, сгущался, принимал форму – неясную, бесформенную, но растущую. Казалось, сама тьма обретала плоть.

И из этой плоти родился он.

Туман схлопнулся, отпрянул, как испуганное животное, и на камнях остался стоять человек. Высокий,стройный и подтянутый, с осанкой, в которой угадывались следы забытой аристократичности. Длинные, чёрные как смоль волосы свободно спадали на плечи, почти сливаясь с тёмным плащом, который, казалось, был соткан не из материи, а из самой ночи – ткань впитывала свет, отливая тусклым, зловещим блеском, и вокруг его фигуры всё ещё колыхались лёгкие, почти невидимые клубы дымки, будто он принёс с собой холод и мрак иного места.

Его лицо было бледным, словно высеченным из мрамора, с тонкими, чётко очерченными чертами – высокие скулы, прямой нос, тонкие губы, сложенные в лёгкую, холодную усмешку. Но больше всего поражали глаза. Тёмные, почти чёрные, но не пустые – в них горел холодный, пронзительный блеск, будто два осколка обсидиана, вобравших в себя весь свет лишь для того, чтобы никогда его не отдать. В них не было ни злобы, ни ярости, ни даже привычной для чудовищ жажды. Был лишь расчёт. Бесконечный, бездонный, леденящий расчёт.

Это был Морвин.

Он стоял неподвижно, его взгляд скользил по силуэтам скал, уходящих в ночное небо, будто изучал карту, знакомую до боли. Потом он медленно поднял руку – длинную, в чёрной перчатке – и разжал пальцы, будто выпуская что-то невидимое. Воздух вокруг него содрогнулся, и на камнях у его ног возникли слабые, зелёные отсветы – те самые, что светились в глазах его теней.

Тихий, низкий голос зазвучал в ночи, но не для чьих-то ушей – для самого себя. Голос был ровным, бархатистым и низким.

– «Так близко… И всё ещё не видит. Спит, окружённая своей маленькой семьёй. Спит и видит сны, в которые я уже начал вплетать нити.

– Её свет… он стал ярче. Сильнее. Чувствую его отсюда – пульсацию, как стук сердца у раненого зверя. Как сладко… Как мучительно сладко ждать, когда аромат созреет полностью.»

Он сделал шаг вперёд, бесшумный, будто его ступни не касались земли. Его тень, отбрасываемая тусклым светом звёзд, изгибалась неестественно, будто жила своей собственной жизнью.

– «Они думают, что я – просто голод. Слепая сила, пожирающая свет. Как смешны их попытки укрыться за скалами, за щитами, за верой друг в друга.

– Они не понимают, что я – не просто пожиратель. Я – хирург. Я не уничтожаю свет – я вскрываю его, чтобы увидеть, что скрывается внутри. Страх. Боль. Предательство. И её… её раздвоенность. Такую сочную. Такую… готовую к тому, чтобы стать моим скальпелем.»

Морвин повернул голову в сторону грота, где спали крестоносцы. Его губы растянулись в едва уловимой, ледяной улыбке.

– «Продолжай бороться, воины света. Грейтесь у своего маленького огня доверия. Лечите раны. Утешайте друг друга.»

– «Каждая ваша улыбка, каждый жест заботы – это ещё одна трещина в стене, которую вы пытаетесь построить. Потому что чем сильнее вы любите, тем больнее будет вам терять. А потеря… она неизбежна. Я сделаю так, что вы сами отдадите мне то, что дороже всего. Вы даже не поймёте, как это случится.»

Он поднял руку к своему лицу, будто разглядывая пальцы, и продолжил, уже тише, задумчивее:

– «А ты, маленький ключ… ты уже начала слышать мой шёпот. Ты уже видишь тени там, где их нет. Ты боишься не меня – ты боишься себя. И это правильно. Бойся. Потому что в тот миг, когда ты перестанешь бояться и решишь принять свою тьму… ты откроешь мне дверь. И я войду не как захватчик. Я войду как гость. Как часть тебя самой.»

Морвин опустил руку. Он задержал взгляд на тёмном силуэте скалы, за которой прятался их лагерь, и в его глазах на миг мелькнуло нечто, похожее на… любопытство. Не голод, не злоба – чистое, холодное любопытство учёного, рассматривающего редкий экземпляр.

– До скорой встречи, Эмилия. Не подведи меня. Будь такой же яркой, когда мы наконец увидимся лицом к лицу…

Он сделал ещё один шаг – и растворился. Не исчез резко, а будто растаял, превратился в ту же пепельную дымку, из которой появился. Туман на площадке медленно рассеялся, не оставив ни следа, ни отпечатка. Только холод – острый, неестественный, будто сама скала на миг забыла, как хранить тепло дня.

***

Эмилия пробудилась из сна так резко, что ударилась затылком о камень. Сердце колотилось, в висках стучало, а по спине пробежал леденящий холодок – не от ночного воздуха, а от чего-то иного. Она судорожно вдохнула и огляделась.

Руя сидела всё так же неподвижно, её профиль был обращён к ночи. Казалось, ничего не изменилось. Но Эмилия чувствовала – **чувствовала кожей** – что только что на них смотрели. Не звериным, не голодным взглядом Тени. Взглядом **осознанным**. Прицельным. Личным.

Она поднялась, дрожа, и прислонилась к скале, сканируя темноту. Ничего. Только ветер, скалы, звёзды.

– Руя… – прошептала она, голос сорвался. – Ты ничего… не чувствовала?

Лучница медленно повернула к ней голову. В её медовых глазах не было сонливости, лишь лёгкая настороженность.

– Чувствовала. Тишину. Слишком глубокую. Как перед ударом. – Она прислушалась. – Но сейчас… ничего.

Эмилия не знала, что ответить. Как объяснить это ощущение – будто по её душе только что провели ледяным пальцем, оставив след, который не стереть.

– Мне показалось… что за нами наблюдали. Не просто следили. **Видели**.

Руя внимательно посмотрела на неё, затем снова уставилась в ночь. Её рука лежала на луке.

– Возможно. Но кто бы это ни был – он уже ушёл. Или… просто отступил, чтобы лучше рассмотреть.

Эмилия обняла себя, пытаясь согреть внезапно окоченевшие руки. Она посмотрела в ту сторону, откуда, как ей казалось, шёл тот незримый взгляд – на юг, где тёмные пики Скал терялись в звёздном небе.

Там было пусто. Но пустота эта теперь казалась обманчивой. В ней могло скрываться что угодно. Или **кто** угодно.

Игра в кошки-мышки только что перешла на новый уровень. И кошка, наконец, показала своё лицо. Даже если никто, кроме неё, этого ещё не понял.

Эмилия больше не спала до утра. Она сидела и смотрела в темноту, чувствуя, как где-то там, за границей её восприятия, чьи-то тёмные, внимательные глаза продолжают следить. И ждать.

Глава 14

,,Перед рассветом,,

Ночь, казалось, длилась вечность. Каждый шорох, каждый скрип камня под ногами Оннуна, делавшего короткий обход периметра, отдавался в ушах Эмилии гулким эхом тревоги. Она сидела у входа в грот, больше не пытаясь спать, и смотрела в темноту, пока глаза не начинали сливать очертания скал в одно сплошное, враждебное пятно.

Руя не упрекнула её за ту дрему на вахте, но и не предложила снова прилечь. Они молча делили бремя бдения, и это молчание было красноречивее любых слов: что-то изменилось. Воздух стал тяжелее, насыщеннее – не угрозой, а предчувствием. Как перед грозой, когда небо ещё чисто, но кожу уже щекочет статикой.

В глубине грота Эннон спал беспокойно, иногда всхлипывая или бормоча обрывки слов. Браня сидел рядом, положив руку ему на лоб, его лицо в слабом свете тлеющей полыни было сосредоточенным, почти суровым. Даже во сне он боролся – вытягивал из сознания оруженосца остатки ядовитого кошмара.

Айвен дремал сидя, прислонившись к стене, его меч лежал на коленях. Лоргон не спал вовсе – он сидел в тени, неподвижный, как хищник в засаде, и его синие глаза, отражавшие слабый свет, были прикованы к темноте за пределами укрытия. Он тоже чувствовал. Все чувствовали.

Перед самым рассветом, когда небо на востоке начало светлеть до оттенка мокрого пепла, Айвен открыл глаза. Не резко, не вздрагивая – просто перестал спать, будто внутренний будильник сработал без сучка.

– Собирайтесь, – сказал он тихо, но его голос, низкий и хриплый от ночной тишины, разнёсся по гроту, заставив всех насторожиться. – Солнце встанет через час. Мы двинемся с первым светом.

Никто не спросил «почему». Приказ был отдан с такой тональностью, что возражения были немыслимы. За несколько минут грот опустел от сна – проверено оружие, подтянуты ремни. Даже Эннон, бледный, но уже более осознанный, молча встал, опираясь на свой меч.

Эмилия помогала Бране упаковывать его склянки и травы. Её пальцы всё ещё слегка дрожали, и он заметил это.

– Ночь была тяжёлой, – констатировал он, не глядя на неё, аккуратно завязывая узел на холщовом мешке.

– Не ночь, – прошептала она. – То, что было в ней.

Браня кивнул, его медленный, глубокий взгляд скользнул по её лицу.

– Тень оставляет след не только на земле. Она оставляет его в воздухе, в памяти камней… и в душах тех, кто её чувствует. Ты уловила её дыхание. Не кошмар – саму суть. – Он положил свою широкую, тёплую ладонь ей на запястье. – Не дай этому дыханию поселиться в тебе. Дыши глубже. Помни, чей ты воин.

Она кивнула, пытаясь вдохнуть полной грудью. Воздух был холодным, чистым, пахнущим камнем и далёким снегом с вершин. Он вытеснял липкое послевкусие ночного страха.

Лоргон подошёл к Айвену, когда те выходили из грота. Первые, бледно-серые лучи зари уже пробивались сквозь расщелины скал, окрашивая мир в холодные, безжизненные тона.

– Направление? – спросил Лоргон, его голос был ровным, но в нём слышалось напряжение стальной пружины.

– Вверх, – указал Айвен подбородком на узкую, едва заметную тропу, змеившуюся вверх по скале. – Староста говорил о плато у южного склона. Там, по легендам, когда-то был храм первых ксонов. Если где и остались знания о Тени – то там.

– И если это ловушка? – Лоргон не спорил, лишь уточнял.

– Тогда мы встретим её на своей территории. На высоте, с обзором. Не в ущелье, где нас могут раздавить.

Руя, уже стоявшая на краю тропы, кивнула, соглашаясь. Её золотой крест в предрассветном свете казался тусклым, но глаза видели далеко и чётко.

– Тропа сложная, но проходимая. Следов свежих нет. Но… – Она замолчала, её взгляд зацепился за что-то внизу, в долине, которую они покидали.

– Но? – переспросил Лоргон, его внимание мгновенно сфокусировалось на ней.

– Птицы. Их нет. Ни одной. Весь склон молчит. – Она повернулась к ним, и в её обычно бесстрастных глазах мелькнуло предостережение. – Это не естественно. Даже в мёртвых землях есть хоть вороны, хоть падальщики. Здесь – ничего. Как будто всё живое… отвернулось.

Эта новость повисла в воздухе тяжелее, чем прямой приказ. Молчание природы было хуже воя волков или криков погани – оно говорило о том, что сама жизнь отступила перед чем-то, что даже хищники не решались оспаривать.

Орден двинулся в путь. Тропа оказалась коварной – узкой, усыпанной острым щебнем, местами обрывающейся в пропасть. Шли цепочкой, соблюдая дистанцию, но оставаясь в зоне видимости. Жельф с Потапычем шли первыми, прокладывая дорогу и проверяя устойчивость камней. За ними – Айвен и Лоргон. Потом Эмилия с Рунборой, Браня с Энноном, Оннун и Ваир замыкали строй.

Солнце поднялось выше, но свет его был странным – не тёплым, а резким, белым, будто фильтрованным через толщу льда. Он не грел, а лишь подчёркивал безжизненность скал, их бледный, почти костяной цвет.

Примерно на середине подъёма Эмилия почувствовала это снова. Не взгляд – присутствие. Ощущение, будто кто-то идёт за ними по пятам, шаг в шаг, но не по тропе, а сквозь камень, сквозь саму материю мира. Холодок пробежал по спине, и она невольно обернулась.

Тропа ниже них была пуста. Ваир, замыкавший, шёл спокойно, его взгляд скользил по скалам, но не выдавал тревоги. Однако, когда Эмилия встретилась с ним глазами, он едва заметно нахмурился – он тоже что-то чувствовал. Не видел, но чувствовал.

Она повернулась обратно и чуть не врезалась в Рунбору, который остановился перед ней. Он смотрел не вниз, а вверх, на участок тропы впереди, где Жельф замер, подняв руку.

– Камень, – тихо сказал Рунбора. – Свежий скол. И не от ветра.

Все замерли. Жельф осторожно присел, разглядывая место у стены скалы, где откололся крупный кусок породы. След был неровным, будто камень не упал, а был вырван – и не сверху, а сбоку, как будто что-то большое и сильное прошло слишком близко, задев выступ.

– Не животное, – флегматично констатировал Жельф, проводя ладонью по месту скола. – И не естественный обвал. Слишком… целенаправленно.

Лоргон подошёл, его взгляд стал холодным и острым.

– Ловушка? Знак? Или просто след?

– След, – сказала Руя с высоты. Она забралась на небольшой выступ над тропой и смотрела дальше, вверх. – И не один. Их несколько. На расстоянии. Как будто кто-то… проверял прочность скалы. Или искал что-то.

Айвен сжал рукоять меча. Его лицо стало каменным.

– Значит, она уже здесь. И не просто бродит. Она изучает местность. Готовит поле боя.

Это осознание ударило, как обухом. Враг, который до этого казался слепой, голодной силой, теперь проявлял стратегическое мышление. Он не просто преследовал – он готовился.

– Ускоряемся, – скомандовал Лоргон, и в его голосе прозвучала не привычная ровность, а стальная хватка. – До плато – меньше часа. Там сможем занять оборону. Здесь – мы мишени на склоне.

Они двинулись быстрее, почти бегом, где позволяла тропа. Страх придавал ногам скорости, а дисциплина не позволяла сбиться. Эмилия бежала, чувствуя, как крест на лбу начинает излучать лёгкое, тревожное тепло – не от опасности, а от близости чего-то… родственного по силе, но абсолютно чуждого по природе.

Плато открылось перед ними внезапно – огромная, плоская площадка на самом гребне скалы, усыпанная мелкой, белой галькой и усеянная обломками колонн и каменных блоков. Когда-то здесь действительно было строение – возможно, храм, возможно, обсерватория. Теперь от него остались лишь очертания фундамента да несколько уцелевших арок, черневших на фоне неба, как рёбра древнего исполина.

Но не это заставило их замереть на краю плато.

В центре площадки, там, где когда-то, вероятно, был алтарь или центральный зал, лежало тело.

Не человек. Не зверь. Не тень.

Это была странная, неестественная форма – нечто среднее между окаменевшим деревом и скелетом огромной птицы. Костяные, побелевшие от времени «ветви» торчали в разные стороны, а в центре, там, где должно было быть сердце, сияла чёрная, пустая воронка, будто что-то вырвано с корнем. Вокруг неё на камнях лежал тонкий слой серебристого пепла – того самого, что покрывал деревья в долине.

– Что это? – прошептал Эннон, его голос дрогнул.

– Останки, – тихо ответил Браня, подходя ближе. Его лицо было бледным, а глаза – полными невыразимой печали. – Не погать. Не Тень. Это… память. Память о том, что было здесь до них. Это дерево-дух. Страж места. Оно умерло. Не просто погибло – было высушено. Из него вытянули всю жизненную силу, всю память, весь свет. Оставили только форму. Пустую форму.

Он опустился на колени рядом с окаменелыми останками, не касаясь их, и закрыл глаза, будто прислушиваясь к эху.

– Оно боролось, – прошептал он. – Долго. Но то, что пришло… было голоднее. Хитрее. Оно не ломало – оно убеждало. Предлагало покой. Забирало по крупице. Пока не осталась только эта… скорлупа.

Эмилия смотрела на чёрную воронку в центре «скелета», и её охватило странное, щемящее чувство. Не страх. Скорбь. Как будто она смотрела не на останки древнего духа, а на предупреждение. На её собственное возможное будущее.

Лоргон обошел плато по периметру, его взгляд аналитически сканировал каждый камень, каждую тень.

– Здесь недавно явно кто-то был.– Он указал на несколько неестественно ровно уложенных камней у одной из арок. – Это не природное. И не древнее. Это маркер. Или… приглашение.

Айвен подошёл к краю плато, откуда открывался вид на бескрайние леса и долины внизу. Ветер трепал его черные волосы.

– Она ведёт нас. Сначала намёками. Потом следами. Теперь – мёртвым стражем. Она хочет, чтобы мы увидели, на что она способна. Чтобы мы боялись не её силы, а её метода. – Он повернулся к своим. – Она не просто хочет нас убить. Она хочет нас понять. Разобрать на части. И, возможно, использовать.

– Использовать? Как? – спросил Рунбора, его голос был спокоен, но в нём звучала непоколебимая готовность.

– Как ключ, – тихо сказала Эмилия. Все повернулись к ней. Она не отводила взгляда от чёрной воронки в «теле» стража…

Тишина на плато стала ещё глубже, нарушаемая только свистом ветра в арках.

– Значит, план остаётся прежним, – заключил Лоргон, его голос прорезал тяжёлое молчание. – Мы не играем в её игру. Мы выбираем своё поле. И своё время. – Он посмотрел на Айвена. – Здесь мы сможем держать оборону. Но ночевать – нельзя. Это место отмечено смертью. И приманкой.

Айвен кивнул.

– Отдохнем несколько часов. Поедим. Проверим снаряжение. А затем – дальше. К вершине. К последнему рубежу.

Они разбрелись по плато, избегая центра с мёртвым стражем. Эмилия села у одной из полуразрушенных арок, спиной к холодному камню. Она достала тот самый обсидиановый камешек – гладкий, тёплый от тела. Единственная нить, связывающая её с миром, которого больше нет.

И в тот момент, когда солнце достигло зенита, отбрасывая короткие, резкие тени от камней, она услышала.

Не голос. Не шёпот. Звук, похожий на тихое, ледяное дыхание прямо за её ухом. И всего одно слово, просочившееся в сознание, как вода сквозь трещину в льду:

«Скоро.»

Она вздрогнула и обернулась. Никого. Только каменная арка, небо да ветер.

Но слово повисло в воздухе, как обещание. И как приговор.

Она посмотрела на своих братьев – на Айвена, делившего с Лоргоном провизию, на Рунбору, точившего клинки, на Браню, сидевшего с закрытыми глазами в медитации, на Оннуна, говорившей с Ваиром о чём-то на краю плато.

Они были её щитом. Её семьёй. Её причиной сражаться.

И теперь она знала – чтобы защитить их, ей придётся сделать то, чего боится больше всего. Не просто встретиться с Тенью лицом к лицу.

А позволить ей подойти достаточно близко, чтобы та увидела в ней не жертву, а… собеседника. И в этот момент ударить. Не яростью креста. Чем-то иным. Тем, что росло в ней вместе со страхом и болью – холодной, безжалостной решимостью.

Глава 15

«Беседа в пустоте»

Последний луч солнца скрылся за зубцами Белых Скал, окрасив небо в густые, багрово-синие тона. На плато, среди обломков древнего храма, воцарилась неестественная тишина – не просто отсутствие звуков, а плотная, ватная тишь, будто само пространство затаило дыхание. Крестоносцы расположились на короткий отдых, но расслабиться не удавалось никому. Воздух звенел от невысказанного напряжения.

Эмилия сидела чуть в стороне, спиной к полуразрушенной колонне. В руках она сжимала обсидиановый камешек, пытаясь сосредоточиться на его твёрдой, гладкой поверхности. Но даже этот якорь не помогал. В ушах всё ещё звучало то ледяное «скоро», просочившееся в сознание. Она чувствовала взгляд – не со стороны братьев, а откуда-то извне, сквозь камень и время.

Именно поэтому она не сразу поняла, что происходит, когда мир вокруг начал меняться.

Сначала просто померк свет. Не стемнело – скорее, краски сползли, стали тусклыми, выцветшими, будто кто-то вывернул реальность наизнанку. Звуки – тихий разговор Лоргона с Айвеном, скрежет точильного камня Рунборы, тяжёлое дыхание Потапыча – стали отдалёнными, будто доносящимися сквозь толщу воды. Эмилия подняла голову, ощутив знакомый, леденящий холод в груди.

Она увидела, как фигуры братьев замерли. Не в движении – они просто стали… статичными. Будто время для них остановилось. Айвен с полуоткрытым ртом, Лоргон с застывшим в воздухе жестом, Руя с натянутой тетивой – все они превратились в каменные изваяния, лишённые жизни, цвета, звука. Даже ветер перестал дуть.

Паника рванула её с места. Она вскочила, выхватив клинки.

– Айвен! Лоргон! – её голос прозвучал глухо, бесцветно, потерялся в этой новой, мёртвой реальности.

Никто не ответил. Никто даже не шелохнулся.

И тогда из тени за колонной, той самой, у которой она только что сидела, вышел он.

Морвин появился не резко, а плавно, будто материализовался из самого мрака. Его длинные чёрные волосы, казалось, впитывали остатки света, а тёмные одежды сливались с окружающей мглой. Лёгкая, пепельная дымка клубилась у его ног. Он не спешил, не делал угрожающих жестов. Просто стоял и смотрел на неё – спокойно, оценивающе, с тем самым холодным, пронзительным блеском в почти чёрных глазах.

Эмилия инстинктивно приняла боевую стойку, клинки наготове. Ярость креста забилась в висках, предлагая знакомый багровый туман, сладкий и опасный. Но она сжала зубы и оттолкнула его. Не сейчас. Не перед ним.

– Успокойся, дитя, – голос Морвина был низким, бархатистым, лишённым каких-либо эмоций. Он звучал не громко, но каждая буква отдавалась в её сознании с кристальной чёткостью. – Они в безопасности. Пока. Я лишь приостановил для них время. Нам нужно поговорить. Без… помех.

Он усмехнулся – лёгкое, почти незаметное движение губ. В этой усмешке не было ни злобы, ни насмешки. Было… любопытство.

– Отпусти их, – прошипела Эмилия, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Или я заставлю тебя.

Он усмехнулся – лёгкое, почти незаметное движение губ.– Заставить? Интересно. Ты ещё даже не знаешь, с кем говоришь, но уже готова бросать вызов. Это… мило. И очень по-человечески глупо.

– Я знаю что ты. Тень. Порождение здешнего мрака. Этого достаточно.

– О, это лишь оболочка. Имя, данное теми, кто боится понять суть вещей, – он сделал небольшой шаг вперёд. – А между тем, у всего есть имя. Моё – Морвин. И я пришёл не для угроз, а для беседы.

– Нам не о чем говорить, – Эмилия отступила на шаг, сохраняя дистанцию. Её взгляд скользнул по застывшим фигурам братьев.

– О, как раз наоборот, – мягко парировал Морвин. – Нам есть о чём поговорить. О тебе. О твоём свете. О той тьме, что ты носишь в себе и так отчаянно пытаешься подавить.

– Ты ничего не знаешь обо мне.

– Знаю больше, чем ты думаешь, – его голос приобрёл лёгкую, язвительную нотку. – Я чувствую тебя, Эмилия. Чувствую каждый твой страх, каждую боль, каждый миг отчаяния. Ты как открытая книга, написанная кровью и слезами. И такая… восхитительно раздвоенная. Знаки ксонского клана на твоём лице, крест на лбу, ярость в душе и где-то там, глубоко, под всем этим – крошечный, дрожащий огонёк надежды, что всё ещё можно что-то спасти. Прелестно.

Его слова били точно в цель, вскрывая самые уязвимые места. Эмилия почувствовала, как по спине пробегает холодная мурашка, но лицо сохранила непроницаемым.

– Я не стану твоим зеркалом, – твёрдо сказала она. – И не позволю тебе играть со мной.

– Играть? – Морвин приподнял бровь, и в его глазах мелькнула искра чего-то, отдалённо напоминающего азарт. – Дорогая, это не игра. Это… исследование. Ты – уникальный экземпляр. Мост между мирами, между светом и тьмой, между прошлым и будущим. Таких, как ты, больше нет. И когда я смотрю на тебя, я вижу не врага. Я вижу… возможность.

Он снова сделал шаг, на этот сократив дистанцию почти до минимума. Эмилия не отступила, сжимая эфесы так, что костяшки побелели. От него не пахло ничем – ни потом, ни пылью, ни магией. Только холодом, чистым и безжизненным, как дыхание пустоты.

– Возможность чего? – спросила она сквозь зубы.

– Возможность понять, – прошептал он, и его голос вдруг стал тише, почти интимным. – Что, если я скажу тебе, что твоя ярость, твой крест, даже твоя преданность этим… людям – всего лишь временные костыли? Что настоящая сила кроется не в том, чтобы отрицать свою тьму, а в том, чтобы принять её? Объединить её со светом?

– Ты хочешь, чтобы я стала такой же, как ты? – в голосе Эмилии прозвучало отвращение.

– Нет, – ответил он неожиданно быстро, и впервые в его глазах промелькнула тень чего-то настоящего – не расчёта, а почти… усталой горечи. – Я хочу, чтобы ты избежала моих ошибок. Когда-то и я нёс свет. Веровал, защищал, любил. А потом… потом я увидел, насколько хрупок этот свет. Насколько легко его погасить предательством, страхом, глупостью. И я выбрал иной путь. Я не уничтожил свет – я поглотил его. Сделал частью себя. И теперь я сильнее, чем когда-либо.

Он протянул руку – не для атаки, а будто предлагая что-то. Его пальцы, длинные и изящные, были бледны, как мрамор.

– Ты можешь быть сильнее их всех, Эмилия. Не просто орудием в руках твоего Ордена, а тем, кто сам определяет правила. Тень не должна быть врагом. Она может быть… союзником. Твоей самой природной, самой честной частью.

Эмилия смотрела на его протянутую руку, и внутри неё бушевала буря. Часть её – та самая, что вырезала бандитов на перевале, – откликалась на его слова. Да. Быть сильной. Ни от кого не зависеть. Не бояться своей ярости, а принять её. Но другая часть – та, что чувствовала тепло руки Брани, уроки владения оружием Айвена, слышала смех Эннона у костра.

– Мой свет, – медленно начала она, поднимая глаза на его лицо, – не для того, чтобы его поглотили. И моя тьма – не для того, чтобы ей правили. Моя сила – в том, что я умею выбирать. И я выбираю их.

Морвин замер. Его лицо не изменилось, но в глазах что-то дрогнуло – словно лёд над тёмной водой дал первую, почти невидимую трещину.

– Выбор, – повторил он, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая, едва уловимая усталость. – Сколько раз я слышал это слово. Все всегда выбирают. И все всегда ошибаются. – Он опустил руку. – Ты отказываешься от дара, дитя. От возможности увидеть мир таким, какой он есть на самом деле – без иллюзий, без надежд, без этой изнуряющей веры во что-то большее.

– Может быть, – Эмилия выпрямилась, клинки всё ещё наготове, но ярость в ней утихла, сменившись холодной, железной решимостью. – Но это мой выбор. И если ты хочешь мой свет… тебе придётся забрать его силой. И я обещаю – ты обожжёшься.

Молчание повисло между ними, тяжёлое и насыщенное. Морвин смотрел на неё, и в его тёмных глазах плескалось что-то сложное – разочарование, досада, и… странное, почти неуловимое уважение.

– Как жаль, – наконец произнёс он тихо. – Ты могла бы стать… чем-то удивительным. Но, видимо, судьба распорядилась иначе. – Он отступил на шаг, и пепельная дымка вокруг него сгустилась. – Беседа окончена. Помни этот разговор, Эмилия. Когда твои братья не смогут тебя защитить, когда твоего света окажется недостаточным… вспомни мои слова. Дверь будет открыта. Ненадолго.

Он начал растворяться, как и появился – не исчезая, а тая, становясь частью сгущающегося мрака.

– И передай своему капитану, – его голос прозвучал уже как эхо из далёкого туннеля, – что игра только начинается. И на этот раз я буду играть не с пешками. А с королевой.

Он исчез.

И в тот же миг мир вернулся. Звуки, краски, движение – всё обрушилось на Эмилию с оглушительной силой. Она услышала обрывок фразы Лоргона, закончившийся, скрип камня под ногой Рунборы, фырканье Потапыча.

Айвен, стоявший спиной к ней, резко обернулся, его рука уже лежала на эфесе меча.

– Эмилия? – его голос был напряжённым. – Что случилось? Ты… ты замерла. На несколько секунд. Как будто тебя не было.

Она опустила клинки, чувствуя, как дрожь, которую она сдерживала, теперь вырывается наружу. Она глубоко вдохнула, пытаясь вернуть контроль.

– Она была здесь, точнее он, имя ему Морвин – тихо сказала она, глядя на то место, где только что стоял Морвин. – Морвин. Он… говорил со мной.

Все замерли, взгляды прикованы к ней. Лоргон подошёл ближе, его глаза сузились.

– Что он сказал?

Эмилия посмотрела на их лица – озабоченные, готовые к бою, живые. Не каменные изваяния. Не пешки.

– Что игра только начинается, – повторила она, и в её голосе прозвучала та самая железная решимость, что родилась в разговоре с Тенью. – И что он теперь будет играть с королевой.

Тишина снова упала на плато, но теперь она была другой – не мёртвой, а напряжённой, заряженной. Они поняли. Все поняли.

Враг больше не был безликой силой. У него было имя. Лицо. И страшная, хитрая логика.

А у Эмилии теперь была не только ярость креста. Было знание. И выбор.

Она сжала обсидиановый камешек в ладони, чувствуя его твёрдые грани.

*Хорошо, Морвин. Играй. Но знай – я не отступлю.*

Глава 16

«Старые клятвы и новые тропы»

Рассвет над плато был холодным и безрадостным. Свет, пробивавшийся сквозь разломы в облаках, не грел – лишь подчеркивал бледность лиц и тяжесть в плечах. Воздух все еще звенел от вчерашнего разговора с Морвином, от того, как реальность на миг застыла, а потом вернулась со всей своей неумолимой остротой.

Эмилия сидела у полуразрушенной арки, сжимая в ладони обсидиановый камешек. Его твёрдая гладкость напоминала ей о чём-то давнем, почти забытом – может, о доме, которого больше нет. Но сейчас это был не просто талисман. Это был якорь. Якорь в мире, где тени научились говорить.

Айвен собрал всех у края плато, откуда открывался вид на бескрайние, серые дали. Его лицо было серьёзным, но в оранжево-красных глазах горела не привычная ярость, а холодная, отточенная решимость.

– Мы не можем оставаться здесь, – начал он, его голос, низкий и хриплый, резал утреннюю тишину. – Это место – приманка. Морвин показал нам своё лицо не из вежливости. Он изучал. Теперь он знает наши слабости. Мы меняем поле боя.

Лоргон стоял рядом, скрестив руки на груди. Его алое пальто казалось единственным цветным пятном в этом вымершем мире.

– Он играет в долгую, чтобы разобрать нас по частям, – добавил Лоргон. – Значит, нам нужны не только клинки, но и знания. Те, что мы здесь не найдём.

– Куда тогда? – спросил Рунбора.

Айвен повернулся лицом к востоку.

– В столицу. К братьям. К Иглику, Зегелю и Лиафу.

Тишина на плато стала ещё глубже. Имена трёх столпов, державших власть в сердце земель – Разума, Власти и Хозяина Морей Божьих – звучали как гром среди ясного неба. Это была не просто надежда. Это был расчёт.

– Мы сражались с ними плечом к плечу, когда падали небеса, – продолжил Айвен, и в его голосе прозвучала суровая теплота. – Они знают, что такое голодная тьма. Если где и остались сведения о том, как бить не просто тень, а разум – то у них. Дорога – две недели. Идём без лишнего груза, но с готовностью к бою на каждом шагу.

– Он попробует перекрыть нам дорогу, – тихо сказала Эмилия. Все взгляды обратились к ней. – Но сейчас он будет наблюдать. Как хирург. Он хочет увидеть, к кому мы побежим. Чтобы ударить по самому больному.

Лоргон кивнул, одобряя её мысль.

– Значит, нужно не просто бежать. Нужно послать весть вперёд. Чтобы братья знали и готовились.

Айвен повернулся к Эннону, который, бледный, но уже твёрдо стоявший на ногах, опирался на плечо Жельфа.

– Эннон. Весть братьям. Пиши коротко и ясно. Птицу вызывай сейчас.

Эннон кивнул, собрался с силами, поднёс ко рту сложенные особым образом пальцы и издал резкий, пронзительный свист – два высоких тона, затем низкую трель. Звук был странным, не птичьим, но несущим в себе чёткий, неотложный призыв.

Все замерли. Через несколько напряжённых секунд с высоты, из-за зубчатого края скалы, спикировал небольшой, стремительный силуэт. Сизый голубь-скарбник бесшумно сел на вытянутую руку Эннона.

Быстро, чёткими движениями, Эннон достал миниатюрный свиток и чернильницу, нацарапал угловатый шифр: «Идём в столицу. Несём ключ и тень с именем. Ждём совета. Айвен, Лоргон, отряд.» – свернул записку, вложил в металлическую капсулу у птицы на лапке.

– Он знает дорогу. Прибудет за три дня, – отчётливо сказал Эннон, глядя на Айвена.

– Отпускай. Каждый час на счету, – скомандовал капитан.

Эннон подбросил голубя в воздух. Птица, сделав короткий круг над головами, стрелой умчалась на восток, растворяясь в бледной утренней дымке.

– Теперь он знает, – произнесла Руя, не отрывая взгляда от неба. – Если наблюдал – видел и свист, и отправку.

– Пусть знает, – твёрдо парировал Айвен. – Мы не прячемся. Мы заявляем о своём пути и предупреждаем своих. Теперь – в путь. Две недели до столицы. Будьте готовы ко всему.

Отряд двинулся, покидая плато с его каменным стражем-скелетом. Эмилия шла в середине колонны, её шаг был твёрже, чем вчера. В груди, рядом со страхом, теперь жила холодная, острая решимость. Она посмотрела на спины товарищей – на Айвена и Лоргона. Они были её семьёй. И ради них она была готова заставить свою тьму служить свету.

Через несколько часов пути, когда тропа пошла пологим спуском и напряжение немного ослабло, Лоргон неожиданно сократил шаг, поравнявшись с Эмилией.

– Твой щит, – начал он без предисловий, глядя прямо перед собой. – В последней схватке он не только отражал, но и обжигал. Осознанно?

Эмилия на мгновение растерялась от такого прямого вопроса.

– Не совсем. Он просто… откликнулся. Сильнее, чем я ожидала.

– Гм, – Лоргон издал короткий, похожий на ворчание звук. – «Просто откликнулся». У тебя дар превращать скромность в стратегическую неопределённость. Представь доклад братьям: «Наша тайная надежда научилась жечь тени, но она не уверена, как именно». Иглик тут же отправит нас на месячные курсы каллиграфии, чтобы «прояснить мыслительные процессы».

Эмилия неожиданно для себя фыркнула – короткий, сдержанный звук, больше похожий на выдох.

– Я постараюсь сформулировать точнее к нашему приходу. Что-нибудь вроде «контролируемое сияющее возмездие».

Уголок губ Лоргона дрогнул почти незаметно.

– Уже лучше. Звучит так, что Зегель, по крайней мере, не уснёт во время доклада. Только, ради всего святого, не называй это «сияющим возмездием» при Оннуне. Он воспримет это буквально и потребует, чтобы твой щит стрелял радугами.

На лице Эмилии мелькнула настоящая, лёгкая улыбка. На миг тяжёлый груз отступил.

– Буду иметь в виду. Только смертоносные, сугубо практичные сияния.

– Вот и отлично, – кивнул Лоргон, и в его синих глазах мелькнула тень привычной, стальной уверенности. – А то мне ещё объяснять Власти Божьей, почему его передовые отряды должны наступать под сиянием семи цветов. Это подрывает боевой дух. И вызывает нездоровые вопросы.

Он ускорил шаг, чтобы вернуться на свою позицию, оставив Эмилию с неожиданно полегчавшим сердцем и твёрдым намерением никогда, ни при каких обстоятельствах, не использовать в присутствии Оннуна слово «радуга».

Ветер гудел в ущельях, гнал перед собой пыль и намёки на приближающийся дождь. Где-то далеко впереди лежала столица и встреча с легендами. А где-то сзади, в глубоких тенях, за ними следили холодные, бездонные глаза, полные хищного интереса.

Игра продолжалась. Но теперь по полю ходила не только пешка, но и королева, научившаяся улыбаться в лицо надвигающимся тучам.

Глава 17

„Возвращение из тени“

Утро застало их на узкой тропе, вьющейся вдоль обрывистого склона. Воздух был холодным и влажным, пахнущим хвоей и сырым камнем, но после мёртвых долин и каменных пустынь этот запах казался почти живым, почти добрым. Отряд двигался в напряжённой тишине, но сегодня в ней было меньше тревоги, больше усталой сосредоточенности.

Эннон шёл сам.

Он ещё опирался на посох, срезанный из крепкой орешины, и шаг его был неуверенным, но он шёл. Лицо, ещё вчера покрытое болезненной бледностью и потом, сегодня обрело слабый, но явный румянец. Глаза, ещё недавно блуждавшие в кошмарах, теперь смотрели на тропу перед собой ясно, хотя и устало. И самое главное – он молчал. Не бредил. Не всхлипывал.

Эмилия шла позади, наблюдая за ним. Каждый твёрдый шаг оруженосца отзывался в ней тихим, осторожным облегчением. Вина, впившаяся в сердце острыми когтями, чуть ослабила хватку, но не исчезла. Она знала – шрам, о котором говорила Руя, остался. Но теперь он начал затягиваться.

Во время короткого привала у ручья, стекавшего с вершины, Эмилия подсела к Бране. Лекарь сидел на мшистом камне, промывая в ледяной воде тряпицы с остатками травяных настоев. Его лицо было спокойным, но глубокие тени под глазами говорили о затраченных силах.

– Ему действительно лучше, – тихо сказала Эмилия, не как вопрос, а как констатацию.

Браня кивнул, не поднимая глаз от своей работы.

– Яд отступил. Не весь – какие-то отголоски остались в глубине памяти, как занозы. Но сознание очистилось. Тело вспомнило, как быть целым. – Он отжал тряпицу и наконец посмотрел на неё. – Он сильный мальчишка. И очень хочет быть полезным. Это помогло больше, чем все мои травы.

– А образ… мой образ? Он всё ещё видит его?

– Видит. Но теперь как картинку – далёкую, неживую. Как сон, который уже не может обмануть. – Браня вздохнул. – Страх перед тобой ушёл. Осталась лишь… осторожность. Разумная осторожность. Это тоже хорошо. Теперь он не полезет в огонь, думая, что ты позовёшь.

Эмилия кивнула, глядя на Эннона. Тот сидел рядом с Оннуном и Жельфом, с трудом, но уверенно откусывая кусок жёсткой лепёшки. Оннун что-то бормотал ему, жестикулируя, и Эннон впервые за несколько дней слабо улыбнулся – коротко, по-юношески неловко.

– Спасибо, Браня, – прошептала она.

– Не благодари, – он махнул рукой. – Это моя работа. И его воля. А твоя работа сейчас – не пялиться на него, как на музейный экспонат. Подойди. Скажи что-нибудь обычное. Про погоду. Про то, как болят ноги после подъёма. Ему нужно видеть тебя нормальной, а не ходячим напоминанием о кошмаре.

Эмилия заколебалась, но затем встала и подошла к группе. Оннун, увидев её, хмыкнул и подвинулся, давая место на камне. Жельф молча протянул ей флягу с водой. Эннон поднял на неё взгляд – на мгновение в его глазах мелькнула тень, но тут же погасла, вытесненная усталой признательностью.

– Ноги ещё не отвалились? – спросил он хрипло, его голос был слабым, но в нём слышались отзвуки прежней, слегка ехидной интонации.

Эмилия фыркнула, садясь.

– Ещё держатся. Но если эта тропа не закончится скоро, придётся ползти.

– Ползём вместе, – сказал Оннун на своём языке, и Жельф перевёл его хриплый лепет на всеобщее понимание простым кивком.

Эннон слабо усмехнулся.

– Я, пожалуй, уже отползал свою норму.

Неловкость таяла, как иней на утреннем солнце. Медленно, неохотно, но таяла.

Лоргон и Айвен стояли чуть поодаль, у края обрыва, изучая карту, начертанную на куске выдубленной кожи. Лоргон указал на одну из пометок.

– Ещё день, максимум два, и мы выйдем к Старому Тракту. Там движение будет оживлённее. И опаснее.

– Значит, будем избегать открытых мест, – заключил Айвен. – Двигаться лесом, пока есть возможность. Руя в авангарде, Ваир в тылу. Эннон в центре колонны.

Он посмотрел на Лоргона.

– Ты чувствуешь её? Тень?

Лоргон медленно покачал головой, его синие глаза были прищурены.

– Не сейчас. Но это ничего не значит. После той… беседы… – он бросил взгляд на Эмилию, – мы знаем, что он может прятаться. И ждать. Его отсутствие почти так же тревожно, как присутствие.

– Она готовит что-то, – тихо сказала Руя, подойдя бесшумно, как всегда. Она держала лук в руке, но тетива была ослаблена. – Вчерашняя тишина в лесу… это не просто бегство зверей. Это затишье. Как перед выстрелом.

– Тогда нам нужно быть готовыми к выстрелу, – Айвен свернул карту. – Но сегодня… сегодня мы можем позволить себе передышку. Эннон на ногах. Погони нет. Нужно дать людям отдышаться. И подумать.

Он имел в виду не только тактику. Все они думали о словах Морвина. Об игре. О королеве.

Вечером они разбили лагерь в небольшой, укрытой от ветра ложбине, где из-под камня бил чистый, холодный ключ. Костра не разводили – запрет был железным – ели холодную пищу, скудную и безвкусную, но настроение было светлее, чем за последние дни. Даже Рунбора, обычно сдержанный, рассказывал Эннону какую-то историю про свои первые учения, жестикулируя и рисуя в воздухе формы своих меняющихся клинков.

Эмилия сидела чуть в стороне, точа свои изогнутые лезвия. Ритмичный скрежет камня о сталь успокаивал нервы. К ней подошёл Лоргон и сел рядом, протянув ей небольшой кусок смолы.

– Для клинков. Предохраняет от ржавчины. Особенно после контакта с их… грязью.

Она приняла, кивнув.

– Спасибо.

Он помолчал, наблюдая, как она наносит смолу на сталь.

– Ты держишься неплохо. После вчерашнего.

– А есть выбор? – она не подняла глаз.

– Всегда есть выбор, – сказал он, и в его голосе не было привычной иронии. – Можно сломаться. Можно убежать. Можно попытаться договориться с тьмой. Ты выбрала стоять. Это уже многое говорит.

Эмилия остановилась, наконец глянув на него.

– Он… Морвин… он говорил, что тоже когда-то нёс свет.

Лоргон нахмурился, его лицо стало жёстким.

– Не верь ему. Тьма умеет лгать, подделываясь под правду. Он мог быть кем угодно. Но сейчас он – голод, который хочет казаться разумом. Не ищи в нём родственную душу, Эмилия. Это ловушка.

– Я не ищу, – твёрдо сказала она. – Но я должен понимать, с чем имею дело. Чтобы знать, куда бить.

Лоргон кивнул, одобрительно.

– Вот это уже по-нашему. Анализируй врага. Но не впускай его в голову. Твой щит должен быть не только перед тобой, но и внутри.

Он встал, отряхивая плащ.

– И насчёт «сияющего возмездия»… можешь пока оставить эту формулировку при себе. Но идея неплоха. Работай над контролем. Чтобы в следующий раз не просто жечь, а жечь то, что нужно, и тогда, когда нужно.

Он ушёл, оставив её с мыслями и затупленным клинком. Эмилия снова принялась за работу, но теперь её движения были увереннее. Якорь в виде обсидианового камешка лежал в кармане, тёплый от тела. Ярость креста дремала, но была наготове. А где-то глубоко, под страхом и сомнениями, крепло то самое холодное решение – решение биться не только за других, но и против той части себя, что могла бы откликнуться на шёпот пустоты.

Ночью, когда все уже спали, а вахту нёс Ваир, Эннон подошёл к Эмилии. Она сидела, прислонившись к дереву, и смотрела на звёзды, проглядывающие сквозь разрывы в облаках.

– Я… я помню, – тихо начал он, стоя в двух шагах. – Что ты сделала. В амфитеатре. И после. Ты могла сломаться. Но ты не сломалась.

Она повернулась к нему. В свете звёзд его лицо казалось очень юным и очень усталым.

– Ты тоже.

– Я бредил и орал, – он усмехнулся беззвучно. – Это не считается. А ты… ты смотрела в лицо чему-то, что выглядело как ты. И не дрогнула. В конце концов.

– Я дрогнула, – честно сказала Эмилия. – В самый важный момент. И тебя ранили.

– Меня ранила тень, – поправил он. – А ты потом защищала меня. И всех нас. – Он сделал шаг ближе. – Так что… спасибо. И… прости. За тот взгляд. В ту ночь. Я просто… испугался.

Эмилия почувствовала, как в горле встаёт ком. Она кивнула, не в силах выговорить слова.

Эннон постоял ещё мгновение, затем кивнул в ответ и вернулся к своему месту у сложенных, но не разожжённых дров – немого напоминания о запрете на огонь в этой вынужденной тишине.

Доверие, казалось, начинало возвращаться. Оно было хрупким, как первый лёд, и несло в себе память о трещине. Но оно было.

А высоко в небе, там, где звёзды меркли в подступающей с востока мгле, что-то холодное и внимательное всё ещё наблюдало. И ждало своего часа.

Игра продолжалась. Но теперь на доске было на одного игрока больше – того, кто начинал понимать правила.

Глава 18

„Ночные уроки и скрытые сильные стороны,,

Тишина ночного лагеря была обманчивой. После разговора с Энноном Эмилия попыталась заснуть, но сон не шёл. Мысли метались, как птицы в клетке. Она лежала, уставившись в бесчисленные искры звёзд, рассыпанные по чёрному бархату неба. Млечный Путь раскинулся над ложбиной сияющей, призрачной рекой, заливая всё холодным, серебристым светом.

Не выдержав, она поднялась и, накинув плащ, вышла из круга спящих. Ваир сидел на валуне у края ложбины, его силуэт был подобен тёмному изваянию.

– Не спится? – его голос донёсся из темноты.

– Слишком тихо, – призналась Эмилия, садясь на соседний камень. – Кажется, что это ненадолго.

– Так обычно и бывает, – согласился Ваир.

Они помолчали. Эмилия обхватила колени, наблюдая, как Ваир время от времени подносит ко рту сушёную ягоду.

– Рунбора говорил, ты можешь неделю ничего не есть, питаясь одними этими… штуками из твоего пояса.

– Могу, – кивнул Ваир. – Но вкус у них, как у подошвы. Просто эффективно.

– А у Оннуна, – вдруг вспомнила Эмилия, – всегда с собой запас вяленого мяса. Он говорит, что это «топливо для гнева».

На лице Ваира мелькнуло подобие улыбки.

– У каждого свои причуды. У Лоргона, например, – целая коллекция.

Эмилия улыбнулась.

– Жуков. Я помню, под Кровавым Холмом… Мы же все там были. Тот бой, где он вдруг бросил всё и кинулся через поле, будто за важным донесением.

Ваир тихо хмыкнул.

– А ты заметила? Мы тогда отбивали левый фланг. Крики, железо, грязь под ногами… И тут он – бац! – останавливается, приседает, аккуратно что-то поднимает с земли. Я сначала подумал – карту подобрал. А потом вижу: на ладони у него сидит этот самый синий жук-скакун, размером с ноготь.

– А я стояла рядом, – оживилась Эмилия, – и думала: «Лоргон ранен? Почему он наклонился?» А он бережно пересадил жука на ближайший стебель, отряхнул руки и вернулся в строй, как ни в чём не бывало. Только взгляд у Айвена в тот момент… я до сих пор помню.

– Капитан потом спросил: «Ты хоть понимаешь, что мы в середине сражения?» – Ваир имитировал сухой, ровный голос Айвена. – А Лоргон ответил: «Этот жук —прекрасное создание высшего, только посмотри какой он прекрасный». Он только что показал, где почва проседает. И к тому же – редкий экземпляр».

– И что, поверили? – фыркнула Эмилия.

– Кто его знает. Но через час мы как раз избежали засады в том самом месте, где грунт был рыхлым. Так что, может, и не соврал. Хотя… больше похоже, что он просто не мог пройти мимо.

– А потом этот жук полгода жил у него в коробочке и сбежал, только когда съел весь запас сушёных червей?

– Именно, – кивнул Ваир. – Оннун потом месяц подкладывал ему в сапоги деревянных жуков. Лоргон делал вид, что не замечает, но однажды устроил ему «тактические учения на выносливость» до самого утра.

Они оба тихо посмеивались, и на миг тяжёлый груз последних дней отступил.

В этот момент сзади, из тени сосен, раздался сухой, знакомый голос:

– Что это вы тут так увлечённо обсуждаете? Меня посветите в это?

Эмилия вздрогнула. Ваир не дрогнул, лишь медленно повернул голову.

Лоргон стоял в двух шагах, скрестив руки, и смотрел на них с лёгкой, почти незаметной усмешкой в уголках губ.

– Мы как раз вспоминали один… момент под Кровавым Холмом, – сказала Эмилия, пытаясь сохранить невозмутимость.

– А, этот, – Лоргон махнул рукой, как будто отмахиваясь от комара. – Тактическая разведка местности. Всё по уставу. Жук —это тоже создание высшего.

– а как же тот запас червей – не удержалась Эмилия.

Лоргон прищурился.

– Черви были принесены в жертву для этого прекрасного существа. Как и покой Оннуна после тех «учений». Всё сбалансировано.

Он повернулся, чтобы уйти, но на секунду задержался.

– А теперь иди спать. Чувствую, тишина заканчивается.

И растворился в темноте так же бесшумно, как появился.

Эмилия переглянулась с Ваиром. Тот коротко кивнул, и она, улыбнувшись, вернулась к своему месту.

Теперь мысли были спокойнее. Вместо лица Морвина перед ней стоял образ Лоргона, спасающего жука под свист стрел, и звучал общий, добрый смех ордена. Она завернулась в плащ и закрыла глаза.

А высоко над ними холодные звёзды продолжали свой немой рассказ. И в хрупкой тишине, которую коллекционировал Ваир, уже зрело новое, тяжёлое напряжение, готовое в любой миг сорваться с тёмного зубца далёких скал и обрушиться в их звёздную ложбину.