# Двойное пике. Исповедь человека, который учился ходить дважды

Владимир Ушаков

Я соврал семилетнему сыну, что еду на рыбалку. А сам сел в тюрьму.

В 29 лет прямо на нарах у меня отказали ноги, а псориаз сковал кожу. Я стал беспомощным инвалидом там, где слабых обычно списывают со счетов. Пришлось заново учиться ходить, чтобы выжить.

Эта исповедь – для четырех категорий людей:

Тем, кто на дне: Вам нужны не нотации, а пример «своего». Я знаю, как хочется умереть по утрам. Но я вылез. Эта книга – карта минного поля. Я прошел и не взорвался. Иди за мной.

Матерям и женам зависимых: За нашей злобой скрыты страх и стыд. Здесь я показываю изнанку. Вы наконец поймете своих близких.

Тяжелобольным: Я знаю ужас беспомощности перед санитарами. Моя история доказывает: даже это – не конец.

Тем, у кого «всё ок»: Это холодный душ. Чтобы перестать ныть по пустякам и начать ценить жизнь.

Я выжил.

15 лет без наркотиков. 10 лет без алкоголя.

Здесь написано, как я это сделал.

## Посвящается

Моей маме, Ушаковой Нине Павловне.

Ты была со мной там, где не было надежды. Твое сердце болело за двоих, и ты вынесла эту ношу с невероятным мужеством. Спасибо, что для твоей любви не существует ни замков, ни расстояний.

Я тебя очень сильно люблю!


Твой сын Вова


## Эпиграф

> «Тело – это темница, в которую заключена душа.»

> – Сенека


## Глава 1. Клетка в клетке

Тело предало без предупреждения. Просто однажды ноги перестали слушаться, а звук голоса исчез, будто кто-то перерезал провода динамика.

– Ушаков! – команда катится по продолу тяжелым железным шаром.

Удар по перепонкам. Рефлекс срабатывает мгновенно – вскочить, доложить. Мозг отдает приказ: «Подъем! Живо!»

Тишина.

Пытаюсь ответить – выходит лишь сиплый выдох. Горло сжалось, но не от спазма, а от бессилия. Толкаю воздух, напрягаю связки, но они не смыкаются. Внутри, в гортани, бьется немая паника. Чувствую, как воздух царапает трахею, но звука нет. Язык во рту ворочается вялым, чужим комком, не способным сложить буквы в слова. Вместо «Я!» из груди вырывается жалкое мычание.

«Давай же! Скажи! Просто одну букву!» – кричу сам себе внутри черепной коробки.

– Я-я-я… – позорный, телячий звук.

Спёртый воздух камеры. Запах застарелой плесени и въевшегося табака бьет в нос. Этот воздух кажется чужим, враждебным. Он душит, давит на грудь, словно сами стены пытаются вытеснить меня отсюда. Легкие с трудом прокачивают эту густую муть. Каждый вдох – как глоток ваты.

Что именно пытался промычать – не помню. Сознание плыло, как в тумане. Реальность возвращалась рывками, кусками. Сначала – звуки: лязг кормушки, шаги по продолу, чьи-то голоса. Потом – ощущения: жёсткая шконка врезается в спину, холодный сквозняк по ногам. Ноги… Чувствую их, но как чужеродные предметы. Как ледяные протезы, привязанные к живому горячему телу.

– На роспись! – голос с продола разрезает тишину. Лязгает заслонка кормушки. В узкой щели появляются глаза. Смотрят сверху вниз, безразлично и требовательно. Как лаборант в виварии проверяет подопытную крысу: жива еще или уже списывать?

Встать. Нужно встать. Ноги не слушаются – они в сговоре с этими стенами.

Рывок. Провал. Еще рывок.

Цепляюсь руками за край шконки. Костяшки белеют. Подтягиваю корпус. Переношу вес. Ноги – мертвый груз. Спускаю их на пол.

Удар пяток о бетон. Боли нет. Чувствую только глухую вибрацию где-то в коленях, словно ударил деревяшками.

Пытаюсь подняться – пол уходит из-под ног. Раньше умел ходить. Раньше – это вчера. Целую жизнь назад.

Ковыляю до двери, и меня швыряет из стороны в сторону. Два метра до кормушки превращаются в марафон.

Левая нога. Подтащить. Упор. Правая. Занос.

Стена! Плечо врезается в шершавую «шубу». Боль отрезвляет.

«Не падать! Только не падать! Если упадешь – не встанешь».

Ноги ватные, непослушные, заплетаются, как у в стельку пьяного. Только в голове – кристальная трезвость и страх, а тело ведет себя так, будто выпил литр палёной водки. Координация рассыпалась в прах. Опираюсь о стену, чтобы не рухнуть. Слышу свое дыхание – хриплое, загнанное, как у астматика после кросса.

– Долго телишься, Ушаков! – рявкает кормушка.

Листок просовывается в щель. Белый прямоугольник приговора.

А теперь и руки предают. Ручка в пальцах не ощущается, она как невидимка. Смотрю на свою кисть. Она дрожит мелкой, противной дробью. Приказываю ей: «Стоп! Замри!» Она не слышит.

Смотрю, как кисть выводит закорючки, и не верю глазам: это не моя подпись. Раньше писал разборчиво, размашисто. А теперь… Буквы съёжились, стали мелкими-мелкими, будто хотят спрятаться в бумаге. И каждая линия выходит рывком, дёргано, как от разряда тока. Это не почерк – это судорожная кардиограмма.

– Ты чё, Ушаков, прикалываешься? – голос за дверью становится злым. Продольный явно теряет терпение. – Нормально распишись, кому сказал! Не беси меня.

«Не могу! – хочется заорать. – Вы что, не видите?»

Но молчу. Забираю листок. Отдаю ручку. Лязг металла. Кормушка захлопывается с таким звуком, будто ставит точку в моей биографии. Охранник за дверью наверняка сплюнул: «Нарколыга». Ему плевать.

Путь обратно на шконку – как по палубе в шторм. Шторм в девять баллов в замкнутом кубе. Падаю на матрас без сил. Сердце колотится в горле, пытаясь выпрыгнуть наружу.

Еще вчера я был просто торчком, которому море по колено, пока в крови есть яд. А сегодня этот яд начал забирать долги. С процентами. Коллекторы пришли, и они не берут деньгами. Они берут мышцами, нервами, голосом.

Мысленно прогоняю вчерашний день, пытаясь зацепиться за реальность. Суд… Пять лет… Строгий режим… Это помню. Но что с телом? Почему оно вышло из подчинения? Что, черт возьми, происходит? Может, инсульт? В двадцать девять? Или какая-то дрянь в последней дозе?

– Зёма, здарова. Чай будешь?

Голос снизу – глухой, как из колодца. Сокамерник. Даже не вижу его лица, только слышу шебуршание. Знаю, что надо ответить. Помню механику: набрать воздух, сомкнуть связки. Простая механика. Была простой – ещё вчера.

Просто киваю. Голова тяжелая, как гиря, кивок выходит неловким, будто она вот-вот оторвется. Это пока получается. Слышу, как он гремит кипятильником. Знакомый, уютный звук из прошлой жизни. Той, где умел говорить. Где ноги несли, куда прикажешь. Где тело было телом, а не обузой.

Алюминиевая кружка появляется на краю шконки. Пар вьётся змейкой в сизом воздухе. Запах дешевой заварки кажется божественным. Хватаю её – горячий металл обжигает ладони. Боль резкая, настоящая. Хоть что-то чувствую нормально. Боль – это жизнь. Пока болит – живой.

Пытаюсь поднести ко рту, но руки живут своей жизнью. Кипяток плещется через край, обжигая пальцы, но я даже не могу разжать хватку.

Дзинь. Дзинь. Кружка выбивает дробь о зубы. Горячая бурая жижа течет по подбородку, капает на одежду.

Я ловлю взгляд сокамерника. В полумраке вижу, как он кривится. Он смотрит на меня не как на человека, а как на подбитую дворнягу – с брезгливой жалостью. Потом отводит глаза и отворачивается к стене, будто боится заразиться моей немощью.

Лицо вспыхнуло огнем, жар ударил в уши сильнее кипятка. Хотелось провалиться сквозь этот бетонный пол. Пью, всасывая жидкость с воздухом, захлебываясь, как дряхлый старик…

С тюремными стенами всё предельно ясно: бетон, «шуба», сталь. Тут всё логично: срок, режим, правила. Но почему меня предает собственная плоть? Что сломалось в этом механизме: разум отдает приказы, но они уходят в пустоту, словно сигнал больше не доходит до цели. Диверсант засел в спинном мозге и режет провода управления. Тело просто отказывается подчиняться, и этот внутренний саботаж пугает куда больше, чем решетки на окнах.

Клетка в клетке. Тюрьма в тюрьме. Математика безысходности:же несвобода, возведённая в квадрат.

Тогда, сжимая горячую кружку дрожащими руками, я еще не знал главного. Я думал, это просто плохой день. Что отлежусь, просплюсь, и завтра встану бодрым. Я не знал, что это лишь начало моего нового срока в новом, сломанном теле. Срока, где не будет УДО.

Я не знал, что каждое утро теперь будет начинаться не с надежды, а с инвентаризации потерь: что еще откажет сегодня?


## Глава 2. Билет на рыбалку

Отмотаем пленку назад. Всего на двадцать четыре часа, которые теперь кажутся другой жизнью. Или кадрами из чужого, слишком яркого кино.


7 декабря 2010 года.

Утро выдалось издевательски идеальным. Природа словно решила напоследок ткнуть носом: смотри, идиот, чего ты лишаешься. За окном – звенящая тишина и слепящее солнце. Мороз бодрит, снег искрится так, что больно глазам. Небо высокое, синее, ни облачка. А мне хотелось, чтобы там было серо, грязно и слякотно. Под стать тому, что творилось у меня внутри.

Я проснулся дома, но ощущение было, будто я в гостях. В коридоре шуршал сын. Собирался в школу, пыхтел над замками ранца. Первоклашка. Вжик. Звук «молнии» резанул по ушам громче сирены.

Я понимал: уйти молча нельзя. Исчезнуть без слова – подло. Но и правду сказать язык не поворачивался. Как объяснить семилетнему пацану, что его папа едет не на работу, а в суд, откуда, скорее всего, поедет в клетку? Я решил соврать. Придумать легенду, в которую ему будет легко поверить. Спасительную ложь.

– Даниил, подойди ко мне, – позвал я. Голос прозвучал чужой, хриплый.

Он зашел, уже в куртке, смешной такой, серьезный, поправляя лямку рюкзака. Я смотрел на него и пытался «наесться» этим видом на годы вперед. Запомнить каждую черточку: как топорщится челка, как блестят пуговицы. Впечатать этот образ в сетчатку.

– Сын, – начал я, стараясь, чтобы кадык не дергался. – Я сегодня уеду. На рыбалку. С парнями собрались, далеко.

– Надолго? – спросил он просто.

– Не знаю… Как клев пойдет. Скорее всего, надолго. Может, задержусь.

Я не стал говорить ему, что на этой рыбалке я не рыбак. Я – наживка. И щука уже открыла пасть.

Даня улыбнулся – искренне, без тени подозрения. Для него это было приключение отца, а не катастрофа. Мы обнялись. Я вдохнул запах его волос – детский шампунь и тепло подушки. Запах дома. Запах детства. Запах свободы, которая утекала сквозь пальцы, как вода.

– Ладно, пап. Пока! – он развернулся и побежал к двери.

Хлопок входной двери прозвучал как выстрел. Контрольный.

Рыбалка началась.


В суд мы с мамой пошли пешком. Шли по морозу, снег скрипел под ботинками: хруст-хруст, хруст-хруст. Как обратный отсчет. Между нами висело тяжелое, ватное молчание. Мы пытались разбавить его пустыми фразами о погоде, о гололеде, но слова падали в снег мертвыми птицами, не долетая до ушей.

В глубине души теплилась надежда. Глупая, наивная надежда зависимого человека, который привык выкручиваться. Адвокат до последнего пел в уши сладкие песни:

«Не переживай, будет условно. Максимум – условка. Ты же не барыга, характеристики хорошие».

Я цеплялся за эти слова. Основания верить были. Явного сбыта не было, за руку с мечеными купюрами меня не ловили. Вся эта история была грязной, липкой и шитой черными нитками с самого начала.

Мы шли по хрустящему снегу, а у меня перед глазами всё еще стояла та квартира… Память услужливо подкидывала картинки. Стены, пропитанные невыносимой, едкой химической вонью, от которой слезились глаза и першило в горле. Мы готовили эту дрянь вместе с подельником. Адская кухня, где люди добровольно превращали себя в гниющие заживо трупы. Когда в дверь начали ломиться – тяжелые, властные удары, от которых сыпалась штукатурка, – сработал рефлекс. Я схватил приготовленную отраву и швырнул в открытую форточку. Улики улетели. Чисто.

А он – нет. Он замешкался. Или сделал вид.

Во время досмотра у него в кармане нашли эту дрянь. Оперативник, брезгливо морщась, словно держал дохлую крысу, сунул ему находку под нос:

– Откуда?

И мой «друг», человек, с которым мы делили одну медленную смерть, просто кивнул на меня.

Всё оказалось до тошноты просто. Хоть мы и находились в одной яме, именно его показания превратили моё употребление в статью 228, часть 2 – сбыт. Особо тяжкая.

Сидя на скамье подсудимых, я был слеп. Я не знал тогда, что моего «друга» задержали с поличным еще раньше. Ему предложили классическую сделку: «скащуха» в обмен на мою голову.

Весь этот процесс был не судом, а дешевым спектаклем, где он играл по сценарию оперов, которым нужно было закрыть «палку» к концу года. Истина открылась гораздо позже. И, как ни странно, сейчас я его даже не виню. Если бы тюрьма тогда не вырвала меня из этого круга, я бы уже давно сгнил в земле. В прямом смысле. Я видел, что эта химия делала с людьми. От меня бы остались только кости. Но в тот момент я этого не понимал и, как утопающий, цеплялся за соломинку адвоката: доказательств сбыта нет, есть только слова зависимого человека, готового на всё ради свободы. Слово против слова.


Зал суда. Липкая духота, пахнет старой бумагой и пылью. Клетка, пока еще пустая. Я на скамье, мама – за спиной. Ладони потные. Сердце бьется где-то в горле, мешая дышать.

Судья – женщина с каменным лицом, которому всё равно, кого сажать. У нее, наверное, борщ дома стынет или внуки ждут, а тут я. Она читала приговор быстро, бубнила, проглатывая окончания, как скучный текст инструкции к холодильнику.

Я слушал, выхватывая отдельные фразы, ожидая заветного слова «условно».

«Ну же… Скажи это. Давай. Условно. Три года условно. И мы пойдем домой».

Судья набрала воздуха в грудь.

– …признать виновным… пять лет лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима. Взять под стражу в зале суда.

Удар молотка. Бам.

Этот звук расколол реальность.

Пять лет. Строгий режим. Эти слова упали, как камни в воду. Сначала пошли круги тишины, и только потом донесся звук – всхлип мамы. Адвокат отвел глаза, пряча взгляд в документах, начал суетливо собирать бумаги в портфель.

Заплакала мама.

Это был не крик, а сдавленный, полный нечеловеческой боли всхлип. Будто из нее выдернули стержень. Этот звук ударил меня сильнее, чем приговор. Внутри всё оборвалось. Стыд, жгучий, как кислота, затопил сознание. Я вдруг отчетливо, до рези в глазах понял, что натворил. Не перед законом – плевать на закон. Перед ней.

Я, здоровый лоб, привел свою мать в этот казенный дом, чтобы она смотрела, как на меня надевают железо. Она потянулась было ко мне – поправить сбившийся воротник, привычным материнским жестом, но рука замерла на полпути и бессильно упала. Пальцы мелко дрожали. Этот вид её беспомощности и звук плача за спиной стали самым страшным наказанием. Страшнее любой решетки, страшнее любой зоны.

Ко мне подошли конвойные. Двое. Крепкие, равнодушные.

– Руки перед собой.

Щелчок наручников – сухой, металлический, хищный звук. Клац. Холодная сталь впилась в запястья. Вот и всё, сынок. Папу поймали. Клёв удался. Теперь я не человек. Я – спецконтингент.

Я с трудом повернулся. Плечи ныли.

– Мам, возьми, – я кивнул на телефон, который конвойный разрешил отдать. – Мне его не пропустят.

Она взяла его дрожащими руками, прижимая к груди, как драгоценность, как частичку меня.

– Не плачь, – выдавил я, чувствуя ком в горле размером с кулак. Язык не слушался. – Всё будет хорошо. Я вернусь.

Конвойный толкнул меня в плечо. Не грубо, но настойчиво:

– На выход.

Я шагнул в темный коридор, унося с собой звук маминых слез и улыбку сына, который думал, что папа просто поехал ловить рыбу.

Следом лязгнул засов. Дверь захлопнулась, наглухо отсекая меня от солнца, от снега, от жизни.

В этот момент мой «билет на рыбалку» был окончательно погашен. Мне казалось, что хуже уже быть не может, что я достиг дна, и теперь наступит долгая, тягучая тишина.

Но я не знал главного: система не любит пауз. Она любит движение. И мясорубка только начинала вращаться.


## Глава 3. Этап. Попова 22

Первые три дня в СИЗО я не жил. Я горел.

Это была ломка. Жесткая, сухая, без единой таблетки, без малейшей надежды на медицинскую помощь. Организм, лишенный привычного яда, объявил мне тотальную войну.

Кости дробили в промышленных тисках. Суставы выворачивало так, будто невидимый палач медленно, с наслаждением крутил ручку лебедки. Хруст. Натяжение. Боль. Мышцы сводило судорогой – хотелось лезть на стену, грызть бетон, выть зверем.

Я метался по шконке. Простыня – мокрая насквозь, хоть выжимай. Пот не липкий – едкий, как кислота. То провал в ледяную яму, то костер. Зубы стучат. Губы в кровь. Времени не существовало. Минуты растягивались в часы. Была только бесконечная, пульсирующая тьма и тело, которое стало моим главным врагом. Сокамерники смотрели с мрачным пониманием, отводили глаза. Помочь нечем. Здесь каждый выживает в одиночку. Я остался один на один со своим зверем.


Когда на четвертые сутки физическая боль отступила, оставив после себя выжженную пустыню, рубильник упал вниз. Темнота.

Следующую неделю я проспал. Сутками. Запоем. Глаза открывались только на проверку и баланду. Глоток безвкусной жижи – и снова провал. Анабиоз. Тело, умнее разума, отключило сознание, пытаясь накопить крупицы сил перед тем, что ждало впереди.


Пробуждение ударило обухом.

Я вернулся, но тело мне больше не принадлежало. Мышцы – вата. Координация – ноль. Чувство, будто я столетний старик, запертый в оболочке молодого парня.

В камере шептались: «Этап».

Слово висело в воздухе, тяжелое, как могильная плита. Этап – это шаг в бездну. Неизвестность всегда страшнее тюремных стен. Я лежал, сверлил взглядом серый потолок. Воображение, больное и воспаленное, рисовало картины одну мрачнее другой.


Вскоре его объявили.

Встать с нары оказалось подвигом. С ногами творилось что-то жуткое. Боли нет. Чувствительности – тоже. Ступни объявили забастовку. При ходьбе я пытался наступить сначала на пятку, как это делал раньше, но получалось только на носок. Ощущение сюрреалистичное. Будто кто-то огромный, невидимый, подошел сзади, схватил за шкирку и приподнял над полом. Я висел в его хватке. Носки скребут бетон. Пятки в воздухе. Гравитация сломалась.

Я превратился в сломанную марионетку. Передвижение – только на цыпочках. Мелкие, семенящие шажки. Моя походка теперь пугающе напоминала движения человека с диагнозом ДЦП. Баланс – на честном слове. Шаг. Качнулся. Устоял. Еще шаг…


Нас было двое. Автозак проехал к аэропорту, миновал КПП и выкатился прямо на летное поле.

Двери распахнулись. Удар холода. Резкий запах керосина забил ноздри.

Прямо перед нами – самолет. Огромная белая птица. Гражданский лайнер. Возле трапа никого, только техники в жилетах. Посадка еще не началась.

– Вверх, пошел! – команда конвоя хлестнула, как кнут.


Трап. Металл скользкий. Ветер рвет одежду.

Я – на цыпочках. Ступенька. Еще одна. Икры горят огнем. Дыхание с хрипом вырывается из груди.


Мы вошли в пустой салон.

Тишина. Стерильная, мертвая тишина. Ровные ряды кресел, чистые подголовники. Воздух пах пластиком и химической свежестью, еще не испорченный дыханием сотен людей.

Конвой провел нас в самый хвост.

– Сесть. Не дергаться.

Нас утрамбовали в последний ряд. Наручники не сняли. Колени уперлись в спинку переднего кресла. Мы сидели в этой звенящей пустоте, как два грязных пятна на белоснежной скатерти. Ждали.


А потом началось вторжение.

Гул голосов снаружи. Топот ног по трапу. В салон хлынула жизнь.

Сначала вошли первые пассажиры – деловые, быстрые. За ними потянулись семьи, старики, дети. Салон наполнялся шумом, смехом, звонками телефонов. Запахи дорогих духов вытеснили запах пластика.

Они шли по проходу, искали свои места, переговаривались. И каждый, абсолютно каждый, доходя до хвоста самолета, спотыкался взглядом. Улыбки гасли. Разговоры обрывались.

Они видели нас. Двух помятых зеков, вжатых в кресла.

Я видел, как меняются их лица. Женщина прижала сумку к груди – страх. Мужчина брезгливо скривил губы. Ребенок показал пальцем, но мать резко дернула его за руку.

Мы были экспонатами в кунсткамере. Чужеродным элементом. Вирусом, который проник в их безопасный, уютный мир до того, как они успели занять оборону.

Я смотрел в спинку переднего кресла, стараясь не поднимать глаз. Между нами и ими – всего полметра прохода. На самом деле – бетонная стена. Световые годы.


Когда самолет набрал высоту, гул немного стих. В проходе появилась стюардесса с тележкой.

Красивая, в отглаженной форме, она улыбалась пассажирам, предлагая напитки. Я вжался в кресло еще сильнее, стараясь не расплескать себя по сиденью, стараясь стать невидимым. Я был уверен, что нас она обойдет стороной, брезгливо отвернувшись, или конвой просто запретит ей подходить.


Но она остановилась прямо напротив нашего ряда. Посмотрела не на конвоира, а на меня. В её взгляде не было ни страха, ни отвращения, ни того липкого любопытства, которым нас награждали пассажиры при входе. Только спокойное, человеческое участие.

– Воды будете? – спросила она просто.

Конвойный хотел было что-то буркнуть, но промолчал.

Она налила воды в пластиковый стаканчик и протянула мне. Я взял его скованными руками, стараясь не расплескать.

– Спасибо, – прошептал я.


Вода была прохладной, самой обычной, но в тот момент она показалась мне живой водой из сказок. Я сделал глоток и почувствовал, как внутри что-то оттаивает. В этом простом жесте – предложить воды зеку – было столько достоинства и нормальности, что у меня перехватило дыхание. На эти несколько секунд, пока я держал стаканчик, я перестал быть «спецконтингентом», статьей УК, животным в клетке. Я снова почувствовал себя человеком.


Но полет закончился. Сказка рассыпалась в прах.

Архангельск. Попова, 22. Областная тюрьма.

Здесь воздух сгустился до черноты. Если в небе была надежда, то здесь – концентрированная агрессия.

Автозак влетел во внутренний двор.

Снаружи – ад. Лай собак. Не одной – целой стаи. Злобный, рвущий перепонки звук. Казалось, псы готовы сожрать любого, кто коснется асфальта.

Дверь распахнулась.

– Выходим! Быстро! Бегом! – крик конвоя.


Я дернулся вперед. Ноги-ходули подвели. Споткнулся. Чуть не вылетел с подножки лицом на асфальт.

Хаос. Лай. Крики. Лязг.

Конвойные взвинчены. Адреналин бьет ключом. Они не били нас по телам. Они ломали психику.

Дубинки с чудовищным грохотом обрушивались на железный кузов автозака. На стены. На решетки.

БАМ! БАМ! БАМ!

Звук бил по нервам. Голову – в плечи. Тело – в комок.

– Шевелись, б…дь! Быстрее! – дубинки свистели в сантиметре от лица. Иллюзия удара страшнее самого удара.


Я семенил на носочках. Лед под ногами. Скользко. Падение на колени. Боль.

– Встать! – удар дубинки о борт над самым ухом. Звон в голове.

Встать не могу. Руки скованы. Опоры нет. Барахтаюсь, как жук.

– Фамилию! Статья! – ор из темноты.

Рот открылся. Звука нет. Горло перехватило спазмом. Страх сдавил связки стальным обручем.

– Громче! Я не слышу! – снова удар по металлу.

Грохот. Мат. Слюна конвойных летит в лицо. Нас гнали, как скот на бойню. Животный ужас гнал вперед.


Отстойник.

– Медосмотр! – крик.

Я привалился к стене. Ноги дрожат мелкой дробью. Сердце колотится где-то в горле.

В голове – искра надежды. Врач. Человек в белом халате. Как та стюардесса. Она увидит. Она поймет. Я расскажу про ноги, про голос. Мне помогут. Должны помочь.

Очередь таяла.

– Следующий!


Кабинет. За столом – гора плоти в халате. Лицо – маска брезгливости и вечной усталости. Глаза даже не подняла.

– Фамилия? Статья? Жалобы? – пулеметная очередь вопросов. Не отрываясь от бумаг.

Я набрал воздуха. Сейчас. Надо сказать.

– Ноги… – вместо голоса – сиплый, жалкий хрип.

Кашель. Попытка прочистить горло.

– Не чувствую… и голос… пропал…


Она подняла голову. Тяжелый, пустой взгляд. Скользнула по лицу. По рукам. Зацепилась за вены.

Потом – в бумаги. Статья 228.

Всё.

В её глазах погас даже тот мизерный интерес, что был. Щелчок. Я перестал быть пациентом. Я стал куском мяса. «Торчком».

– Абстиненция у тебя, – бросила она, как плюнула. Подпись в карте – росчерк приговора. – Ломка проходит, и это пройдет. В камере отойдешь. Годен. Следующий!


Меня вышвырнули за дверь. Осознание догнало не сразу.

Лечить не будут. Для неё я – сломанный механизм, который проще списать, чем чинить. Утиль.


Сразу – «шмон».

Унижение, возведенное в абсолют.

– Рот открыть! Присесть! Раздвинуть ягодицы!

Чужие, холодные глаза осматривают каждый сантиметр. Я стоял голый, дрожащий, балансируя на цыпочках на ледяном полу. Чувство собственного достоинства, которое на миг вернула стюардесса, растоптали здесь, в этой грязной комнате. Я – инвентарный номер. Объект досмотра. Туша.


Душ. Вода – то кипяток, то лед. Плевать. Смыть грязь. Смыть этот день. Смыть взгляд врачихи.

– Выходи!

Одеваться на мокрое тело. Белье липнет. Дрожь не унять.

Снова коридоры. Тусклые лампы. Лязг. Эхо.

Стоп.

Массивная железная дверь. Скрежет ключа – как поворот ножа в ране. Тяжелая створка со скрипом пошла на меня. Заходи.

Густой, спертый воздух ударил в нос. Табак, пот, безнадега.

Дверь за спиной захлопнулась. Щелк. Пути назад нет.


Тишина.

Оценивающая. Тяжелая. Липкая.

За столом сидели люди. Взгляды – рентген.

– С какого города сам? – голос спокойный, но в нем сталь.

Я назвал город.

Блатные переглянулись. Тот, что спрашивал, прищурился. Пауза затянулась.

– У нас смотрящий за хатой тоже с этого города. Саня… Слыхал за такого? Он смотрел за этой хатой, пока его этапом в Нарьян-Мар не отправили. Скоро, думаю, вернется.


Сердце пропустило удар. Саня!

Внутри вспыхнула радость. Мир тесен. Мы же в ПТУ в одной группе учились. Прогулы, пьянки, гулянки…

– Знаю, – твердо ответил я, стараясь, чтобы голос не сорвался. – Мы с Саней хорошо знакомы. Учились вместе.


Блатной не шелохнулся. Лицо непроницаемое. Одного знакомства мало. В тюрьме прошлое не в счет. Важно, кто ты здесь и сейчас.

Он задал главный вопрос. Вопрос-лезвие. От него зависит всё: где я буду спать, что я буду есть и как вообще сложится моя дальнейшая жизнь.

– А по жизни кто?


Время остановилось.

Я стоял, вцепившись побелевшими пальцами в край нары. Ноги – вата. В голове – шум.

Кто я?

В своем нынешнем состоянии – с онемевшими ногами, без голоса, полутруп после ломки – я чувствовал себя овощем. Растением, которое вырвали с корнем и бросили на бетон. Беспомощным куском плоти.

Но сказать это нельзя. Нельзя показать слабость. Нельзя ошибиться.

Тишина давила на уши. Они ждали.

Я собрал остатки воли. Выдохнул воздух вместе со страхом:

– Мужик.


Секунда тишины.

Напряжение лопнуло, как перетянутая струна.

– Ну, раз кент смотрящего, да еще и мужик правильный – проходи, будь как дома, – кивнул старший. – Саня наш человек.

Воздух снова пошел в легкие.

Отношение изменилось по щелчку пальцев. Меня усадили. Кружка с горячим чаем. Горсть конфет. Печенье. Роскошь.

– Попей с дороги, земеля, расслабься.

Я взял кружку двумя руками. Тепло обожгло пальцы. Глоток. Сладкий, крепкий чай. Еще глоток.

Кто-то протянул сигарету.

Затяжка. Дым наполнил легкие. Гул в голове начал стихать. Я выжил. Пока выжил.

## Глава 4. Чужое тело

В камере меня приняли. Блатные кивнули, выделили место, но спокойствие снаружи не означало тишину внутри.


Тюрьма жила. Она дышала, двигалась, переговаривалась. Как только отгремел отбой и «тормоза» закрылись на ночь, за окном началась другая жизнь. «Дорога».

Веревочные трассы, сплетенные из распущенных свитеров и носков, летали между камерами, как паутина гигантского паука. Невидимый телеграф работал без перебоев.

– Принимай! – сиплый шепот от окна.

В хату затянули «коня». Внутри – курево, чай, малява.

Почерк незнакомый, но от него веяло теплом: «С заездом. Крепись, Вован. Мы знаем. Мы рядом».

Земляки. Они знали, что я здесь. Знали, что я еле живой. Этот клочок бумаги весил больше, чем все лекарства мира.

Я смотрел на эту суету – как парни ловко вяжут узлы, как перекрикиваются с соседними камерами, – и чувствовал себя призраком. Я был здесь, но меня здесь не было.

Я провалился в серую зону. Ломка отступила, кости перестало выкручивать, но на смену острой боли пришла пустота. Густая, ватная, обволакивающая.


Время в камере умирает первым. Его убивает свет. Под потолком круглосуточно горела тусклая желтая лампочка – недремлющее око системы. Она гудела. Тихо, на грани слышимости, как больной зуб. Этот звук проникал в череп, вибрировал в деснах. Закрываешь глаза, пытаясь сбежать в сон, но веки не спасают: сквозь них пробивается воспаленная красная пелена. День и ночь смешались в одну бесконечную мутную смену.


Моим главным врагом оставалось собственное тело. Оно мстило за годы, проведенные в наркотическом угаре. Яд вышел, но руины остались. Организм, лишенный допинга, начал рассыпаться.


Вслед за этим пришла другая беда. Псориаз.

Он появился у меня ещё в двадцать один год, сразу после смерти отца. На воле он давал о себе знать, прогрессировал, но обычно это случалось после гулянок и алкоголя – как расплата за интоксикацию.

Здесь же, в камере, я вел вынужденно трезвый образ жизни. Но болезнь словно взбесилась. Пятна поползли по всему телу гораздо быстрее и агрессивнее, чем когда-либо на свободе. Псориаз захватил голову, покрывая меня зудящей коркой.

Я превращался в ящера, сбрасывающего шкуру, только новая не росла. Я сыпал шелухой на казенное белье, чувствуя, как кожа горит огнем. В ночной тишине камеры звук был отчетливым – сухой, шуршащий треск сдираемой кожи. Шр-р-рх. Шр-р-рх. Я расчесывал бляшки до крови, чувствуя странное, мазохистское удовлетворение.

Собственные нервы жрали меня изнутри сильнее, чем любой алкоголь. Организм пожирал сам себя от стресса и безысходности.

Утром на простыне оставались кровавые точки и белая перхоть. Я торопливо стряхивал их, сгорая от стыда. Мне казалось, что я заразный, грязный, прокаженный.

Чтобы спрятаться, я ушел в молчание. Слова казались лишними, тяжелыми булыжниками, которые лень ворочать языком. Я отвечал односложно: «да», «нет», «нормально».


Настало время писать домой. Я сидел над чистым листом тетради час, не зная, с чего начать. Что писать? «Мама, я еле хожу и покрылся коркой»? «Мама, я хочу сдохнуть»?

Нет. Этого писать нельзя.

Привычные размашистые петли исчезли. Почерк стал микроскопическим. Буквы лепились друг к другу, как испуганные овцы в загоне. Строчки ползли вниз, ломались.

Психолог наверняка сказал бы, что это защитная реакция: я подсознательно пытался исчезнуть, стать незаметным, стереть себя из пространства. Я шифровал свою боль в этих точках и крючках, надеясь, что мать не прочтет между строк. И до ужаса боясь, что прочтет.

«…У меня всё нормально. Кормят хорошо».

Ложь. Ложь в каждой букве. Я запечатал конверт, словно заколотил крышку гроба.


Дни слиплись в один сплошной серый ком. Я часами лежал на шконке, отвернувшись к стене, и слушал телевизор.

В камере работал только один канал – МУЗ-ТВ. Круглые сутки.

Это была изощренная пытка.

На экране, в ярких кислотных цветах, мелькала жизнь, которой здесь не было места. Красивые, загорелые тела, дорогие тачки, пляжи, коктейли. Девочки в бикини трясли задницами под тупой, веселый бит. Парни в брендовых шмотках пели о том, как они любят тусоваться до утра.

«Тыц-тыц-тыц», – долбил бас по мозгам.

Я смотрел на этот бесконечный праздник жизни сквозь решетку, покрытый струпьями, трясущийся от каждого шороха.

Контраст был чудовищным. Там, в «ящике», главной проблемой было – какой клуб выбрать. Здесь – как дойти до параши, не упав. Там – любовь-морковь и стразы. Здесь – вонь немытых тел и лязг засовов.

Эти клипы казались трансляцией с другой планеты. Или издевательством. Словно кто-то специально включил этот канал, чтобы показать: «Смотри, урод, как живут нормальные люди. Смотри, чего ты лишился. Смотри и гний».


Я ждал только одного.

Кассатка. Апелляция.

Это была последняя ниточка, связывающая меня с иллюзией свободы. Адвокат подал жалобу, и где-то в недрах судебной машины решалась моя судьба. Глупая, иррациональная надежда шептала: «А вдруг? Вдруг скостят? Вдруг дадут меньше?»

Ожидание выматывало сильнее болезни. Каждый раз, когда открывалась кормушка, сердце подпрыгивало к горлу.


Выстрелом, разбившим это мутное стекло, стал грохот металла.

– Ушаков!

В щель просунули серый лист.

Я встал. Ноги ватные. Голова привычно дернулась, но я заставил себя подойти. Взял бумагу. Она была холодной.

Туман в мозгу на секунду рассеялся. Глаза лихорадочно бегали по строчкам, пропуская казенные «рассмотрев», «руководствуясь», «судебная коллегия постановила»…

Вот оно. В самом низу. Жирным шрифтом.

«Приговор оставить без изменения».

Пять лет.

Цифра не испугала. Наоборот. Она стала первым твердым предметом в этом болоте. Бетонная плита упала на грудь, но дышать стало легче.

Надежда наконец-то сдохла. Её пристрелили этой бумажкой с гербовой печатью.

Больше не нужно ждать. Больше не нужно вздрагивать от стука двери. Неопределенность высасывала силы больше, чем тюрьма. Теперь есть срок. Есть финишная черта. Пусть она далеко, за горизонтом, но она есть.


Я вернулся на шконку, медленно скомкал лист. Впервые за два месяца я почувствовал, что просыпаюсь. Я посмотрел на свои руки, покрытые красными пятнами, на серые стены, на экран, где очередной рэпер махал пачкой денег.

– Ну всё, Володя, – сказал я себе. Голос был скрипучим, как несмазанная петля, но своим. – Хватит жалеть себя. Пакуй вещи.

Зона ждет.

## Глава 5. Белый шлем

Сборы были короткими. В тюрьме вещи обладают странным свойством – они размножаются делением. К этапу у меня собрался огромный, неподъёмный баул – та самая классическая «цыганская» сумка в клетку. Битком набитая одеждой, блоками сигарет, чаем, конфетами.


Я смотрел на этого клетчатого монстра с ужасом. Здоровому человеку поднять его – раз плюнуть, но моё тело жило по своим законам. Однако бросить его я не мог. В этой клетчатой шкуре был мой стартовый капитал. Приехать на зону пустым – значит попасть в зависимость, начать жизнь нищим. Чай и сигареты там – твёрдая валюта. Это была не просто сумка. Это была моя страховка от унижения.


Я взвалил груз на плечо. Позвоночник хрустнул, лямка врезалась в трапецию, перекрывая кровоток. Ноги тут же подкосились, отказываясь держать двойной вес. Меня швырнуло к стене.

Конвойные, обычно орущие «Бегом!», в этот раз промолчали. В их глазах читалось брезгливое сочувствие – так смотрят на подбитую собаку, которую и пинать-то грех.


Вагонзак – легендарный «Столыпин» – встретил нас ледяными ступенями.

– Давай руку! – кто-то сверху, из тёмного проёма, протянул ладонь.

Рывок. Боль в плече. Я внутри.

«Столыпин» – это вывернутый наизнанку купейный вагон. Окон нет, вместо дверей – решётки. Нас набили битком. Люди везде: на полках, внизу, на багажном ярусе. Слоёный пирог из человеческих тел. В купе, рассчитанном на четверых, ехало двенадцать.

В нос ударил густой, осязаемый запах: смесь дешёвого табака, немытых тел и резкой вони привокзального туалета. Этот запах не вдыхаешь – его ешь.

– Ну что, братва, в тесноте, да не в обиде! – раздался звонкий голос с верхней полки. – Зато отопление включили, сервис!

Это был Саня Весёлый. Его везли с другой зоны. Саня оправдывал прозвище на сто процентов: даже здесь, в железной банке, он умудрялся улыбаться.

– Эй, земеля, – он подмигнул мне, видя, как я пытаюсь втиснуться в угол. – Падай сюда, я подвинусь. Тут у нас люкс-апартаменты, вид на стену включен в стоимость!

Его смех рикошетил от железных стен. Саня травил байки про своих бывших подельников, про нелепые случаи на суде. Смеялись мы, смеялись соседи за перегородкой. Даже угрюмый конвой в коридоре иногда прыскал в кулак. Саня был нашим антидепрессантом, живым доказательством того, что тюрьма не обязательно убивает в человеке радость.


Но веселье заканчивалось, когда организм требовал своего.

– Начальник! В туалет! – кричали хором.

Выпускали неохотно. «Столыпин» не любит суеты.

Поход в туалет в движущемся поезде стал испытанием. Вагон швыряло, пол уходил из-под ног. Я шёл по коридору, чувствуя на себе десятки взглядов из-за решёток. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то с жалостью.

– Гляди, доходяга, – шепнул кто-то. – Не жилец.


В туалете, под прицелом глаз конвойного через открытую дверь, тело отказывалось подчиняться. Сфинктер сжался в камень от стресса и стыда.

Вернувшись на полку, мокрый от напряжения, я принял решение.

«Пить не буду», – сказал я себе.

Это была моя маленькая война. Я не мог контролировать поезд, конвой или свою болезнь. Но я мог контролировать это.


В купе было душно, накурено, горло пересыхало. Я смотрел, как Саня жадно пьёт воду из пластиковой бутылки.

– Будешь? – протянул он мне.

– Не хочу, – соврал я.

Язык прилип к нёбу. Во рту – Сахара. Но лучше терпеть жажду, чем снова проходить этот позорный путь по коридору, ловя равновесие под взглядами зрителей. Пусть почки ноют. Моя гордость была дороже воды.

Поезд дёрнулся и застучал колёсами. Ту-дух, ту-дух.


Я закрыл глаза, и меня накрыло дежавю. Полтора года назад я ехал по этой же ветке. Те же рельсы, тот же ритм. Только тогда это был плацкарт, в подстаканнике звякала ложечка, я смотрел на ели и ехал в отпуск. Я был туристом, хозяином судьбы.

Сейчас между мной и теми елями – глухая стена. Я – спецконтингент. Груз 200, только дышащий.


Станция назначения. Ночь. Мороз такой, что воздух звенит.

– На выход! Прыгай!

Лестница не выдвигалась. Пришлось прыгать в чёрную бездну с высоты полутора метров. Я рухнул в сугроб вместе с баулом, чудом не переломав ноги. Ледяной воздух ударил в распаренные лёгкие как нож.

– Сесть! На корточки!

Мы сидели в снегу, ожидая автозак. Мышцы бёдер горели огнём, ноги тряслись крупной дрожью, передавая вибрацию на сумку. Я балансировал, вцепившись в баул как в спасательный круг. «Боже, пусть это кончится. Прямо сейчас. Или убейте, или увезите».


Нас привезли в карантин.

Железная дверь захлопнулась, отрезав внешний мир.

– Гражданку в мешки! Бегом!

Джинсы, свитер, куртка – всё полетело в чёрную пасть мешка. Я смотрел, как завязывают горловину, и понимал: там, внутри, осталась моя личность. Взамен швырнули робу. Ткань новая, хрустящая, но мёртвая. На мне форма висела мешком, превращая в пугало. Я провёл рукой по чёрной робе. Всё. Теперь я – номер. Единица учёта.


Нас повели стричься.

Звук машинки здесь был громким, хищным. Она не жужжала – она рычала.

– Следующий!

Я сел. Сжался в комок. Псориаз, разросшийся на нервной почве, покрыл всю голову толстой, непробиваемой коркой. Я знал, что сейчас будет.

Зубья врезались в броню. Череп вибрировал, как пустой котёл. Казалось, лезвия скребут прямо по кости, снимая не волосы, а скальп. Сейчас брызнет кровь. Я зажмурился до цветных кругов, вцепившись в подлокотники. Только бы не заорать.


Когда волосы упали на пол, череп обжёг ледяной воздух. Я провёл ладонью по голове. Гладкая. Твёрдая. Белая. Словно на меня надели плотный костяной шлем.

Я сидел, вжав голову в плечи, ожидая насмешек. «Урод», «прокажённый» – слова уже звучали в мозгу.

Я поднял глаза.

Никто не смеялся. Парни, с которыми мы только что ехали в «Столыпине», смотрели с испуганным сочувствием. Даже балагур Саня притих.

В этот момент я понял странную вещь. Этот панцирь, эта уродливая корка – это была моя защита. Мой организм выстроил стену между мной и этим адом. Я выглядел как инопланетянин, как воин в костяном шлеме. Пусть уродливый, но защищённый.

– Болит? – тихо спросил Саня, когда мы вышли в коридор.

– Нет. Просто чешется.


Карантин встретил нас «Днём сурка». Шесть утра. Темнота. Плац.

Из динамиков рвался хрип Высоцкого: «Вдох глубокий, руки шире…»

Под этот жизнерадостный ритм мы, похожие на сонных зомби в чёрных робах, махали руками на морозе. Сюрреализм происходящего зашкаливал. Я превратился в улитку, которая втянулась в раковину от страха и боли.


Но тело не дало мне спрятаться окончательно. Воспаление усилилось. Пришлось идти в санчасть. Я шёл как на эшафот, готовясь услышать привычное: «Пшёл вон, симулянт».

Дверь открылась.

Стерильная белизна резала привыкшие к серости глаза. За столом сидела не тюремная тётка, а совсем молодая девчонка. Белый халат на ней сиял, как инородное тело в этом сером мире. От неё пахло не хлоркой и потом, а духами и жизнью. Этот запах опьянял сильнее спирта.

Я стянул шапку. Обнажил свой «шлем».

Она смотрела спокойно. Внимательно. Без брезгливости. В её взгляде я увидел то, чего не видел уже очень давно – человека, смотрящего на человека.

– Запустили, – тихо сказала она. Голос мягкий, тёплый.

Она быстро черкнула в карте.

– Выпишу мазь. Салициловую. И уколы. Надо снимать воспаление, иначе кожа лопнет. Будем лечить.

Я кивнул, боясь разжать зубы, чтобы голос не дрогнул. Мазь? Уколы? Здесь? Мне?


Я вышел из кабинета оглушённый. Не диагнозом. Отношением. Пять минут я не был зэком, не был куском мяса. Я был пациентом. Я нёс это ощущение бережно, как хрустальную вазу, боясь расплескать по дороге в барак. Оказывается, даже здесь, на дне, есть свет.


Две недели карантина пролетели в тумане. Уколы, проверки, Высоцкий.

Потом – распределение.

Мы стояли в строю, ожидая своей участи.

– Веселов! Восьмой отряд! – Саня Весёлый подмигнул мне на прощание. – Не скучай! Свидимся!

Он ушёл, и мне стало тоскливо. Саня был той искрой, что не давала погаснуть окончательно.

– …Шестой отряд!

Меня определили в шестой.

Лучше? Хуже? Я не знал. Ноги скользили по льду, когда мы шли к новому бараку. Впереди была неизвестность. И страх. Липкий, холодный страх, который не вылечить никакими уколами. Я ещё не знал, что «Шестёрка» – это не просто цифра. Это место, где карантин покажется мне курортом.

## Глава 6. Цена движения

Шестой отряд встретил меня не звуком, а запахом. Он ударил в нос, как только я открыл дверь барака. Это была густая, почти осязаемая стена спёртого воздуха, в которой смешались ароматы сырой штукатурки, хлорки и тяжёлый, кислый дух сотни мужских тел, годами живущих в этом замкнутом пространстве.


Барак представлял собой типичное общежитие: двухэтажное деревянное здание. На первом этаже располагались мы – шестой отряд, на втором – девятый. Когда я впервые вошёл в спальное помещение – «секцию», – стены словно сдвинулись на меня. Ряды двухъярусных железных кроватей – шконок – тянулись, казалось, бесконечно.


Жизнь здесь напоминала переполненный плацкартный вагон, который никуда не едет и никогда не приедет. У каждого – своя полка, свой угол. Слева от меня обосновался старый рецидивист, бубнивший по вечерам одну и ту же историю про «лихие девяностые». Справа – молодой парень, часами строчивший письма, которые он, кажется, никогда не отправлял. Мы жили в вынужденном симбиозе. Чай стал моей валютой и ритуалом. Вечерами, когда суета стихала, мы собирались у тумбочки. В эти моменты иерархия стиралась. Мы пускали кружку крепкого «купца» по кругу, согревая ладони, и я чувствовал, как в этой тесноте чужое дыхание становится фоном моего собственного существования.


Я шёл вдоль шконок, волоча свои непослушные, ватные ноги, хватаясь за железные спинки кроватей, чтобы не упасть. Взгляд сам собой вчитывался в прикроватные бирки. Это чтение было страшнее любого приговора. На маленьких бумажках, аккуратно вставленных в пластиковые кармашки, была написана вся жизнь человека.


«Начало: 2008. Конец: 2023».

«Начало: 2010. Конец: 2032».

«Начало: 2005. Конец: 2025».


Волосы на затылке зашевелились. Мои пять лет на фоне этих цифр казались жалкой насмешкой, но от этого было не легче. Для меня эти даты выглядели как научная фантастика, как что-то запредельное. Но для людей, которые спали на этих кроватях, это была реальность. Двадцать пять лет. Четверть века в неволе. Я смотрел на эти цифры, и меня укачивало от ужаса: для меня это слово читалось как «НИКОГДА». Но чужой ад не делал мой собственным раем.


На меня смотрели. Сотня пар глаз провожала мою неуклюжую фигуру. Но в этих взглядах я не видел хищного интереса, с которым обычно встречают «первоходов». На меня смотрели как на сломанную мебель, как на ошибку системы. Блатные – «смотрящие» и их окружение – меня не трогали. Видимо, мой жалкий вид служил лучшим оберегом: псориаз, стянувший тело красной коркой, и шаркающие шаги паралитика. Они понимали: с этого инвалида взять нечего, его не «разведёшь», не заставишь работать на себя. Мне и так было хреново, и это было написано у меня на лбу. Я стал для них прозрачным, частью интерьера, которую стараются не замечать, чтобы не портить себе настроение.


Единственной ниточкой, связывающей меня с миром родных, стал мой близкий, который сидел этажом выше, в девятом отряде. Своего телефона у меня тогда ещё не было, сим-карты – тоже. Связь – только через него. Раз в неделю, преодолевая каждый шаг как подвиг, я поднимался к нему.


Он протягивал мне трубку прямо в секции, среди чужих глаз и ушей. Я вжимал телефон в ухо, словно хотел спрятаться в нём целиком, и отворачивался к стене, пытаясь создать иллюзию уединения.


– Алло, сынок?


Этот голос пробивал мою броню. Стены барака исчезали. Запаха хлорки больше не было. Был только дом.


– Мамуля, привет, всё хорошо. Я поел. Я в тепле.


Ложь текла в трубку. Я стоял, опираясь на шаткую спинку чужой шконки, моя спина была мокрой от напряжения, но я знал: эти пять минут лжи дадут мне силы жить следующую неделю. Голос мамы был единственным, что удерживало меня от падения в бездну.


Эти разговоры заряжали меня, но потом тоска накатывала с новой силой. Так продолжалось до тех пор, пока я не наладил «дорогу» и не затянул в зону свою сим-карту, купив дешёвую кнопочную «говорилку». Связь стала проще, но ощущение оторванности от дома никуда не делось.


В шестом отряде я пробыл два месяца. И это были месяцы медленного, тягучего умирания.

Мой организм, лишённый адреналина борьбы за выживание, решил, что жизнь закончилась. Он включил режим гибернации. Я спал сутками. Просыпался на проверку, шатался в строю, механически глотал баланду в столовой и снова проваливался в сон.


Моё тело начало меняться, и эти перемены пугали меня до дрожи. Из-за отсутствия движения я стремительно набирал вес. Но это были не мышцы, а рыхлый, нездоровый, водянистый жир. Ноги, и без того слабые, стали отказывать окончательно. Координация рассыпалась. Мозг посылал сигнал, но тело отвечало тишиной. Связи нет. Абонент недоступен. Я не мог пройти по прямой линии – меня заносило, как пьяного, я сбивал плечами косяки, спотыкался на ровном месте. Ноги стали ватными. Чужими. Не моими. Шаг. Провал. Стена. Дышать. Главное – дышать.


Лёжа на шконке и глядя в провисшую панцирную сетку верхнего яруса, я вдруг отчётливо, до холодного пота понял: если я останусь здесь, в этом болоте, я не доживу до звонка. Я просто сгнию заживо. Мои мышцы атрофируются настолько, что однажды я просто не смогу встать, чтобы сходить в туалет. Я превращусь в овощ, в кусок мяса, который будут брезгливо обходить стороной.

Мне стало страшно. Животный страх погнал меня вперёд. Нужно было движение. Любое, даже через боль.


Я дрожащей рукой написал заявление на промзону.

Решение казалось безумным – куда мне, калеке, на производство, где пашут здоровые мужики? Но логика была простой: на работе время полетит быстрее, а тело, может быть, вспомнит, что оно живое.


Бюрократическая машина сработала быстро. Через месяц меня перевели в пятый, рабочий отряд. Он находился в одной локалке с восьмым отрядом, где сидел Саня Весёлый. Это было огромным плюсом. Видеть родное лицо, перекинуться парой фраз на перекуре – это стоило многого. Саня не давал мне раскиснуть, шутил, и я снова чувствовал себя частью социума, а не одиноким изгоем.


Промзона встретила меня ледяным дыханием реальности.

Семь утра. Зима здесь суровая, беспощадная. Темнота такая, хоть ножом режь, только тусклые фонари выхватывают из мглы колючую проволоку. Мороз под тридцать. Воздух звенит.

Построение колонн на плацу напоминало сгон скота. Сотни чёрных бушлатов, клубы пара изо ртов.


– Сорок шестая бригада, строиться! Быстрее, бля!


Зимой плац превращался в каток. Снег, утоптанный тысячами ног, становился зеркалом. Для здорового зека это просто скользко. Для меня это была смертельная полоса препятствий. Каждый шаг – риск. Я семенил в строю, вцепившись взглядом в спину впереди идущего, молясь только об одном: не упасть. Упасть – значит сбить строй, задержать колонну, навлечь на себя гнев замёрзшей толпы. Я чувствовал себя загнанным животным, которого гонят на убой. Каждое утро начиналось с панического страха перед этим ледяным маршем.


Меня распределили на деревообработку.

Ангар был огромным и продуваемым всеми ветрами. Ворота распахнуты настежь. Внутри гулял сквозняк, температура ничем не отличалась от уличной, разве что снег не падал на голову.


Пилорама не просто выла – она визжала, как раненый зверь. Этот звук въедался в мозг, преследовал меня даже во сне. Воздух был густым от древесной пыли – она забивалась в нос, в уши, скрипела на зубах.

Моя задача: стоять на «хвосте» пилорамы и принимать доски.


– Принимай! – орал напарник сквозь визг циркулярной пилы.


Огромное бревно распадалось на части. Я должен был хватать сырую, тяжёлую, обледенелую доску на лету. Она весила, как мне казалось, тонну. Занозы впивались в ладони даже через грубые рукавицы.


Такой тяжёлой работы в моей жизни ещё не было. Никогда. Руки, отвыкшие от труда, дрожали, пальцы не сгибались от холода. Спина горела огнём уже через час. Ноги подкашивались, разъезжались на опилках. Казалось, я превратился в шестерёнку, у которой сточились зубья, но механизм продолжает вращаться, перемалывая меня. Справиться не получалось. Доски падали, я не успевал их убирать.


На меня орали:

– Шевелись, инвалид! Завалишь план!


Я стискивал зубы до скрипа и тащил. К концу смены я выползал из ангара, не чувствуя тела. Я был пуст.

Так я продержался месяц. Это был месяц ада, но я выдержал.


Пришла первая зарплата. Я не держал эти деньги в руках – они ушли на счёт ларька, – но я ощущал их цену каждой клеткой. Эти жалкие четыреста рублей, заработанные потом и кровью, были для меня дороже золота. Я пошёл в магазин.

На что хватило моей месячной зарплаты? Блок сигарет, килограмм сахара, пачка чая и кулёк самых простых карамелек. Всё. Это была цена моего здоровья. Но когда я заварил этот чай с сахаром…


Слюнные железы свело сладким спазмом, по телу разлилась горячая волна. В этот момент дешёвая карамелька казалась вкуснее любого десерта из прошлой жизни. Сладость взрывалась на языке, возвращая мне вкус к жизни.


А потом случилось то, чего я подсознательно ждал и боялся. Ресурс организма исчерпался. Я просто оступился на скользком полу ангара. Раздался сухой хруст. Резкая вспышка боли пронзила ногу, и я понял: всё. Я перестал ходить вообще.

На промке балласт не нужен. Здесь нет места жалости, здесь есть план.

Меня списали мгновенно.


– В четвёртый барак. Нерабочий.


Я снова оказался за бортом, чувствуя себя использованным и выброшенным материалом.


В четвёртом отряде я немного отлежался. Острая боль ушла, я снова мог ковылять, опираясь на стены, но полноценной ходьбой это назвать было нельзя. Я лечил ногу и боролся с депрессией. К этому времени случилось маленькое чудо – видимо, стресс перезапустил обмен веществ, и у меня прошло обострение псориаза. Кожа очистилась. Внешне я стал похож на человека, но внутри я всё ещё был развалиной.

О промке я больше не думал. Страх перед той адской усталостью был слишком велик. Я тупо сидел в бараке, погружаясь в болото безделья.


Вытащил меня случай.

Ко мне подошёл старший дневальный.

– Слышь, Ушаков, – сказал он, оценивающе глядя на меня. – Работа есть. Не на промке, здесь, в жилой зоне. Надо мостовую колотить на КСП. Пойдёшь?


КСП – контрольно-следовая полоса. Периметр зоны. Место, где ходят патрули с собаками. С точки зрения «блатных» – это «западло», «красная» работа. На такое порядочный арестант не подпишется.

Я посмотрел на свои руки, вспомнил ощущение беспомощности, когда не мог встать с кровати, и ответил:

– Пойду.


Мне было плевать на эти порядки. Мне было всё равно, что скажут люди с понятиями. Я до сих пор считаю: главная порядочность – не делать гадских поступков. А колотить доски, чтобы не сойти с ума и восстановить здоровье – в этом нет греха.

Со мной пошли ещё четверо. У каждого была своя причина.


Здесь я столкнулся с другой проблемой. Работа оказалась не легче. Нужно было разносить огромные доски по периметру.

Первый месяц я просто умирал. Каждый вечер я падал на шконку с одной мыслью: «Завтра не встану. Откажусь». Всё тело болело так, будто меня били палками. Но утром я вставал. Злость на свою немощь гнала меня вперёд. Я твёрдо решил: я буду здесь до конца. Я не сдамся во второй раз.


И через месяц-два произошло то, ради чего стоило терпеть эту боль.

Я шёл с очередной доской, тяжело дыша, и вдруг поймал себя на странном ощущении. Земля под ногами стала твёрдой.

Мои ноги оживали.

Я почувствовал землю. Я смог наступить полной ступнёй, перенести вес тела на пятку. Но это не было автоматическим процессом.

Чтобы сделать правильный шаг, мне нужно было о нём думать.

Я посылал мысленный приказ: «Поднять правую ногу. Вынести вперёд. Опустить на пятку. Перенести вес».

Я учился управлять своим телом вручную.


Это открытие вдохновило меня невероятно. Я понял, что я не безнадёжен. Я могу пробить этот засор усилием воли.


Днем я работал, а ночью учился ходить заново. Когда отряд засыпал, я выходил в коридор – «проходку». Тишина, густой, вибрирующий храп сотни мужиков и только тусклый, желтоватый дежурный свет.


Я смотрел под ноги. Квадраты дешевой кафельной плитки стали моей разметкой, моим личным полигоном.

Раньше я, как и любой здоровый человек, не задумывался о механике шага. Ты просто хочешь идти – и идешь. Тело само знает, какие мышцы сократить, как держать баланс. Но у меня эта автоматика сгорела. Связь между «капитанским мостиком» в голове и «машинным отделением» в ногах была оборвана. Пришлось переходить на ручное управление.


Я закрывал глаза и визуализировал процесс. Я представлял, как электрический импульс рождается в мозгу, бежит по позвоночнику, пробивается через блоки в пояснице и, словно ток по оголенному проводу, ударяет в бедро.

– Подъем, – беззвучно командовал я.

Нога, тяжелая, чужая, неохотно отрывалась от пола. Ее трясло мелкой, противной дрожью. Мышцы спазмировало, они сопротивлялись, они забыли свою функцию.

– Вперед.

Я выносил стопу в воздухе. Сантиметров двадцать. Не больше.

– Опора на пятку.

Пятка касалась пола. Теперь самое страшное – перенести вес тела на эту ненадежную конструкцию. Мозг паниковал, кричал инстинктом самосохранения: «Не наступай! Упадешь! Она подогнется!».


Я глушил этот голос усилием воли. Я заставлял себя довериться собственной плоти, приказывая колену замкнуться и держать вес.

Шаг. Удержать равновесие. Выдох.

Меня шатало, я хватался за стену, чтобы не рухнуть и не разбудить барак. Пот катился по спине градом, футболка прилипала к телу, хотя я прошел всего три метра. Это была не физкультура, это была война нейронов. Я прокладывал новые маршруты в собственной нервной системе, пробивал заторы, заставляя мертвые зоны ожить.


Иногда я стоял по минуте, просто пытаясь поймать ощущение пола подошвой.

– Ты чего бродишь, Ушаков? – сонно бурчал дневальный, приоткрывая один глаз.

– В туалет, – хрипел я, вытирая мокрый лоб.

На самом деле я шел к себе. К тому себе, который умел бегать. Каждая пройденная плитка была маленькой победой духа над материей.

Я был как радист, который пытается пробиться сквозь помехи в эфире: мышцы дёргались, отзываясь на команды, и связь, пусть слабая, пробивалась сквозь шум. Я чувствовал, что оживаю.


Эйфория закончилась с приходом зимы.

Нас оставили на том же КСП, но теперь началась работа со снегом.

В один из таких дней я стоял по пояс в сугробе, сжимая черенок лопаты так, что сводило пальцы. Снег налип на лопату тяжёлым, мокрым комом. Руки дрожали. Из груди вырвался хрип, похожий на рычание. Я проклинал этот ветер, этот снег, эту лопату.


И вдруг, в этой ледяной яме, меня накрыло. Вспышка памяти, яркая, как удар током. Лёгкие деньги в кармане и пакетик с белым порошком.

В этом сугробе я видел тот же порошок. Только теперь его были тонны. Мой «кайф» материализовался, превратился в бесконечное, холодное, ненавистное месиво, которое нужно было грести, пока не сдохнешь. Это была расплата. Тонна снега за каждый грамм удовольствия. Цена взималась здоровьем, свободой и унижением.


Выдержать этот темп не удалось. Измождённая плоть победила дух. Пришло четкое понимание: ещё один день здесь – и сердце просто разорвётся. Пришлось уйти с работы.


Однако терять добытый прогресс было страшно. Я прибился к хозбанде: чистил снег, ремонтировал настилы. Делал всё, лишь бы двигаться и чувствовать себя живым.


Время на зоне – странная субстанция. Дни сливались в недели, недели в месяцы.

Так прошло лето. Потом осень, потом снова зима. Время в тюрьме измеряется не календарём, а проверками и банями. Я видел, как меняются люди вокруг, но сам я словно врос в этот пейзаж. Мой мир сузился до маршрута: барак – столовая – работа – барак. Но внутри этого маршрута я вёл свою невидимую войну.


А потом пришли новости из большого мира.

По зоне поползли слухи о поправках в 228-ю статью по той дряни, которую я употреблял. Надежда вспыхнула мгновенно. Я написал ходатайство.

Суд прошёл заочно. Мне просто принесли бумагу с гербовой печатью.

Я читал строки постановления, и моё сердце колотилось в горле так, что отдавало в висках.


«Срок наказания снизить на один год. Вид исправительного учреждения изменить со строгого режима на общий».


Год долой! И перережимка!

Бумага дрожала в моих руках. Это была не просто канцелярия – это была моя победа. Я паковал свой баул, и мои руки тряслись не от болезни, а от волнения.

К тому моменту моя речь была уже более-менее разборчивой, но всё равно тихой. Моя походка, если я следил за ней, напоминала человеческую. Я мог пройти через плац, не вызывая жалости.

Да, координация не восстановилась полностью. Мои ноги еще жили своей жизнью. Я не ощущал своего тела как единого целого. Но я научился с ним договариваться.

Я принял своё поломанное тело. Я научился жить в этом скафандре. Впереди был этап, новый лагерь. Но я уходил со строгого режима с главным трофеем – я заставил себя ходить. И я знал, что дойду до конца.


## Глава 7. Три дня жизни

Сборы были стремительными, но лишёнными той животной паники, что охватывает новичков. Движения отточены годами: кружка, ложка, смена белья, чай, сигареты – всё в баул. Однако липкий, иррациональный холодок перед этапом всё же присутствовал где-то под ложечкой. Неизвестность в неволе всегда пугает больше, чем самая суровая определённость. Система, словно чувствуя, что я ускользаю из её ледяных когтей на облегчённый режим, решила проводить меня в своём фирменном стиле: перед отъездом меня закрыли в карцер.


Неделя в одиночке. Семь суток в каменном мешке ШИЗО, где время измеряется не часами, а шагами от стены до стены и лязгом засовов. Сырость пробирала до костей, въедаясь в суставы. Я сидел на пристёгнутых к стене нарах и смотрел в точку, стараясь ни о чём не думать. У меня выработался особый навык – отключать сознание, превращаясь в камень, чтобы не сойти с ума.


Помню, как с металлическим скрежетом открылась «кормушка». Баландёр, затравленно оглянувшись по сторонам, чтобы не спалил конвой, быстро сунул мне увесистый пакет.

– Это от смотрящего за изолятором. В дорогу, – шепнул он и захлопнул люк.


Я развернул свёрток на коленях. Внутри лежало богатство: курица в вакуумной упаковке, блок сигарет, хороший чай, горсть конфет и спички. Мы не были знакомы со смотрящим, я даже не знал его имени и клички. В мире, где человек человеку волк, вдруг сработали другие законы – неписаные понятия людского хода. Если арестант уходит на этап, его нужно «подогреть». Неважно, кто он по масти, неважно, какие у него грехи. Важно, что впереди у него дорога, а этап – это маленькая смерть и новое рождение, где случиться может всякое. Эта неожиданная, анонимная забота от совершенно чужого человека согрела меня в том ледяном склепе сильнее, чем казённая телогрейка. Я жевал курицу, чувствуя вкус соли и специй, и понимал: я не один.


«Столыпин» в этот раз показался мне не таким уж филиалом ада, как два с половиной года назад. То ли я огрубел кожей, то ли само осознание, что я еду «на облегчение», меняло восприятие реальности. Лязг колёс, душная теснота купе, лай конвойных овчарок – всё это воспринималось как декорации к финалу пьесы. Я ехал не в неизвестность, а к выходу.


Нас выгрузили в посёлке. Первое, что ударило по чувствам – воздух. Здесь было «теплее». Во всех смыслах. Даже ветер казался не таким колючим. Карантин встретил нас не привычным лаем собак, а какой-то сюрреалистичной, ватной тишиной. После моего «красного» строгого режима, где дисциплина вбивалась в подкорку страхом, где за расстёгнутую пуговицу или неверный взгляд можно было улететь в изолятор на пятнадцать суток, здесь царила пугающая, почти анархическая расслабленность. Дневальные не орали, вытягиваясь в струнку. Никто не пытался сломать тебя психологически в первые же сутки, заставив мыть полы или подписывать бумаги о сотрудничестве.

– Располагайтесь, мужики, – лениво бросил кто-то из местных активистов, и в этом слове не было скрытой угрозы.


Утром я смог рассмотреть контингент. Это был другой мир. Вокруг мелькали молодые, безусые лица – пацаны, едва перешагнувшие порог совершеннолетия. Многие приехали прямиком с «малолетки», принеся с собой свои дикие, ещё не обтёсанные взрослой тюрьмой привычки. Срока у них были небольшие – два, три, четыре года. Но шума от них было в разы больше, чем от барака рецидивистов. Они суетились, громко гоготали, сбивались в стайки, играли в «бродяг» и «преступников». Они набивали себе воровские звёзды, учили феню, ещё не понимая, что тюрьма – это не романтика из песен Михаила Круга, а кладбище времени и здоровья.


На карантине неизбежно встал вопрос масти. В тюрьме это паспорт, прописка и характеристика в одном флаконе. Скрывать что-то было бессмысленно – «пробить» человека по тюремной почте – дело пары дней. Да и не хотел я больше играть в прятки. Усталость взяла своё.

– Чем занимался на строгаче? – спросили меня местные «блатные». Это были молодые, дерзкие ребята, которые очень хотели казаться авторитетными. Они смотрели на меня оценивающе, ища слабину.

– На КСП, – честно, глядя в глаза, ответил я. – На строгом.


Повисла тяжёлая пауза. Слышно было, как жужжит муха. Работа на контрольно-смотровой полосе, в запретной зоне, обслуживание периметра – по воровским понятиям это «зашквар». Помощь ментам. Технически, после такого я не мог называться «мужиком».


Блатные засуетились, отошли в сторону, собрали целый консилиум. Они решали мою судьбу, жарко спорили, размахивали руками. А я сидел в углу на скамейке, прислонившись спиной к шершавой стене, и смотрел на них с полным, абсолютным безразличием. Мне было плевать. Пусть кидают в «шерсть», пусть отправляют в самый грязный барак – лишь бы срок шёл. Я слишком много пережил, чтобы бояться мнения двадцатилетних пацанов. Я спал и видел свой звонок, и никакие понятия не могли отнять у меня эту цель.


Но решение оказалось неожиданно мягким. Видимо, мой вид сыграл роль: измождённый, худой, с явной хромотой и тяжёлым, немигающим взглядом человека, который видел дно.

– Ладно, – сказал старший из них, подойдя ко мне. – Отношение к тебе будет ровное. В общую массу не лезь, гнобить не будем. Пойдёшь в хозбанду.

Он добавил, уже тише, обращаясь к своим:

– Чё с него взять? Его жизнь и так наказала. Не вижу смысла добивать калеку.


Режим в зоне был проще, чем на строгом: проверки проходили прямо в бараке, не нужно было часами мёрзнуть на плацу под ветром и дождём, слушая бесконечные переклички. В общую столовую можно было прийти в любое время, даже ночью.

Работа была пыльная, грязная, тяжёлая, но спокойная. Летом я готовил дрова в котельной, а зимой моей задачей было чистить территорию от снега. Лопата, которая раньше вызывала у меня ужас, теперь стала привычным продолжением рук. Я научился «петлять» – интуитивно маскировать свои дефекты, подстраивать движения под ограниченные возможности своего тела. Я выработал свой собственный, уродливый, но эффективный ритм: шаг ногой, упор бедром, рывок всем корпусом. Со стороны, наверное, это выглядело странно, как танец сломанной марионетки, но норму я выполнял. Снег расчищался, и никто не задавал лишних вопросов, а тепло кочегарки стало моим убежищем.


Парадокс последнего года накрыл меня с головой. Срок оставался маленький, финишная прямая, но дни вдруг стали резиновыми. Это называют «синдромом дембеля». Ты смотришь на календарь, а цифры словно застыли в янтаре. Время превратилось в густой, вязкий кисель, через который приходилось продираться каждое утро. Каждый час тянулся как сутки. Мысли о воле, которые раньше согревали, теперь изматывали нервную систему.


А потом случилось то, к чему я оказался катастрофически не готов.

Прошёл примерно год моей жизни на общем режиме. Обычный серый день, неотличимый от сотен других. Я сидел на шконке в бараке, штопал прохудившуюся робу, когда надо мной нависла тень дневального.


– Ушаков, бросай шитьё. Собирайся, – буднично бросил он. – К тебе мать с сестрой приехали. На свиданку.


Я замер с иголкой в руке, глядя на него как на умалишённого.

– Гонишь, – выдохнул я. – Какая свиданка?


Я не поверил ни единому слову. Этого просто не могло быть. Мы же совсем недавно разговаривали с ней по телефону! Буквально на днях. Голос был спокойный, обсуждали бытовуху, она ни словом не обмолвилась, даже намёка не дала. Мама не стала бы играть в такие игры, поездка в зону – это не прогулка в парк, это нервы, сумки, дорога. Она бы точно предупредила.


– Какие шутки, – фыркнул дневальный, видя мой ступор. – В штабе уже документы оформляют. Давай шевелись, отрядник сказал срочно собираться. Ждут на КПП.


Меня словно током ударило.

Внутри взорвался коктейль эмоций, от которого перехватило дыхание. Дикая, щенячья радость – увидеть родных, обнять… И тут же, следом, леденящий, липкий страх. Стыд. Жгучий стыд.

Я не хотел, чтобы они меня видели таким.

Я подошёл к зеркалу в умывальнике. Оттуда на меня смотрел призрак. Я весил примерно 50 килограмм при росте 172. Кожа да кости, обтянутые бледным, почти прозрачным пергаментом. Впалые щёки, пустые, глубоко запавшие глаза, в которых застыла вечная настороженность. К тому же, на фоне стресса и плохой воды, у меня началось жуткое обострение псориаза. Я безуспешно пытался лечить это местными мазями, но они не помогали.

Я выглядел как живой труп. Я не хотел быть таким перед ними. Я хотел остаться в их памяти тем сильным, уверенным парнем, которого они знали до всего этого кошмара. Я хотел, чтобы они гордились мной, а не жалели убогого калеку.


Но выбора не было. Я собрал вещи, руки тряслись так, что я не мог попасть в рукава – тремор был сильнее обычного.

Путь до комнат длительных свиданий я помню смутно. Но когда я переступил порог, в нос ударил Запах. Не тюремной хлорки, не кислой капусты, не сырости и табака. Это был запах жареной курицы, женских духов, хорошего шампуня, свежей выпечки… Запах Дома. От этого контраста закружилась голова, к горлу подкатил ком.


Мама стояла посреди комнаты, рядом застыла Галя. Мать обернулась на звук двери. Она взглянула на мою впалую грудь, на неестественную позу, на пятна псориаза на руках и закрыла рот рукой, чтобы не закричать. Из глаз у неё брызнули слёзы – мгновенно, ручьём.

Она бросилась ко мне, плакала навзрыд, прижимая меня к себе, но осторожно, боясь сломать, будто я был сделан из хрусталя.

– Господи, сынок… Что же с тобой… – шептала она, гладя меня по коротко стриженной голове.


В этот момент моё сердце разрывалось на части. Они ведь не знали всей правды. По телефону я врал, что у меня всё хорошо. Я не писал про то, как заново учился ходить, держась за стенку. Я писал, что «приболел», что «всё нормально». Я берёг их нервы. И теперь вся правда стояла перед ними – худая, больная, в застиранной тюремной робе. Моя ложь во спасение рухнула.


Мы сели за стол. Белая скатерть, нормальная посуда. Домашние котлеты, борщ, салаты, пироги… Я ел и чувствовал вкус забытой жизни, вкус свободы. Каждый кусок казался деликатесом. Я не рассказывал про моё состояние, про унижения, про холод. Им и так хватило моего внешнего вида.


Моя сестра, Галя, в отличие от мамы, не плакала. Она смотрела на меня внимательно, жёстко, сканирующим взглядом. Она видела пятна псориаза, видела, как я непроизвольно чешусь.

– Почему тебя не лечат? – спросила она. Голос был спокойным, но в нём звенела сталь.

– Не берут, – махнул я рукой, стараясь перевести тему. – Я уже два месяца пишу заявления на больничку. Отказы приходят. Говорят, мест нет, лимиты исчерпаны или показаний недостаточно. Фельдшер даёт мазь и отправляет работать. Это система, тут ничего не сделаешь.


Сестра ничего не ответила, только сжала губы в тонкую линию и задумчиво посмотрела в окно.

На следующий день она исчезла. Просто оделась и вышла из комнаты.

Вернулась она только через пару часов.

– Я была в штабе, – сказала она просто, наливая себе чай.

– Где? – я чуть не поперхнулся.

– У «хозяина» лагеря. У начальника колонии.

– Зачем?! – у меня похолодело внутри. Ходить к начальнику – это риск. Могли и свидание прервать, и мне потом жизнь испортить.

– Поговорила. Объяснила ситуацию. Сказала, что если они тебя не вылечат, я напишу в прокуратуру, в управление, до Москвы дойду.


Я смотрел на неё и не верил. Попасть к начальнику на приём вот так, с наскока, гражданскому человеку, да ещё и заставить его слушать… Это казалось фантастикой.

Но это сработало. В её глазах была такая решимость, что, видимо, даже полковник в погонах решил не связываться.


Свидание пролетело как один миг. Три дня счастья и боли.


На следующий день после того, как за родными закрылась тяжёлая металлическая дверь КПП, и я вернулся в серую реальность зоны, ко мне подошёл начальник отряда. Вид у него был озадаченный.

– Ушаков, собирайся. Тебя зарядили на этап.

– Куда? – насторожился я. Обычно внезапные этапы не сулят ничего хорошего. Может, решили наказать за активность сестры?

– На больничку. В Архангельск. Этап послезавтра утром.


Я стоял и не мог поверить ушам. То, чего я добивался два месяца, обивая пороги санчасти, унижаясь и строча бесполезные бумажки, решилось за один разговор сестры с хозяином зоны.

Система, эта бездушная машина по перемалыванию судеб, оказывается, умеет быть сговорчивой и даже вежливой. Но только если с ней говорит не бесправный зек в робе с биркой, а решительная женщина с воли, готовая грызть глотки за своего брата.