Рина Фи
Не Москва

Пролог

Иногда мир дает трещину. Не глобус и не небосвод, а сама ткань вещей, обычно невидимая и прочная, как хороший линолеум. И сквозь эту трещину просачивается не свет, не воздух. Просачивается иное. Обрывок уличной мелодии, забытой до того, как её дописали. Запах пыли после дождя, которого не было. Тень от фонаря, которого давно срезали автогеном.

Илья узнал об этом самым неприятным образом – когда мир дал трещину прямо под его ногами.

Он шёл с презентации, не самой удачной. В ушах ещё звенели вежливые, ничего не значащие аплодисменты. В кармане лежал телефон с сообщением от заказчика: «Концепт интересный, но не наш формат». Обычный вечер, обычная тоска. И вдруг – асфальт под ногой перестал быть асфальтом. Он стал… зеркальным. На мгновение. И сквозь это мутное, дрожащее зеркало Илья увидел не своё отражение, а чужое лицо. Молодое, испуганное, в кожаном шлеме. И услышал не гул машин, а нарастающий, воющий гудок паровоза.

Он отпрыгнул, сердце заколотилось. Зеркало исчезло. Асфальт снова стал асфальтом. Но в воздухе остался запах угольной гари и машинного масла. И чувство, что с той стороны его тоже кто-то увидел.

Врачи сказали – переутомление. Стресс. Нужно отдохнуть, пропить таблетки. Илья попытался. Но трещины множились. Они возникали в самых неожиданных местах: в отражении окна метро, в узоре на потолке перед сном, в кофейной гуще на дне чашки. Каждая – крошечный портал в чужое время, в чужую память. Он видел кокарды, которых не носили сто лет. Слышал речи на языке, похожем на русский, но с чудовищными искажениями. Чувствовал на своей коже холод зимы 1941-го и липкую жару какого-то незнакомого лета.

Он начал искать ответы. В архивах, в городских легендах, в полупьяных рассказах бомжей у вокзалов. И нашёл. Нашёл упоминания о «слоях». О «щелях». О том, что Москва – не одна. Что их много, и они наложены друг на друга, как испорченные кадры на киноплёнке. И что иногда плёнка рвётся.

Но самое страшное ждало его впереди. Не все, кто проваливался в щели, возвращались. А те, кто возвращался… были не совсем собой. Или рассказывали о Доме на странном холме, которого нет ни на одной карте. О людях, которые живут между слоями. И о тех, кто охотится за теми, кто, как Илья, начал видеть. Кто называет их «нестабильными» и «угрозой порядку». Кто не лечит, а зачищает.

Илья понял, что его диагноз – не болезнь. Это дар. Или приговор. Он стоит на пороге. С одной стороны – привычный мир, который уже никогда не будет прежним, потому что трещины никуда не денутся. С другой – тёмный, многослойный океан чужих воспоминаний, где его уже заприметили. И охотники, и те, кто, возможно, мог бы стать союзниками.

Он посмотрел на стену своей квартиры. В углу, у потолочного плинтуса, воздух снова заструился, как над раскалённым асфальтом. Сквозь дрожащую дымку проступили контуры какой-то чужой комнаты с высоким потолком и патефоном. Пахло нафталином и старой грустью.

Таблетки лежали на столе нетронутыми. Илья вздохнул, взял куртку. Выбора, по большому счёту, не было. Можно было сойти с ума здесь, в четырёх стенах, ожидая, когда за ним придут. Или… шагнуть навстречу. Узнать, что скрывается по ту сторону трещины. И почему его, обычного неудачливого дизайнера, мир решил сделать своим свидетелем.

Он сделал шаг. Навстречу холоду, идущему от дрожащего воздуха. Навстречу Москве, которой нет. И, возможно, никогда не было. Или была, но совсем другой.

Двери между мирами закрываются тихо. Но входящий в них слышит, как на той стороне щёлкнул тяжёлый, старинный замок.

Глава 1. Следопыт

Боль начиналась в висках. Тупой, ритмичной пульсацией, совпадающей с мерцанием экрана. Илья щурился, отодвигал ноутбук, массировал переносицу. Сорок часов работы над логотипом для новой кофейни высасывали все соки. «Просто переутомление», – твердил он себе, глядя в окно своей однушки в Черемушках.

За стеклом был привычный вечер: панельные коробки, крик детей на площадке, припаркованные вдоль тротуара машины. Обыденность, убаюкивающая, как белый шум. Он потянулся за чашкой с холодным кофе, и в этот миг его взгляд скользнул по стене соседнего дома.

Что-то было не так.

Там, где должен был быть гладкий торец девятиэтажки, уходивший в узкий проезд между гаражами, теперь зияла… щель. Не трещина в штукатурке, а настоящая пропасть в самой реальности, шириной в метр. Из нее лился не свет, а густая, переливающаяся тень, похожая на мазут. Илья моргнул, протер глаза. Щель исчезла. На своем месте стояла знакомая стена, украшенная балконами-скворечниками.

«Галлюцинации. Срочно спать», – приказал он себе.

Но на следующий день это повторилось. На Арбате, по пути в офис. Он ждал зеленого света на перекрестке, и внезапно сквозь фасад «Макдоналдса» проглянули резные деревянные наличники, а вместо асфальта под ногами мелькнула булыжная мостовая. Звуки города – гул машин, музыка из наушников прохожего – на секунду сменились звоном конской упряжи и криками разносчиков. И так же внезапно все вернулось на место. Сердце бешено колотилось. В глазах темнело.

К концу недели он уже боялся смотреть по сторонам. Город начал «протекать». Миражи накладывались на реальность, как два слайда в старом проекторе. Он видел:

Призрачные линии трамваев, идущие сквозь современные многоэтажки там, где рельсов не было лет пятьдесят.

Тени людей в длинных пальто и котелках, растворяющиеся в толпе в кроссовках и пуховиках.

И, самое страшное, – глаза. Эти тени иногда оборачивались и смотрели прямо на него. В их взгляде не было ни угрозы, ни приветствия. Только холодное, безразличное знание.

Илья шерстил интернет: «зрительные галлюцинации», «мигрень с аурой», «шизофрения». Симптомы сходились, но не полностью. Его видения были слишком… последовательными. Слишком архитектурными. Они не нарушали логику пространства, они показывали его иной слой.

Прозрение пришло в метро, на станции «Кропоткинская». Он стоял, уставясь в мраморные колонны, пытаясь сдержать накатывающую панику. И вдруг – запах. Не затхлый запах подземки, а терпкий, густой аромат старого дерева, ладана и сырой глины. Воздух заколыхался. Свет люстр померк, сменившись тусклым желтым свечением газовых рожков, которых не было. На месте эскалаторного тоннеля зияла крутая каменная лестница, уходящая в непроглядную тьму. А на стене, где сейчас была реклама банка, проступила фреска: лик святого с суровыми глазами, треснувший от времени.

Илья ахнул и отшатнулся, налетев на кого-то.

– Осторожнее, следопыт, – раздался у него за спиной тихий, сиплый голос.

Он обернулся. Перед ним стоял пожилой мужчина в поношенном, но добротном ватнике. Его лицо было испещрено морщинами, а глаза, серые и острые, как гвозди, смотрели на Илью не сквозь, а внутрь.

– Что?.. Кто вы? – выдавил Илья.

– Вижу, дар пробуждается. Не к добру это, парень. Особенно сейчас, – старик обвел взглядом станцию, и его взгляд на секунду задержался на темном углу, где, как показалось Илье, шевельнулась тень, слишком густая для простого отсутствия света. – Его привлекает свежий след. «Гложек».

– О чем вы? Какое «Гложек»? Что я вижу?

– Ты видишь «Не Москву». Той, что была. Ту, что осталась в щелях. Ты стал следопытом. Мало чести, много беды. – Старик сунул руку в карман и вытащил потрепанный клочок бумаги, сложенный вчетверо. – Бери. Адрес. Приходи завтра, после заката. Если, конечно, не примешь тень за истинный путь и не свернешь куда не надо… до завтра.

Он сунул бумажку Илье в дрожащую руку и, не оглядываясь, зашагал к выходу, растворившись в толпе почти мгновенно.

Илья развернул бумажку. На ней корявым, но четким почерком был выведен адрес в районе Таганки, который не значился ни в одном навигаторе: «Сивяков переулок, дом Семи Ветвей. Спроси у фонаря с одним глазом».

Холодный пот выступил у него на спине. Он поднял глаза. Станция «Кропоткинская» была прежней: светлой, торжественной, современной. Никаких газовых рожков. Никакой лестницы в преисподнюю. Но в ноздрях еще витал слабый, едва уловимый запах ладана.

И в углу, куда смотрел старик, тень снова шевельнулась. Независимо от движения людей. Будто что-то огромное и неоформленное медленно поворачивалось в его сторону.

Илья скомкал бумажку в кулаке и бросился к эскалатору, наверх, к обычному, понятному свету дня. Но он уже знал – убежать не получится. Дверь открылась. И он, сам того не желая, переступил порог.

Глава 2. Сивяков переулок

Нормальность оказалась зыбкой, как туман над Москвой-рекой. Илья пытался вернуться к привычной жизни. Он открыл файл с логотипом, ответил на пару рабочих писем, сходил в ближайший супермаркет. Но теперь он ловил себя на том, что не просто смотрит на город, а всматривается. Ища трещины.

Здание сбербанка на углу – его фасад вдруг «плыл», и на секунду проступала кирпичная кладка дореволюционной лавки с вывеской «Чай. Сахар. Кофе». Сквер, разбитый вокруг памятника, мерцал границами старого кладбища, и ему чудились силуэты надгробий, призрачно наложенные на детскую площадку. Это не было страшно в привычном смысле. Это было тошнотворно. Мир терял фундамент.

Бумажка из кармана жгла его. Он развернул ее снова и снова. «Сивяков переулок». Он гуглил это название. Ничего. Смотрел на старые карты Москвы XIX и XX веков в цифровых архивах. Никакого Сивякова переулка в районе Таганки не значилось. Была Сивяковская набережная, давно исчезнувшая, но переулка с таким названием – нет.

«Спроси у фонаря с одним глазом». Это звучало как бред. Но видения в метро не были бредом. Они были конкретны, материальны в своей призрачности.

К вечеру следующего дня решение созрело само собой. Он не мог больше сидеть в четырех стенах, ожидая, когда тень из угла метро материализуется у его дивана. Страх любопытства оказался сильнее страха неизвестности. Он взял куртку, складной нож (глупая, детская предосторожность, которая вселяла кроху уверенности), телефон с картами и отправился на Таганку.

Район был колючим. Не парадный центр, а настоящая, живая, немного обветшалая Москва. Узкие улицы, взбегающие на холмы, сталинские дома с грубыми арками, облепленные машинами тротуары. Он вышел на улицу, которая, по его расчетам, должна была быть где-то рядом с несуществующим переулком. И начал бродить. Свернул в арку, ведущую во двор-колодец. Прошел через него, вышел в другой проезд. Снова арка, снова двор. Он чувствовал себя идиотом, ищущим портал в сказку среди мусорных контейнеров и спутниковых тарелок.

И вот, в третьем по счету дворе, его взгляд упал на фонарь. Не старинный, чугунный, а самый обычный, советский, с круглым стеклянным плафоном. Но на одном из четырех стекол был огромный скол, и изнутри, сквозь пыль и паутину, тускло светилась лампочка. Она создавала иллюзию – будто фонарь смотрит на него одним желтым, тусклым глазом.

Сердце екнуло. «Спроси у фонаря с одним глазом». Это был тот самый.

Но спрашивать было не у кого. Двор был пуст. Илья стоял, ощущая лепоту. И тут он заметил дверь. Совершенно неприметную, в торце дома, заваленную старыми холодильниками и ящиками. Ее почти не было видно. Но от нее вело – он присмотрелся – едва заметная, стертая множеством ног тропинка в пыли. Он подошел. На двери не было ни таблички, ни звонка. Только засиженная мухами глазница дверного глазка и щель под порогом, откуда тянуло холодом и запахом сырости, старой бумаги и… сухих трав.

Он не решился постучать. Вместо этого обернулся, ища хоть какую-то подсказку. Его взгляд снова упал на фонарь. И теперь он увидел. Луч его одинокого «глаза» падал не просто на землю. Он падал на стену дома напротив, и в его свете выявлялась не граффити, а старая, полустертая штукатурка, на которой угадывались… буквы. Илья подошел ближе, заслонил рукой свет уличного фонаря.

Там, едва читаемо, угадывалась вывеска, нанесенная когда-то прямо по кирпичу: «Т-во Семь Ветвей. Чаи. Травы. Коренья».

Адрес сходился. Дом Семи Ветвей.

В этот момент дверь за его спиной со скрипом отворилась. Не широко, лишь на щель, из которой хлынул густой, пряный запах полыни, ладана и чего-то кисловатого, вроде старых яблок.

– Заждался уже, следопыт, – прозвучал знакомый сиплый голос. – Заходи. Да смотри под ноги. Не наступи на хозяина.

Илья, не помня себя от странной смеси облегчения и ужаса, шагнул внутрь. Дверь захлопнулась за ним с тихим, но окончательным щелчком, отрезав его от привычного мира с его уличным светом и шумом машин. Он оказался в полной, почти осязаемой темноте. Лишь вдалеке, в конце длинного, узкого коридора, мерцал желтый огонек и слышалось негромкое потрескивание, будто горели дрова.

– Иди на свет, – сказал голос уже оттуда. – И не пугайся. Здесь все свои. Кроме, может быть, тебя пока что.

Илья пошел, скользя рукой по шершавой, холодной стене. Под ногами скрипели половицы. Воздух был неподвижен и насыщен странными запахами: пыль, воск, сухие растения, металл, старость. Он прошел мимо полок, угадываемых в темноте как черные провалы, забитые какими-то тенями-предметами. Мимо висевших на крючьях связок, от которых пахло грибами и лесной подстилкой.

Наконец, он вышел в небольшое помещение, больше похожее на келью или кабинет алхимика. В камине, который никак не мог быть в середине панельного дома, тлели поленья. Их свет выхватывал из мрака: стол, заваленный книгами и свитками, стеллажи с банками, где плавало что-то неопределенное, чучело ворона на полке, десятки икон и символов, явно принадлежащих к разным традициям – от православных складней до деревянных идолов, похожих на зырянских.

За столом сидел тот самый старик из метро. Теперь при свете огня Илья разглядел его лучше. Лицо было умным, усталым и невероятно старым. Но глаза горели ярко и живо.

– Садись, Илья, – сказал старик, указывая на табурет напротив. Илья не удивился, что тот знает его имя. В этом месте подобное казалось мелкой деталью.

– Где я? – спросил Илья, и его голос прозвучал хрипло и чуждо.

– В межвременьи. В щели. В Доме Семи Ветвей, – старик отхлебнул из глиняной кружки. – Это место… пристанище. Для таких, как мы. Для тех, кто видит.

– А кто мы? Следопыты? Что это значит?

– Значит, что твоя душа, или глаза, или мозг – не суть – настроилась на другую частоту. Москва – она многослойна, как пирог. Есть слой сегодняшний, из стекла и бетона. Есть вчерашний – из кирпича и страха. Есть позавчерашний – из дерева и веры. Эти слои не исчезают. Они оседают, как пыль. Застревают в складках реальности. Большинство ходит по верху, не замечая. А некоторые… проваливаются. Начинают видеть то, что под ногами. Следы. Тени слоев. Вот их и зовут следопытами.

– Это болезнь?

– Это дар, – старик посмотрел на него жестко. – И проклятие. Потому что видеть – значит привлекать внимание. Того, что живет между слоями. Что питается забвением и потерянными следами. «Гложека». Он чует свежий взгляд, блуждающий по закоулкам прошлого. Как акула – кровь в воде.

Илья сглотнул.

– А вы… вы кто?

– Хранитель. Вернее, один из. Наше общество… – он махнул рукой вокруг, – «Семь Ветвей», старается поддерживать баланс. Чинить протечки. И помогать таким, как ты, не сойти с ума и не быть съеденным в первую же неделю.

– Общество? Какое общество?

– То, что осталось от тех, кто помнил. Староверы, знахари, чертежники Петра, монахи, скоморохи… все, кто понимал, что город – это живое существо со своей памятью. Мы слабеем. Нас мало. А «Гложек» – крепчает. Он любит эпоху забвения, в которую вошел ваш мир.

В камине треснуло полено, выбросив сноп искр.

– Почему я? Почему сейчас?

Старик пожал плечами.

– Кто знает. Может, кровь. Может, стресс. Может, просто так щель в мире рядом с тобой открылась. Неважно. Важно, что теперь ты в игре. И у тебя два пути: научиться управлять даром, чтобы видеть осознанно и не светиться, как маяк, во тьме междумирья… Или стать очередной историей о пропавшем без вести, чьи следы ведут в глухой переулок, которого нет.

– А что нужно делать?

– Для начала – перестать бояться каждого шевеления тени. Страх для него – как звонок к ужину. Затем – учиться. Учиться ходить. Различать слои. Читать знаки города. А для этого… – Старик потянулся к полке и снял небольшой, потрепанный кожаный мешочек на шнурке. – Носи это. Не открывай. Внутри – уголь от семи печей Москвы, соль с семи перекрестков и щепка от того самого фонаря. Это… приземлитель. Не даст тебе провалиться слишком глубоко, пока ты не научишься.

Илья взял мешочек. Он был теплым на ощупь.

– А как учиться?

– Будешь приходить сюда. Я буду тебе показывать. А начнем мы с самого простого, – старик встал и подошел к глухой стене, на которой висела старая, потертая карта Москвы. Но не современная, а какая-то странная, с кривыми линиями и непонятными символами. – Начнем с того, чтобы найти свой дом не на карте Яндекса, а на этой. Потому что если ты не знаешь, где стоишь в настоящей Москве, ты уже потерялся.

Внезапно где-то наверху, в темноте за пределами комнаты, громко и отчетливо скрипнула половица. Не так, как скрипят старые дома. А так, как будто на нее наступило что-то тяжелое. И медленное.

Старик замер, его рука легла на плечо Ильи, заставляя замолкнуть.

– Тише, – прошептал он, и в его глазах мелькнула не тревога, а холодная ярость охотника. – Он уже здесь. У порога. Чует тебя. Не двигайся. Не дыши.

Тишина сгустилась, стала вязкой, как смола. Пламя в камине припало к поленьям, будто в страхе. Илья услышал это снаружи, у двери, в которую вошел: тихий, влажный звук. Как будто что-то большое и шершавое облизнулось в предвкушении. И затем – тихий, настойчивый скребок о дерево. Будто ключом. Или когтем.

«Гложек» пришел в гости.

Глава 3. Порог

Скребок за дверью повторился. Теперь он был громче, настойчивее. Не просто царапина, а медленное, методичное вождение чем-то твердым и острым по дереву. Шик-шик-шик. Звук, от которого сводило зубы и подкашивались ноги.

Пламя в камине действительно сжалось до синего дрожащего язычка, будто выжигая из воздуха кислород. Тени в комнате вздыбились, стали гуще, приобрели неестественную плотность. Запах изменился: к ароматам трав и старины добавилась нота тления, влажной земли из глубокой могилы и чего-то резко-металлического, как ржавое железо.

Старик не двигался. Его рука на плече Ильи была тяжелой и холодной, как каменная плита. Он смотрел не на дверь в коридор, а куда-то вверх, будто вслушиваясь в шаги на невидимом втором этаже.

– Он не войдет, – прошептал хранитель так тихо, что Илья скорее прочитал слова по губам. – Пороги здесь… другие. Но он будет ждать. Будет давить. Он терпелив.

Илья пытался не дышать. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая все другие звуки. Он смотрел в темноту коридора, откуда они пришли. Там, в конце, где была входная дверь, теперь царила непроглядная чернота. Но это была не просто темнота. Она двигалась. Медленно переливалась, как тяжелая нефть. В ней угадывались очертания – то ли огромной спины, то ли сгорбленной фигуры, заполнившей собой весь проход.

Шик-шик-шик.

– Что он… что он хочет? – выдавил Илья, нарушая запрет на речь. Его собственный голос показался ему писком испуганной мыши.

– Молодой, свежий след. Твой страх. Твою растерянность, – не отводя взгляда, ответил старик. – Он питается потерянностью. Забвением. Он – воплощение того, что город старается вытереть из своей памяти. Ошибки, предательства, неупокоенные смерти. Ты сейчас – клубок свежей, неосвоенной энергии посреди устоявшегося хаоса. Для него это пир.

Вдруг звук прекратился.

Наступила тишина, еще более ужасная. Она была звенящей, напряженной до предела. Илья почувствовал, как по его спине пробежали ледяные мурашки. Воздух стал густым, им стало тяжело дышать.

Затем раздался новый звук. Не скребущий, а давящий. Глухой, влажный стон, исходящий будто из самой древесины двери. Илья увидел, как массивные, окованные железом доски входной двери в конце коридора… прогибаются внутрь. Ненамного. Всего на пару сантиметров. Но этого было достаточно, чтобы понять – за ней стоит нечто невероятно тяжелое и сильное.

– Порог держится, – скрипяще прошептал старик, и по его лицу струился пот. Он, казалось, сосредоточился, губы его шептали что-то беззвучное. Илья заметил, что символы на стенах комнаты – и резные, и начертанные мелом – начали слабо светиться тусклым, землистым светом.

Дверь снова застонала, выгибаясь под невидимым напором. Из щели под ней выползла и поползла по полу коридора струйка черной, блестящей слизи. Она двигалась целенаправленно, против всех законов физики, поднимаясь вверх по стене, словно живая.

– Не смотри на нее! – резко скомандовал старик, накрыв ладонью глаза Илье. Но было поздно. Илья уже увидел. В отражении той черной субстанции на потускневшей краске стены мелькали не образы, а обрывки ощущений: леденящий ужас одиночества в темном подвале, горький вкус предательства, чувство полной потери себя, растворения в ничто. Это был не просто яд. Это была материализованная паника забвения.

Слизь медленно, но неотвратимо ползла по коридору к ним, к свету камина.

Старик отпустил Илью, резко развернулся и схватил с полки горсть серой пыли, похожей на пепел, смешанный с толченым кирпичом.

– «Помни землю, помни камень, помни имя!» – громко, властно бросил он в сторону твари и швырнул пыль в воздух.

Пыль не упала. Она зависла в воздухе, образуя мутную завесу. И, соприкоснувшись с ней, черная слизь зашипела. От нее повалил едкий серый дым, и она отхлынула, свернувшись в клубок на полу, как обожженная.

Но давление на дверь не ослабло. Напротив, оно усилилось. Дерево треснуло. По всей длине двери змеей проползла тонкая, но зловещая щель. И из щели хлынул поток того же леденящего ментального холода, от которого захватывало дух. Илья почувствовал, как его собственные воспоминания начинают выцветать. Имя старого друга… лицо первой учительницы… мелодия из детства… они ускользали, как песок сквозь пальцы, утягиваемые воронкой этого ненасытного голода.

– Мешочек! – крикнул старик. – Держи его в руке! Думай о чем-то твердом! О чем-то своем!

Илья судорожно сжал в кулаке кожаный мешочек. Кожа была шершавой, угольки внутри упирались в ладонь. Он зажмурился, отчаянно пытаясь вспомнить. Не абстракции. Что-то простое, якорное. Он вспомнил запах хлеба из пекарни у его дома. Не образ, а именно запах – теплый, дрожжевой, уютный. Вспомнил ощущение скрипучего паркета в бабушкиной квартире под босыми ногами. Конкретику. Деталь.

И это сработало. Волна холодного забвения отхлынула от него, встретив слабое, но упрямое сопротивление. Он снова мог дышать.

Старик тем временем действовал. Он быстро провел пальцем по столу, собрал щепотку соли из солонки-непроливайки (которая, как теперь видел Илья, была украшена странными рунами), и бросил ее в огонь камина.

Пламя с грохотом вырвалось наружу, став на мгновение ослепительно белым. По комнате пронесся горячий ветер, пахнущий жженым перцем и полынью. Свет ударил в темноту коридора, осветив на миг то, что стояло за дверью.

Илья увидел.

Не форму, а отсутствие формы. Сгусток вращающейся тьмы, в которой, как в калейдоскопе, мелькали обрывки кирпичных стен, искаженные лица, обломки старых фонарей, кости. У него не было глаз, но Илья почувствовал на себе его внимание – тяжелое, липкое, безразличное и алчное. Это был «Гложек». Пожиратель следов.

Белый свет ударил в эту тень. Раздался звук, похожий на шипение раскаленного металла, опущенного в ледяную воду. И вопль. Не звуковой, а в самой душе, в самом пространстве дома – высокий, пронзительный визг ярости и боли.

Давление ослабло. Прогиб двери выправился. Черная слизь на полу испарилась с отвратительным чавкающим звуком. Свет в камине вернулся к обычному желто-оранжевому цвету. Тишина, наступившая после, была уже другой – изможденной, выдохшейся.

Старик тяжело опустился на стул, его руки тряслись. Он вытер лоб рукавом ватника.

– Ушел. На время. Теперь он знает твой запах. И знает, где ты находишь приют.

Илья стоял, все еще сжимая в руке теплый мешочек. Его тело дрожало мелкой дрожью. Он впервые в жизни столкнулся с чем-то, что отрицало саму реальность. И это что-то охотилось на него.

– Что… что это было? – спросил он, и голос его был глухим.

– Сущность междумирья. Можешь называть его духом, демоном, паразитом. Он – побочный продукт городской памяти. Все, что город пытается забыть, все вытесненные грехи и страхи, скапливается в щелях и иногда… кристаллизуется. Обретает голод. «Гложек» – одно из таких. Одно из сильных.

– И он теперь будет преследовать меня?

– Будет пытаться. Ты – яркая вспышка в его тусклом мире забвения. Пока ты не научишься ходить тихо, не оставляя таких ярких следов, он будет чуять тебя за версту. Мешочек и этот дом – защита. Но они не вечны. Нужно учиться, Илья. Быстро.

Старик поднялся, подошел к полке и налил в две маленькие деревянные чаши темной, ароматной жидкости из глиняного кувшина. Пододвинул одну Илье.

– Пей. Это отвар. Успокаивает нервы и… закрепляет воспоминания. После встречи с таким нужно восстановить связи.

Илья выпил. На вкус было горько, травянисто, но послевкусие оставалось медовым и теплым. Дрожь понемногу стала отступать.

– Что мне делать?

– Сегодня ночевать останешься здесь. Выходить сейчас – все равно что выпрыгнуть с привязанной к ноге тухлой рыбой в воды, кишащие акулами. А завтра… завтра начнем первое занятие. Учиться видеть – это одно. Учиться не видеть, когда надо, и видеть то, что надо – совсем другое. И первое правило следопыта – знать карту.

Он снова ткнул пальцем в старую карту на стене.

– Твой дом в Черемушках. Найди его здесь.

Илья подошел к карте. Это была не географическая карта, а скорее схема, паутина. Линии улиц переплетались с непонятными символами, цветными пятнами и отметками на полях. Он искал знакомые очертания. Их не было. Но, вглядевшись, он начал улавливать логику. Вот изгиб Москвы-реки – узнаваемый. Вот садовое кольцо, но изображенное как некий магический круг. Он водил пальцем, ища свой район.

И вдруг почувствовал. Не увидел, а почувствовал кожей. Легкое покалывание в кончиках пальцев, когда он провел ими над одним из мест на карте, примерно там, где должны быть его Черемушки. На пергаменте в этом месте был изображен не дом, а… дерево. Семь переплетенных ветвей, растущих из одного корня. И рядом мелкая надпись на церковнославянском: «Село Подъельное, на месте дубравы строптивой».

– Здесь? – неуверенно спросил Илья.

Старик кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то вроде удовлетворения.

– Чувствуешь. Хорошо. Это начало. Село Подъельное. Там действительно была дубрава, считавшаяся… неспокойной. Ее вырубили, построили сначала бараки, потом эти твои коробки. Но след остался. Отпечаток места. Теперь это твоя точка привязки.

Он помолчал, глядя на Илью оценивающе.

– «Гложек» пришел не случайно. Ты уже начал непроизвольно «звучать». Как камертон. Завтра мы пойдем на твое первое задание. Недалеко. Внутри безопасной зоны. Нужно будет найти одну вещь. Не артефакт, а… впечатление. Чтобы ты научился отличать просто видение от осознанного поиска.

– Какую вещь?

– Фонарный крюк. Чугунный. От первого газового фонаря на этой улице. Он должен быть здесь, в слое 1880-х годов. Если ты его найдешь и «возьмешь» – не рукой, а вниманием – ты сделаешь первый шаг к управлению даром. И перестанешь быть просто мишенью.

Внезапно наверху, в темноте, громко и отчетливо упало что-то тяжелое и покатилось, с грохотом ударяясь о ступени невидимой лестницы. Илья вздрогнул.

– Не бойся, – сказал старик, прислушиваясь. – Это просто дом живет. Он тоже помнит. И иногда… вздыхает. «Гложек» ушел. В сегодняшнюю ночь мы в безопасности.

Но в его словах была не полная уверенность, а скорее ритуал, заклинание, которое нужно произнести, чтобы стало правдой. Илья понял, что безопасности здесь, в этом мире щелей и следов, не существует в принципе. Есть только временное перемирие и знание, как не стать добычей.

Он посмотрел на свою руку, все еще сжатую в кулак вокруг мешочка. А потом на карту, на место, где было его дом, его крепость из бетона и стекла, которая оказалась построена на «строптивой дубраве». Все, что он знал о мире, треснуло, как та дверь под напором «Гложека». И теперь в трещинах светилось что-то древнее, темное и бесконечно сложное.

– Я готов, – сказал он тихо, и впервые за этот вечер это была не совсем ложь. Готовность рождалась из простого отсутствия выбора. Но иногда этого достаточно для первого шага.

Где-то в глубине дома, в ответ ему, тихо звякнул колокольчик, висевший на нитке где-то в темноте. Как будто город – или Дом Семи Ветвей – услышал и принял его решение.

Глава 4. Урок географии сдвигов

Ночь в Доме Семи Ветвей прошла в странном полусне, полном шорохов, скрипов и далеких, нечеловеческих перекличек. Илья лежал на походной кровати в маленькой комнатке под самой крышей, где пахло сушеными яблоками и мышами. Сны были фрагментированными: он видел карту, которая оживала, и линии улиц превращались в корни деревьев, прораставшие сквозь асфальт и впивавшиеся ему в ладони. Просыпался он от каждого громкого звука, хватая мешочек, но Хранитель, казалось, спал в своем кресле у камина непробудным, каменным сном.

Утром оказалось, что «утро» здесь – понятие условное. За окнами комнаты, которые, как Илья теперь понимал, выходили не на Таганку, а куда-то в постоянно серый, предрассветный туман между слоями, свет был все таким же тусклым, сумеречным. Старик был уже на ногах и варил на маленькой железной печке какую-то густую кашу с лесными ягодами.

– Ешь, – сказал он, не глядя. – В щелях тратишь больше сил, даже когда просто спишь. Твой организм борется с несоответствием реальностей.

Илья ел молча. Каша была горьковатой, но после нее по телу разливалась приятная, уверенная теплота. Силы и правда возвращались.

– Первое правило, – начал Хранитель, вытирая миску грубым рукавом, – никогда не иди в сдвиг голодным, злым или испуганным. Эмоции – это краска на воде. Они привлекают внимание. И не всегда «Гложека». Есть и другие… жильцы.

– Другие?

– Не сейчас. Сначала – основы. Ты видел карту. Это не карта мест. Это карта напряжений. Сетка памяти. Одни места стабильны – там, где столетиями стояло что-то одно: церковь, родник, дуб. Другие – переменчивы, как болото. Там, где часто менялась застройка, где было много боли или радости, слои наплывают друг на друга, как плохо замешанное тесто. Туда без нужды не соваться. Наше задание сегодня – здесь.

Он ткнул пальцем в карту, в точку рядом с Домом Семи Ветвей. На карте это был перекресток, обозначенный символом, похожим на фонарь.

– Улица Александра Солженицына. Вернее, то, что под ней. Там, в слое 1880-х, была Большая Алексеевская. Первые газовые фонари. Один из крюков, на который вешали фонарь для чистки, упал и закатился в сточную канаву. Его так и не нашли. Он до сих пор там лежит. Не физически, конечно. Но как отпечаток. Сильный, простой, материальный образ. Идеальная цель для первого раза.

– Как это – «взять вниманием»?

– Ты должен найти его не глазами. Ты должен узнать его. Пропустить через себя его историю: чугун, холод, руку рабочего, свет газа, падение в грязь. И зафиксировать это знание. Как сделать фотографию духом. Если получится, образ отпечатается в тебе. И ты сможешь… вызвать его здесь, в нашем слое. Ненадолго. Это и будет доказательством, что ты не просто пассивный наблюдатель, а активный следопыт.

Илья слушал, чувствуя, как у него кружится голова от этой псевдонаучной мистики.

– А если не получится?

– Значит, будешь просто смотреть. А «Гложек» или кто похуже будет смотреть на тебя. Рано или поздно. Но получится. Ты уже нашел свой дом на карте. Значит, чутье есть.

Через полчаса они стояли в сенях перед той самой входной дверью. Теперь, при дневном (условно) свете, Илья увидел, что дверь испещрена царапинами, вмятинами и мелкими, аккуратными резными знаками, похожими на те, что были в комнате.

– Не бойся, – сказал Хранитель, кладя руку на тяжелый засов. – Мы выйдем не прямо на улицу. Мы сделаем шаг в сторону. Следуй за мной вплотную. И не оглядывайся, пока я не скажу.

Он открыл дверь.

Вместо ожидаемого двора с фонарем Илья увидел узкий, темный коридор, которого в плане дома быть не могло. Стены были из грубого, потемневшего от времени бревна. Пахло сырой глиной, овечьей шерстью и дымом. Хранитель шагнул вперед. Илья, сердце которого бешено колотилось, последовал за ним, почти наступая на пятки.

Они шли по коридору, который то сужался, то расширялся, делал нелогичные повороты. Иногда слева или справа были двери – низкие, кривые, с коваными скобами. Иногда в стенах зияли щели, за которыми мерцал какой-то иной свет – то зеленоватый, как под водой, то кроваво-красный. Из одной такой щели доносился далекий, тоскливый вой ветра в бескрайней степи. Из другой – сдержанный гул множества голосов, как в огромном соборе.

– Это… что это? – не удержался Илья.

– Проходы. Срезы. Не смотри долго. Не вслушивайся. Это другие улицы, другие времена. Пока ты не умеешь отличать стабильные тропы от обрывов. Следуй за моей спиной.

Наконец, Хранитель остановился перед ничем не примечательным участком стены. Он приложил к нему ладонь, что-то прошептал, и бревна словно разошлись, образуя арочный проем. За ним был виден тусклый свет и слышны привычные городские звуки – гул машин, отдаленные гудки.

– Запомни это место, – сказал Хранитель. – Это наш черный ход на Большую Алексеевскую. Вернее, в ее тень. Идем.

Они вышли в небольшой, грязный переулок. Но это был не современный переулок. Мостовая под ногами была вымощена булыжником, крупным и неровным. Воздух пах угольной гарью, конским навозом и чем-то сладковатым – то ли патока, то ли дешевый табак. Дома вокруг были двух-трехэтажные, из темного кирпича, с закопченными фасадами и слепыми, грязными окнами. Где-то вдалеке, за поворотом, слышался скрип телеги и окрик возницы.

Илья замер, пораженный. Он был в Москве, и он не был в Москве. Это был призрак. Но призрак на удивление плотный, осязаемый. Он видел каждую трещину в кирпиче, каждую лужу между камнями. Слой 1880-х годов.

– Не восхищайся, – сухо сказал Хранитель. – Работай. Фонарь стоял на углу, там, где этот переулок упирается в большую улицу. Крюк упал в сточную канаву справа от тумбы. Ищи.

Илья подошел к указанному месту. Современности здесь не было и в помине. Не было асфальта, рекламных вывесок, проводов. Была только грязь, камень, тусклое небо и давящая атмосфера старого промышленного города. Он посмотрел на тумбу – массивный, отбитый по углам каменный столб. И на канаву – просто глубокую рытвину, заполненную мутной, дурно пахнущей жидкостью и гниющими отбросами.

– Как? – растерянно спросил он.

– Закрой глаза. Выбрось из головы картинку. Вспомни, что тебе нужно. Крюк. Чугунный. Тяжелый. Один его конец – кольцо для фонаря, другой – острие, чтобы вбивать в дерево. Он пролежал в грязи больше ста лет. Почувствуй холод металла. Ржавчину. Отпечаток пальцев рабочего, который его тесал. Не пытайся увидеть его. Позови.

Илья закрыл глаза, отсекая странный, дышащий жизнью призрачный мир. Внутри была только темнота и намерение. Крюк. Фонарный крюк. Чугун. Холод. Грязь. История. Осколок времени. Он повторял это как мантру, вкладывая в слова не интеллектуальное понимание, а почти физическое ожидание, как будто тянул из темноты невидимую нить.

И сначала ничего не происходило. Потом в темноте завелся холодок. Не внешний, а внутренний. Как будто внутри его груди образовалась маленькая ледяная точка. И от этой точки поползло знание. Да, он был острым с одного конца. Да, на кольце были заусенцы от литья. Да, он упал со звонким чвяком в жидкую грязь, и его тут же засосало…

Илья открыл глаза. Он знал, где это. Не видя. Он опустился на колени у зловонной канавы, не обращая внимания на грязь, и протянул руку не глядя, точно в точку, под нависающий комок спрессованной земли.

Его пальцы не ощутили ничего физического. Они прошли сквозь ил и камни, как сквозь дым. Но они наткнулись на… присутствие. Твердое, сгущенное воспоминание о предмете. Как магнит, притянутый к металлу. Он мысленно обхватил его, обернул своим вниманием, как пальцами, и медленно потянул на себя.

Воздух перед ним затрепетал. В нескольких сантиметрах над поверхностью воображаемой канавы начал проявляться контур. Сначала смутный, как мираж. Потом плотнее. Проступили детали: грубое литье, коррозия, скол. Через несколько секунд в воздухе висел самый настоящий, полупрозрачный, как хрусталь, фонарный крюк. Он был здесь и не здесь. Он мерцал, подрагивая, как изображение на плохом экране.

– Держи, – скрипяще прошептал Хранитель, наблюдавший за этим с каменным лицом. – Держи образ. Вдохни в него детали. Цвет ржавчины. Тяжесть.

Илья изо всех сил концентрировался. Он «вспоминал», каким должен быть цвет ржавчины – не просто оранжевым, а бурым, с черными прожилками. «Вспоминал» вес чугунного прута. Призрачный крюк становился чуть плотнее, чуть реальнее.

– Хватит! Отпускай! – резко скомандовал старик.

Илья мысленно разжал хватку. Образ крюка дрогнул, померк и растаял в воздухе, как дым. От него не осталось ничего, кроме слабого запаха озона и холодка в ладони.

Илья тяжело дышал. Он чувствовал себя так, будто только что пробежал спринт. Лоб был влажным от пота.

– Я… я сделал это?

– Сделал, – Хранитель кивнул, и в уголках его глаз появились едва заметные лучики морщин – подобие улыбки. – Криво, медленно и громко, как медный таз. Но сделал. Ты оставил в этом слое свой яркий, жирный след. Но и взял то, что нужно. Теперь этот образ с тобой. Он часть твоего инструментария.

Вдруг старик насторожился. Он резко повернул голову, прислушиваясь к чему-то за пределами переулка. Его лицо стало жестким.

– А вот и незваные гости. По твоим следам. Не «Гложек». Что-то… полегче. Но компания неприятная. Пора.

– Что? Кто?

– Говорю же – другие жильцы. Бродячие тени. Осколки чужой тоски. Они слетаются на свежую энергию, как мухи. Не смертельно, но… противно. И опасно в большом количестве. Бежим!

Он схватил Илью за локоть и рванул обратно, в сторону арки в бревенчатой стене. Но было поздно.

Из-за угла большой улицы, на зловещей, неестественной тишине, появились они. Не люди. Даже не силуэты. А сгустки мерцающего полумрака, принявшие уродливые, угловатые формы. Они напоминали то ли собак на невероятно длинных ногах, то ли огромных, ободранных птиц, ползущих по земле. У них не было лиц, только темные впадины, из которых сочился голод и холодная, неразумная злоба. Их было пять. Шесть. Они двигались бесшумно, плывя над самой булыжной мостовой, и на их пути воздух мерцал, как над раскаленным асфальтом.

– В щель! Быстро! – толкнул Илья старик к арке, сам обернулся и, действуя на чистом адреналине, сделал то, о чем даже не думал. Он вытянул руку в сторону приближающихся тварей и… вызвал только что пойманный образ.

Фонарный крюк материализовался в воздухе перед ним не как призрак, а как тяжелая, яростная вспышка памяти о твердости, о материи. Он просуществовал долю секунды, но этого хватило. Прозрачное острие чиркнуло по переднему сгустку тени.

Раздался звук, похожий на лопнувший пузырь, и тонкий, визгливый писк. Тварь отпрянула, ее форма на мгновение распалась, прежде чем снова схлопнуться. Это не причинило ей вреда, но вызвало замешательство.

– Соображаешь! – крикнул Хранитель, уже стоя в проеме. – Теперь беги!

Илья бросился за ним. Они проскочили под арку, и старик тут же швырнул горсть той же серой пыли в проем. Бревна сомкнулись с глухим стуком, отрезав переулок XIX века и шипящую стаю.

Они стояли в бревенчатом коридоре, тяжело дыша.

– Молодец, что сориентировался, – отдышавшись, сказал Хранитель. – Но дурак, что вообще повернулся. Урок на сегодня: твоя задача – не драться. Твоя задача – быть невидимкой. Каждый такой всплеск – это фейерверк для всего, что живет в темноте. Включая «Гложека».

– Но… я же отбился.

– От бродячих шептунов. От мусора междумирья. «Гложек» просто пришел бы и взял. Не трать силы на таких. Береги их. И запомни: настоящая сила следопыта – не в умении выцарапать глаз тени, а в умении пройти так, чтобы тень даже не узнала, что ты был здесь.

Они вернулись в Дом Семи Ветвей. Илья чувствовал себя опустошенным, но и странно окрыленным. Он что-то сделал. Он не просто видел. Он взаимодействовал.

– Отдыхай, – сказал Хранитель, указывая на лестницу наверх. – Завтра будет сложнее. Завтра ты пойдешь один. До безопасной точки и обратно. Чтобы научиться ходить по ниточке, нужно отпустить руку учителя.

Илья кивнул, уже не чувствуя прежнего ужаса. Было предчувствие трудностей, опасности. Но и азарт. Он поднялся в свою комнату, сжимая в кармане теплый мешочек. За окном, в вечном тумане между слоями, проплывали какие-то огни – то ли далекие окна, то ли глаза незнакомых существ. Город-призрак ждал его. И он, Илья, был теперь его частью. Следопытом. И добычей.

Он лег, и перед сном его рука сама потянулась к блокноту, который он нашел на столе. Он открыл его и начал рисовать. Не пейзажи и не лица. А знаки. Карту. Тропу от Дома Семи Ветвей до того переулка с фонарем. Его первая собственная карта сдвигов. Первая ниточка в лабиринте, который теперь был его домом.

Глава 5. Первая тропа

Следующие дни слились в странный ритуал. Пробуждение в комнате под крышей, где свет из окна никогда не менялся. Плотная, горьковатая еда, возвращающая силы. Уроки в комнате с камином, которые всё меньше походили на лекции и всё больше – на тренировки выживания.

Хранитель, чье имя Илья так и не узнал («Зови меня Учитель, или Хранитель. Имена здесь имеют вес, и светятся ярче, чем нужно»), оказался строгим, но не лишенным своеобразной заботы наставником.

– Следопыт – не волшебник, – бубнил он, расставляя на столе странные предметы: скрюченный корень, напоминающий дракона, ржавый ключ, стеклянный шар с застывшим внутри дымком. – Ты не меняешь реальность. Ты её… читаешь. И иногда делаешь пометки на полях. Чтобы не забыть.

Уроки делились на теорию и практику.

Теория: Илья учил «грамматику» междумирья.

Слои (пласты). Основные временные пласты Москвы, от древнейших лесных троп до советского метро. Они были относительно стабильны.

Сдвиги. Места, где слои наплывали друг на друга, создавая хаотичные, опасные зоны. Туда без крайней нужды не ходили.

Щели. Естественные разломы между слоями, вроде той, что вела в Дом Семи Ветвей. Некоторые были постоянными тропами, другие – открывались и закрывались.

Эхо. Сильные эмоциональные или событийные отпечатки, которые могли проявляться как почти самостоятельные сущности (как те «шептуны», что напали на них).

Пожиратели. К ним относился «Гложек». Сущности, возникшие из сгустков забвения, боли, потерь. Не просто эхо, а хищники, обладающие волей и голодом.

Практика была сложнее и опаснее.

Илья учился «приглушать» свой внутренний свет. Медитировал, концентрируясь на мешочке с углем и солью, представляя, как его восприятие обволакивается мягкой, поглощающей пеленой. Учился отличать фоновый «шум» слоя (далекие крики, запахи, мерцания) от значимых «сигналов» (след другого следопыта, свежая протечка, зов конкретного артефакта).

И вот пришел день первого самостоятельного выхода.

– Задание простое, – сказал Хранитель, указывая на карту. – Здесь, в пласте конца 1930-х, недалеко от нашего черного хода, есть аптека. В ней в ящике стола завалялся рецепт, который не был выписан до конца. Чернила на нем – особенные, с примесью желчи одного местного духа-ворчуна. Нам нужен отпечаток этого рецепта. Задача: дойти до аптеки по безопасной тропе, найти рецепт, зафиксировать его образ и вернуться. Не привлекая внимания. Не оставляя следов. Как мышь.

– А если «Гложек»?..

– Он патрулирует глубже. Это приповерхностный слой, относительно спокойный. Но расслабляться нельзя. Помни про шептунов и прочую мелочь. Тропа обозначена. – Хранитель провел пальцем по карте, и на пергаменте слабо засветилась извилистая линия, словно проявились невидимые чернила. – Запомни путь. Ты будешь идти один.

Сердце Ильи ёкнуло, но он кивнул. Он уже чувствовал зудящее желание проверить себя, выйти за пределы этой бревенчатой крепости без сопровождения.

Тропа начиналась от той же арки. Выйдя в переулок 1880-х, Илья не пошел к месту с фонарем, а свернул в противоположную сторону, в узкий проход между двумя фабричными зданиями. Следуя памяти карты, он нашел едва заметную трещину в кирпичной кладке, откуда веяло запахом карболки и старой газетной бумаги. Это был переход.

Он сделал шаг – и мир снова переменился. Исчез запах угля, сменившись запахом извести, дешевого табака «Беломор» и чего-то металлического, промышленного. Булыжник сменился на асфальт, но старый, потрескавшийся. Здания стали выше, угловатее, с типичной сталинской помпезностью в деталях, но облупленной и серой. На стенах висели прочные, без сентиментов, плакаты: «Даешь пятилетку в четыре года!», «Слава труду!». Где-то вдалеке гудок паровоза звучал иначе – более властно и тоскливо.

Илья заставил себя дышать ровно. Он шел быстро, но не бежал, стараясь слиться с фоном. Здесь было больше «эхо» – смутные тени людей в широкоплечих пиджаках и платьях с плечиками, звуки радиорепродуктора, несущего чью-то речь. Он чувствовал на себе их пустые, неосознанные взгляды. Они были частью слоя, как мебель, и в целом игнорировали его, если он не привлекал внимания.

Аптека находилась на углу. Вывеска «Аптека № 47» на кириллице, но с дореволюционным изяществом шрифта. Дверь была заперта, но для следопыта замок – понятие условное. Илья сосредоточился на ощущении дерева, металла, на памяти о том, как эта дверь открывалась тысячи раз. Он не открывал её физически – он усилил её состояние «открытости» на миг, создав в реальности слоя щель, достаточную для прохода.

Внутри пахло спиртом, валерианой и пылью. Стеллажи с пузырьками, весы, бюсты Ленина и Сталина на высокой полке. Все было покрыто тонким слоем вневременной пыли. Он нашел деревянный стол с ящиками. Второй ящик справа заедал. Илья снова применил волю, ощущая сопротивление дерева, и ящик с тихим скрипом поддался.

Там, среди пачек бланков и засохших перьев, лежал один листок. Рецепт. Чернила на нем действительно были странными – не черными, а темно-зелеными, и они будто слегка шевелились на бумаге, как живые. Илья не стал брать его в руки. Он сел на стул, закрыл глаза и начал «считывать». Не текст (тот был неразборчивым медицинским почерком), а сам образ: хруст бумаги, резкий запах чернил, отдающий полынью, чувство незавершенности, оборванной мысли доктора, тревога пациента… Он впитывал эти ощущения, фиксируя их в памяти, как фотопластинку.

Процесс был утомительным, но на этот раз контролируемым. Он не светился, как новогодняя елка, а был похож на тихого читателя в библиотеке.

И вот, когда образ почти был закреплен, он услышал скрип на улице. Не обычный скрип эха, а осторожный, осознанный. Чья-то нога наступила на разбитый асфальт у входа.

Илья замер. Он приглушил внутренний свет еще сильнее, делая себя «неинтересным» для фоновых эхо. Скрип повторился. Кто-то стоял за дверью. И рассматривал её. Илья почувствовал легкое, исследующее прикосновение чужого внимания. Оно было не враждебным, но и не дружелюбным. Настороженным, колючим.

Не мое эхо, – понял он. Другой следопыт?

Дверь аптеки тихо приоткрылась. В щели показалась тень. Нет, не тень – фигура в длинном, поношенном плаще, с лицом, скрытым в глубоком капюшоне. Фигура замерла на пороге, ощупывая пространство.

Илья сидел в полумраке за стойкой, не дыша. Он вспомнил слова Хранителя: «Следопыты редко бывают друзьями. У каждого свои интересы, свои тропы. Доверять нельзя никому».

Незнакомец сделал шаг внутрь. Его движения были бесшумными, плавными, как у хищной рыбы. Он явно что-то искал. Его взгляд скользнул по стеллажам и уперся в стол. Прямо в тот самый ящик.

Илья понял – они пришли за одним и тем же. Или этот кто-то следил за ним.

Медленно, чтобы не создавать волнения в слое, Илья начал отступать вглубь аптеки, к черному ходу в подсобку, который он заметил раньше. Его нога нащупала скрипучую половицу. Тихий звук треснувшей древесины прозвучал как выстрел.

Фигура в плаще резко обернулась в его сторону. Из-под капюшона блеснули два точечных света, как у кошки в темноте. Никаких эмоций. Только холодная констатация факта: ты здесь.

Инстинкт кричал бежать. Но бегство – это паника, это яркий след. Илья заставил себя замереть, встретившись взглядом с незнакомцем. Он мысленно сжал образ рецепта, доводя его фиксацию до конца, и одновременно поднял перед собой, как щит, ощущение пустоты, незначительности – «здесь никого нет, здесь пыль и тишина».

Незнакомец замер на секунду, его внимание скользнуло по Илье, будто наткнувшись на пустое место, и вернулось к столу. Он явно почувствовал неладное, но не мог понять что. Это была игра в слепую жмурки.

Этой секунды нерешительности хватило. Илья, не отводя «щита», пятясь, скользнул в дверь подсобки. Там была чуланная дверь, ведущая во двор. Он не стал искать переходы. Он просто выскочил в мрачный, заваленный ящиками двор-колодец 1930-х и, не раздумывая, рванул к самой очевидной точке выхода – к глухой кирпичной стене, за которой в его времени должен был быть жилой дом.

Концентрируясь на ощущении современности, на образе навигатора в кармане, пластикового окна, он «надавил» на границу слоя. Стена перед ним поплыла, стала прозрачной, как грязное стекло. Он шагнул вперед, проходя сквозь кирпич и штукатурку.

Его вывернуло в знакомый двор в Черемушках. Был вечер. Дети уже разошлись по домам. Панельные коробки стояли, безмолвно светясь окнами. Он стоял, прислонившись к холодной стене подъезда, дрожа от напряжения и адреналина. В руке он сжимал невидимый, но четкий образ рецепта с зелеными чернилами. Задание было выполнено.

Но в голове горел один вопрос: кто был этот в плаще? И почему он пришел именно сейчас?

Он посмотрел на окна своего дома. Обычный свет, обычная жизнь. Она была так близко и так бесконечно далеко. Теперь между ним и этой жизнью стоял целый мир теней, законов и опасностей. И, кажется, не только «Гложек» был в них охотником.

Он сделал глубокий вдох и, оглянувшись, зашагал не к своему подъезду, а обратно, в сторону арки во дворе, ведущей в переулки. Ему нужно было вернуться в Дом Семи Ветвей. У него был ответ для Хранителя. И много вопросов.

Глава 6. Другие охотники

Дорога обратно в Дом Семи Ветвей показалась Илье втрое длиннее. Каждый шорох во дворах-переходах заставлял его вздрагивать, каждое мерцание тени казалось краем плаща. Он не просто возвращался – он ощупывал пространство вокруг себя новым, обостренным чутьем, ища признаки слежки. Образ рецепта с зелеными чернилами ждал в его памяти, плотный и завершенный, но это достижение теперь меркло перед лицом встречи с Незнакомцем.

Когда бревенчатая стена наконец расступилась перед ним, и он ввалился в знакомую комнату с камином, его охватила волна иррационального облегчения. Здесь пахло безопасностью. Условной, но всё же.

Хранитель сидел за столом, что-то выводил тонким пером на листе старой бумаги. Он поднял глаза, взглянул на Илью – взвешивающе, оценивающе – и кивнул к пустому стулу.

– Ну? Получилось?

Илья молча вытащил из кармана (физического кармана своей куртки) блокнот, положил перед собой, закрыл глаза и вызвал образ. Над страницей, в нескольких сантиметрах от бумаги, проступили дрожащие, темно-зеленые строки рецепта. Они держались несколько секунд, излучая слабый запах полыни и беспокойства, затем растаяли.

– Хорошо, – произнес Хранитель, и в его голосе прозвучало одобрение. – Чисто. Без лишнего шума. След оставил легкий, почти нечитаемый. Молодец.

– Не совсем без шума, – хрипло сказал Илья. Он все еще переводил дух. – Там был… кто-то еще.

Рука Хранителя, тянувшаяся за чайником, замерла. Вся его поза, расслабленная и усталая, мгновенно стала собранной, как у старого волка, учуявшего чужой след.

– Кто?

– Не знаю. Мужчина, кажется. В длинном плаще. С капюшоном. Лица не видел. Только глаза… светились. Вошел в аптеку, когда я уже почти закончил. Искал что-то. Скорее всего, то же самое.

Хранитель медленно опустился на стул. Его лицо стало непроницаемым, но Илья уловил в его гладах вспышку чего-то – тревоги? Досады? Предвидения?

– Опиши подробнее. Как двигался? Как ощущался?

– Двигался… бесшумно. Не как эхо. Осознанно. Чувствовалось, что он полностью здесь, в слое. Его внимание было острым, колючим. Он почуял меня, но я… я сделал как вы учили. Приглушился. Сделал вид, что я пустое место. Он на секунду замешкался, и я ушел через заднюю дверь, вывалился в свой слой.

– Умно, – пробормотал Хранитель, но похвала звучала автоматически. Его мысли были далеко. – Светящиеся глаза… Капюшон… «Соколы». Или один из их разведчиков.

– «Соколы»? – Илья почувствовал, как в его груди снова зашевелился холодок, но на этот раз от другого вида страха – страха перед неизвестной и явно враждебной организацией.

– Другая ветвь. Другое общество следопытов, – Хранитель с силой выдохнул, откинувшись на спинку стула. – «Общество Соколиного Глаза». Они… иначе смотрят на вещи. Мы, «Семь Ветвей», считаем себя хранителями. Поддерживаем баланс, чиним протечки, стараемся, чтобы слои не смешивались и не пожирали друг друга. «Соколы» видят в междумирье ресурс. Поле для охоты. Они выискивают сильные эхо, мощные артефакты, выкачивают из них силу, продают впечатления коллекционерам из нашего мира, используют знания для влияния. Они – хищники. И для них такие, как ты, – и конкуренты, и потенциальная добыча. Или угроза, которую нужно устранить.

– Добыча? – Илья сглотнул.

– Сила следопыта – в его связи со слоями. Её можно… перехватить. Высосать. Особенно если следопыт неопытен и ярко светится. «Соколы» разработали техники. Они не стали бы просто убивать тебя в слое. Они попытались бы поймать, словить твой след, как рыбу на крючок, и потом использовать как ключ, как батарейку, или просто как источник информации о твоих тропах.

Илья молчал, переваривая. Его мир, только-только начавший обретать какие-то правила, снова рушился в хаос большей сложности и жестокости.

– Почему он пришел за рецептом? Что в нем такого ценного?

– Желчь духа-ворчуна – сильный реагент. С его помощью можно «вскрывать» особенно прочные или скрытые эхо, находить двери, которые не желают открываться. «Соколам» такое нужно. Значит, у них есть какой-то проект. Или они просто пополняли запасы. Но то, что они появились так близко к нашей вотчине… – Хранитель потер переносицу. – Не к добру. Они могли выследить меня. Или почуять тебя. Новый, яркий следопыт – это событие. Волны расходились.

– Что будем делать?

– Тебя – учить быстрее и жестче. Меня… мне нужно предупредить других Ветвей. Если «Соколы» активизировались, значит, где-то назревает большая добыча. Или большая беда. Часто это одно и то же. – Он пристально посмотрел на Илью. – Твое обучение вступает в новую фазу, парень. Нельзя больше нянчиться. Завтра не будет учебных заданий. Завтра будет реальная работа. И реальная опасность.

– Какая работа?

– Нужно узнать, что их привлекло в том районе. Аптека – лишь точка доступа. Возможно, они исследуют что-то большее. Нам нужно найти их логово в тех слоях или, на худой конец, понять маршруты их патрулей. Для этого нужно сделать то, что ты уже сделал случайно – пройти полностью незаметно. Но не мимо одного бездумного эха, а через территорию, которую они, возможно, контролируют.

Илья почувствовал, как желудок сжимается в комок.

– Я… я не готов.

– Никто не бывает готов, – отрезал Хранитель. – Готовность приходит в процессе. Ты справился с шептунами. Ускользнул от «Сокола». Значит, инстинкты есть. Нужно их отточить. Завтра я дам тебе амулет посильнее – не просто приземлитель, а нечто, что поможет тебе слиться с фоном. И мы составим маршрут. Ты пойдешь не один. Я буду на связи… по-своему. Но на физическом плане – будешь один.

Он встал и подошел к одному из бесчисленных шкафчиков. Открыл его не ключом, а прикосновением пальца к сложному узору на дереве. Внутри, на бархатной подложке, лежала тонкая серебряная цепочка с кулоном – крошечным, идеально отполированным камешком, в котором, казалось, застыл дымчатый туман.

– Это – «Глаз тумана». Он не сделает тебя невидимкой. Но он будет рассеивать твое воспринимаемое присутствие, делать его размытым, невнятным для тех, кто ищет. Носи его под одеждой. И помни: он работает, только если ты сам спокоен и сконцентрирован на не-бытии. Паника разорвет туман в клочья.

Илья взял цепочку. Камешек был холодным, но не ледяным, а скорее прохладным, как речной камень на рассвете.

– А что насчет «Гложека»? Если «Соколы» шныряют, не привлечет ли он их внимание?

Хранитель хмыкнул, и в звуке этом была горькая ирония.

– «Гложек» – стихийное бедствие. «Соколы» – вооруженные мародеры после землетрясения. Одни не отменяют других. Скорее, «Соколы» могут попытаться использовать «Гложека» как диверсанта или приманку. Или наткнуться на него и получить по зубам. Нам от этого не легче.

Вечер Илья провел, изучая новую, более подробную карту района вокруг аптеки в трёх смежных слоях (конец XIX века, конец 1930-х и смутный, разрозненный слой позднесоветского «застоя»). Хранитель указывал на потенциальные точки интереса: старая заброшенная электростанция в более глубоком пласте, подвал бывшего НКВД, который мог породить мощные и опасные эхо, место, где когда-то стояла церковь, разрушенная в 30-е.

– Ищи аномалии, – наставлял старик. – Слишком тихие места. Или, наоборот, места, где эхо ведет себя неестественно упорядоченно, как по команде. Следы чужой работы – запечатанные щели, ловушки из сгущенного страха, метки. «Соколы» любят помечать территорию стилизованным знаком глаза с тремя ресницами вниз. Если увидишь – не прикасайся, запомни и уходи.

Перед сном Илья держал в одной руке теплый мешочек с углем, в другой – холодный «Глаз тумана». Он чувствовал себя солдатом, которого за одну ночь пытаются обучить диверсионному делу перед заброской в тыл врага. Страх был, но его теснило другое чувство – острое, почти болезненное любопытство. Кто эти «Соколы»? Что они ищут? И где в этой игре его место?

Он снова представил те светящиеся точки во тьме капюшона. Это был не безликий ужас вроде «Гложека». Это был разумный, расчетливый противник. И странным образом, это делало мир междумирья более… человеческим. Более смертным. И оттого более реальным.

Засыпая, он уже планировал свой маршрут. Он больше не был просто жертвой обстоятельств. Он был следопытом. И завтра ему предстояло стать разведчиком.

Глава 7. В тумане чужой охоты

«Глаз тумана» висел на шее холодным, чужеродным грузом. Илья вышел из щели на Большую Алексеевскую, и мир вокруг не просто воспринимался – он обтекал его. Цвета стали приглушенными, звуки – отдаленными, как из-за толстого стекла. Его собственные шаги по булыжнику казались чужими, словно кто-то другой шел в метре от него. Это было непривычно и немного тошнотворно, но эффект был налицо: окружающие эхо – тени клерков, извозчиков, торговок – не просто не замечали его. Они будто обходили его вниманием, как обходят взглядом скучную, неинтересную стену.

Его маршрут лежал глубже, чем в прошлый раз. Из слоя 1880-х он, следуя указаниям Хранителя, нашел узкую, почти заросшую энергетическими «сорняками» щель, ведущую в пласт ранних 1920-х. Гражданская война, разруха, холод. Воздух здесь пах гарью другого рода – не угольной, а пожарищ. Эхо были нервными, рваными: мелькали фигуры в шинелях и кожаных куртках, слышались отрывистые команды и плач. Илья двигался сквозь этот хаос, как призрак, его туманный кулон рассеивал даже направленный на него случайный взгляд испуганной тени красноармейца.

Его цель была в следующем переходе. Согласно карте Хранителя, в этом районе, в слое 1930-х, существовал «узел» – место, где несколько тонких энергетических линий, так называемых «жил памяти», сходились в одной точке. Такие узлы часто привлекали внимание «Соколов»: здесь можно было «подзарядиться», собрать редкие эманации или найти вход в особенно глубокие, насыщенные пласты.

Двигаться приходилось с предельной осторожностью. Он не просто шел – он сканировал. Его обученное восприятие искало несоответствия: слишком правильный порядок в хаосе эхо, искусственные «пробки» в естественных щелях, следы чужой работы. Он видел обрывки странных символов, начертанных мелом на кирпичах, – не защитных знаков «Семи Ветвей», а агрессивных, острых, похожих на когти или клювы.

И вот он нашел первое.

На стене полуразрушенного здания, которое в его слое было почтовым отделением, а здесь представляло собой обгоревшие руины, был выжжен символ. Не краской, не мелом. Словно кто-то приложил к кирпичу раскаленное железо. Глаз. С тремя ресницами, устремленными вниз, подобно каплям крови или слезам. Знак «Соколиного Глаза». И он был свежим. От него еще тянулся слабый шлейф чужой, жесткой воли и запах озона.

Илья замер, усилив действие «Глаза тумана». Он осмотрелся. Рядом с меткой была дверь. Вернее, дверной проем, ведущий в подвал. Но пространство вокруг него зыбилось. Это не была природная щель. Это была искусственно пробитая и усиленная брешь. Кто-то активно работал здесь, углубляя проход.

Из подвала доносился приглушенный звук. Не голос и не стон. Напоминал скрежет металла по камню, ритмичный и методичный. Кто-то был внутри.

Сердце Ильи заколотилось, угрожая разорвать покров тумана. Успокойся. Ты невидимка. Наблюдатель. Он прижался к стене, стараясь слиться с ее фактурой, и направил острие своего внимания вниз, в темноту.

Там, в подвале, горел неестественный свет – холодный, синеватый, исходящий не от огня, а от какого-то кристалла или артефакта, лежащего на ящике. В его свете двигались две фигуры.

Один, высокий и худой, в том самом длинном плаще, стоял спиной. Второй, коренастый, в кожаной куртке, орудуя каким-то сложным инструментом, похожим на комбинацию лома и циркуля, вписывал в пол подвала сложную геометрическую схему. От инструмента исходили снопы искр, но искр не огненных, а темных, поглощающих свет.

– …стабилизируется, но ключевая точка смещена, – доносился снизу голос коренастого. Он был хриплым, без эмоций. – Нужен якорь глубже. Иначе весь пласт начнет съезжать.

– Якорь уже в пути, – ответил тот, в плаще. Голос был низким, бархатистым, и в нем сквозила опасная уверенность. – Его доставят к полночи. Ты закончи разметку. Мы пробьемся к ядру до рассвета. «Гложек» активизировался в соседнем секторе, это отвлечет стариков из «Ветвей».

Илья едва не выдал себя вздохом. Они не только знали про «Гложека», но и собирались использовать его активность как прикрытие. И что это за «ядро»?

– А новый след? – спросил коренастый, не отрываясь от работы. – Тот, что пахнет свежей краской и страхом. Ты чувствовал его вчера.

Человек в плаще медленно обернулся. В свете синего кристалла Илья увидел его профиль – острый, с орлиным носом, и бледную кожу. Глаз, обращенный в его сторону, был закрыт, но Илья почувствовал, как щекочущее, подобное паутине, внимание скользнуло по окружающему пространству, в том числе и по тому месту, где он стоял.

– Он здесь. Близко. Чувствую его беспокойство, как дрожь в воздухе. Новичок. Неумелый. Но… с потенциалом. Хранитель, видимо, нашел себе нового щенка. – В голосе прозвучало презрительное любопытство. – Он не помеха. Если появится – возьмем. Лишний ресурс никогда не бывает лишним.

Илью бросило в холодный пот. Они чувствовали его! «Глаз тумана» защищал от прямого обнаружения, но не мог скрыть его эмоциональный всплеск, его страх. Он должен был уходить. Сейчас.

Он начал медленно, по миллиметру, отодвигаться от проема, не сводя внутреннего взора с фигур в подвале. Его нога нащупала рытвину.

Коренастый «Сокол» внезапно замер и поднял голову, словно принюхиваясь.

– Шум, – коротко бросил он.

Человек в плаще открыл глаза. В синем свете они не просто светились. Они горели холодным, безжизненным пламенем, как у глубоководных рыб. Его взгляд устремился прямо на смутную, размытую тень, которой был Илья.

– Щенок решил посмотреть, – произнес он беззвучно, но слова отпечатались в самом воздухе, дойдя до Ильи как мысленный укол.

Илья не стал ждать. Он рванулся прочь от развалин, переставая сдерживать себя. Его ноги понесли его обратно по маршруту, через слой 1920-х, к щели в 1880-е. За спиной он не слышал погони, но чувствовал – ощущал – тонкое, ядовитое внимание, которое уцепилось за край его ауры и тянется за ним, как щупальце. Они не бежали за ним физически. Они выслеживали его след, его панический энергетический отпечаток.

Он влетел в слой 1880-х, даже не пытаясь сохранять осторожность. Его задача теперь была одна – оторваться, запутать след, добраться до черного хода. Он свернул в первый же переулок, затем во второй, ныряя в знакомые дворы-колодцы, стараясь мысленно «стереть» себя, сделать подобным ветру, пыли, чему-то незначительному.

«Глаз тумана» на шее нагрелся, почти обжигая кожу. Артефакт работал на пределе, противодействуя попыткам выслеживания. Илья чувствовал, как эта чужая воля то накатывает, то отступает, сталкиваясь с рассеивающим туманом.

Наконец, он увидел спасительную арку в бревенчатой стене. Он влетел в нее, как в устье пещеры, и тотчас же обернулся, мысленно «захлопывая» проход, накладывая на него грубый, но действенный образ кирпичной кладки, пыли, забвения.

Только тогда, стоя в темном коридоре Дома, он позволил себе дрожать. Он едва не попался. Они говорили о нем, как о вещи. «Ресурс». И они копали что-то важное. «Ядро». И использовали «Гложека».

Он медленно побрел к комнате с камином. Хранитель сидел на своем месте, но не один. Рядом с ним, в кресле, полулежала женщина. Нет, не женщина – существо. Её лицо было молодым, но глаза – старыми, как сами холмы. Волосы цвета воронова крыла были заплетены в сложную косу, перехваченную серебряными нитями и птичьими перьями. На ней была одежда из мягкой кожи и меха, отделанная вышивкой с геометрическими узорами, не похожими ни на славянские, ни на какие-либо известные Илье. Она повернула к нему голову, и её взгляд был подобен взгляду хищной птицы: мгновенно оценивающий, проникающий в самую суть.

– Вот и наш разведчик, – сказал Хранитель. Его голос был усталым. – Илья, это – Ведана. Она из… другой Ветви. Дальней.

– Он пахнет страхом и чужим вниманием, – произнесла Ведана. Её голос был низким, мелодичным, но в нём слышался скрежет камня о камень. – На него уже положили клеймо охоты.

– «Соколы», – выдохнул Илья, опускаясь на табурет. Он выложил всё: метку, подвал, разговор, «ядро», их планы использовать «Гложека».

Хранитель слушал, лицо его становилось всё мрачнее. Ведана не проявляла эмоций, только её пальцы слегка постукивали по ручке кресла.

– Ядро, – наконец произнес Хранитель. – Так они называют места зарождения особо мощных эхо или… точек разлома. Если они нашли одно здесь, в центре, и собираются его «вскрывать»… Они не понимают, что делают. Это не просто добыча. Это гнойник на теле города. Вскроешь неправильно – и содержимое хлынет в несколько слоев сразу, смешивая времена, воспоминания, сумасшествие. «Гложек» рядом не случайно. Его притягивает такая нестабильность, как падаль.

– Они хотят это сделать до рассвета, – добавил Илья. – Говорили про какой-то «якорь».

Ведана встала. Её движения были плавными и бесшумными.

– Тогда времени у нас нет. «Семь Ветвей» должны действовать. Мы не можем позволить им сорвать пласт. – Она посмотрела на Илью. – Мальчик испуган, но глаза горят. Он видел врага. Это хорошо. Страх сгорает в огне действия.

– Что мне делать? – спросил Илья, чувствуя, как первоначальный ужас сменяется новой, более четкой тревогой.

– Тебе, щенок, – сказал Хранитель, – предстоит самая сложная часть. Ты стал мишенью. Они попытаются найти тебя снова. Через твой след, через твой страх. Мы используем это. Мы сделаем тебя приманкой. Но не простой. Острой и ядовитой.

В камине треснуло полено, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены, покрытые древними картами. Илья смотрел на двух этих существ – старого, уставшего хранителя и дикую, первобытную ведающую. И понял, что его ученичество закончилось. Начиналась война. Война за память города. И ему в ней отвели роль не просто солдата, а разведчика-диверсанта. От его умения незаметно ходить теперь зависело не только его выживание, но и целостность мира, о котором обычные люди даже не подозревали.

«Глаз тумана» на его шее остыл, снова став просто холодным камнем. Но внутри Илья чувствовал новый жар – не паники, а решимости. Они охотятся на него? Что ж, теперь и он знает, где их логово. И у него есть союзники. Пусть и очень, очень странные.

Глава 8. Наследство семи листьев

Ведана оказалась учителем иного рода. Если Хранитель был похож на старого профессора, втолковывающего теорию выживания, то она была как тренер спецназа из древних, жестоких времен.

Она заставила Илью снять «Глаз тумана».

– Ты привык прятаться за игрушками, – сказала она, вертя холодный камешек в пальцах. – Это делает тебя слепым щенком, который думает, что его не видят, потому что он закрыл лапами морду. Настоящая невидимость – внутри. В пустоте намерения.

Тренировки проходили не в комнате с камином, а в одном из бесчисленных, странных помещений Дома Семи Ветвей, куда Ведана привела его по лестнице, уводящей, казалось, вниз, но по ощущениям – куда-то в сторону. Это была круглая комната без окон, стены которой были покрыты не штукатуркой, а сплошной мозаикой из гладких речных камней. В центре на полу был выложен спиралевидный лабиринт из темного и светлого дерева.

– Здесь нет слоев, – объявила Ведана. – Здесь только тишина. И твой собственный шум. Задача – сделать его тишиной. Сядь в центре. И перестань существовать.

Это звучало как безумие. Но Илья подчинился. Первые часы были пыткой. Он сидел, скрестив ноги, а Ведана молча ходила по краю комнаты. Он пытался не думать, но мысли лезли в голову роем: о «Соколах», о «ядре», о том, как его будут использовать как приманку. Каждая мысль, как объяснила потом Ведана, была вспышкой света в этой комнате-сонаре. Она не видела их, но чувствовала, как рябь на воде.

– Ты гремишь, как телега с пустыми ведрами, – констатировала она без эмоций. – Останови это. Не подавляй мысли. Просто перестань их кормить вниманием. Пусть приходят и уходят, как облака. Ты – небо, а не облака.

Медленно, мучительно, у него начало получаться. Он вспомнил, как делал нечто подобное, чтобы ускользнуть от «Сокола» в аптеке. Только теперь не было нужды прятаться. Нужно было просто быть фоном. Он концентрировался на звуке своего дыхания, на ощущении прохладных камней под ладонями. Мысли утихали, превращаясь в далекий, незначащий гул.

– Лучше, – наконец произнес голос Веданы, звучавший как будто из самого воздуха. – Теперь встань. И пройди по лабиринту. Не как человек, а как тень. Как отблеск света на камне. Не оставляй следов в энергии комнаты.

Это было сложнее. Движение рождало намерение. Шаг – желание куда-то попасть. Илья двигался медленно, плавно, представляя, что он не идет, а его переносит легкий ветерок. Он стал частью комнаты, ее продолжением. Ведана наблюдала, и ее хищные глаза сузились от одобрения.

– Неплохо для первого дня. Ты учишься. Но у нас нет дней. У нас есть часы. Завтра мы идем в город. Настоящий.

Вернувшись к Хранителю, Илья застал его за разговором с еще одним необычным посетителем. На этот раз это был сухопарый старик в безупречно чистой, но потертой советской форме инженера-железнодорожника. На столе перед ним лежала не пергаментная карта, а сложная чертежная калька с инженерными планами и расчетами, наложенными на контуры улиц.

– Это Архимед, – представил Хранитель, кивнув на железнодорожника. – Он отвечает за… инфраструктуру. Мосты, тоннели, узлы. В том числе и за то «ядро», о котором ты рассказал.

Архимед смотрел на Илью через толстые линзы очков.

– По описанию – точка схождения находится под бывшей трансформаторной подстанцией 1927 года постройки. В свое время там было несколько несчастных случаев. Потом станцию засыпали, построили сверху типовую пятиэтажку. Но в слоях боль, страх и энергия короткого замыкания остались. Конденсировались. «Соколы» наверняка хотят пробиться к этому конденсату. Высвободить его одним контролируемым ударом и поглотить энергию.

– Чем это грозит? – спросил Илья.

– Представь, что под твоим домом взрывают небольшую, но очень грязную бомбу, – сказал Архимед, поправляя очки. – Физически дом, может, и устоит. Но волна пси-энергии, воспоминаний о боли и страхе прокатится по всем прилегающим слоям. Это может создать новые, неконтролируемые сдвиги, пробудить спящие эхо, привлечь тварей похуже «Гложека». Или… дать тому же «Гложеку» такую подпитку, что он станет в десять раз сильнее и голоднее.

– Мы не можем допустить этого, – мрачно сказал Хранитель. – Но прямой конфронтации с группой вооруженных и подготовленных «Соколов» мы не потянем. Нас мало. Мы – хранители, а не солдаты. Поэтому план Веданы… имеет смысл.

План, как выяснилось, заключался в следующем. Илья, используя новые навыки маскировки, должен был проникнуть на «поле боя» первым. Его задача – не сражаться, а подготовить «почву». Ведана дала ему три заостренных кристалла темно-серого, почти черного кварца.

– Это – «Камни молчания», – объяснила она. – Ты должен будешь разместить их по треугольнику вокруг места, где они работают. На большом расстоянии. Как только они начнут вскрывать ядро и произойдет выброс, камни активируются. Они создадут временный контур подавления, замкнут энергию на короткой петле. Это не остановит выброс полностью, но срежет его пик, не даст энергии разлиться. Как предохранительный клапан.

– А что сделаете вы? – спросил Илья, с недоверием разглядывая холодные кристаллы.

– Мы создадим диверсию, – сказал Хранитель. – «Гложек» уже близко. Мы… подразним его. Направим в сторону «Соколов». Пусть они друг с другом пообщаются. А в суматохе мы попытаемся запечатать точку разлома уже насовсем. Для этого Архимеду нужен точный доступ.

– То есть я – сапер, вы – подрывники, а «Гложек» – танк отвлечения, – горько подытожил Илья.

– Похоже на то, – Архимед хмыкнул. – Война редко бывает благородной.

Ночью Илья не мог уснуть. Он лежал на своей походной кровати и разглядывал три камня, лежавшие на столе. Они казались безжизненными, но когда он прикасался к ним, в ушах наступала абсолютная, давящая тишина, даже внутренний монолог затихал. Это было страшновато.

В дверь постучали. На пороге стояла Ведана.

– Ты боишься, – сказала она не как упрек, а как констатацию факта.

– Да, – честно признался Илья.

– Хорошо. Страх – это топливо. Только не дай ему стать рулем. – Она вошла и села на краешек стула. – Завтра ты будешь не один. Я буду на периферии. Не физически, но я буду… наблюдать. Если что-то пойдет не так, я дам тебе сигнал. Ты поймешь.

– Какой сигнал?

– Ты узнаешь. – Она помолчала. – Хранитель говорит, у тебя есть дар. Не просто видеть. Чувствовать связи. Это редко. Это то, что отличает следопыта от простого смотрящего. Завтра тебе понадобится не только прятаться. Тебе понадобится почувствовать правильное место для каждого камня. Не по схеме. По пульсу места. Ты сможешь?

Илья вспомнил, как нашел свой дом на карте, как почувствовал фонарный крюк. Он кивнул.

– Думаю, да.

– Тогда спи. Тебе понадобятся силы. Завтра ты окунешься в самое сердце бури.

После ее ухода Илья взял один из камней и сжал в ладони. Давящая тишина снова обволакивала его. Но теперь он не боролся с ней. Он слушал эту тишину. И в ней, в самой ее глубине, он уловил едва слышный, мерный звук. Как биение огромного, спящего сердца. Или как тиканье часов до взрыва.

Это было сердцевиной «ядра». И ему предстояло подобраться к ней так близко, как не подбирался, пожалуй, ни один следопыт. Приманка, сапер, щенок… как его только не называли. Но завтра от его действий будет зависеть слишком многое. Он положил камень обратно, повернулся к стене и закрыл глаза, решив наконец выключиться и набраться сил. Последней мыслью перед сном было: а какой он, пульс места, где рождается боль?

Глава 9. Пульс боли

Утро в Доме Семи Ветвей не наступало. Здесь всегда царил тот же самый, неизменный полумрак. Но внутренние часы Ильи, все еще связанные с миром за стенами, знали – пора. Он проснулся от прикосновения. Не физического. От ощущения, что кто-то назвал его по имени, произнеся слово без звука. Он открыл глаза. На столе три Камня молчания лежали, собранные в маленький, неумолимый треугольник. Они ждали.

Внизу, у камина, его ждали трое. Хранитель выглядел еще более осунувшимся, будто ночь вытянула из него последние силы. Архимед что-то чертил на своей кальке, его лицо было сосредоточенно и холодно. Ведана стояла у стены, неподвижная, как изваяние, ее глаза были закрыты.

– Он идет, – сказала она, не открывая глаз, когда Илья спустился. – «Гложек». Чувствую его движение. Как ледник, который начинает сползать в долину. У нас есть два часа. Может, три.

– Маршрут, – коротко бросил Архимед, протягивая Илье не карту, а небольшой компас. Стрелка была не магнитной, а сделанной из темного дерева, и вращалась она не на шпиле, а плавала в густой, маслянистой жидкости. – Он будет показывать на зону наибольшего напряжения. Чем ближе к ядру, тем сильнее будет отклоняться. Твои камни нужно размещать там, где стрелка начнет бешено дрожать, но еще не сорвется в полный круг. Это границы резонансного поля.

Илья взял компас. Он был теплым на ощупь.

– Как я пройду через их охрану?

– Ты уже умеешь быть пустым местом, – сказала Ведана. – Сейчас ты научишься быть чем-то другим. Взгляни на стену.

Она кивнула на каменную кладку. Илья посмотрел. Сначала он видел только камни и швы раствора. Потом, следуя ее беззвучному указанию, он попытался увидеть не стену, а ее идею. Ее «стенность». Ее непроницаемость, твердость, возраст. И случилось странное: его собственное восприятие словно наложилось на этот образ. На мгновение он не просто видел стену – он чувствовал себя ею. Тяжелой, неподвижной, вечной.

– Это не иллюзия, – прошептал Хранитель. – Это переключение внимания. Для патруля «Сокола», сканирующего местность на предмет следопытов, ты будешь выглядеть не как человек, а как часть ландшафта. Как камень, как тень от облака. Но это требует невероятной концентрации. Дольше нескольких минут ты не выдержишь.

– Этого хватит, чтобы пройти между постами, – добавила Ведана. – Их внимание сосредоточено на активных угрозах и на ядре. Они не ждут тихой тени.

Илья попытался снова. На этот раз он выбрал образ старого, сухого дерева, вросшего в камни. Ощущение было дурацким и гениальным одновременно. Он чувствовал воображаемую кору на коже, тяжесть «ветвей», глухое безразличие к происходящему вокруг. Это работало.

– Хорошо, – одобрила Ведана. – Помни это состояние. Выйдешь в слой – сразу становись частью его. Не человеком. Фрагментом.

Она подошла к нему вплотную и положила ладонь ему на лоб. Ее прикосновение было обжигающе холодным.

– И еще кое-что. Печать связи. Если что-то пойдет не так, если тебя обнаружат и попытаются взять – я почувствую. И ты почувствуешь мой ответ. Это будет не слово. Это будет импульс. Беги в ту сторону, откуда он придет. Это будет путь к отступлению.

От ее пальцев пошел холодок, проникший сквозь кожу и растворившийся где-то в глубине черепа. Появилось новое, слабое ощущение – как еще одна ниточка, протянутая в темноте. Ниточка к ней.

– Пора, – сказал Хранитель. – Удачи, следопыт. Не подведи нас. И не подведи город.

Путь к черному ходу был знакомым, но на этот раз Илья шел не как ученик, а как оружие на взводе. Компас в одной руке мягко тянул его в сторону. Три камня в кармане куртки отдавали холодом даже через ткань.

Он вышел в слой 1930-х не на Большой Алексеевской, а в глухом переулке, который Архимед обозначил как «слепую зону» в их сетке наблюдения. Воздух здесь был густым, пропитанным запахом машинного масла и страха. Илья тут же применил новый навык. Он не просто приглушился. Он стал ржавой водосточной трубой на стене, частью кирпичной кладки, потерянным клочком бумаги в углу. Его сознание сузилось до простейших ощущений: холод металла, шершавость кирпича, безразличие.

Он двинулся, не идя, а перемещаясь вместе с восприятием. Его шаги были теперь не шагами человека, а естественным смещением тени, скольжением пыли по ветру. Это был самый странный опыт в его жизни.

Компас в его руке начал вибрировать. Стрелка дернулась, показывая вглубь квартала, туда, где темнели корпуса бывшей трансформаторной, а ныне – просто уродливый, заросший бурьяном пустырь с остовом пятиэтажки на заднем плане.

Илья приближался. Теперь он видел их. «Соколы». Не два, как в подвале, а минимум пять. Они не скрывались. Они были хозяевами положения. Двое стояли на страже на «крыше» несуществующего в этом слое здания, их силуэты четко вырисовывались на фоне тусклого, вечно пасмурного неба. Один патрулировал периметр, его светящиеся глаза методично прочесывали пространство. Илья замер, углубив состояние «трубы». Взгляд патруля скользнул по нему, не задержавшись ни на миг.

Еще двое были в самом центре пустыря, там, где из земли проступали контуры засыпанного фундамента подстанции. Они работали с каким-то аппаратом, похожим на сейсмический зонд, который они вбивали в землю. Рядом с ними на ящике лежал тот самый синий кристалл-источник света, а также несколько предметов, от которых веяло мощной, неприятной энергетикой – «якоря», о которых они говорили.

Илья почувствовал это раньше, чем увидел по компасу. Пульс. Тяжелый, болезненный, неровный. Он исходил из-под земли. Бум-бум-пауза… бум-бум-бум-пауза… Это было похоже на аритмичное сердцебиение раненого зверя. С каждым ударом воздух слегка содрогался, и в мире слоя пробегала мелкая рябь, как на поверхности воды от брошенного камня. Это было «ядро». Конденсированная агония и страх.

Компас в его руке задрожал так, что его чуть не вырвало. Стрелка металась, указывая то в одну, то в другую сторону. Это и были границы резонансного поля. Треугольник. Илья должен был разместить камни в его вершинах.

Первая точка была ближе всего, в развалинах соседнего сарая. Он пополз туда, двигаясь как поток щебня, сползающий по склону. Его разум был пуст, все внимание – на пульс боли под ногами и на вибрацию стрелки. Когда компас издал особенно высокий, тонкий писк, который чувствовался костями, а не ушами, Илья остановился. Здесь.

Он вытащил первый камень. В момент, когда его пальцы освободили кварц от прикосновения ткани, тишина ударила по округе. Не физическая, а воспринимаемая. Шепот эхо на мгновение затих, вибрация в воздухе замерла. Один из «Соколов» у аппарата резко поднял голову, оглядываясь.

Илья вжался в развалины, углубляя образ груды кирпича. Он не дышал. Патруль замер, вслушиваясь. Прошло десять томительных секунд. «Сокол» что-то неразборчиво бросил своему напарнику и вернулся к работе. Илья выдохнул мысленно и положил камень между двумя обломками стены. В момент соприкосновения с землей камень словно прирос к ней, став ее частью. Его черная поверхность поглотила отблеск синего света.

Вторая точка была сложнее – на открытом пространстве, у старого, полуразрушенного забора. Чтобы добраться туда, ему пришлось бы пересечь полосу, которую патрулировали двое стражей наверху. Илья посмотрел на небо. Там, в вечном тумане слоя, проплывали сгустки более темного тумана – бродячие эхо страха. Он сконцентрировался на них, на их бесцельном, тоскливом дрейфе. И представил себя одним из них. Легким, бесформенным, несомым слабым ветром.

Он сделал шаг от стены. И его восприятие изменилось. Он больше не был твердым. Он был дымом, туманом, печальным воспоминанием, которое не может найти покой. Он поплыл по пустырю, медленно, пассивно. Взгляд одного из стражей прошел сквозь него, даже не замедлившись. Для них он был просто фоновым явлением.

У забора компас снова взвыл беззвучным воем. Второй камень лег на землю у самого основания столба, почти растворившись в тени.

Оставался третий. Самая опасная точка. Она находилась с другой стороны от работающих «Соколов», почти у них за спиной. Чтобы добраться туда, ему нужно было обойти их по дуге, пройдя в опасной близости.

Илья уже готовился к этому последнему броску, как вдруг пульс «ядра» изменился. Он стал чаще, настойчивее. Бум-БУМ-бум-БУМ! Земля под ногами слегка вздрогнула. «Соколы» у аппарата оживились. Один из них поднял руку, и в ней вспыхнул тот самый инструмент, похожий на лом-циркуль. Он направил его острие в землю, в эпицентр пульсаций.

– Готово! Якоря держат! Начинаем вскрытие! – донесся до Ильи возбужденный, приглушенный голос.

Синий кристалл вспыхнул втрое ярче. Из-под земли послышался нарастающий гул, как будто пробуждался огромный спящий мотор. Воздух затрепетал, зарядился статикой. Илья почувствовал, как его собственные зубы начали ныть от этой вибрации.

У него не было времени. Они начинали сейчас.

Отбросив всякую осторожность, но сохраняя образ тумана, Илья рванул к третьей точке. Он бежал, не оставляя следов, но сам факт движения был теперь рискован. Патрульный у периметра обернулся, его светящиеся глаза сузились. Он что-то почуял. Не Илью конкретно, а возмущение, вызванное его спешкой.

– Тише! Что-то шевелится! – крикнул он стражам наверху.

Илья был уже у цели. Третий камень выскользнул у него из пальцев и упал на землю у основания ржавой, невесть откуда взявшейся трансформаторной будки. Треугольник замкнулся.

В тот же миг «Сокол» с инструментом вонзил его в землю. Раздался звук, который нельзя было назвать звуком. Это был чистый акт разрушения. Как будто разорвали гигантский холст, и из разрыва хлынуло… все.

Сначала свет. Но не свет. А вспышка ослепительной, невыносимой памяти. Илья увидел все сразу: лицо рабочего в последний миг перед ударом тока, искаженное ужасом; ярость короткого замыкания, белую дугу смерти; ощущение падения в черную, холодную яму; годы забвения, давящей тяжести земли сверху; чужую боль, вплетенную в это место позже – слезы, крики, отчаяние. Это был не образ. Это была сама боль, вывернутая наизнанку.

Волна должна была хлынуть наружу, снести «Соколов», вырваться в соседние слои. Но она не сделала этого. Три черных камня на периферии вспыхнули тусклым, поглощающим свет пеплом. Они не погасили выброс. Они его сжали. Дикая энергия, вместо того чтобы рассеяться, уплотнилась в ядре эпицентра, создав чудовищное давление. Воздух вокруг «Соколов» затрепетал и почернел, как бывает перед ударом молнии.

– Что происходит?! – закричал один из них. – Контур нестабилен! Якоря не выдерживают!

В этот момент с другой стороны пустыря, из-за руин, донесся новый звук. Долгий, влажный, скрежещущий вздох. Полный бесконечного голода и знакомого, леденящего холодом забвения.

«Гложек» пришел на пир. Но пир был не таким, как он ожидал. Это была не разлитая по земле энергия, а сжатая, уплотненная до критической массы бомба из боли. И она пахла для него еще соблазнительнее.

Илья, оглушенный выбросом и пригвожденный к земле волной чужой агонии, увидел, как из темноты между зданий выползает знакомый сгусток вращающейся тьмы. «Гложек» двигался прямо на эпицентр, на «Соколов», не обращая внимания ни на что.

Хаос, который планировали «Семь Ветвей», начался. Но Илья, лежа в грязи и держась за сознание из последних сил, понял одну ужасную вещь. Камни сжали выброс, но не могли удерживать его вечно. А в эпицентре, куда сейчас полз «Гложек», эта энергия достигла критической точки. Если «ядро» лопнет под таким давлением, или если «Гложек» начнет его поглощать…

Последней связной мыслью Ильи был образ Веданы. И тут он почувствовал это. Не импульс к отступлению. А удар. Острый, чистый, как клинок, удар тревоги по той ниточке, что связывала их. И с ним – образ. Не место. А действие.

Он должен был не бежать. Он должен был ударить сам.

Глава 10. Острие тишины

Импульс от Веданы был не словом, а инстинктом. Острым, как жало, вонзившимся прямо в подкорку. Бей. Разорви. Не дай соединиться.

Илья не думал. Его тело, измученное болью чужого ядра, отозвалось само. Он все еще лежал в грязи, но его рука уже судорожно сжимала не камень, а первый попавшийся под пальцы обломок кирпича. Не физический – в этом слое кирпич был таким же эхом, как все вокруг. Но он был реальным здесь и сейчас. Илья вложил в этот обломок не силу мышц, а всю сконцентрированную ярость, весь страх и всю волю к выживанию, которую только мог собрать. Он вложил в него идею разрушения. Разрушения связи, схемы, порядка.

Он не целился в «Соколов» или в «Гложека». Он метнул этот энергетический сгусток в самую середину – в тот самый аппарат-зонд, который один из «Соколов» воткнул в землю, в сердце ядра.

Кирпич-призрак пролетел сквозь сгущающийся, черный от давления воздух. Он не светился, не свистел. Он был просто воплощенным намерением прервать.

И попал.

Металлический зонд, сконструированный для работы с тонкими материями, не был предназначен для грубого силового воздействия, пусть даже энергетического. Обломок, заряженный чистой волей к разрушению, чиркнул по его поверхности.

Раздался не грохот, а высокий, визгливый звук, будто рванули струну гигантского контрабаса. Аппарат затрепетал. Синий кристалл, служивший источником энергии, мигнул, и его свет на миг погас, сменившись кроваво-багровым заревам.

В эпицентре что-то лопнуло.

Не ядро. Схема. Тонкий, искусственный контур, которым «Соколы» пытались сдерживать и направлять энергию. Нарушилась синхронизация с «якорями». На мгновение давление, сжимаемое Камнями молчания, нашло микроскопическую брешь.

Из точки, где стоял зонд, вырвался не широкий веер боли, как должно было быть, а тонкий, раскаленный до бела луч. Он был похож на луч сварочной горелки, но состоял не из света, а из сконцентрированной памяти о страхе. Он прошил пространство и ударил прямо в приближающегося «Гложека».

Сущность издала первый по-настоящему звучащий крик. Не визг в душе, а физический, леденящий душу вопль, в котором смешались ярость, боль и… неожиданное насыщение. Белый луч впился в его бесформенное тело, и тьма «Гложека» на миг просветлела, став серой и плотной, как каменная плита. Он поглощал эту концентрированную боль, но она была слишком острой, слишком чистой. Это было не то, к чему он привык. Это ранило его.

«Гложек» взревел и рванулся не к ядру, а к источнику боли – к «Соколам» у аппарата.

В этот момент случилось второе.

Хранитель и Ведана появились не из щели, а будто вышли из самой дрожи воздуха на краю пустыря. Они не были похожи на себя. Хранитель держал перед собой не мешочек с углем, а старый, потертый фонарь с толстым стеклом. Внутри него горел не огонь, а кусок того же синего кристалла, но его свет был теплым, золотистым, и он рассеивал сгущающуюся тьму «Гложека», как солнце – утренний туман.

Ведана же была похожа на древнее божество мести. В ее руках был посох, вырезанный из оленьего рога, и на его навершии светился один из Камней молчания, но теперь он издавал не тишину, а низкий, утробный гул, резонирующий с вибрацией земли. Она направила посох в сторону сжатого ядра.

– Архимед, сейчас! – крикнул Хранитель, и его голос, усиленный силой фонаря, прокатился по пустырю, заглушая вой «Гложека».

Самих Архимеда не было видно, но его работа проявилась в реальности слоя. Из земли, по периметру пустыря, там, где Илья в спешке не заметил, выступили призрачные, полупрозрачные сваи, балки, арматурные сетки. Это был чертеж, инженерный расчет, воплощенный в чистой идее укрепления. Архимед не боролся с энергией. Он создавал для нее новое, прочное русло. Каркас.

Луч из зонда, ударивший в «Гложека», прервался. Аппарат окончательно вышел из строя с шипящим звуком. Давление в ядре, частично сброшенное через этот выстрел и теперь удерживаемое каркасом Архимеда и тремя Камнями, начало перераспределяться.

Лидер «Соколов», тот самый человек в плаще, отшвырнул сломанный инструмент. Его светящиеся глаза горели холодной яростью. Он увидел Хранителя.

– Старый дурак! Ты что наделал?!

– Остановил тебя, Крук, – ответил Хранитель, и в его голосе не было страха, только усталое презрение. – Ты хотел вскрыть нарыв, чтобы выпить гноя. Ты не понял, что гной отравлен.

– Мне нужна была сила! – закричал Крук, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная, почти человеческая эмоция – отчаяние. – Чтобы закрыть другие дыры! Чтобы остановить другие «Гложеки»! Вы, хранители, только латаете дыры! Я хотел найти лекарство!

– И вместо этого чуть не устроил эпидемию, – сказала Ведана, не отрывая взгляда от посоха. Каркас Архимеда сжимался вокруг ядра, уплотняя его, но уже не как бомбу, а как… капсулу. Опасную, но изолированную.

«Гложек», отвлеченный и раненый, набросился на ближайшего «Сокола» – того самого коренастого. Тот отреагировал быстро, выхватив из-под плаща короткий клинок, выточенный из черного костяного вещества. Клинок взвыл, рассекая тьму «Гложека», но та, словно живая плоть, смыкалась за лезвием. Сущность была сильнее. Она обволокла «Сокола», и раздался короткий, прерванный крик. Энергия охотника, его воля, его след – все это было поглощено за секунды, оставив после лишь бледное, быстро тающее пятно на земле.

Это отрезвило остальных. Паника, ранее чуждая им, вспыхнула в их рядах.

– Отступать! – скомандовал Крук, бросая на Хранителя взгляд, полный ненависти и чего-то еще – понимания поражения. – Через северную щель! Теперь!

«Соколы» бросились к отходу, отстреливаясь от «Гложека» вспышками той же костяной материи. Сущность, получив порцию свежей энергии, ненадолго задержалась, поглощая добычу.

У Илья не было сил двигаться. Он наблюдал, как каркас Архимеда окончательно сомкнулся над местом, где было ядро. Теперь там зияла не дыра, а странное, мутное образование, похожее на стеклянный пузырь, в котором клубились серые туманы. Оно было стабильным. И очень опасным, но теперь – локализованным.

Хранитель и Ведана подошли к нему. Ведана опустилась на колени, ее лицо было бледным от напряжения.

– Ты жив, щенок. И ты сделал то, что было нужно. Сломал их контроль. – Она коснулась его плеча, и по ниточке связи хлынула волна тепла, слабого, но живительного.

– Что… что это было? – прошептал Илья, с трудом разжимая челюсти.

– Битва, – просто сказал Хранитель, глядя на пузырь-капсулу. – Маленькая. Их будет больше. Крук не успокоится. Он одержим. Он потерял кого-то когда-то, и теперь хочет исправить прошлое, рвя настоящее на части.

Он помог Илье встать. Ноги почти не держали.

– «Гложек»?

– Ушел. Насытился одним «Соколом» и нашей энергией. Но он изменился. Тот луч… он впитал слишком чистое зло. Не знаю, что из этого выйдет. – Хранитель вздохнул. – Идем домой. Здесь делать больше нечего. Архимед запечатает выходы.

Они пошли прочь от пустыря. Илья, шатаясь, оглянулся. «Соколы» исчезли. В центре мерцал пузырь-саркофаг. На земле таяло пятно. И над всем этим висела тяжелая, гнетущая тишина, которую не могли разорвать даже далекие звуки эхо.

По дороге назад, в безопасный коридор Дома, Илья спросил, глядя на спину Хранителя:

– Он назвал тебя по имени. Крук. Вы знаете друг друга.

Хранитель не обернулся. Его плечи слегка поникли.

– Знаем. Когда-то… он был одной из Ветвей. Самой яркой. Пока не потерял то, что хранил. И решил, что для спасения одного воспоминания можно принести в жертву все остальные.

Вернувшись в комнату с камином, Илья рухнул на стул. Тело ныло, душа была пуста. Но внутри, под слоем усталости и шока, тлел крошечный уголек. Он не просто выжил. Он повлиял на исход. Он был не приманкой. Он был острием.

Ведана поставила перед ним чашку дымящегося отвара.

– Ты использовал не только умение быть тенью. Ты нанес удар. Осознанный. Это следующий шаг. Не каждый следопыт может на него решиться. – В ее глазах, обычно холодных, светилось что-то вроде уважения.

Архимед появился позже, вытирая очки. Он выглядел изможденным, но довольным.

– Капсула стабильна. Будет как шрам. Опасный, но не смертельный. Камни молчания… один пришлось оставить там, как часть печати. Два других мы забрали. – Он положил на стол два темных кристалла. Теперь на них, кроме пепельного свечения, виднелась тонкая, едва заметная красная прожилка – след контакта с ядром.

Илья смотрел на эти камни. На чашку с паром. На огонь в камине. Он думал о безумном свете в глазах Крука. О вопле «Гложека». О пульсе боли, который теперь навсегда заточен в стеклянный пузырь где-то в слоях.

Его мир снова перевернулся. Враги обрели лица и мотивы. Союзники – тяжелое прошлое. А сам он из щенка, бегущего от теней, начал превращаться в того, кто может эти тени… хоть как-то, хоть чуть-чуть… формировать.

Он выпил отвар до дна, почувствовав, как тепло разливается по жилам, смывая остатки чужого ужаса. Потом поднял глаза на Хранителя.

– Что дальше?

Хранитель обменялся взглядом с Веданой и Архимедом.

– Дальше, Илья, тебе нужно узнать, что такое «Семь Ветвей» на самом деле. И почему мы до сих пор проигрываем эту войну. – Он потянулся к полке и снял тяжелый, кожаный фолиант. – История. Наша и города. Пора. Потому что следующая битва будет не за щель или эхо. Она будет за саму душу «Не Москвы». И Крук, и «Гложек» – лишь часть проблемы. Самая простая ее часть.

Илья кивнул. Усталость никуда не делась, но ее вытесняла новая, трезвая решимость. Он смотрел на пламя и видел в нем отражение того белого луча, что пронзил тьму. Острое. Решающее. Теперь он знал, что может быть не только щитом, но и клинком. И это знание меняло все.

Глава 11. Летопись трещин

Илья проспал, как убитый, без снов, погрузившись в черную, бездонную пустоту истощения. Проснулся он от того, что по щеке скользнул луч света – настоящего, солнечного, пробивавшегося сквозь единственное в его комнате настоящее, немерцающее окно. Он лежал, не двигаясь, наблюдая, как пляшут в луче пылинки. Обычные. Земные. После вчерашнего ада это казалось чудом.

Тело ныло, будто его переехал грузовик, но это была приятная, живая боль. В душе стояла тишина. Не та, давящая тишина Камней, а мирная, усталая пустота после бури.

Внизу у камина пахло настоящим, крепким чаем и жареным хлебом. За столом, кроме Хранителя, сидели Ведана и Архимед. Они говорили тихо, но разговор оборвался, когда Илья спустился.

– Живой, – констатировал Архимед, оценивающе глядя на него поверх очков. – Биополе стабильное, резонансные повреждения минимальны. Повезло.

– Сиди. «Ешь», —коротко сказала Ведана, пододвигая к нему глиняную тарелку с дымящейся яичницей и грубым хлебом. Еда была простой, горячей и невероятно вкусной. Илья ел молча, чувствуя, как силы понемногу возвращаются в тело.

Когда тарелка опустела, Хранитель отпил из своей кружки и кивнул на тяжелый фолиант, лежавший на столе рядом с чертежами Архимеда.

– Ты спрашивал, что дальше. Дальше – знание. Мы не просто общество старых чудаков. «Семь Ветвей» – это семь принципов, семь способов взаимодействия с городом-памятью. И семь ролей, которые должны быть заполнены, чтобы система была устойчивой.

Он открыл книгу. Страницы были из плотной, пожелтевшей бумаги, исписанной разными почерками – от древнего устава до четкого канцелярского скорописи XX века. Там были не только слова, но и схемы, зарисовки символов, карты сдвигов.

– Когда-то, давным-давно, Москва была просто поселением на холмах. Но место это было… особенным. Точкой схождения природных духов, сильных и диких. Славяне-вятичи, которые пришли сюда, не победили их. Они договорились. Заключили первый Договор. Этот Договор и стал первой Ветвью – Ветвью Корня. Она отвечает за связь с самой землей, с духами места, с тем, что было здесь до любого города.

– Ведана, – догадался Илья, глядя на женщину в мехах и вышивке.

Та кивнула, не отрываясь от созерцания огня.

– Мои предки хранили эти договоры. Мы следим, чтобы бетон и асфальт не задушили совсем древние голоса. Но голоса слабеют.

– Вторая Ветвь, – продолжил Хранитель, перелистывая страницу, – Ветвь Ствола. Город рос, становился крепостью, потом столицей. Появилась нужда в структуре, в законах, не только человеческих, но и законах для памяти. Строители, зодчие, планировщики. Они вписывали город в ландшафт, а позже – создавали каркас для его памяти. Архимед – один из последних хранителей этой Ветви.

Архимед поправил очки.

– Мой учитель работал над метро. Не просто как над транспортной системой, а как над стабилизирующим каркасом для нижних, самых неустойчивых слоев. Сейчас этой науке почти не учат. Остается только латать дыры.

– Третья – Ветвь Листа, – Хранитель указал на изящные, почти ботанические зарисовки трав и узоров на полях. – Писцы, летописцы, художники, поэты. Они фиксировали мгновения, эмоции, красоту. Их работа создавала в слоях не только эхо страха и боли, но и эхо радости, любви, вдохновения. Это важнейший баланс. Сейчас эту Ветвь почти некому представлять. Остались редкие старухи-иконописицы да пара сумасшедших граффитистов, которые не подозревают, что их творения живут в междумирье.

Илья слушал, зачарованный. История обретала форму, структуру.

– Четвертая – Ветвь Цветка. Религия, вера, духовные искания. Церкви, мечети, синагоги, позже – идеологические центры. Они создавали мощные, концентрированные точки силы – как позитивной, так и… не очень. Их падение или искажение рождает особенно опасные сдвиги.

– Пятая – Ветвь Плода. Власть, администрация, силовые структуры. Их воля, их решения, их насилие оставляют самые глубокие и тяжелые шрамы в памяти города. Тюрьмы, кабинеты, суды… Крук, – Хранитель помрачнел, – был когда-то частью этой Ветви. Он хотел использовать власть, чтобы «навести порядок» в хаосе междумирья. Стал тем, кого вы видели.

– Шестая – Ветвь Семени. Наука, технологии, прогресс. Заводы, лаборатории, институты. Они привносят в слои совершенно новые, чужеродные, но невероятно мощные эманации. Атомный страх, холод космоса, свет экрана. С этой Ветвью работать сложнее всего, она непредсказуема.

Хранитель перевернул последнюю страницу раздела. Она была почти пустой, лишь в центре был нарисован простой круг.

– И седьмая – Ветвь Тени. Пустота. Отсутствие. Забвение. Все, что вытесняется, все, что город пытается забыть. Без нее не было бы баланса. Но эта Ветвь… опасна. Она не имеет своего хранителя. Вернее, иметь не должна. Но иногда… иногда что-то из этой Тени вырывается и обретает форму. Как «Гложек».

Илья молчал, пытаясь осмыслить масштаб.

– А вы? К какой Ветви принадлежите?

– Я – Хранитель Дома, – старик покачал головой. – Моя задача – поддерживать связь между Ветвями, где это еще возможно. Я не принадлежу ни к одной полностью. Я… напоминание о том, что они должны быть единым древом. Но дерево – это больно. Ветви сохнут и ломаются. Корни слабеют. Листьев почти нет. А из Тени лезут чудища.

– И «Соколы»?

– «Соколы» – это мутация. Они взяли методы Ветви Плода (силу, контроль) и Ветви Семени (технологии) и направили их не на поддержание баланса, а на добычу ресурса. Они видят в дереве не живой организм, а рудник для разработки.

– Что мы можем сделать?

– Мы должны укреплять то, что осталось, – сказала Ведана. – Искать новых хранителей для слабеющих Ветвей. И… защищать Душу.

– Душу?

– Сердцевину, – пояснил Архимед. – Точку, где сходятся все семь принципов. Изначальный Договор. Если она будет разрушена или захвачена – слои рассыплются в окончательный, необратимый хаос. «Не Москва» поглотит Москву настоящую, смешав времена, памяти и сумасшествие в один клубок. А потом, возможно, волна пойдет дальше.

– И где она? Эта Душа?

– Не знаем, – честно признался Хранитель. – Ее местоположение – величайшая тайна. Она перемещается по слоям, следуя своей логике. Но «Соколы» явно что-то узнали. Их интерес к мощным узлам, к «ядрам»… это не просто жажда наживы. Они ищут ключи. Пути к сердцевине. Крук верит, что, завладев Душой города, он сможет переписать реальность. Исправить свою потерю.

В комнате повисло молчание. Масштаб угрозы был ошеломляющим.

– Так что же делать? – повторил свой вопрос Илья, чувствуя, как только что обретенная решимость тает перед лицом такой задачи.

– Тебе, – сказал Хранитель, – нужно найти свою Ветвь.

Илья уставился на него.

– Что?

– Ты не просто случайный следопыт. Ты пришел слишком вовремя. Видишь слишком много. И чувствуешь связи. Это дар, но дар какой-то конкретной Ветви. Ты должен понять, какой. Лист? Цветок? Может, Семя? От этого будет зависеть, как тебе развиваться, какую роль играть.

– Как мне это понять?

– Наблюдая за собой. За тем, как ты взаимодействуешь со слоями. Что тебя притягивает. Эхо боли или эхо радости? Структуры или хаос? Древние камни или новые провода? – Хранитель закрыл книгу. – А пока – практика. Тебе нужно восстановиться и научиться чему-то большему, чем прятаться. Ведана показала тебе основу. Теперь нужно найти свою собственную силу. Ту, что сквозь Ветвь прорастает.

В этот момент где-то в глубине дома громко, настойчиво зазвенел колокольчик. Не тот, что звякал тихо. Этот звон был тревожным, частым.

Хранитель мгновенно насторожился.

– Сигнал с границы. Кто-то пытается войти. Не «Соколы». И не «Гложек». Чужой…

Он поднялся, и в его руке появился тот же старый фонарь, но теперь он был потушен. Ведана бесшумно встала, в ее пальцах замелькал костяной нож, покрытый резными узорами. Архимед схватил с полки циркуль, который блеснул холодной сталью.

Илья, следуя их примеру, вскочил на ноги, сжимая в кармане один из оставшихся Камней молчания. Усталость как рукой сняло, сменившись знакомой адреналиновой собранностью.

– Кто бы это ни был, – прошептал Хранитель, двигаясь к двери, ведущей в прихожую, – они нашли черный ход. А это значит, что они либо очень удачливы, либо очень опасны. Или и то, и другое.

Илья последовал за ними, чувствуя, как его сердце заколотилось с новой силой. Передышка закончилась. Урок истории плавно перетекал в новый, непредсказуемый экзамен на выживание. И этот экзамен уже стучался в дверь.

Глава 12. Звонок в пустоту

Тишина в прихожей была густой, звенящей. Колокольчик, сорвавшись с бешеной трелью, теперь безмолвствовал, но его отзвук висел в воздухе, смешавшись с запахом старого дерева, пыли и всеобщего напряжения.

Они стояли в темноте, прижавшись к стенам узкого коридора, ведущего к той самой двери. Фонарь Хранителя был потушен, но Илья чувствовал исходящую от него слабую вибрацию – готовность вспыхнуть в любой миг. Ведана растворилась в тени так совершенно, что Илья лишь по легкому покалыванию на лбу, где была печать связи, понимал, что она где-то рядом, справа. Архимед стоял позади, его дыхание было ровным, но Илья слышал тихий скрежет металла – это инженер что-то собирал или разбирал в темноте.

За дверью не было слышно ни шагов, ни дыхания. Только давящая тишина, которая казалась громче любого шума. Кто-то стоял там, по ту сторону массивных, иссеченных защитными знаками досок, и просто ждал.

Они знают, что мы здесь, – мелькнуло у Ильи. Они чувствуют нас, как мы их.

Хранитель сделал едва заметный знак рукой. Он не собирался открывать. Дом должен был оставаться неприступным. Но незваный гость явно не был намерен уходить.

И тогда дверь… заговорила.

Не голосом. Дерево, из которого она была сделана, затрещало. Сначала тихо, потом громче. Это не был звук взлома. Это был стон. Древний, скрипучий, полный памяти. Доски заговорили на языке древесины, вспоминая, как они были деревом в глубоком, диком лесу, как их срубили, как тесали топором, как собирали в этот проем. Звук был на грани слуха и осязания, он вибрировал в костях.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.