# Эхо Смерти

Tina Li

Тишина – смерть. Он её коллекционирует.

Архитектор видит в людях лишь «шум» и создаёт из них безупречные, безмолвные произведения искусства.

Охотиться на него отправляют два сломанных инструмента:

Дарья – эмпат, слышащий эхо смерти.

Кирилл – старший следователь ГСУ, заменивший душу на протокол. Его правило – никаких чувств, только холодный расчёт.

Это история о том, как два осколка – гиперчувствительная жертва и бесчувственный солдат – становятся единственным щитом друг для друга в войне против того, кто хочет навести в мире безупречный, мёртвый порядок. Войне, где самым страшным оружием оказывается не нож и не пуля, а призрачная надежда на то, что даже в самом громком кошмаре можно найти того, кто поможет его пережить.

Это не просто поимка маньяка. Это война шума жизни против безупречной тишины смерти. Где победить можно, только научившись слышать один-единственный голос сквозь вселенский гул.

Буду признательна за ваши отзывы и конструктивную критику.

## Глава 1

Сырая, ледяная земля впивалась в босые ступни, и каждый камешек, каждая прелая ветка отпечатывались в сознании болезненной, слишком четкой реальностью. Если это и был сон, то его телесность пугала: студеный октябрьский ветер сжимал кожу мурашками, влажный воздух пах гнилой листвой и сырой глиной. Я шла, повинуясь слепому, животному позыву – просто двигалась вперед, вглубь ночного леса.

Тьма была почти осязаемой, непроглядной тканью. Очертания сосен едва угадывались как более черные силуэты на фоне черноты. Внезапно из мрака выступила колючая ветка, впившись острыми шипами в локоть.

– Ай! Я зашипела от боли, остановившись. Нащупала рукой влажную кожу, липкую от крови. Под кожей ныли сосуды, пульсирующей болью. Осмотреться было невозможно, но царапина горела огнем. Сделав глупый, осторожный шаг, я замерла. Воздух застрял в горле.

Прямо передо мной, в шаге, лежало тело.

Оно было… целым. Совершенно целым. Девушка в темном, аккуратном платье, будто уснула на сырой, холодной земле. Руки сложены на груди, волосы раскинулись по опавшей листве темным, почти декоративным ореолом. Ни крови, ни ран, ни следов борьбы. Только неестественная, кукольная бледность кожи и абсолютная, могильная неподвижность.

А я завороженная этим жутким спокойствием, невольно опустила взгляд к ее лицу.

И все внутри оборвалось.

Там, где должны были быть глаза, зияли две черные, абсолютно сухие впадины. Не кровавые выемки, не следы удара – а идеально гладкие, будто отполированные углубления, как у античной статуи, которой забыли вырезать зрачки. Они были темнее самой ночи, бездонными колодцами, втягивающими в себя не свет, а саму суть взгляда, саму возможность видеть. Это было не насилие – это было стирание. Отрицание самой важной части лица.

Желудок сжался в тугой, тошнотворный узел. Я рванулась назад, ударившись спиной о шершавый ствол сосны, и в этот миг губы на том бледном, безупречном лице дрогнули.

Не звук – а хриплый выдох, шелест пустоты, наполненный смыслом, донесся до меня:

– Помоги… мне.

И это были не просто слова. Вслед за звуком обрушилась волна. Но не паники и боли, как можно было ожидать. Это была леденящая, плотная лавина чистого, бездонного отсутствия. Ощущение невыразимой потери, вакуума там, где должна быть личность, звенящая пустота вместо «я». Это чувство не пришло извне. Оно взорвалось внутри меня, заполнило каждую клетку, вытеснив мой собственный разум этим всепоглощающим ничем. Горло сдавил чужой, бесслезный спазм. Я вскрикнула, вжавшись в дерево, и зажмурилась, пытаясь отгородиться от этого кошмара. Но даже за закрытыми веками плясали те самые две черные, бездонные впадины…

А когда я открыла глаза – увидела потолок своей комнаты. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. С губ сорвался все тот же, не выкрикнутый до конца, крик.

– Сон… Это всего лишь сон, – прошептала я, судорожно глотая воздух. – Кошмар. Убеждала я себя.

Дрожащей рукой я провела по лицу, пытаясь снять остатки леденящего ужаса. Но под пальцами на локте пульсировала знакомая, острая боль. Медленно, преодолевая страх, я свела глаза к царапине.

Тонкая, кровавая полоска. Свежая. Идентичная той, что я получила там, в лесу, от колючей ветки.

Тело похолодело. Это был не просто сон. Это было что-то другое.

Откинув одеяло, я вжалась в край кровати. Подошвы ног горели ледяным воспоминанием о сырой земле. Ужас – не просто испуг, а глубокая, костная дрожь – сковало тело, заставив чувствовать каждый мускул, каждую клетку, всё ещё помнившее тот лес.

Что это было? Вопрос ударил в виски пульсирующей болью. Прошлое? Настоящее? Или… возможно, Будущее? Она – эта девушка с пустыми глазницами – просила о помощи. И я ощутила её отчаяние, как своё собственное. Но как ей помочь? Я не знала даже, где она.

Мой дар… Он эволюционировал. Если это можно так назвать. В детстве это были лишь тени на краю зрения, смутные силуэты, которых не видели другие. Потом пришли рисунки. Рука сама выводила на бумаге образы, лица, места – чужие воспоминания или мысли, пойманные на лету. Я соскочила с кровати и, не включая свет, начала лихорадочно рыться на столе, сметая на полкниги и ручки.

Вот она – папка с плотной черной обложкой. Я не притрагивалась к ней месяцы, надеясь, что всё закончилось. Но теперь пальцы дрожали, расстегивая завязки. Новый виток. Это не было простым видением, мимолётной картинкой перед сном.

Я была там.

Я чувствовала леденящую сырость земли, впивавшуюся в кожу. Ощущала колючий ветер октября. Боль от той ветки была реальной – вот она, свежая царапина на локте, подёрнутая сукровицей. Это была не галлюцинация. Это было путешествие. Физическое вторжение в другой мир, в чужую трагедию.

И если я смогла почувствовать её боль и ужас… то что, если в следующий раз я почувствую и то, что почувствовала она в свои последние мгновения? Мысль была такой чудовищной, что я схватилась за край стола, чтобы не упасть. Дар перестал быть просто странностью. Он стал порталом. И дверь, похоже, уже нельзя было закрыть.

Я соскользнула на пол, прислонившись спиной к кровати. Папка лежала на коленях, тяжелая, как надгробие.

Я достала чистый лист. Он смотрел на меня молчаливым белым упреком. Карандаш валялся рядом. Я подняла его, сжимая в руке.

Не надо, – кричало внутри всё рациональное. Закрой папку. Сожги её. Это вход туда, откуда не возвращаются.

Но на моем локте пульсировала царапина. А в ушах – не звук, а сама форма того шепота: «Помоги… мне».

Я закрыла глаза, и они снова возникли. Не глаза – их отсутствие. Те две идеально гладкие, темные впадины, лишившие лицо смысла. Я сжала карандаш так, что он едва не треснул.

И начала рисовать.

Сначала контур лица – овал, слишком правильный, кукольный. Потом линии спокойно сложенных рук, складки темного платья. Я не думала. Рука вела сама, будто обводя невидимый трафарет, проступающий из глубины памяти. Я почти не дышала, погруженная в холодное, механическое воспроизведение увиденного. Это был не творческий процесс. Это был ритуал. Экзорцизм на бумаге.

И вот оно – лицо. Безмятежное. Спящее. Совершенное в своей безжизненной завершенности. Все было на своих местах: прямая линия носа, бледные губы, изгиб бровей. Все, кроме…

Мое дыхание стало прерывистым. Карандаш завис над местом, где должны были быть глаза. Пальцы онемели. Внутри все сжалось в ожидании новой волны того леденящего вакуума.

Я коснулась бумаги.

И провела не две точки, не зрачки. Я заштриховала ровные, глубокие овалы. Сначала легкими движениями, потом все сильнее, сильнее, пока бумага под грифелем не стала шершавой, а впадины не превратились в два абсолютно черных, бездонных провала. Они пожирали свет. Они пожирали взгляд.

Я отбросила карандаш, будто обожглась. Рисунок был готов.

И он был страшнее, чем образ в памяти. На бумаге эта пустота обрела окончательную, почти осязаемую реальность. Девушка смотрела на меня отсутствующим взглядом. И тишина в комнате вдруг стала иной – густой, внимательной, будто из тех черных впадин на рисунке на меня сейчас хлынет тот самый шепот. Но шепота не было. Было только молчание рисунка, которое кричало громче любого звука.

Я положила ладонь на изображение, заслоняя это лицо. Бумага была холодной. Но под пальцами я почти физически ощущала шероховатость тех невыразимых пустот.

Кто ты? – подумала я, глядя на рисунок. И что у тебя забрали?

Папка с новым пополнением лежала на коленях, тяжелее, чем когда-либо. Дверь не просто приоткрылась. Теперь через нее протянулась нить. И другой конец был привязан к этому лицу на бумаге.

Я так и сидела на полу, пока за окном не посветлело. Солнце, холодное и безучастное, взошло, а я так и не нашла ответа. Что делать с куском чужой ночи, застрявшим в моей памяти? Как искать ту девушку, если от неё не осталось ничего, кроме ощущения холода под босыми ногами и бездны в её глазницах?

Часы пробили восемь. Реальность, серая и обязательная, вдавилась пяткой в горло: универ. На автомате натянула джинсы, мягкий тёплый свитер, будто пытаясь им укутаться от внутреннего холода. Собрала сумку, запихнув в неё учебники, чьи названия теперь казались бессмысленными.

И замерла в коридоре перед зеркалом, с курткой в руках.

Но в его глубине отражалось не моё лицо. Словно плёнка поверх стекла, передо мной снова проплыла та картинка: чёрные сосны, клубящийся туман у земли, и в нём – тело. Тишину квартиры прорезал, вернее, вплелся в неё, тот самый шёпот. Не звук в ушах, а вибрация где-то в костях, в глубине грудной клетки:

– Помоги… мне…

Рука непроизвольно сжала ткань куртки. Я дышала, видела своё бледное отражение, сквозь которое проступал лес. Два мира наложились друг на друга. И в этом новом, жутком видении я поняла одну простую и страшную вещь: он не закончился, тот кошмар. Он просто ждал, пока опустятся шторы.

Я шла, не разбирая дороги, с головой уйдя в водоворот собственных мыслей. Лесная сырость всё ещё цеплялась за кожу призрачной памятью, а шепот висел в ушах назойливым эхом, заглушая шум утреннего города.

Неожиданно со спины я почувствовала легкий, но уверенный хлопок по плечу. Вздрогнула, чуть не подпрыгнув на месте.

– Дашка! Зову, зову тебя, а ты не слышишь, будто в коме! – звонкий, как колокольчик, голос Алёнки прорезал туман в моей голове, резко вернув меня на тротуар, к запаху кофе из ближайшей кофейни и гудку автомобиля.

– Извини, не слышала, – на автомате вырвались слова. Я и правда часто могла так «отключиться» от шумного внешнего мира. Для моего восприятия он всегда был слишком громким, перегруженным чужими эмоциями, мимолетными мыслями прохожих, энергетическим шумом. Но я давно научилась строить внутренние барьеры – пропускать всё это сквозь себя, словно сквозь толстое, глухое стекло, с минимальными потерями.

– Выглядишь бледной. Заболела? – Алёна быстро отсканировала мой внешний вид взглядом, но я знала: её это волнует меньше всего. От неё исходила целая фонотека других, куда более громких эмоций – лёгкость, радость, переливчатое счастье, чуть приправленное знакомым мне задорным торжеством. Этот коктейль был настолько ярок, что на мгновение перебил даже леденящий осадок ночного кошмара.

– Не выспалась, – коротко ответила я, стараясь сделать голос ровным. – А ты, я так понимаю, с Толей помирилась?

Толя – её парень. Их отношения всегда напоминали качели на урагане: они то обожали друг друга до безумия, то яростно ненавидели. Их общий эмоциональный фон редко пребывал в состоянии покоя, чаще представляя собой бурлящую лаву страстей, которую я, даже сквозь своё «стекло», ощущала как давящее тепло или резкий холод.

– Ага, помирились, – она сияла, и от этого сияния в воздухе будто заискрились невидимые частички. – От тебя ничего не скроешь.

«Если бы ты только знала, – промелькнула во мне горькая мысль». Я силилась удержать хрупкую внутреннюю стену, но радость Алёнки била в неё, как солнечный луч, – не разрушая, но напоминая, насколько она тонка и ненадёжна, если отпустить контроль.

Мы двинулись вперёд. Алёна, не умолкая, выливала на меня весь спектр их бурного примирения – от драматичных деталей ссоры до сладких подробностей мира. Её слова звенели в воздухе, но для меня они были лишь фоном, поверхностным шумом. Я старалась отгородиться, насколько это было возможно в данной ситуации: строила внутренний барьер из воображаемого стекла, пытаясь приглушить не только её голос, но и тот яркий, почти ослепляющий поток эмоций, что она излучала.

Нас нельзя было назвать подругами – это было бы откровенной ложью. У меня вообще не было друзей. Люди казались мне самыми ненадёжными существами. Ими движет эгоизм, корысть, поверхностные интересы. Настоящей искренности в них почти не осталось. Никто не дружит просто так, потому что ты – это ты. В их привязанностях всегда можно было уловить скрытые расчёты, невысказанные ожидания или просто скуку. Это знание приходило ко мне не как горький вывод, а как неоспоримый факт, который я воспринимала так же чётко, как цвет неба.

Куда надёжнее наши четвероногие друзья. Их чувства были простыми, чистыми и неизменными. И такой друг у меня был – кот Васька. Его спокойное, мурлыкающее присутствие, его безоценочная преданность были для меня настоящим убежищем в слишком громком и сложном мире. Мысль о том, что скоро я вернусь домой, к его тихому, тёплому мурлыканью, была единственной, что приносила сейчас слабое утешение.

Я остановилась у двери аудитории, мягко, но твёрдо прервав Аленкин стремительный поток.

– Алён, я, правда, рада за тебя, – сказала я, пытаясь вложить в голос хоть каплю искренности, которая должна была скрыться под слоем усталости, – но у меня сейчас важная пара. Криминалистика. Мне нужно собраться с мыслями.

Произнеся название предмета, я внутренне поморщилась. Криминалистика. После прошлой ночи это слово обрело зловещий, личный оттенок.

– А, да-да, конечно, прости, занесло меня, – Алёна сразу поугасла, её сияние сменилось лёгкой обидой, которую она, впрочем, быстро отбросила, переключившись на мысли о своей собственной лекции. – Мне тоже пора. Увидимся на перерыве!

Она махнула рукой и засеменила дальше по коридору. Я с облегчением вздохнула, когда её яркий эмоциональный шлейф, наконец, отдалился и растворился в общем гудящем фоне университета.

Рука сама потянулась к ручке двери. Мысль о том, что сейчас придется слушать лекцию о следах, уликах и расследовании преступлений, пока в собственной голове крутится образ неопознанной жертвы и звучит её мольба, вызывала горькую иронию. Возможно, подсознательно, я и выбрала эту специальность, пытаясь понять ту тёмную сторону реальности, которую всегда чувствовала кожей. Но теперь эта тень шагнула из ощущений в физический мир, оставив на мне свою метку.

Рука на мгновение замерла на ручке двери. Это был мой сознательный выбор. Не дань моде, не совет родителей, не бегство от реальности. Какой бы жестокой она ни была.

Это был щит и меч.

В мире, где слишком много необъяснимой боли, доносящейся до меня сквозь все барьеры, мне нужны были инструменты, чтобы её разобрать на части. Превратить хаос ужаса в упорядоченные факты: вот отпечаток, вот волокно, вот траектория пули. Я выбрала судебную экспертизу, чтобы разобраться в собственном даре. Чтобы понять границу между тем, что чувствую только я, и тем, что можно положить на стол суда как неоспоримое доказательство.

И, возможно – да, в этом была наивная, детская надежда – я хотела понять, что я могу принести в этот мир, неся этот груз. Может быть, я смогу находить пропавших там, где обычные методы бессильны. Может быть, смогу дать голос тем, чей крик застыл в виде безмолвной царапины на земле или едва уловимого сдвига в энергии. Превратить проклятие в… в службу. В странную, мучительную, но единственно возможную для меня форму помощи.

Глубокий вдох. Я толкнула дверь и вошла в аудиторию, где пахло мелом, старыми книгами и пылью. Здесь учились разгадывать истории смерти по её холодным, материальным следам. А я пришла сюда, чтобы научиться разгадывать и свою собственную – и, возможно, одной из тех, чьи крики уже отдаются эхом в моих костях.


## Глава 2

Аудитория встретила меня привычным гулом – приглушенные разговоры, скрип стульев, шелест страниц. Выбрав свободное место у окна, я скользнула в него, стараясь быть как можно незаметнее. И сразу погрузилась в работу по возведению барьеров. Стена из воображаемого толстого стекла выросла вокруг моего сознания, отсекая лишние звуки, случайные взгляды и, самое главное, разрозненные всплески чужих чувств: предэкзаменационную нервозность соседа по парте, скучающую задумчивость девушки в первом ряду, легкое раздражение самого лектора, профессора Гордеева, который нервно похлопывал пачкой конспектов по ладони.

Доцент Гордеев – сухой, подтянутый мужчина лет пятидесяти с острым, как скальпель, взглядом – поднялся за кафедру. Его голос, монотонный и четкий, сразу же установил в аудитории мертвую тишину.

– Сегодня мы продолжим тему работы со следами на месте происшествия, – начал он, щелкнув пультом. На экране за его спиной возникла фотография: аккуратно размеченная мелом территория в лесу, рядом с контуром, очерчивающим человеческую фигуру. – Особое внимание – следам биологического происхождения в условиях открытой местности. Дождь, ветер, дикие животные, насекомые… всё это работает против криминалиста, стирая улики с лица земли. Наша задача – найти то, что они не успели уничтожить, или то, что уничтожить невозможно.

Я замерла, уставившись на экран. Сосны. Сырая, бурая земля. Клубящийся утренний туман на заднем плане. Это был не тот лес, не та поляна. И контур на земле был абстрактным, учебным. Но сходство обстановки било по нервам, словно током. Пальцы непроизвольно сжали край стола. Шёпот из глубины памяти зашевелился, стараясь прорваться сквозь стеклянную стену.

«Не сейчас. Не здесь», – приказала я, себе мысленно, сжимая челюсти.

– Грязь, глина, листва – это не враги, это информационный слой, – продолжал Гордеев, переключая слайды. Крупным планом – отпечаток подошвы, заполненный влажной землей. – По структуре грунта в углублении следа, по включениям можно установить не только модель обуви, но и маршрут движения подозреваемого до места преступления. Каждая частица может стать голосом.

«Голосом…» Слово эхом отозвалось во мне. Голос той, у которой не было глаз, чтобы видеть, и рта, чтобы крикнуть. Только бездонные впадины и хриплый шёпот, впившийся мне в душу.

Я вынула блокнот и стала механически записывать за лектором, стараясь сосредоточиться на сухом, спасительном языке фактов. Пальцы слегка дрожали, выводя ровные строчки, будто я могла за ними спрятаться. «Методы фиксации следов крови на рыхлых поверхностях… Флуоресценция в ультрафиолетовом диапазоне… Анализ почвенных диатомовых водорослей для установления места утопления…»

Но мысли возвращались к ней. К её боли. Она не была утоплена. Её уложили, как куклу, в холодном лесу. Какие улики могли там остаться? Следы? Их, наверное, уже смыл дождь. Волосы, волокна одежды? Их унес ветер или растащили звери. Но боль… Такая боль не испаряется. Она впитывается в землю, в корни деревьев, в самый воздух. Она зависает эхом, которое слышно только таким, как я.

Или нет?

Я подняла голову и пристально посмотрела на Гордеева. Он говорил о физических доказательствах. Об объективных данных. А что, если мои видения, мои ощущения – это тоже данные? Просто полученные не лабораторным прибором, а чем-то другим, что нельзя поставить на стол в суде и нельзя объяснить статьей в научном журнале. Но от этого они не становятся менее реальными. У меня на локте заныла свежая царапина, лучший тому пример.

– Улики могут быть не только материальными, – неожиданно для себя я произнесла эти слова вслух, тихо, но в наступившей тишине после очередного тезиса лектора они прозвучали на удивление громко.

Гордеев замолчал, прервав свою мысль, и уставился на меня через пол аудитории. Его острый взгляд стал еще острее.

– Кто это сказал? А, Дарья Сергеева, – отчеканил он, безошибочно выхватив меня из ряда лиц. – Продолжайте свою мысль. Что вы имеете в виду под «нематериальными уликами»? Свидетельские показания? Косвенные признаки?

Все повернулись ко мне. Волна любопытства, легкого раздражения и насмешки донеслась до меня даже сквозь барьер. Щеки запылали предательским жаром, но отступать было поздно.

– Я имею в виду… само место, – заговорила я, выбирая слова с крайней осторожностью. – Ощущение от него. Паттерны. Не конкретный отпечаток, а… общую картину разрушения. Эмоциональный отпечаток события. Он ведь тоже может что-то сказать. О мотивах, о состоянии преступника…

В аудитории кто-то сдержанно фыркнул. Гордеев поднял бровь.

– «Эмоциональный отпечаток» – это не термин судебной экспертизы, Сергеева, это из области психологии или, простите, эзотерики, – произнес он сухо. – Наша наука работает с фактами. С тем, что можно измерить, сфотографировать, положить в пробирку. Чувства, интуиция, ощущения – ненадежные помощники. Они субъективны. Они могут завести следствие в тупик или, что хуже, привести к судебной ошибке. Запомните: в нашей работе нет места догадкам. Только доказательства.

Он снова повернулся к экрану, всем своим видом показывая, что дискуссия окончена. Я опустила глаза в блокнот, сгорая от стыда и внутреннего протеста. Он был прав, конечно. По учебникам, по законам логики и материальных доказательств. Но против моей реальности его правда была бессильна.

Остаток пары прошел в тягостном молчании с моей стороны. Я чувствовала на себе любопытные взгляды и старалась не встречаться с ними глазами. Когда прозвенел звонок, я первой схватила сумку и выскользнула из аудитории, не дожидаясь, пока кто-то попытается со мной заговорить.

Коридор был полон народа. Поток студентов, смех, крики, гул голосов – всё это обрушилось на мои ослабленные барьеры болезненным какофоническим шумом. Я прижалась к стене, закрыв глаза, пытаясь восстановить защиту. Сквозь шум прорывались обрывки мыслей: «Скорее бы на обед…», «Интересно, он мне ответит…», «Блин, завалил зачет…», «Какая же она странная, эта Сергеева…»

Последняя мысль, острая и любопытствующая, заставила меня вздрогнуть. Я открыла глаза и увидела пару студентов с моего потока, которые, проходя мимо, бросили на меня быстрый оценивающий взгляд. Я отвернулась, делая вид, что что-то ищу в сумке, и они прошли дальше.

Нужно было куда-то деться. Идти в столовую – означало погрузиться в самый эпицентр эмоционального шторма. Библиотека? Там тише, но людей тоже хватает. Решение пришло само – старый заброшенный корпус на заднем дворе университета, тот, что скоро ждал реконструкции. Там, на третьем этаже, в конце коридора, была маленькая аудитория с выбитыми стеклами, куда почти никто не заглядывал. Мое тайное убежище в особенно трудные дни.

Я, стараясь не думать, пробиралась сквозь толпу, инстинктивно сжимаясь в плечах. Мои внутренние барьеры, измотанные лекцией и собственными мыслями, трещали по швам, и каждый случайный взгляд, каждое прикосновение грозили прорвать их окончательно. Я избегала столкновений, но толпа была слишком плотной.

И всё же не обошлось. Неожиданно передо мной возникла высокая, стремительная фигура. Мужчина, с подчеркнуто спортивным, почти атлетическим телосложением, которое угадывалось даже под темным пальто свободного кроя. Он широко шагал, рассекая поток людей, как ледокол. Темные, почти смоляные волосы были коротко и нарочито небрежно подстрижены. Я попыталась увернуться, но он налетел на меня с неожиданной легкостью, задев плечом. Контакт был мимолетным, но точеным – будто меня намеренно «метили».

Я внутренне сжалась, ожидая вспышки – раздражения, досады, хоть какой-то эмоциональной волны от незнакомца. Это всегда было хуже, чем сам толчок.

Но… ничего не произошло.

Был лишь физический контакт, сухой и беззвучный. Ни единой мысли, ни всплеска чувства. Как будто я столкнулась с движущейся стеной. С пустотой, обёрнутой в ткань.

Наши взгляды пересеклись на мгновение. Его глаза были серыми, холодными и на удивление пустыми. Не безразличными – а стерильными, как протертый спиртом хирургический инструмент. Или как две гладкие гальки на дне высохшего колодца. Именно пустыми, будто за ними не было ни мыслей, ни намерений, которые я могла бы уловить. Я на автомате выдавила: «Извините».

Он даже не кивнул. Его взгляд просто скользнул по мне, как по неодушевлённому предмету – стулу или двери, – и он двинулся дальше, не замедляя шага, растворившись в толпе.

Я застыла, прислонившись к холодной стене, и осознала странную вещь: после столкновения с этой ходячей пустотой в моей голове наступила тишина. Шумный гул толпы, обрывки чужих мыслей – всё это на секунду отступило, будто его вытеснила эта аномальная тишина, исходившая от незнакомца.

Свернув в боковой коридор, затем в другой, спустилась по полутемной лестнице и вышла через аварийный выход во внутренний дворик. Холодный ветер обжег лицо, но он был чище, свежее, чем спертый воздух переполненных коридоров. Я быстро пересекла двор и юркнула в темный подъезд старого корпуса.

Тишина здесь была иной – не живой, а мертвой, запыленной. Воздух пах плесенью и старым деревом. Я поднялась по скрипучей лестнице, и с каждым шагом давящая тяжесть чужих эмоций спадала, словно я сбрасывала с плеч мокрый тяжелый плащ. В аудитории на третьем этаже было холодно и пусто. Солнечный луч, пробиваясь через разбитое окно, освещал миллионы пылинок, танцующих в воздухе. Я села на подоконник, прислонившись спиной к холодной стене, и закрыла глаза.

Покой. Наконец-то.

Но стоило мне расслабиться, как внутренние щиты ослабли. И из самых потаенных уголков памяти всплыло то, что я пыталась загнать туда с утра. Не просто образы. Ощущения.

Холодная, липкая глина под ногами. Запах гниющих листьев, смешанный с чем-то медным, и ещё один, едкий, химический. Не просто бензин – что-то более резкое, сладковато-горькое, похожее на растворитель или технический спирт. А под ним – еле уловимый, но стойкий шлейф дешёвого одеколона. Ассоциация была чужой, навязанной, как будто мой мозг пытался расшифровать сигнал, пойманный в том лесу.

Боль. Не моя. Чужая. Вселенская, разрывающая боль, исходящая из тела девушки. И шепот, который теперь звучал не в ушах, а прямо в мозгу, тихий, но настойчивый, как стук собственного сердца:

– Помоги… мне…

Я вжалась в стену, стиснув зубы. «Я пытаюсь! – мысленно закричала я в пустоту. – Но я не знаю как! Ты где? Кто ты?»

В ответ – лишь волна леденящего отчаяния, такой силы, что у меня перехватило дыхание. Я открыла глаза и уставилась на свои дрожащие руки.

Это были крохи. Ничего, что могло бы привести к ней. Но это было больше, чем ничего.

Внезапно в тишине коридора раздались шаги. Тяжелые, неспешные. Я замерла, инстинктивно прижав блокнот к груди. Шаги приближались к двери аудитории, замедлились… и прошли дальше. Видимо, охранник.

Но момент уединения был разрушен. Я глубоко вздохнула, сложила блокнот и спрыгнула с подоконника. Нужно было возвращаться. На следующую пару. В шумный, беспокойный мир.

По дороге назад, уже внутри главного корпуса, я неожиданно столкнулась с тем, кого меньше всего хотела видеть. Из кабинета кафедры криминалистики выходил доцент Гордеев. Он нес папку с бумагами и что-то бормотал себе под нос. Увидев меня, он нахмурился и сделал паузу.

– А, Сергеева, – произнес он. – Вы как раз кстати.

Мое сердце упало. Сейчас он начнет отчитывать меня за несусветную ересь про «эмоциональные отпечатки».

– Вы сегодня высказали… нестандартную мысль, – сказал он, и в его голосе, к моему удивлению, не было раздражения, а лишь холодное любопытство. – В корне неверную, с профессиональной точки зрения. Но любопытную. Вы где-то читали про подобные методики? Или это ваше собственное умозаключение?

Я растерялась, чувствуя, как снова краснею.

– Это… просто мысли вслух, Иван Петрович. Наивные, – пробормотала я.

– Наивные – это мягко сказано, – он фыркнул. – Но иногда именно наивные вопросы заставляют посмотреть на старую проблему под новым углом. Только не забывайте: угол должен быть научно обоснован. Факты, Сергеева. Всегда факты.

Он помолчал, изучая мой взгляд так, словно пытался разгадать кроссворд, составленный из моего смущения. Потом переложил папку под мышку.

– Кстати, – продолжил он, снизив голос до конфиденциального. – Мой бывший студент, а ныне следователь по особо важным делам Главного следственного управления, Кирилл Александрович Вольнов, периодически консультируется со мной по сложным экспертизам. Он занимается, в том числе, архивными «висяками» – нераскрытыми делами об убийствах. Иногда ему требуются свежие взгляды, люди, способные увидеть старые улики под другим углом. Не в штате, разумеется, а как внешние консультанты, стажеры-аналитики.

Гордеев достал из внутреннего кармана не визитку, а аккуратно сложенный листок с напечатанными контактами.

– Он как раз упоминал, что ищет человека с… гибким, нешаблонным мышлением для работы. Требуется скрупулезность, внимание к деталям, которые другие могли упустить. – Его взгляд стал пронзительным. – Услышав вас сегодня, я подумал, что этот запрос и ваша… «любознательность»… могут совпасть. Но предупреждаю: Вольнов – человек серьезный, жёсткий и терпеть не любит ни мистики, ни дилетантства. Он будет проверять каждую вашу гипотезу как алмаз на прочность. – Он сделал паузу, давая словам осесть. – Если вы ищете твёрдой почвы – это она и есть, только вместо учебников вашими конспектами станут настоящие, нестираемые следы чужой трагедии. Вы готовы к такому?

Это был не просто вопрос. Это был пропуск в другой мир. Мир, где кончались учебные задачи, и начиналась чужая, оставленная в земле боль. Страх сковал горло, но вместе с ним пришла и решимость. Это был шанс. Возможно, единственный.

– Я готова попробовать, Иван Петрович, – сказала я, и мой голос прозвучал тише, но твёрже, чем я ожидала. – Если моё мышление может хоть как-то помочь.

– Что ж, – он протянул мне листок. – Позвоните ему. Скажите, что от меня. И что вы… «скрупулезны». Больше ничего не нужно. Если он заинтересуется – он сам всё выяснит. Удачи, Сергеева. Она вам понадобится.

Он кивнул и пошёл дальше, оставив меня стоять с листком бумаги, который весил в моей руке как гиря.

Имя «Кирилл Александрович Вольнов» отпечаталось в сознании, как штамп. Главное следственное управление. Следователь по особо важным делам. Это звучало настолько серьезно, официально и недосягаемо, что первоначальная искорка надежды тут же начала тонуть в ледяной воде страха.

«Он будет проверять каждую вашу гипотезу как алмаз на прочность», – предупредил Гордеев. Что, если моя гипотеза строится на видении во сне и свежей царапине на локте? Он не станет слушать. Он вышвырнет меня из кабинета, а может, и хуже – спишет на неуравновешенную фантазерку, и этот ярлык прилипнет ко мне навсегда, похоронив любую карьеру.

Но под этим страхом копошилось другое, более глубокое и настойчивое чувство. Девушка из леса. Её пустые глазницы, втягивающие свет. Её шепот, который теперь жил у меня в костях. Она просила о помощи. А у этого Вольнова были доступы, полномочия, возможность сдвинуть с мёртвой точки камень официального равнодушия. Даже если он не поверит в источник моей информации, он может поверить в саму информацию, если я подам её правильно. Как аналитик. Как стажёр, заметивший странные совпадения в открытых источниках. Нужно лишь найти зацепку в реальном мире, чтобы подкрепить ею свое безумие.

Я сунула листок в самый дальний карман сумки, и вышла из университета почти бегом. Мне нужно было думать. И делать это в одиночестве.

Дома Васька встретил меня у двери, но его обычное требовательное урчание сегодня не принесло успокоения. Я механически покормила его, а сама села за стол, разложив перед собой блокнот, листок от Гордеева и ноутбук.

Сначала – холодный, жёсткий анализ. Что я знаю наверняка?

1. Место: Лес. Сосны. Сырая, промёрзлая октябрьская земля.

2. Жертва: Молодая девушка. Длинные тёмные волосы (мелькнул образ в видении). Отсутствие глаз.

3. Детали: Едкий химический запах (масло, бензин, одеколон).

4. Ощущение: Глубокая, всепоглощающая боль и ужас. Чувство холода, сырости. И главное – её мольба, её личность, взывающая из небытия.

Это было ничто. Для следствия – ноль. Нужно было найти точку входа.

Я открыла ноутбук и погрузилась в поиск. Не по криминальным сводкам – они слишком общие. Я искала другое. Форум сталкеров, любителей заброшенных мест под Москвой. Группы в соцсетях, где выкладывают атмосферные осенние фото лесов. Блоги грибников. Мне нужно было найти тот самый лес. Или хотя бы похожий.

Час пролетел незаметно. Глаза болели от экрана, но я натыкалась лишь на типичные подмосковные пейзажи. Ничто не отзывалось той леденящей, мёртвой пустотой.

Отчаяние начало подбираться снова, когда я вдруг вспомнила про запах. Едкий, химический. Не лесной. Значит, рядом мог быть источник. Нефтебаза? Авторемонтная мастерская? Заброшенный завод? Старая военная часть, где техника простаивает?

Я сузила круг. Стала искать в сочетаниях: «заброшенный завод сосновый бор», «старая военная часть лес Подмосковье», «нефтебаза рядом с лесным массивом карта».

И тут мне попался старый, полузабытый форумный тренд. Обсуждение «мест силы» и аномальных зон. Кто-то много лет назад упоминал про старую, законсервированную базу хранения ГСМ где-то в глухом лесном массиве за кольцевой автодорогой. Писал, что место «гнилое», что даже птицы там не поют, и что в 90-е там будто бы что-то случилось, но все замяли. Координат не было, только примерное направление и фраза: «Если от посёлка Сосновый идти по старой лесовозной дороге на север, упрёшься в забор. Там оно».

Сердце застучало чаще. Гнилое место. Не поют птицы. База ГСМ – значит, запах машинного масла, солярки. В лесу.

Я открыла карты, нашла посёлок Сосновый. Севернее – сплошной зелёный массив, старые лесовозные дороги, видные даже на спутнике. И там, в глубине, почти угадывались прямоугольные контуры каких-то старых построек. Бинго.

Это была ниточка. Хлипкая, почти невидимая, но ниточка. Теперь у меня было что-то, чем можно было подкрепить свой бред. Не сон, а гипотеза, основанная на анализе открытых данных и странном совпадении «атмосферных» деталей.

Я посмотрела на листок с номером Вольнова. Было уже поздно звонить. Да и звонить с пустыми руками было бессмысленно.

План сложился сам собой, жуткий и безрассудный. Мне нужно было туда съездить. Убедиться своими глазами. Сфотографировать. Почувствовать. Если это то самое место… тогда я смогу прийти к следователю не с рассказами о снах, а с конкретными координатами и своими наблюдениями. Сказать, что наткнулась на странную информацию в сети и решила проверить из любопытства. А дальше… дальше посмотреть в его глаза и попытаться понять, сможет ли он, скептик и профессионал, услышать тихий шёпот правды за сухим отчётом.

Мысль о поездке в незнакомый, возможно, опасный лес одной меня пугала до дрожи. Но мысль о том, чтобы ничего не сделать, пугала ещё больше.

Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Завтра. Завтра суббота. Я поеду. Или это будет началом конца, или первым шагом к тому, чтобы обрести, хоть какую-то власть над своим проклятым даром.


## Глава 3

Субботнее утро встретило меня неярким, подернутым дымкой светом. Холод проникал сквозь куртку, пока я шла к электричке. В рюкзаке лежали вещи преступницы на вылазке – а не студентки-криминалистки. Фонарик, нож, купленный в спешке баллончик с перцовым газом, бутерброды, вода. И блокнот с распечаткой карты.

Дорога заняла больше двух часов. От станции до посёлка Сосновый – на автобусе. Потом – пешком. Сначала по асфальтированной улочке, потом по грунтовке, которая быстро превратилась в ухабистую лесовозную дорогу, уходящую в стену мрачного, преимущественно соснового леса.

Я шла на север, постоянно петляя, обходя овраги и непроходимые чащи. Через час я уже сомневалась, где нахожусь. Через два – поняла, что заблудилась. Паника, холодная и липкая, сжала горло ледяными пальцами. GPS на телефоне ловил одну-две палочки, координаты прыгали. Я пыталась сориентироваться по солнцу, но низкая пелена облаков делала его бледным, без тени пятном.

Тишина здесь была иной, нежели в городе. Не мирной, а напряжённой, выжидающей. Воздух пах хвоей, влажной землёй и прелью – тот самый запах поздней осени, что преследовал меня в кошмаре. С каждым шагом по сырой, усеянной опавшей хвоей земле сердце колотилось всё чаще. Я почти физически ощущала, как реальность истончается, будто я снова приближаюсь к той грани, за которой начинается чужой ужас.

И тогда я уловила его. Слабый, едва заметный шлейф на ветру. Не масло, не бензин. Что-то другое. Резкое, химическое, с кисло-сладкой нотой. Одеколон. Дешёвый, стойкий одеколон. Точно тот самый запах из видения. Желудок сжался в комок.

Я свернула с колеи дороги и пошла на запах, продираясь сквозь подлесок. Через несколько сотен метров деревья расступились.

Я замерла на краю поляны.

То самое место.

Те самые сосны, стоящие мрачным частоколом. Поляна, покрытая бурой пожухлой травой и хвоей. На противоположной стороне виднелись ржавые остатки забора, полуразрушенные бетонные плиты – призраки той самой базы хранения.

И по всему периметру, обвивая стволы деревьев, мерцала жёлто-чёрная полицейская лента с грозным штампом «МЕСТО ПРОИСШЕСТВИЯ. ПРОХОД ВОСПРЕЩЁН».

Меня обдало ледяной волной. Не ужасом из сна, а гораздо более страшным, отрезвляющим ужасом реальности.

Её уже нашли.

Её тело. Следствие уже работает.

Я стояла, вросшая в землю, пытаясь проглотить подступившую тошноту. Значит, это было не предвидение. Не будущее. Это было настоящее или очень недавнее прошлое. Моё «путешествие» случилось почти синхронно с реальным событием. Или… с моментом, когда ее, наконец, обнаружили?

Лента трепетала на ветру, издавая сухой, шелестящий звук, похожий на сдержанный смешок. Земля на этом месте была плотно утоптана, изрыта. Отпечатки множества подошв, вмятины от штативов, круглые метки, где, вероятно, стояли контейнеры для изъятия вещдоков. Полиция вычерпала отсюда всю информацию, которую могла добыть физически. Они собрали волокна, отпечатки (если они были), срезали пласты грунта. Они сделали всё по учебнику Гордеева.

Но для меня это место всё ещё кричало.

Мои ноги сами понесли меня вперёд, будто против моей воли. Я медленно, как во сне, обошла поляну по краю, не пересекая ленты. Вот здесь я стояла босиком в том видении. Вот здесь лежало тело.

Я присела на корточки, стараясь не дышать, и просто смотрела. Солнце скрылось за облаками окончательно, свет стал серым, плоским. Я положила ладони на холодную, сырую землю. Не для того, чтобы искать что-то руками – я искала то, что нельзя увидеть глазами.

И оно пришло. Не чёткое видение, а вихрь обрывков. Мелькающие тени: чья-то спина в темной одежде, склонившаяся над землёй; резкий, химический запах, усиленный в сто крат; сдавленное чувство паники, не моей, а её, последний спонтанный всплеск ужаса перед тем, как всё оборвалось.

Кадры сменялись слишком быстро, чтобы разобрать. Но сквозь этот хаос прорвалось что-то другое. Не образ. Звук. Едва уловимый, приглушённый землёй, но оттого ещё более чёткий в моём восприятии. Короткий, металлический звяк. Тонкий, как удар иглы о камень. Что-то маленькое, твёрдое упало и отскочило. Не было в этом звуке случайности. Была резкость, отрывистость – будто предмет оторвался с силой.

Звук зародился не в самом центре, где копошились оперативники, а чуть в стороне, там, где корни старой сосны сплетались с глиной. Там, где тень от ствола была самой густой даже днём.

Я подняла голову и уставилась на это место. Полиция здесь не копала. Они концентрировались на основном. Но звук в моей памяти был ясен, как колокольчик. Что-то упало именно там. И его не нашли.

Оно всё ещё было здесь. Я почти физически чувствовала его присутствие – крошечную, холодную точку чужой небрежности или поспешности, затаившуюся в грязи и хвое. Моя кожа покрылась мурашками. Это был не голос жертвы. Это был след его. Убийцы. И он звал меня не мольбой, а немым, металлическим звяканьем, которое больше никто, кроме меня, не слышал.

Я подползла туда на коленях, не обращая внимания на сырость, проступающую сквозь джинсы. Инстинкт кричал «не трогать», «уходи», но любопытство и какая-то глупая, отчаянная надежда оказались сильнее.

Осторожно, сантиметр за сантиметром, я разгребла пальцами холодный мох и слежавшуюся хвою. Кончики пальцев наткнулись не на камень и не на корень – на что-то небольшое, твёрдое, с едва уловимым рельефом. Оно было глубоко, зажато в узкой щели между корнями, будто его туда вбило или закатило.

Сердце заколотилось. Я достала из рюкзака не просто чистый zip-пакет, а взятый из универа пакет для биологических образцов с жёсткой этикеткой и пинцет из набора для маникюра. Кончики пинцета ушли в щель, нащупали сопротивление. Я сжала, потянула на себя.

И из чёрной, сырой пасти между корней появился осколок.

Размером меньше ногтя мизинца. Это был кусочек металла неправильной формы, но с одним чётким, почти прямым краем – как от ровного слома. Поверхность была не гладкой, а слегка рифлёной, с едва уловимым геометрическим узором – возможно, часть какого-то механизма.

Я не знала, что это за механизм. Или, может, это часть орудия убийства. Но я знала одно: оно соприкасалось с тем, что лишило её глаз. Аккуратно, как археолог с древней реликвией, я пинцетом положила крошечный кусочек металла в стерильный пакет и загерметизировала его.

В ладони, даже через слои пластика, он казался невероятно тяжёлым. Не физически – он весил грамм. Тяжела была его тишина. Тяжело было знание, что я держу в руках фрагмент чудовищной тайны.

В этот момент где-то вдалеке, со стороны дороги, хрустнула ветка. Потом ещё одна. Кто-то шёл. Быстро и целенаправленно.

Паника ударила в виски. Я рванулась прочь от дерева и бросилась в чащу, не разбирая дороги. Бежала, спотыкаясь о корни, хватая ртом холодный воздух, пока звуки шагов не затихли позади. Остановилась, прислонившись к дереву, сердце готово было выпрыгнуть из груди. В руке зажатый в кулак пакет.

Я украла вещественное доказательство. По всем статьям Уголовного кодекса я была теперь преступницей. Но в глубине души, в той самой тёмной и честной её части, что слышала шёпот из-за грани реальности, я знала: оставить его там было бы большим преступлением. Преступлением перед той, чьи глаза уже никто не найдёт.

Я вытащила телефон. GPS показывал, что я глубоко в лесу. До дороги далеко. До дома – ещё дольше. А в кармане рюкзака лежала листок с номером Вольнова. Теперь у меня был не просто рассказ. Теперь у меня была улика. Незаконно добытая, опасная, но улика.

И теперь предстояло решить, что с ней делать. Идти к следователю и признаваться во всём? Или пытаться провести своё маленькое, безумное расследование, рискуя не только карьерой, но и свободой?

Я застегнула рюкзак и тронулась в обратный путь, к электричке. Дверь в реальный кошмар была не просто приоткрыта – я переступила её порог. И закрыть её уже не получалось.

Добравшись до дома, я пыталась понять, что делать дальше. Я металась из стороны в сторону, как загнанный зверь, сжимая в руке пакет с уликой, который казался теперь не уликой, а миной замедленного действия.

И тут – пронзительная, настойчивая мелодия звонка. Я вздрогнула всем телом, сердце бешено заколотилось. На экране горело одно слово: «Мама».

Глаза сами собой закатились. Последний разговор, неделю назад, закончился её тихими всхлипами и моим ледяным «всё в порядке». Между нами выросла не стена – целый ледник, и каждый звонок лишь увеличивал его толщину.

Палец завис над кнопкой ответа. С тяжёлым вздохом я провела по экрану.

– Алло, мам, – голос прозвучал устало, без привычной для наших разговоров защитной скорлупы.

– Дашенька, родная! – её голос, всегда чуть громче необходимого, ворвался в тишину комнаты. – Ты как? Что-то голос у тебя… Ты заболела?

– Всё нормально, мам, – автоматически ответила я, гладя Ваську, который уткнулся лбом в ладонь. – Просто устала.

– А… голова не болит? Рисунками этими странными не увлекаешься?

Вот так. Всегда одно и то же. Не «как дела?», а «голова не болит?».

– Нет, мам, не увлекаюсь, – сухо ответила я, чувствуя, как ледник между нами сдвигается, грозя лавиной. – Всё хорошо.

– То-то голос у тебя какой-то… вымученный, – она не сдавалась. – Может, приехать? Супчику сварю. Или ты ко мне?

Предложение было искренним, из её мира заботы и горячих обедов. Но оно звучало, как предложение сдаться. Вернуться в её реальность, где мои «фантазии» можно вылечить куриным бульоном.

– Нет, мам, спасибо. Правда, завал. Как-нибудь в другой раз, – постаралась смягчить тон, но уже знала – она услышит в этом отказ.

Наступила пауза, тяжёлая, наполненная всем несказанным.

– Ладно… – наконец вздохнула она. – Ты береги себя, дочка. И помни, если что – мама всегда рядом. И… голова – это серьёзно. Не шути с этим.

– Я знаю, мам. Всё в порядке. До свидания.

Я положила трубку, не дожидаясь ответа, и уронила телефон на кровать, чувствуя знакомую, грызущую пустоту в груди. Она звонила из своего тёплого, нормального мира, а я оставалась здесь, в своём, с ледяным осколком реальности.

Васька тихо мурлыкнул. Я обняла его, прижав к себе тёплый, пушистый комочек, который принимал меня любой – и с царапинами от видений, и с воровством улик, и с разбитым сердцем.

Потом отстранила кота. Его тёплое мурлыканье осталось единственным якорем в наступающей ночи. Я подошла к столу, где в полиэтиленовом саване лежало моё доказательство.

«Не шути с этим», – эхом прозвучали в памяти слова матери. Слишком поздно для предостережений. Шутки кончились, когда из чёрных впадин в земле на меня посмотрело эхо чужой смерти.

Я включила настольную лампу, выставила максимально яркий, почти хирургический свет. На белом листе бумаги развернула пакет. Металлический осколок лежал неподвижно, тускло поблёскивая под рифлёной поверхностью.

Я сделала десятки фотографий. Крупным планом, с масштабной линейкой, с разных ракурсов. Максимально чётко, чтобы разглядеть каждый микроскопический узор на металле, каждую неровность на сломе. Это была моя страховка. Если что-то случится с оригиналом, останется хоть что-то.

Потом я убрала улику в небольшую металлическую коробку из-под леденцов – на всякий случай, для экранирования. Она заняла своё место в сейфе моего сознания рядом с шепотом из леса и рисунком девушки с пустыми глазницами.

Нужно было искать. Но не в лесу – его уже обшарила полиция. Не в архивах – туда мне хода нет. Нужен был другой ключ. Кто-то, кто умеет искать в цифровых подземельях, на форумах, где торгуют странностями. Кто знает, как вычислить аномалию. Как найти продавца или покупателя детали, от которой отломился этот осколок. Или производителя орудия, которое эту деталь содержало.

Риск? Пусть. Опасность? Приму. Пора было перестать быть жертвой дара. Пора было стать охотницей.

Я открыла ноутбук. Холодный синеватый свет экрана выхватил из темноты мои бледные, сведённые в решительную складку губы и тень глубоко посаженных глаз. На столе лежал рисунок с пустыми глазницами. В коробке – осколок. На экране – пустота поисковой строки, готовой поглотить мой запрос.

Охота началась.


## Глава 4

Понедельник вдавился в виски тягучей, серой болью. Каждое утро теперь начиналось с одного и того же ритуала: проверить локоть. Подсыхающая царапина пылала тупым напоминанием – граница между сном и явью стёрта. Я шла через университетскую парковку, краем глаза отмечая машины, стараясь держаться подальше от людских потоков. В потайном кармашке рюкзака лежала та самая металлическая коробка, а в телефоне – десяток фотографий улики под разными углами. Поиски в сети не увенчались успехом. Я дала себе короткую передышку.

Поэтому я почти врезалась в него, не заметив, как он материализовался из-за чёрного, неброского седана.

– Осторожнее, Сергеева. Следствие требует внимания к деталям, в том числе и под ногами.

Голос – сухой, без эмоций, как протокол. Я вздрогнула, подняла голову. Передо мной – доцент Гордеев. Тот же пиджак, тот же пронзительный взгляд, сканирующий моё лицо, будто я – носитель сомнительных улик.

– Иван Петрович, доброе утро. Извините, задумалась, – выдавила я, чувствуя, как предательский жар заполняет щёки. Рядом с ним мои внутренние барьеры, и без того изношенные, натянулись до хруста. От него исходило привычное раздражение, приправленное сегодня чем-то новым – напряжённым, выжидающим холодком.

– Доброе, – кивнул он. Помолчал, изучая. Ветер гонял по асфальту жёлтый лист, парковка вокруг была пустынна. – По дороге из дома размышляли, вероятно, о «нематериальных уликах»?

В тоне не было насмешки, лишь деловое любопытство. Но я ощутила укол. Потупила взгляд.

– Нет… не совсем.

– Жаль. Гипотетическое мышление – полезный навык. – Он сделал паузу, доставая ключи от машины, но не уходил. – Кстати, о гипотезах. Вы связались с Кириллом Александровичем?

Вопрос с лёгким, небрежным касанием. Но у меня похолодели кончики пальцев. Я готовилась к этому, репетировала ответ, но сейчас, под его взглядом-скальпелем, все слова казались картонными.

– Нет, – ответила честно, потому что врать ему было страшнее. – Я… хотела лучше подготовиться. Чтобы было что сказать.

Гордеев медленно кивнул. Не одобрительно и не осуждающе. Просто констатировал факт.

– Понятно, – произнёс он. И в этих двух словах прозвучало всё: разочарование, лёгкое презрение к нерешительности и какая-то усталая, профессиональная досада. Он достал из внутреннего кармана пиджака телефон. – Значит, подготовитесь уже в процессе.

Я замерла, не понимая. Он нашёл в контактах номер, поднес трубку к уху, его взгляд скользнул по моему лицу, оценивающий и холодный.

– Кирилл, здравствуй, это Гордеев, – сказал он в телефон, и его голос моментально приобрёл другие, более ровные и уверенные интонации. – Да, да, всё в порядке. Слушай, насчёт того консультанта, которого ты искал. У меня тут есть одна студентка. Сергеева Дарья… Да, с нашего потока. Нестандартное мышление, скрупулёзность, как ты и просил. Нет, опыта, конечно, нет, но взгляд свежий.

Он слушал ответ, его лицо оставалось непроницаемым. Я стояла как вкопанная, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он делал это. Прямо при мне. Без моего согласия. Без всяких «хотите ли вы».

– Идеально, – наконец сказал Гордеев. – Сегодня после четырёх? Да, я передам. Она будет. Адрес тот же? Хорошо. Да, и, Кирилл… Будь с ней… конструктивен. У неё могут быть свои соображения. Интуитивного характера. Да. До связи.

Он положил трубку и убрал телефон в карман. Его глаза снова уставились на меня.

– В шестнадцать тридцать. Не главное здание. Филиал на Выборгской, 42-б. Будьте там. Точно. Со всеми своими материалами и… соображениями.

– Иван Петрович… – начала я, но голос дрогнул. Это было уже не предложение. Это был приказ. И приговор моим полутора дням иллюзий о том, что я могу действовать независимо.

– Что, Сергеева? – он поднял бровь. – Вы же хотели «подготовиться». Теперь у вас есть время до четырёх дня. Имейте в виду, Кирилл Александрович Вольнов – человек конкретный. Он не любит, когда тратят его время. Понятно?

– Понятно, – прошептала я.

– Отлично. – Он взял портфель. – Удачи.

Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Я стояла посреди парковки, и в ушах гудело от только что произошедшего. Меня не спросили. Меня просто… назначили. Привели в движение, как фигуру на доске.

Страх сковал лёгкие. Гордеев думал, что оказал услугу. Может, и так. Но теперь эта встреча из абстрактной угрозы превратилась в конкретную, неотвратимую точку. Выбора не было.

Я сжала ремень рюкзака так, что костяшки побелели, и пошла навстречу своей неотвратимости.

Ровно в шестнадцать тридцать я стояла перед серой, неприметной дверью в старом кирпичном здании на глухой окраинной улице. Ни вывески, ни таблички. Только номер «42-б», нацарапанный на металлической пластинке. Здание, похожее на бывший заводской цех или заброшенный НИИ, давило на плечи своей мрачной безликостью. Я сделала глубокий, дрожащий вдох, пытаясь загнать обратно подступивший к горлу комок паники, и нажала на кнопку звонка.

Гудок прозвучал где-то внутри, сухо и недружелюбно. Через несколько томительных секунд дверь открылась нешироко. В проёме возник мужчина лет тридцати пяти в простой тёмной куртке, с короткой стрижкой и внимательным, ничего не выражающим взглядом. Не полицейский, не охранник в форме. Скорее, технический специалист или, что вероятнее, «штатный» сотрудник из службы безопасности.

– Сергеева? – спросил он без предисловий.

Я кивнула, слова застряли где-то в пищеводе.

– Проходите.

Он отступил, впуская меня внутрь. Дверь закрылась с глухим, окончательным щелчком. Меня провели по длинному, слабо освещённому коридору с голыми бетонными стенами и линолеумом на полу. Ни картин, ни плакатов. Только мерный гул вентиляции где-то в вышине. Это было не похоже на казённые коридоры госучреждений. Здесь чувствовалась другая, более жёсткая и закрытая энергетика – место, куда не ступает нога случайного посетителя.

В конце коридора мужчина открыл ещё одну дверь и жестом пригласил войти.

Помещение, в которое я попала, на мгновение сбило с толку. Это был гибрид оперативного штаба, криминалистической лаборатории и личного архива одержимого учёного. Пространство было просторным, с высокими потолками, заставленным столами, заваленными папками и техникой.

Одну стену почти целиком занимали стеллажи с архивными коробками, каждая с аккуратной цифровой маркировкой. На другом – висели большие мониторы, на одном из которых в молчании крутилась запись с камеры наблюдения, на другом – была открыта карта города с разноцветными метками. На отдельном столе, под яркой лампой, лежали разложенные в прозрачных пакетах улики: какая-то потрёпанная одежда, консервная банка, фотографии. Воздух был спёртым и сложным: густой запах старой бумаги и пыли смешивался с горьковатым ароматом пережжённого кофе и едва уловимым, но стойким химическим шлейфом – возможно, от реактивов или материалов для дактилоскопии.

А в центре этого контролируемого хаоса, спиной ко мне, у большого металлического стола, стоял человек. Он изучал увеличенную на мониторе фотографию – как мне показалось, снимок лесной почвы.

– Кирилл Александрович, Сергеева, – коротко доложил сопровождавший меня мужчина и, кивнув, вышел, снова закрыв дверь.

Человек у стола обернулся.

И мир на мгновение рухнул в абсолютную, леденящую тишину. В ушах зазвенело от контраста, сердце пропустило удар.

Это был он. Тот самый мужчина из университетского коридора. Высокий, с темными, коротко стрижеными волосами, с тем же атлетичным сложением, которое угадывалось даже под простой тёмной водолазкой. Те же серые, как промозглый ноябрьский день, глаза.

Но сейчас они смотрели прямо на меня. И это был не пустой взгляд незнакомца в толпе. Это был взгляд хищника, который наконец-то разглядел добычу в деталях.

И тогда на меня накатило оно. Знакомое теперь, но от того не менее удушающее ощущение – абсолютная тишина. Не просто отсутствие эмоций, как у спящего человека или глубоко сосредоточенного. Это была плотная, глухая стена вакуума, которая будто высасывала из воздуха все вибрации, все отзвуки жизни. Ни единой мысли. Ни всплеска чувства – ни любопытства, ни раздражения, ни профессионального интереса. Ничего. Та тишина, что воцарилась в моей голове после столкновения с ним тогда, была не случайностью. Она была его естественным состоянием. Он был живым щитом, черной дырой для моего дара.

Я замерла на пороге, буквально ощутив физический толчок этой тишины. Мой собственный внутренний барьер, моё «стекло», на которое я тратила столько сил, вдруг стало не нужно. Нечего было отфильтровывать. И этот контраст, эта внезапная, оглушительная тишина после постоянного гула чужих жизней, была настолько шокирующей, что в ушах начало звенеть, как после взрыва. Я почувствовала лёгкую дурноту, будто меня резко лишили кислорода, к которому привыкло всё моё существо.

Он же, казалось, не заметил моего смятения. Или просто проигнорировал. Он облокотился о столешницу, его поза была расслабленной, но в ней чувствовалась стальная пружина готовности.

– Дарья Сергеева, – произнёс он. Его голос был ровным, негромким, и он резал эту мёртвую тишину, как нож – шёлк. – Доцент Гордеев считает, что вы – именно то, что я ищу. Я предпочитаю не тратить время на прелюдии. Давайте проверим, прав ли он. Сейчас.

Он выпрямился. Его движения были точными, экономичными, без единого лишнего жеста. Сделав два шага к стеллажу, он достал одну из коробок, не глядя на маркировку – будто знал её расположение наизусть, – и поставил на стол между нами.

Внутри лежали аккуратно разложенные фотографии, отпечатанные на матовой бумаге. Он не стал их показывать сразу, а пристально смотрел на меня, изучая реакцию.

– Гордеев упомянул вашу чувствительность к «эмоциональным отпечаткам». Это громкое слово. На деле же, я ищу человека, который может улавливать связи там, где логика и улики молчат. Видеть узор в хаосе.

Он, наконец, вытащил одну фотографию и положил её на стол лицевой стороной вниз.

– Сейчас я покажу вам снимок с места одного старого, нераскрытого происшествия. Я не скажу ни даты, ни места. Вы скажете мне, что вы чувствуете. Что вы видите, помимо того, что изображено на бумаге. Первое, что приходит в голову. Абсолютно любое. Цвет. Запах. Ощущение на коже. Бессвязный образ. Всё, что угодно.

Он положил ладонь на перевёрнутую фотографию.

– Это не тест на экстрасенсорику. Это проверка способности к нелинейному мышлению. На которую я делаю ставку. Если вы выдадите штамп из криминальной хроники или начнёте строить догадки на основе общедоступной информации – наша беседа закончится здесь. Если же вы скажете что-то… иное, что совпадёт с деталями, известными только следствию и преступнику… тогда мы продолжим. И обсудим, чем именно вы можете быть полезны.

Его серые глаза неотрывно держали меня в прицеле. В комнате, наполненной гулом компьютеров и запахом пыли, вокруг него по-прежнему зияла та же необъяснимая тишина. Но теперь в ней чувствовался мощный, сфокусированный интеллект. Он не спрашивал – он проводил эксперимент. И я была подопытным кроликом, от первого слова которого зависело всё.

– Готовы? – спросил он, и его палец коснулся края фотографии, готовый перевернуть её.

Я кивнула, слишком ошеломлённая, чтобы говорить. Голова была пуста от его всепоглощающей тишины.

Он перевернул фотографию.

Я заставила себя оторвать взгляд от его пустых глаз и сфокусироваться. Нужно было пробиться сквозь его тишину к тишине на снимке. На снимке был не лес. Это была комната. Вернее, то, что от неё осталось: маленькая, запущенная кухня в хрущёвке. Облупившаяся жёлтая краска на стенах, старая газовая плита, заляпанная жиром. Пол – линолеум в серо-зелёных разводах. Центр кадра был залит вспышкой, выхватывающей каждую пылинку.

Не сразу, но я это почувствовала.

Не боль. Не ужас. Нечто другое, приглушённое временем, но от этого не менее чудовищное. Гнетущее, липкое чувство… ожидания. Долгого, изматывающего, многочасового ожидания, пропитавшего эти стены, как запах старого масла. Ожидания, смешанного с леденящим, тошнотворным спокойствием. Терпением хищника у норы.

Мой взгляд сам потянулся к углу, за пределы яркого пятна вспышки, в тень под раковиной. Там, на тёмном линолеуме, виднелось едва различимое пятно. Не кровь. Что-то другое. Темнее. Почти чёрное. И от этого пятна исходил едкий, сладковато-горький запах. Не кровь. Мед? Нет. Патока? Что-то химическое, приторное…

– Уксус, – сорвалось у меня с губ прорывом, словно слово само вытолкнула наружу та самая приторная горечь. – Концентрированный уксус.

Я подняла глаза на Вольнова. Он не двигался, не моргал. Его лицо было каменной маской. Но в его пустоте, в этой аномальной тишине вокруг него, что-то дрогнуло. Не эмоция. Скорее… фокус. Внимание стало острее, тяжелее.

– Продолжайте, – сказал он ровным голосом, но в нём уже не было той отстранённости. Была команда.

Я снова посмотрела на фотографию, пытаясь поймать другие ощущения, пропуская их через себя, как всегда, но теперь – сознательно, для него.

– Здесь кто-то ждал, – прошептала я. – Долго. Не нервничал. Не боялся. Просто… ждал. Будто знал, что дверь откроется. И было… тихо. Так тихо, что слышно, как капает вода из крана. Кап… кап… кап… И этот звук сводил с ума.

Я замолчала, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Я описывала не просто обстановку. Я описывала состояние. Состояние убийцы в момент перед преступлением. То, чего не могла запечатлеть никакая фотография.

Вольнов медленно кивнул. Один раз. Его рука легла на коробку с архивным делом.

– Пятно под раковиной, – сказал он, и его голос приобрёл новую, металлическую грань. – При экспертизе установлено – уксусная эссенция. Вылита намеренно, чтобы замаскировать другой запах при разложении. Эта деталь никогда не публиковалась. Ни в каких источниках.

Он отодвинул коробку в сторону и пристально посмотрел на меня. В его пустых глазах что-то вспыхнуло. Не тепло. Не доверие. Холодный, безжалостный интерес. Как учёного к редкому и потенциально полезному образцу.

– Итак, Дарья Сергеева, – произнёс он. – Вы не просто обладаете хорошей интуицией. Вы что-то ловите. Что именно – мне пока не важно. Важно, что это работает.

Он сложил руки перед собой.

– Теперь другой вопрос. Что привело вас в тот лес под Сосновым? И что именно вы там нашли?

Его вопрос ударил в солнечное сплетение, выбив воздух. Он знал? Как? Паника, острая и слепая, на мгновение затмила всё. Но тут же вспыхнула картина: трепещущая на ветру жёлто-чёрная лента, хруст веток где-то за спиной, моё дикое, неистовое бегство через чащу, сжимая в руке пакет… Звон в ушах. Не только от страха. От осознания.

За местом следили. Возможно, он или кто-то из его людей уже были там, когда я появилась. И видели всё. Мой приход. Моё бегство.

Эта мысль была ледяным душем. Страх сменился острым, почти животным ощущением загнанности в угол. Он знал. И это была не гипотеза, а констатация. Он просто ждал, скажу ли я правду.

Я заставила себя выдохнуть. Если он всё видел, то врать было не только бесполезно, но и смертельно опасно. Это было тестом на другое – на мою готовность к сотрудничеству. Или на мою глупость.

– Я… интересуюсь такими местами, – начала я, тщательно подбирая слова, чувствуя, как каждое из них звенит фальшью в этой тишине. – Заброшенными объектами, лесными глухими уголками. Читала старые форумы, где упоминали ту базу ГСМ. Решила посмотреть. Это было… любопытство.

Я не отрывала взгляда от стола, от края той самой фотографии с кухней. Говорить, глядя в его пустые глаза, было невыносимо.

– Я приехала в субботу. И нашла не просто заброшку. Я нашла ленту. Поняла, что случилось что-то… страшное. – Я не стала лезть внутрь периметра, я… просто стояла. И потом… я это увидела. В корнях старой сосны, прямо за лентой.

Я медленно, будто в замедленной съёмке, сняла рюкзак, расстегнула потайной карман. Пальцы дрожали. Я достала металлическую коробку, открыла её и поставила на стол.

– Я подняла его. Я знаю, что не должна была. Я понимаю, что это… неправильно. Но я подумала… если это пропустили, то это может быть важно. А если оставить, его может замести ветром, или утащить животное, или… – я запнулась, понимая, что моё оправдание звучит жалко. – Я принесла его вам. Как есть. Я ничего с ним не делала.

Я подняла на него глаза, ожидая увидеть ледяное презрение. Нарушитель. Дилетант. Вмешивающийся в работу идиот.

Но его лицо оставалось маской. Он смотрел то на меня, то на открытую коробку. Его тишина была как шумоподавляющая камера, гасящая все вибрации моего страха, но не отменяющая их.

– Вы нарушили границу места происшествия, – произнёс он с той же безжалостной, неэмоциональной точностью. – Изъяли возможную улику, не имея на то полномочий. Вы могли уничтожить следы. Загрязнить материал.

Он сделал паузу, давая мне прочувствовать тяжесть каждого слова.

– Но вы принесли это сюда. Почему? Почему не выбросили?

Вопрос висел в воздухе, острый и безличный. Любой ответ, кроме правды, теперь был бы смешон. Но и правда вся не годилась. Я выдохнула, выбирая слова из обломков.

– Потому что хотела понять. Это… казалось важным.

Я встретила его взгляд, стараясь не отводить глаз. Пустота в них по-прежнему давила, но теперь в ней угадывался холодный, аналитический интерес. Он взвешивал не мои слова, а меня саму. Как инструмент.

– Больше – никогда, – отчеканил он. Это был не выговор. Это был приказ. – С сегодняшнего дня вы стажёр в моём отделе. Явка – каждый день после занятий. Оплата – как у ассистента. Конфиденциальность – абсолютная. Никаких самостоятельных действий, вопросов на стороне. Выполняете только то, что я поручу. Всё остальное – вне вашей компетенции.

Мой мозг, застывший в ожидании разноса, ареста, чего угодно, кроме этого, с трудом переваривал слова. Стажировка. Оплата. Каждый день.

Я машинально кивнула, ещё не осознавая до конца. Согласие было единственным возможным ответом в этом вакууме, где он диктовал правила.

– Да, – выдавила я.

– Хорошо, – он отодвинул от себя коробку с архивным делом. – Никаких самостоятельных вылазок. Вы – мой ресурс. Инструмент. Ваша задача – давать реакции на предоставленные улики, фотографии, описания. Ваши «ощущения». Всё, что приходит в голову. Записывать их подробно. Никаких выводов. Только сырой материал. Понятно?

Он говорил, как составляет техническое задание. Никакого интереса ко мне как к личности. Только к функции. К той аномалии восприятия, которую во мне заподозрил.

– Понятно.

– Начнём завтра. Сегодня можете идти. Коробку оставьте. И, Сергеева, – его взгляд стал на миг тяжелее, – ваше «любопытство» к лесным уголкам – оставьте при себе. Направьте его в русло, которое я укажу. Это не совет. Это условие работы.

Он отвернулся к мониторам, явно давая понять, что разговор окончен. Я стояла ещё секунду, и мое тело, привыкшее к постоянному гулу чужих жизней, теперь звенело от этой оглушительной, навязанной им тишины. Облегчение (не арестовали), опустошение (свобода кончилась) и леденящий страх (перед этой тишиной, которая теперь будет моим работодателем) сплелись в тугой, тошнотворный узел под рёбрами.

Меня не выгнали. Не арестовали. Купили. Заперли в клетку правил, но открыли дверь в архив чужих смертей. И ключ от этой двери он оставил у себя.

Я повернулась и вышла из кабинета, из этой лаборатории-архива, оставив на столе улику и часть своей свободы. Дверь закрылась за мной с тихим, окончательным щелчком. Я вышла на улицу, где гремели машины и звучали голоса. Но сквозь весь этот шум давила на барабанные перепонки та же оглушительная, украденная им у мира тишина.


## Глава 5

Вторник наступил с ощущением приговора. Университет проносился мимо размытым фоном – все мысли были там, в сером здании на Выборгской, за дверью, которую я боялась и жаждала с одинаковой силой.

После последней пары я не пошла в столовую. Вместо этого купила бутылку воды и булочку в автомате и съела это, стоя у окна в пустом коридоре, глядя на дождь. Рука сама тянулась к локтю, к той самой царапине, которая почти зажила, оставив лишь розоватый след. Физическая метка стиралась, но внутренняя – та, что оставил шёпот из леса, – лишь глубже въедалась в душу.

Ровно в четыре тридцать я снова стояла перед той же серой дверью. На этот раз мне открыли почти мгновенно – тот же невыразительный мужчина в темной куртке, будто он дежурил за дверью всё это время.

– Проходите. Кирилл Александрович ждёт.

Он провёл меня тем же путём, но на этот раз не до конца коридора. Остановился у неприметной двери слева, открыл её и пропустил вперёд.

Это была маленькая комната, почти келья. Голый стол, два стула, ноутбук, лампа. И стопка папок, аккуратно сложенная посередине стола.

Вольнов сидел за столом, листая одну из папок. Он не поднял головы, когда я вошла.

– Садитесь. Закройте дверь.

Я сделала, как сказано. Звук закрывающейся двери был таким же окончательным, как вчера.

– Сегодня мы начнём с систематизации, – сказал он, не отрываясь от бумаг. – Ваша задача – ознакомиться с материалами трёх нераскрытых дел. Хронологический порядок не важен. Вам нужно будет прочитать оперативные сводки, отчёты экспертов, посмотреть фотографии. После каждого дела – написать подробный отчёт о своих впечатлениях. Не анализировать. Не строить версии. Просто описать всё, что приходит в голову при контакте с материалами. Ощущения, ассоциации, любые, даже самые абсурдные мысли. Понятно?

– Понятно, – тихо ответила я, садясь на жесткий стул напротив.

Он, наконец, поднял голову. Его серые глаза были такими же пустыми, как вчера. И снова – эта оглушительная тишина вокруг него. Сегодня я была к ней чуть больше готова, но оттого она не становилась менее угнетающей.

– Есть вопросы? – спросил он.

– Нет, – солгала я. Вопросов было миллион, но ни один из них не был уместен.

– Начинайте. Я вернусь через три часа.

Он встал, взял свою папку и вышел, оставив меня одну в комнате с призраками.

Первые полчаса я просто сидела, глядя на стопку папок. Они казались монолитом, гробницей, полной чужих смертей. Я боялась прикоснуться. Боялась, что за этими обложками скрывается что-то, что разорвёт мой и без того хрупкий внутренний мир.

Но отступать было некуда.

Я потянулась к верхней папке. На обложке – номер дела, год: семь лет назад.

Началось погружение в ад.

Первое дело – убийство молодой женщины в её собственной квартире. Фотографии интерьера, аккуратного, почти стерильного. Фотография тела. Я заставила себя смотреть, медленно, детально, как учили на криминалистике. Не как на жертву, а как на набор улик. Бледная кожа. Следы на шее. Беспорядок в прихожей.

И тогда ко мне начали пробиваться ощущения. Не такие яркие, как в лесу или с фотографией кухни. Смутные, как далёкое эхо.

Беспокойство. Не страх, а именно беспокойство, как перед важной встречей, которая может не понравиться. Запах… духов. Цветочных, но дешёвых, с горьковатым шлейфом. И звук… скрип половицы у входной двери. Не скрип шагов. Просто скрип, будто кто-то долго стоял там, не решаясь войти или выйти.

Я записала всё в блокнот, который лежал рядом. Рука дрожала.

Второе дело – тело мужчины на окраине города, у старой промзоны. Избиение. Множественные травмы. Фотографии были жестокими, откровенными. Я чувствовала тошноту, подступающую к горлу, но заставляла себя дышать ровно.

И снова – ощущения, на этот раз другие.

Холод. Пронизывающий, до костей. Не от погоды – от одиночества. Запах ржавого металла и влажного бетона. И… ритм. Монотонный, навязчивый стук. Не сердцебиение. Стук по металлу, будто кто-то бил по трубе палкой. Раз. Пауза. Раз. Пауза. И чувство… не ярости, а странного, методичного удовлетворения от этого стука.

Я записывала, чувствуя, как граница между мной и этими призрачными впечатлениями становится тоньше. Я не просто читала отчёты – я пропускала через себя последние моменты чужих жизней, последние ощущения мест, где они оборвались.

Третья папка – тоньше. Легче. Страшнее. Дело пятилетней давности. Не убийство – исчезновение. Молодой девушки, студентки. Тело так и не нашли. Были только фотографии из жизни: улыбающаяся на фоне университета, с друзьями в кафе, серьёзная на лекции. И отчёт – сухой, бесплодный. Следствие зашло в тупик.

Я перелистывала страницы, смотрела на её лицо. Такое живое на фотографиях. И такое… далёкое.

И тогда это началось. Сначала – лёгкое головокружение, будто пол уходил из-под ног. Потом – ледяная игла в виске, знакомое, впивающееся прикосновение изнутри.

Я отодвинула папку, стараясь отстраниться, но было поздно.

Темнота. Не ночная, а плотная, густая, как в погребе. Запах земли. Сырой, тяжёлой, спёртой земли. И холод. Не наружный, а внутренний, идущий из самого центра костей. И… звук. Не голос. Скребение. Как будто кто-то царапает землю ногтями. Медленно, отчаянно, с тихим, хриплым всхлипом отчаяния, которое уже даже не звук, а вибрация в грудной клетке.

Я вскочила со стула, оттолкнув его так, что он с грохотом упал. Сердце колотилось, выпрыгивая из груди. Я стояла, опираясь руками о стол, и дышала, как после спринта.

Дверь открылась. Вольнов стоял на пороге, его взгляд скользнул по упавшему стулу, по моему лицу, по раскрытой папке на столе.

– Что случилось? – спросил он ровным тоном.

Я не могла говорить. Просто покачала головой, пытаясь проглотить ком в горле.

Он вошёл, поднял стул, поставил его на место. Затем подошёл к столу и взглянул на обложку папки.

– Дело № 347-Б, – произнёс он без эмоций. – Исчезновение Анны Калининой. Пять лет. Что вы почувствовали?

Его прямой, беспощадный вопрос вернул меня к реальности. К этой комнате. К его тишине, которая сейчас казалась не угрозой, а единственной опорой в колеблющемся мире.

– Темноту, – выдохнула я. – Землю. Холод. Она… была под землёй. Или в чём-то очень тесном, тёмном. И она… царапала. Пыталась выбраться.

Вольнов молчал, глядя на меня. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах, таких же пустых, мелькнула искра – не сочувствия, а острого, сфокусированного внимания.

– Интересно, – сказал он. – Ни в оперативных сводках, ни в экспертных заключениях нет ни одного намёка на возможное захоронение. Все поиски велись в радиусе её обычных маршрутов – город, пригород, дача родителей. Ваше ощущение… оно первое, что указывает на совершенно иной сценарий. На землю. На тесноту. На отчаянные попытки выбраться.

Он закрыл папку. Звук был мягким, но в тишине комнаты он прозвучал как приговор старой версии.

– До вашего «отчёта» это дело рассматривали как потенциальное бегство или убийство с последующим сокрытием тела в воде или на свалке. Теперь есть новый вектор.

Он отодвинул от себя стопку папок. Его движения были точными, без суеты.

– Ваши три часа истекли. На сегодня достаточно. Завтра продолжите. Отчёты оставьте на столе. Их заберут.

Я кивнула, всё ещё не в силах говорить связно. Новый вектор. Мои кошмары, моя тошнота, этот леденящий ужас под кожей – для него это всего лишь «новый вектор». Сухая, рабочая гипотеза. И в этой безжалостной практичности было что-то пугающе обнадёживающее. Пока он воспринимал мой дар как инструмент, я была в безопасности. Пока.

Собрав свои вещи дрожащими руками, я вышла из комнаты, из здания, на сырую, промозглую улицу. Дождь уже прекратился, но воздух был насыщен влагой, отчего темнеющий город казался размытым, нереальным.

Я шла, не разбирая дороги, и внутри всё гудело. Голоса жертв, их последние ощущения, их страх и боль – всё это жило теперь во мне, как открытые раны. Я была губкой, впитывающей яд чужих смертей. И без его тишины, без этого ледяного, безэмоционального щита, я бы просто растворилась в этом потоке ужаса. Он был моим единственным щитом и тюремщиком, якорем в этом кошмаре и причиной, по которой я в него ежедневно возвращалась.

Дома Васька встретил меня тревожным мяуканьем. Он терся о ноги, как будто чувствовал, что со мной что-то не так. Я взяла его на руки, прижала к себе, и он заурчал, глубоко, успокаивающе. Его простое, животное тепло было единственным убежищем в этом море ледяных призраков.

Мысли отказывались складываться в связное. Желудок сжимался в комок при виде еды. Я просто сидела на полу, прижимая к себе тёплый, мурлыкающий комочек Васьки, и смотрела в одну точку на стене, пока она не расплывалась в серую пелену.

Я боялась сомкнуть глаза.

За веками уже поджидала не та ледяная поляна с соснами. Теперь там была другая тьма – густая, сырая, утробная. И отчаянный, беззвучный скрежет в ней. Пальцы, ободранные в кровь о землю. Это ощущение въелось в меня, как яд, и ждало момента, чтобы снова затопить сознание. Анна Калинина. Пять лет тишины, которую теперь разрывал мой собственный, внутренний вопль её последних мгновений.

Сколько их ещё таких, безгласных эхо, висящих на мне? И сколько я сама смогу выдержать, прежде чем граница окончательно рухнет, и я перестану понимать, где заканчиваются их кошмары, и начинается моя собственная жизнь?

Васька тихо мурлыкал, упираясь лбом в мою ладонь. Его мир был простым: тепло, еда, безопасность. Мой мир теперь был проклят чужими смертями. И я не знала, какой из них, в конце концов, окажется сильнее.

Взяв со стола папку со своими рисунками, я открыла её. Пахло старой бумагой – запах моей личной истории безумия. Первые страницы были детскими каракулями – бесформенные тени, больше похожие на кляксы страха. Я тогда не понимала, что рисую. Просто просыпалась с влажными от слёз щеками и изображением на внутренней стороне век, которое требовало быть выведенным на бумагу, иначе начинало болеть в висках.

Потом пошли чётче линии. На одном из первых осознанных рисунков – лицо пожилой женщины в платочке. Мягкие морщины вокруг глаз, но в самих глазах – пустота, будто кто-то вынул из них всё содержимое. Я нарисовала его в четырнадцать лет. Через неделю увидела то же лицо в некрологе местной газеты. «Скончалась после долгой болезни». Болезнь была в её глазах на моём рисунке. Я тогда впервые поняла, что рисую не фантазии.

Дальше – интерьер чужой кухни. Угол, раковина, занавеска в горошек. И чувство тошнотворного, липкого страха, которое шло от этого листа. Я не знала, чья это кухня. Возможно, так и не узнаю. Но страх был реален.

Я перелистывала страницы. Вот эскиз ожерелья с бирюзовой подвеской. Вот контуры парка с резной беседкой. Вот детская игрушка – плюшевый заяц с оторванным ухом. Каждый рисунок был криком, который никто, кроме меня, не слышал. Каждый был чьей-то потерянной вещью, чьим-то последним воспоминанием, застрявшим во мне, как заноза.

И вот – последние страницы. Более уверенные линии. Почти фотографичная точность. Сосна. Кривая, с обломанной сухой веткой, торчащей, как костяной палец. Я нарисовала её три месяца назад, проснувшись в холодном поту. Не понимала почему. Просто знала, что должна.

Теперь я понимала. Это была та самая сосна. Та самая поляна. Та самая ветка. Моё проклятие вело меня туда задолго до того, как я ступила на ту сырую землю. Оно готовило меня. Или предупреждало. И самый последний рисунок. С места преступления, которое я нашла.

Я закрыла папку, и мои пальцы дрогнули. Это был не просто архив. Это была карта моей собственной гибели. Каждый рисунок – шаг глубже в мир, где не было места живому. Туда, где оставалось только эхо.

Мысль ударила с ледяной, беспощадной ясностью. Я должна найти эту девушку. Пять лет – это не срок. Это вечность для тех, кто ждёт. Её мать, отец, друзья… они живут в аду «возможно». «Возможно, она жива». «Возможно, просто уехала». «Возможно, нам когда-нибудь расскажут». Нет. Они заслуживают правды. Они заслуживают тела, чтобы похоронить. Они заслуживают конца.

Вольнов видел в этом «новый вектор». Я видела в этом долг.

Я взяла чистый лист бумаги и обломок простого карандаша – тот самый, что всегда лежал в кармане, на случай, если рука сама захочет что-то нарисовать. Сейчас я заставляла её.

Я закрыла глаза и перестала сопротивляться.

Сначала пришло ощущение – знакомое, леденящее. Темнота. Не просто отсутствие света, а плотная, бархатистая тьма, которая давит на веки и заполняет лёгкие. Сырость. Пронизывающий холод, идущий не сверху, а со всех сторон, из земли. И запах – влажной глины, разложения, своего же собственного страха, кислого и резкого.

И звук. Скребение. Тихий, отчаянный, методичный. Ногти по чему-то плотному, вязкому. Не царапанье, а именно скребение, с усилием, с хриплым всхлипом на каждом движении. Это была молитва отчаяния. Единственное, что она могла сделать.

Я позволила этому потоку накрыть себя, как ныряльщик – волне. Я сознательно открыла шлюзы и впустила её отчаяние внутрь. Оно заполнило грудь холодным комом, сжало горло спазмом. Мои собственные пальцы непроизвольно сжали карандаш.

Но эмоции – тупик. Мне нужен был координатный луч. Деталь, вырванная из контекста ада и привязанная к миру.

Я углубилась, заставив себя пройти сквозь боль и страх, как сквозь густой туман. Что ещё? Что было до темноты? Последний всплеск сознания, памяти, восприятия?

И он пришёл. Не образ. Звук.

Глухой, ритмичный, тяжёлый. Не скребение. Что-то другое. Удар. Пауза. Удар. Монотонно. Будто огромный молот бьёт по земле где-то далеко-далеко. И ещё… металлический скрип. Ржавый, пронзительный. Как будто огромная дверь или люк.

И вместе со звуком – вибрация. Лёгкая, передающаяся сквозь землю в её спину, в затылок. Она чувствовала эту вибрацию кожей, костями.

Я открыла глаза. Моя рука уже двигалась по бумаге сама собой, ведомая этим остаточным эхом. Я не рисовала сцену. Я рисовала схему. Волны – вибрация. Ромб – возможно, люк или дверь. Рядом – зигзаг, обозначающий тот самый скрип. И в углу – простые параллельные линии, изображающие ритмичные удары.

Это был не пейзаж. Это была карта звуков и ощущений. Ключ к месту, где её заживо похоронили.

Я откинулась, тяжело дыша. Сердце колотилось, как после пробежки. На листе передо мной лежала тайнопись моего безумия. Но теперь я смотрела на неё не как жертва, а как исследователь. Как криминалист.

Схема вибраций, скрипов и ударов… что она значила? Ржавый люк – где? Глухие удары – от чего? Я могла прочувствовать ад до последней песчинки, но я не была следователем. У меня не было доступа к картам, к архивам промышленных объектов, к базам данных заброшенных шахт, бункеров или насосных станций. Этот рисунок был ключом от двери, за которой, возможно, лежало тело Анны Калининой. Но у меня не было ни малейшего понятия, где искать замочную скважину.

Я сидела и смотрела на линии, которые только что были наполнены таким жутким смыслом, и они медленно превращались обратно в просто карандашные штрихи на бумаге. Бесполезные. Немые.

Сила моего дара упиралась в стену реального мира. Я могла услышать эхо, но не могла найти источник. Я могла нарисовать карту ада, но не знала, к какой местности она привязана.

Горькая, беспомощная ярость закипела внутри. Пять лет. Пять лет она лежала там, в темноте и сырости, и её крик, который я теперь носила в себе, был абсолютно бесполезен. Я нашла нить, но не могла потянуть за неё.

И тогда, с отчётливой, грызущей внутренности болью, я поняла единственную горькую, неизбежную правду. Я не могу найти её одна. Моё оружие бесполезно без его прицела. Мне нужен он.

Мне нужен его доступ. Его полномочия. Его холодный, аналитический ум, который сможет перевести язык моих кошмаров на язык координат, адресов и протоколов. Этот рисунок – не моё оружие. Это улика, которую я должна сдать. Ему.

Завтра я принесу ему этот свежий, ещё пахнущий грифелем и страхом лист. И скажу: «Вот что я почувствовала. Вот звуки, которые она слышала под землёй. Найдите место, где это возможно».

И он будет смотреть на меня своими пустыми глазами, взвешивая пользу от нового «вектора». И я буду молчать, и ждать его вердикта, как приговор.

Я аккуратно сложила лист и спрятала его в самую середину старой папки, между детскими каракулями и рисунком сосны. Пусть ждёт. Завтра.

Путь был выбран. Но проводником была не я. Карту держал он. Кирилл Александрович Вольнов. Мой щит, моё лекарство и мой тюремщик. И завтра я сдам ему свою единственную тайну – ключ от клетки, в которую он же меня и посадил.

Единственное, что у меня оставалось – слабая, иррациональная надежда, что этот ключ откроет не только дверь к нему, но и дверь из того подземелья, где уже пять лет звучал одинокий, отчаянный скрежет.


## Глава 6

Утро следующего дня не наступило – оно просочилось в комнату серой, вязкой массой, не несущей облегчения, а лишь усугубляющей похмелье души. Я не спала. Не в том смысле, что ворочалась или смотрела в потолок. Сознание всю ночь металась по краю, цепляясь за якоря – мурлыканье Васьки, звук капель по стеклу, – но стоило ослабеть на миг, как изнутри поднималась та самая, чужая тьма. Глина забивала рот, холод земляного склепа пропитывал кости, а подушечки пальцев горели содранной кожей. Это не были сны. Это была лихорадка, заражение крови чужим отчаянием.

Я поднялась с постели, и мир тут же обрушился на меня кривым калейдоскопом. Солнечный свет за окном резал глаза физической болью. Гул утреннего города – грохот мусоровозов, сигналы

машин, отдалённые крики – не складывался в фоновый шум. Каждый звук вонзался в висок отдельной иглой.

Но хуже всего было внутри.

Мои барьеры – те самые стены из воображаемого стекла, которые я годами выстраивала, – треснули и осыпались пеплом. Я была оголённым нервом, по которому ползал весь город. Врывалось, ввинчивалось, царапалось: обрывки чужого существования, лишённые смысла, но переполненные ядовитой грязью эмоций:

Раздражение. Скорее бы кофе. Болит голова. Ненавижу метро. Надеюсь, он ответит. Страх опоздать. Скука. Тоска. Зависть к той девушке в новой куртке. Панический ужас от мысли о кредите. Тупая, гложущая тревога без причины…

Это был не диалог. Это был визг. Визг тысяч чужих душ, их повседневных мук, мелочных страхов и пустых желаний. Он заполнял всё пространство черепа, вытесняя мои собственные мысли, мою усталость, мой ужас. Я стояла посреди комнаты, прижав ладони к ушам, но это не помогало. Шум шёл изнутри.

Я попыталась собрать осколки защиты. Сконцентрироваться. Выстроить хоть тонкую плёнку между собой и миром.

Получилось. Натянутая, дрожащая, как мыльный пузырь, но плёнка встала на место. Шум не исчез, но отступил, превратившись в приглушённый, размытый гул за толстым, мутным стеклом. Я могла дышать. Могла думать.

Но вся моя энергия, каждое усилие воли теперь уходили на одно – удерживать эту хрупкую завесу. Она требовала постоянного, изнурительного внимания. Как балансировать на канате над пропастью. Одно неверное движение, одна потеря концентрации – и падение обратно в хаос.

Я двигалась по квартире, как робот, избегая резких звуков, не смотря в окно на оживлённую улицу. Даже взгляд Васьки, полный простого вопрошания («Где завтрак?»), едва не пробил брешь в обороне. Я накормила его механически, сама не в силах даже подумать о еде.

Идти в университет. Мысль вызывала не панику, а ледяное, безразличное отчаяние. Я физически не смогу. Весь мой ресурс уходит на то, чтобы просто не сойти с ума в пределах четырёх стен. Выйти в город, сесть в маршрутку, пройти через гудящие коридоры… Моя импровизированная защита не выдержит и пяти минут. Она лопнет, как пузырь, и я останусь голой перед ураганом.

И всё же… я должна была идти. Не на пары. Туда.

К единственному месту, где этот невыносимый шум прекращался сам собой. Где не нужно было тратить последние силы на удержание шаткого щита. Где царила абсолютная, безмолвная пустота.

К Вольнову.

Это не было решением. Это было капитуляцией. Признанием, что без его аномального присутствия я беспомощна. Но иного выбора у меня не оставалось.

Каждый шаг по улице, каждый обгоняющий прохожий, каждый рёв двигателя – всё это било по моей ментальной плёнке, заставляя её вибрировать и истончаться. Я шла, уставившись в землю перед своими ногами, сжимая в руке ремень рюкзака, внутри которого лежала чёрная папка. Она была моим пропуском, моим оправданием. «Я принесла рисунок», – вот что я скажу. А не «спасите, я тону».

Когда серое здание 42-б показалось впереди, я чуть не побежала к нему, движимая чисто животным инстинктом – скорее к укрытию, к норе. Я нажала на звонок, и палец дрожал.

Дверь открыл тот же мужчина. Его бесстрастный взгляд скользнул по моему лицу, и в нём ничего не изменилось. Он видел меня здесь вчера. Видел сегодня. Для него я была частью рутины, странной, но предсказуемой.

– Кирилл Александрович занят, – сказал он ровным тоном. – Вы рано.

– Я… подожду, – выдавила я. Голос звучал чужим, надтреснутым. – Мне нужно отдать… материалы.

Он молча отступил, впуская меня в тамбур. Указал на скамью. Я рухнула на неё, чувствуя, как трещины на моём мысленном стекле начинают сходиться, расползаться. Шум из коридора пробивался сквозь них, назойливый и острый. Я закрыла глаза, сосредоточив всё своё существо на одном: держать. Просто держать. Пока он не выйдет.

Я не знала, сколько ждала. Время растеклось в тягучем, болезненном ожидании. Но когда в конце коридора, наконец, раздались его шаги – чёткие, неспешные, безошибочно узнаваемые – что-то внутри дрогнуло и ослабло. Не защита. Что-то другое. Надежда, что сейчас всё это кончится.

Он появился в проёме. Тёмный пуловер, пустое лицо. Его взгляд упал на меня, и в этой пустоте не было ни удивления, ни вопроса. Было лишь… ожидание. Как будто он знал, что я приду. Как будто сегодняшнее утро было логичным продолжением вчерашнего вечера.

Он не поздоровался. Не спросил, что случилось. Он просто посмотрел на меня, потом на дверь за моей спиной, ведущую в его мир тишины, и слегка кивнул.

Мы зашли в ту же маленькую комнату, где я работала вчера. И когда дверь за нами захлопнулась, случилось то, чего я ждала, как воздуха.

Его тишина.

Она обрушилась не волной, а внезапным, абсолютным вакуумом. Как будто из комнаты мгновенно выкачали весь воздух – но не для того, чтобы задохнуться, а чтобы, наконец, перестать задыхаться. Тот оглушительный внутренний визг, который я с таким трудом сдерживала хрупкой плёнкой барьеров, оборвался. Раз – и нет. Осталась только глухая, бездонная тишина.

Я замерла на пороге, и моё тело, привыкшее к постоянному, изматывающему напряжению, отозвалось на это отсутствие давления почти физической слабостью в коленях. Это было не просто тихо. Это было ничего. Ни единой вибрации чужой жизни. Ни одного эха чужой мысли. Только тишина, исходящая от него, заполняющая собой каждый уголок этого казённого помещения.

Первое за много часов облегчение было настолько сильным, что стало почти болью. Я непроизвольно выдохнула, и звук собственного дыхания в этой гробовой тишине показался мне оглушительно громким.

Вольнов прошёл к столу, не оборачиваясь, будто не замечая моего остолбенения. Он сел, отодвинул в сторону вчерашнюю стопку папок и посмотрел на меня. Его взгляд, как всегда, ничего не выражал.

– Объясните.

Единственное слово, которое он произнёс. Плоское, как лезвие. В нём не было ни вопроса, ни укора за ранний визит. Была потребность в отчёте. Объясните ваше присутствие.

Я молча расстегнула рюкзак, мои пальцы всё ещё чуть дрожали, но уже не от паники, а от остаточного напряжения. Я достала чёрную папку, открыла её и вытащила не всю стопку, а один-единственный листок – тот, что был сверху, ещё пахнущий грифелем и холодным потом ночи. Положила его прямо перед ним на стол.

Звук бумаги, скользящей по дереву, был странно громким в его тишине.

Он не сразу посмотрел на лист. Сначала его пустой взгляд скользнул по моим рукам, оценивая дрожь, потом поднялся к моему лицу, задержался на синяках под глазами. Диагностика. Только потом он опустил глаза на рисунок.

Он смотрел на него несколько секунд. Молча. Потом его взгляд медленно поднялся и снова встретился с моим. На его обычно бесстрастном лице что-то дрогнуло. Не эмоция. Микроскопическое движение лицевых мышц. Его брови едва, почти невидимо, дернулись вверх на миллиметр.

– Что это, Сергеева?

Тон был прежним – ровным, без эмоций. Но в самой формулировке вопроса сквозило нечто большее, чем обычная констатация. Не «объясните этот рисунок». А «что это?». Как если бы он увидел не схему, а некий биологический образец неизвестного происхождения.

Я обвела пальцем контуры на бумаге, не прикасаясь к самому рисунку, будто он мог обжечь.

– Это не то, что я видела. Это то, что она слышала. Там, в темноте. Под землёй. – Мой голос звучал тихо, но чётко в окружающей нас вакуумной тишине. – Вот вибрация… она чувствовала её спиной, затылком. Вот ритмичные удары… глухие, тяжёлые. А здесь… – я ткнула пальцем в зигзагообразную линию, – металлический скрип. Очень громкий. Ржавый. Как будто… открывают или закрывают большой люк. Или дверь.

Я подняла на него глаза.

– Это не место. Это… звуковой портрет места. Того, где её держали. Или закопали. Я не знаю. Но она это слышала. До самого конца.

Вольнов снова опустил взгляд на лист. Он больше не смотрел на него как на абстракцию. Его глаза, пустые и острые, теперь выискивали логику в этом хаосе линий. Он видел не рисунок сумасшедшей. Он видел протокол, записанный на языке, который никто, кроме мёртвой девушки и меня, не мог понять.

Он медленно выдохнул. Звук был едва слышен.

– Акустические маркеры, – произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала не констатация, а размышление вслух. – Не визуальные, а акустические. И тактильные. Вибрация.

Он отодвинул от себя лист, сложил руки. Его взгляд, ледяной и неотрывный, поднялся и впился в меня. Пустота в его глазах была теперь не щитом, а увеличительным стеклом, фокусирующим всё внимание на одном объекте – на мне.

– Вы выдаёте всё более странные результаты. И если вначале я отнёсся к ним со скептическим интересом, как к курьёзу, то сейчас… – он сделал минимальную паузу, – сейчас я хочу знать правду. Кто вы? Или что вы такое, Дарья Сергеева?

Воздух в комнате, и без того тихий, застыл окончательно. Его вопрос повис между нами, острый и безжалостный, как скальпель над местом для разреза. Он не спрашивал о даре, о способностях, о «чувствительности». Он спрашивал о самой сути. Кто. Что.

Я знала, что рано или поздно мы придём к этому вопросу. Но я надеялась, что поздно. Что он так и останется практиком, которого интересует лишь функционал инструмента, а не его происхождение.

Я опустила глаза на свои руки. Как объяснить то, чего не понимаешь сам?

– Я… не знаю, – начала я тихо, и это была чистая правда. – Я всегда была такой. Просто… раньше это было слабее. Тени. Смутные картинки. Рука сама рисовала. А теперь… – я махнула рукой в сторону листка на столе, – теперь я там. По-настоящему. Чувствую. Слышу. Почти… становлюсь ими. На время.

Я заставила себя поднять на него взгляд. Встретить эту пустоту.

– Я не «что». Я человек. Просто… сломанный. Или настроенный на другую волну. Не знаю. Но я не вру. И не фантазирую. То, что я чувствую – оно настоящее. Оно было. Или есть.

Он не отводил взгляда. Его лицо оставалось маской, но в глубине пустых глаз, казалось, шла напряжённая, молниеносная работа.

– Эмпатия патологической степени, – произнёс он наконец, словно пробуя термин на вкус. – Спонтанная психометрия, смешанная с тактильными и акустическими псевдогаллюцинациями. Крайняя форма синестезии, где триггером выступает не предмет, а сам след трагедии. Его психический отпечаток. Эхо.

Он говорил сухим, клиническим языком, но в его словах не было диагноза. Было описание явления. Как описывают редкий минерал или необычное атмосферное явление.

– Вы, не сломанный прибор, Сергеева, – сказал он, и в его ровном голосе прозвучала странная, безличная уверенность. – Вы – прибор уникальной и неизученной конструкции. Со своими параметрами, погрешностями и… уязвимостями.

Он отодвинул стул и встал, подошёл к окну, глядя не на меня, а на серый двор.

– Ответ «не знаю» меня не устраивает. Но он – единственный честный. Пока. – Он повернулся ко мне. – Поэтому мы будем работать с тем, что есть. С фактами. Вы даёте реакции. Я их проверяю, анализирую и применяю. Мы будем вести журнал. Ваши состояния, триггеры, сила и характер «эха». Мы систематизируем этот хаос.

Он вернулся к столу и положил ладонь на прозрачную папку с моим рисунком.

– А этот «звуковой портрет»… это не улика в обычном смысле. Это шифр. И я найду шифровальщика. Того, кто знает ключ. Того, кто построил это место с вибрирующей землёй и скрипящим люком. И если всё это окажется правдой, то у нас с вами состоится уже совсем другой разговор.

Он произнёс последние слова не как угрозу, а как констатацию неизбежного. В его плоском тоне не было зловещих нот – только холодная логика. Если её «звуковой портрет» приведёт к месту, к телу – тогда всё, во что он отказывался верить, станет неопровержимым фактом. И граница между «инструментом с аномалией» и чем-то совершенно иным сотрётся.

Мне, наверное, стоило испугаться. Испугаться того, что он увидит в итоге. Испугаться этого «совсем другого разговора». Но я не дрогнула. Я смотрела прямо в его пустые, аналитические глаза, и то, что я чувствовала, было далеко от страха.

Это была надежда. Горячая, живая, почти невыносимая.

Она жгла изнутри, пробиваясь сквозь ледяную усталость и оставшийся после вчерашнего кошмара озноб. Возможно… возможно, я встретила единственного человека, который не просто использует мою странность. Который способен увидеть её. Не как болезнь или проклятие, а как… как факт. Как данность. Как часть картины мира, пусть и выпадающую из всех известных схем.

Он не будет отмахиваться, как мама, прикрываясь словами о «богатой фантазии». Не будет смотреть с опасливым любопытством, как однокурсники. Не будет пытаться насладиться зрелищем чужого безумия.

Он примет. Как принимает результаты сложного анализа или показания необычного прибора. Без восторга, без ужаса, но и без отрицания. Он разложит это по полочкам, изучит, поймёт правила. И, возможно, в рамках этих правил для меня найдётся место. Не как для вечного пациента или изгоя, а как для… специалиста. Странного, мучительного, но специалиста.

– Я готова к этому разговору, – сказала я тихо, но твёрдо. Мои слова прозвучали в его тишине с неожиданной для меня самой чёткостью. – Когда всё подтвердится.

Он снова едва заметно кивнул. Не одобряя, не обнадёживая. Просто фиксируя мою позицию как рабочий параметр.

– Тогда начнём. Я принесу всё, что есть по этому делу. Твоя задача – анализ. Поиск подходящих мест, если они, конечно, будут.

Я кивнула, но неуверенно. Кивок вышел каким-то вялым, будто мышцы шеи отказались повиноваться. Воодушевление, вспыхнувшее минуту назад, уже гасло, прогорая, как тонкая бумага, под холодным дыханьем полного истощения. Я была выжата – не только физически, но и психически. Каждая клетка тела гудела тупой, однотонной болью усталости. Мысли с трудом цеплялись друг за друга, расползаясь в серую муть.

Мне банально, до слёз, до животной тоски, нужен был отдых. Не сон даже – просто состояние, в котором не нужно ничего держать, контролировать, фильтровать. Но отдых в моём мире был понятием условным. Отдохнуть – значило ослабить барьеры. А ослабить барьеры сейчас – значило снова нырнуть в тот оглушительный визг города, от которого я едва спаслась здесь.

Здесь. В этой комнате. Рядом с ним.

Это было единственное место во всей вселенной, где можно было перевести дух. Где тишина была не целью, а данностью. И сейчас эта данность была важнее любых дел, любых расследований.

Но как это объяснить ему? Человеку, который только что назвал меня «прибором» и поставил задачу? Как сказать: «Извините, Кирилл Александрович, но ваш уникальный прибор разряжен. Ему требуется несколько часов просто… молча стоять на полке в вашем присутствии»?

Я опустила глаза, чувствуя, как предательский жар стыда и беспомощности разливается по щекам. Слова застревали в горле комом.

– Я… – начала я хрипло и сразу замолчала, сглотнув.

Он уже повернулся, чтобы идти за материалами, но замер, спиной ко мне. Не обернулся.

– Вчера – срыв. Сегодня – досрочный визит в состоянии, близком к панической атаке, – произнёс он ровным голосом, глядя в дверь. Констатация. Без эмоций. – При этом ты не обратилась за медицинской помощью. Не попыталась скрыться в безлюдном месте. Ты пришла сюда. Почему?

Он повернулся ко мне, и его пустой взгляд теперь требовал ответа. Не как человек – как следователь на допросе, выявляющий противоречия в показаниях.

Горло сжалось. Я искала слова, которые не звучали бы как полное безумие. «Потому что рядом с вами в голове наступает тишина»? Это был бы билет прямиком в психушку.

Но врать ему было ещё страшнее. Он бы почувствовал фальшь. Он видел всё.

– Потому что… здесь тихо, – выдохнула я, глядя в пол. – И дело не в этом месте, дело в вас.

Последнюю фразу я добавила едва слышно, почти шёпотом, в пол. Но в гробовой тишине комнаты слова прозвучали оглушительно чётко. Я зажмурилась, ожидая чего угодно – недоверия, насмешки, холодного отстранения.

Он молчал. Так долго, что я не выдержала и подняла на него взгляд.

Он стоял неподвижно, его лицо по-прежнему было каменной маской, но в его пустых глазах что-то изменилось. Не появилось эмоций. Скорее… в абсолютном нуле его восприятия возникла трещина, и сквозь неё проглянуло нечто давно забытое. Как будто он смотрел не на меня, а сквозь меня, на какое-то внутреннее противоречие, в которое только что вписался новый, неопровержимый факт.

– Любопытно, – произнёс он. Его голос был по-прежнему ровным, но в нём появился новый оттенок – не задумчивость, а что-то более личное, почти… щемящее. – Всю жизнь я слышал, что я слишком холодный. Безэмоциональный. Пустой.

Он сделал паузу, и его взгляд, острый и аналитический, вернулся ко мне, но теперь он видел не только «инструмент».

– А теперь оказывается, для кого-то это может быть не недостатком, не патологией… – он произнёс последнее слово с едва заметной, сухой иронией, – а спасением. Даже преимуществом. Оптимальной средой обитания.

Он, подошёл к окну, глядя в серое небо. Его спина, всегда такая прямая и неприступная, казалась теперь не просто щитом, а чем-то одиноким.

– Рационально, – продолжил он, уже больше сам для себя. – Если восприятие мира для тебя – это постоянный шум, то его отсутствие будет восприниматься как облегчение. Как тишина после долгого гула. Моя… аномалия становится твоим лекарством. Своего рода симбиоз.

Он повернулся обратно, и его лицо снова стало профессиональной маской, но что-то в глубине его пустых глаз осталось – тень того странного, горьковатого прозрения.

– Хорошо, – сказал он деловым тоном, возвращаясь к сути. – Это устанавливает параметры нашей работы. Твоя работоспособность зависит от доступа к этой «тишине». Значит, мы будем планировать график соответствующим образом. Два часа на стабилизацию.

Он сел за стол, открыл ноутбук, но прежде чем погрузиться в работу, на секунду задержал на мне взгляд.

– Спасибо за честность, Сергеева. Это упрощает взаимодействие. И… даёт пищу для размышлений.

И снова его спина стала щитом, стеной, барьером. Но теперь эта стена была не просто разделением. Она была общей границей. Мостом, выстроенным из двух разных видов пустоты.

Я закрыла глаза, отпустив, наконец, сжатую в кулак волю. И впервые за долгое время то, что подступило к горлу, не рвалось наружу криком. Это было нечто густое, сложное, как сплав облегчения, щемящей грусти и тихого изумления перед этим странным, ледяным союзом одиночеств.


## Глава 7

Я уснула. Нехотя, вопреки всему – это случилось само. Прямо на жестком стуле, склонив голову на стол, я провалилась в сон. И впервые за долгое время в нём была абсолютная тишина. Не просто отсутствие звуков, а плотная, бархатистая, завершающая тишь. Я словно парила в невесомости, купаясь в её лучах, и каждое «нелучение» было не светом, а угасанием шума. Это было блаженство. Первозданный покой, которого я не знала с детства.

Резкий, сухой звук – щелчок защёлки. Я вздрогнула и открыла глаза, мгновенно вернувшись в комнату. Серый свет из окна. Холодный воздух. И тишина – уже не сонная, а бодрствующая, напряжённая, та, что исходила от него.

Вольнов стоял в дверях, держа в руках увесистую папку и два картонных стакана. Его взгляд, пустой и оценивающий, скользнул по моему лицу, заметил, вероятно, следы недавнего забытья, но ничего не сказал. Вошёл, поставил стакан передо мной на стол. Пахло горьким, пережжённым кофе.

– Время, – произнёс он. Ни «выспались?», ни «как самочувствие?». Просто констатация: ресурс на восстановление выделен, период истёк. Пора работать.

Я кивнула, с трудом отлепляя язык от нёба. Сон, хоть и короткий, оставил после себя странную ясность. Голова больше не гудела, тело не ныло от постоянного напряжения. Барьеры – те самые, что утром рассыпались в прах, – теперь стояли. Не идеально, не та прочная стена, что была раньше, но что-то вроде ширмы. Достаточно, чтобы дышать. Достаточно, чтобы думать.

Я взяла стакан. Горячий картон обжёг пальцы, но это было приятно – ощущение из реального мира, простого и понятного.

– Спасибо, – пробормотала я.

Он сел напротив, открыл папку. Внутри лежали не просто листы – это был весь скелет пятилетней тишины. Оперативные сводки. Протоколы допросов родных, друзей, подозреваемого парня, который потом оказался ни при чём. Фотографии из жизни Анны: на ступеньках универа, в кафе, в походе у костра. Карты с отмеченными маршрутами последнего дня. Отчёты по обыскам – леса, водоёмы, пустыри. И сухие, убийственные заключения: «Признаков насильственной смерти или несчастного случая не обнаружено. Личность, причастная к исчезновению, не установлена. Розыскные мероприятия приостановлены».

Вольнов выложил передо мной несколько фотографий крупным планом. Снимки из её комнаты в общежитии. Аккуратная кровать, учебники на столе, пара постеров с группами, которые я не знала. Обычная жизнь обычной девушки, обрывающаяся на полуслове.

– Твой «звуковой портрет» дал направление, – сказал он, указывая на лист с моими каракулями, который теперь лежал поверх папки, в прозрачном файле. – Я отфильтровал возможные объекты. Вот они.

Он достал распечатку карты. На ней, в радиусе примерно ста километров от города, были отмечены десятки точек. Рядом – список.

«Заброшенная насосная станция №7 (1958 г.п., частично затоплена)».

«Бывший цех металлоконструкций завода «Прогресс» (на балансе ООО «Сталь-трейд», охраняется)».

«Старая водонапорная башня в пос. Лесное (де-юре муниципальная, де-факто бесхозная)».

«Заброшенный бункер ПВО (координаты приблизительные, вход завален)».

«Недоделанный котлован под ТРЦ «Яркий» (строительство заморожено в 2018-м)».

И ещё, и ещё. Каждый объект мог скрывать под землёй или за ржавым люком тот самый ад, который я нарисовала.

– Я не могу дать тебе координаты, которые ты не видела, – продолжил Вольнов. Его голос был ровным, методичным. – Но ты можешь дать мне приоритет. Мы не можем физически проверить все объекты, по крайней мере, быстро и незаметно. Твоя задача – просмотреть описания, фотографии местности, если они есть. И сказать, какие из них… отзываются. Вызывают дискомфорт. Любую реакцию. Мы начнём с них.

Он отодвинул от себя карту и папку, давая мне пространство. Его тишина, та самая, что была моим убежищем, теперь стала рабочей средой. Лабораторией. И он был в ней одновременно и стерилизующим агентом, и главным экспериментатором.

Я сделала глоток обжигающего кофе, взяла первую распечатку – описание насосной станции. Сухой технический текст, пара чёрно-белых архивных фото. Я читала, стараясь не вчитываться, а ловить ощущения. Ничего. Только лёгкая тоска от вида ржавых труб.

Следующий – цех металлоконструкций. Фотографии с дрона: огромное, полуразрушенное здание, крыша местами провалилась. В описании упоминались подвальные помещения.

И вдруг – лёгкий, холодный укол в основании черепа. Как тонкая игла. Не образ, не звук. Предчувствие. Чужая, липкая тяжесть, исходящая от этого места. Не боль Анны. Что-то другое. Древнее, заброшенное, пропитанное безразличием и тлением.

Я отодвинула лист.

– Вот этот. Не… не то, что я чувствовала от неё. Но там что-то есть. Что-то… плохое. Очень.

Вольнов не задал ни одного вопроса. Просто взял лист, пометил его красной галочкой и отложил в сторону. Его действия были чёткими, как движения хирурга.

– Продолжай, – сказал он.

Так прошёл час. Я пролистывала описания, ловя отзвуки. Одни места были немыми. От других веяло скукой, забвением. От третьих – смутной, неопределённой тревогой. Я отмечала их Вольнову, и он, без тени сомнения, вносил пометки, выстраивая рейтинг аномальности.

Потом я взяла фотографию водонапорной башни в посёлке Лесное. Высокая, кирпичная, с отвалившейся штукатуркой, стоящая на отшибе, на краю небольшого, но густого леска. Рядом с ней на земле валялись какие-то ржавые обломки, похожие на части механизма.

И меня пробило насквозь.

Фотография взорвалась в глазах белой вспышкой боли. Кирпичная кладка превратилась в грубые, земляные стены. Я не просто видела башню – я видела её изнутри. Узкое, тёмное пространство, где с трудом можно встать в полный рост. И на земляном полу – бледное пятно, которое могло быть тенью, а могло быть… контуром тела. Образ длился доли секунды, оставив после себя леденящую уверенность.

И звук. Не скрежет. А глухой удар. Тот самый, с моего рисунка. Один. Потом тишина. Потом ещё один. Монотонно. Будто огромный маятник бьётся о землю где-то глубоко внизу.

Я отшатнулась, опрокинув стакан. Остатки кофе тёмной лужей растеклись по столу, заливая карту.

– Сергеева?

Голос Вольнова прозвучал где-то очень далеко. Я не могла оторвать взгляд от фотографии башни. От того места у её основания, где земля казалась более тёмной, утоптанной.

– Вот… – выдохнула я, и голос мой был хриплым, чужим. Я ткнула пальцем в фотографию, едва не порвав бумагу. – Вот здесь. Она здесь. Она там.

Я подняла на него глаза. В них, наверное, читался весь вернувшийся ужас.

Вольнов не смотрел на лужу. Не смотрел на меня с жалостью. Он смотрел на фотографию. Его пустое лицо было напряжённым, как у охотника, уловившего первый, едва заметный след.

Он медленно взял лист с изображением башни, посмотрел на координаты, потом на меня.

– Подтверди, – сказал он тихо, но в его тишине это прозвучало как приказ. – Это не эхо от описания, не наведённая тревога. Это прямое ощущение от этого места?

Я кивнула, не в силах говорить. Тело помнило. Кости помнили. Это было то самое.

Он отодвинул стул и встал. В его движениях появилась стремительность, которую я раньше не видела.

– Хорошо, – произнёс он, уже собирая вещи, засовывая в портфель папку, мою схему, фотографию башни. – На сегодня достаточно. Ты идёшь домой. Отдыхай. Восстанавливайся.

– А вы? – сорвалось у меня.

Он остановился в дверном проёме, обернулся. В его пустых глазах горел холодный, безжалостный огонь.

– Я, – сказал он отчётливо, – еду смотреть на одну старую башню.

– Я с вами.

Это вырвалось у меня прежде, чем я успела обдумать. Слова опередили страх, инстинкт самосохранения, всё.

Вольнов остановился как вкопанный. Медленно повернулся. Его взгляд, обычно пустой, теперь был наполнен холодным, острым скепсисом. Он оценивал меня с ног до головы – бледную, с трясущимися руками, с синяками под глазами.

– Нет, – сказал он. Отсек. Как отрезал. Тон не допускал дискуссий.

Но во мне что-то взбунтовалось. Что-то острое и жёсткое, рождённое не надеждой, а отчаянием. Я нашла это место.

Я подняла подбородок, заставив себя встретиться с его ледяным взглядом.

– Я – ваш щуп, – выдавила я. Голос дрожал, но слова были чёткими. – Без меня вы будете копать наугад. Я нашла точку. На месте я смогу определить точнее. Люк. Вход. Что угодно.

Последняя фраза прозвучала почти вызывающе.

Он не двинулся с места. Его лицо было каменным. Но в глубине пустых глаз зашевелились молниеносные расчёты. Он взвешивал риски.

– Ты не выдержишь повторного прямого контакта, – констатировал он. Это была проверка.

– Вы рядом, – парировала я, цепляясь за его же логику. – Ваше присутствие гасит сигнал. Я смогу работать. Как щуп. Не погружаясь полностью.

Он молчал ещё несколько томительных секунд. Потом его взгляд скользнул по моей куртке, джинсам, городским кроссовкам.

– У тебя нет подходящей одежды и обуви. Место может быть опасным: обвалы, острые края, битое стекло.

– Мне всё равно, – сказала я искренне. Плевать на стекло и грязь. Лишь бы туда.

Он резко выдохнул через нос – единственный признак раздражения или, возможно, невольного уважения к такой же безжалостной целеустремлённости.

– Десять минут, – отрезал он. – Будешь медлить, отставать, проявлять признаки неадекватности – сразу же вернёшься в машину. Без обсуждений. Это не предложение. Это условие.

Я кивнула так быстро, что голова закружилась.

– И ты делаешь только то, что я скажу. Ни шагу в сторону. Поняла?

– Поняла.

– Тогда идём.

Он вышел первым, не оборачиваясь. Я за ним, стараясь не отставать, мои шаги отдавались глухим эхом в пустом коридоре после его бесшумной поступи. Дрожь, которую я сдерживала, наконец, вырвалась наружу. Но это была не дрожь страха. Это была лихорадочная, почти ликующая дрожь охотника, получившего разрешение идти по следу. Пусть на поводке. Пусть под холодным, безжалостным взглядом. Но – идти. Не ждать. Не гадать. Действовать.

Он не повёл меня к главному выходу. Свернув в боковой проход, он открыл неприметную дверь, ведущую в гаражный бокс. Там стояло несколько машин. Не служебные «бобики» с мигалками, а обычные, неброские иномарки. Он подошёл к тёмно-серому внедорожнику, открыл багажник и достал оттуда две пары резиновых сапог по колено, два комплекта прорезиненных перчаток и пару потрёпанных, но крепких рабочих курток.

– На, – бросил он мне один комплект. – Меряй. Быстро.

Куртка оказалась мне велика, пахла бензином и сыростью, но была тёплой и прочной. Сапоги – на размер больше, но это было неважно. Пока я натягивала всё это, он проверил фонарики, сунул в карман куртки что-то тяжёлое и плоское (я не рассмотрела что) и ещё раз оценивающе посмотрел на меня.

– Готова? – спросил он, и в его тоне не было нетерпения, только проверка боеготовности.

– Готова, – кивнула я, застёгивая на себе чужую, пахнущую чужим потом и металлом куртку. В ней я чувствовала себя нелепо, но и странно защищённо. Как будто надела униформу. Его униформу.

– Тогда садись.

Мы выехали в хмурый, начинающий смеркаться вечер. Вольнов вёл машину молча, сосредоточенно. Я смотрела в окно на проплывающие мимо унылые окраины. Воздух в машине был насыщен его тишиной, и это было кстати. Мне нужно было собраться. Настроиться.

Через час с небольшим он свернул с асфальта на разбитую грунтовку, ведущую в сторону темнеющего лесного массива. Посёлок Лесное, мимо которого мы проехали, представлял собой горстку потрёпанных домиков. Башня стояла на отшибе, за ним.

Он заглушил двигатель в сотне метров от цели, за густыми зарослями молодого ельника.

– Пешком, – тихо сказал он, выходя. – Никакого света, пока я не разрешу.

Мы шли по мокрой, усыпанной хвоей земле. Воздух был холодным и сырым, пахло прелой листвой и гниющим деревом. И с каждым шагом… с каждым шагом внутри меня нарастало Оно. Знакомое, подкрадывающееся давление. Лёгкое головокружение. Не такое всепоглощающее, как вчера в комнате с папками – его тишина рядом сдерживала натиск, как дамба. Но эхо пробивалось. Тонкой, ледяной струйкой.

Водонапорная башня возвышалась мрачным, тёмным обелиском на фоне свинцового неба. Кирпичная кладка осыпалась, окна были зияющими чёрными дырами. У её подножия, среди бурелома и крапивы, виднелись те самые ржавые обломки механизмов. И была тропинка – нехоженая, едва заметная, ведущая не к двери башни (та, судя по всему, была заварена), а в сторону, за угол, к заросшему кустарником склону.

Вольнов замер, изучая местность. Его глаза, привыкшие выискивать детали, сканировали каждый сантиметр.

А я стояла и чувствовала. Давление в ушах нарастало. И под ногами… земля казалась не просто землёй. Она была насыщенной. Пропитанной.

Я неосознанно сделала шаг в сторону тропинки.

– Стой, – его рука легла мне на плечо, тяжёлая и неумолимая. – Ни шагу, пока не скажу. Осмотрим периметр.

Он двигался бесшумно, как тень, заставляя меня идти за собой. Мы обошли башню. С обратной стороны, почти полностью скрытый зарослями ежевики, зиял провал в земле. Не люк. Просто яма, словно грунт когда-то просел. Края были неровными, заваленными битым кирпичом и мусором. И из неё, из этой чёрной пасти, тянуло тем самым холодом.

Вольнов остановился в двух метрах от провала, достал мощный фонарь. Луч света прорезал темноту, выхватывая крутые, осыпающиеся земляные стены, уходящие вниз на несколько метров. На дне – груда того же строительного хлама и… тёмное пятно. Возможно, просто тень. Возможно, начало какого-то прохода или тоннеля.

И тут я услышала. Не в ушах. Глубоко внутри, в костях. Глухой, тяжёлый удар. Как будто гиря упала на сырую землю где-то в глубине. Потом тишина. Потом ещё один.

Точно как на моём рисунке.

Я вскрикнула, негромко, больше от неожиданности, чем от страха, и схватилась за рукав его куртки.

– Что? – его голос был резким, готовым к действию.

– Удар, – прошептала я, не отводя взгляда от чёрного провала. – Тот самый. Снизу.

Он нахмурился, вслушиваясь в тишину. Он, конечно, ничего не услышал. Но он увидел мою реакцию. И этого было достаточно.

Он опустился на корточки у края провала, тщательно осматривая края. Фонарь выхватил сколы на старых, полуистлевших деревянных балках, торчащих из земли.

– Старый лаз или погреб, – тихо констатировал он. – Крыша обвалилась. Возможно, давно.

Я стояла, не в силах пошевелиться. Давление в голове сменилось странной, тягучей пустотой. Не той, что от Вольнова. Другой. Окончательной. Звуки ударов стихли, растворились в тишине леса, и на их место пришло осознание, медленное и леденящее.

– Она не была убита, – выдохнула я, и слова повисли в холодном воздухе. – Она упала.

Он поднял на меня взгляд, его лицо в свете фонаря было резким, как у горной гряды.

– Обоснуй.

– Там нет… следа другого, – я пыталась найти слова для ощущения, которое не было ни болью, ни страхом, а чем-то более простым и ужасным. – Нет злобы, ярости, наслаждения. Там только… падение. Неожиданность. И потом – темнота. Холод. И попытки выбраться. Долгие, бесполезные попытки.

Я вспомнила скрежет на своём рисунке. Не когти убийцы о землю. Ногти. Её собственные, ободранные в кровь о глину и корни.

– Она шла здесь, – продолжала я, глядя на тропинку. – Возможно, заблудилась. Или просто пошла, посмотреть на башню. И земля… ушла из-под ног.

Вольнов медленно выпрямился. Его взгляд скользнул по провалу, по зарослям, по одинокой башне.

– Следствие прорабатывало версию несчастного случая, – сказал он сухо. – Но искали в радиусе её обычных маршрутов. Здесь, в трёх километрах от ближайшей дороги, в стороне от всех троп… нет. Сюда не смотрели. Особенно если провал был свежим пять лет назад и быстро затянулся растительностью.

Он сделал паузу, снова глядя в чёрную дыру в земле.

– Если это так… то мы нашли не место преступления. Мы нашли могилу.

Это слово – «могила» – прозвучало в его устах не как метафора, а как технический термин. Место окончательного упокоения. И в нём не было ничего, кроме холодного факта. Ни ужаса, ни сожаления. Была разгадка пятилетней загадки, превращённая из «исчезновения» в «тело, предположительно, находится там-то».

Меня от этой безжалостной ясности бросило в дрожь. Не от страха перед провалом. От того, как легко чья-то трагедия, чья-то долгая агония в темноте укладывается в сухую строчку отчёта. Для него это был успех. Ключ к закрытию дела. Для меня…

Для меня это был конец её крика. Тихий, одинокий конец под слоем глины и времени.

– Нам нужно вызвать группу, – сказал Вольнов, уже доставая телефон. – Для извлечения. И экспертизы.

– Подождите, – сорвалось у меня. Он посмотрел на меня, удивлённо подняв бровь. – Я… мне нужно спуститься.

Его лицо стало непроницаемым. – Это исключено.

– Не для того, чтобы… трогать что-то, – торопливо пояснила я. – Просто… чтобы знать. Чтобы быть уверенной. А ещё… – я посмотрела на провал, и в горле встал ком. – Она была там одна. Пять лет. Кто-то должен… просто побыть рядом. Прежде чем приедут все эти люди с камерами и мешками.

Я говорила бессвязно, понимая, насколько это звучало нелепо и сентиментально для такого человека, как он. Но я не могла иначе. Я несла в себе эхо её отчаяния. Я была обязана это эхо проводить до конца. Не как следователь. Как свидетель. Единственный свидетель её последних дней.

Вольнов смотрел на меня долго и пристально. Его пустота не давала угадать, о чём он думал. Возможно, взвешивал риск. Возможно, просто пытался понять эту странную, иррациональную потребность.

– Три минуты, – наконец сказал он. Его голос был лишён всякой теплоты, но в нём была твёрдая, почти отеческая решимость. – Я буду страховать тебя на верёвке. Ты не отходишь от точки спуска. Ничего не трогаешь. Осматриваешься и поднимаешься. Иначе – я тебя вытащу силой. Поняла?

Я кивнула, не доверяя голосу.

Он вернулся к машине, достал из багажника прочную альпинистскую верёвку и мощный налобный фонарь.

– Надень это. И куртку застегни до конца.

Пока он крепил верёвку к прочному стволу сосны, я стояла на краю провала, глядя вниз. Холод оттуда поднимался ощутимыми волнами. Но теперь в нём не было ужаса. Была… тишина. Окончательная, беззвучная тишина завершённой трагедии.

– Готово, – сказал он, проверяя узлы. – Давай.

Он обвязал меня страховочной системой, его движения были быстрыми и профессиональными, без лишних прикосновений. Потом подал конец верёвки. – Буду постепенно стравливать. Сигнал – два рывка. Всё понятно?

– Понятно.

Я сделала шаг в темноту.

Спуск занял всего несколько секунд. Земляные стены, холодные и влажные, скользили мимо. Пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё… сладковатым и тяжёлым. Я старалась не думать, что это могло быть.

Мои ноги коснулись дна. Груда кирпичей, обломков досок, куски ржавого железа. Я включила фонарь.

Луч выхватил из мрака небольшое, низкое пространство. Это был не тоннель. Это была просто яма, примерно три на три метра, с неровными стенами. В одной из стен, почти у самого дна, зияла узкая, чёрная щель – возможно, начало какого-то старого дренажа или просто трещина в пластах глины. Она была слишком мала, чтобы в неё пролезть.

И там, в углу, на краю этой щели, лежало то, что я и боялась, и надеялась увидеть.

Не тело. От тела за пять лет в такой сырости осталось бы немного. Но осталось другое. Клочки одежды, вплавленные в землю. Небольшая, истлевшая сумка. Из-под застёжки выглядывал уголок студенческого билета, превратившегося в бурую мякоть. И рядом с ней – небольшой, тускло поблёскивающий в луче фонаря предмет. Металлический ободок от очков. Одной стеклянной линзы не было, вторая была мутной, заляпанной грязью.

Я не почувствовала ни нового приступа видений, ни ужаса. Только глухую, всепоглощающую печаль. Такую тяжёлую, что дышать стало трудно.

Вот и вся твоя жизнь, Аня, – пронеслось в голове. Сжалась до клочка тлена в земле и мутного стекла. Вот где кончилась твоя дорога. В этой чёрной, сырой яме, в трёх шагах от щели, в которую ты, наверное, надеялась пролезть. И никто не услышал.

Я простояла так, может, минуту. Потом сделала два рывка за верёвку.

Сверху послышался лязг карабина, и верёвка натянулась. Я обернулась в последний раз, посылая в темноту беззвучное: Прости. Что так поздно.

Подъём был быстрым. Сильные руки Вольнова помогли мне выбраться наверх. Я стояла на коленях у края провала, отряхивая с перчаток липкую глину, и не могла подняться. Не от слабости. Просто тело отказывалось двигаться дальше.

Он не торопил. Отошёл в сторону, сделал несколько звонков – тихо, отрывисто, отдавая распоряжения. Потом вернулся и протянул мне бутылку с водой.

– Держись, – сказал он просто. Не «не переживай». Не «всё будет хорошо». Просто – держись. Потому что дальше будет хуже: приедут люди, начнётся процедура извлечения, опознания, бумажной волокиты. И нужно будет держаться.

Я сделала глоток ледяной воды, и она обожгла горло, вернув к реальности.

– Она была там одна, – тихо сказала я, не глядя на него. – Никто её не убивал. Просто… невезение. Ужасное, чудовищное невезение.

Он молча кивнул, глядя на башню, которая теперь навсегда будет в его памяти связана не с архитектурой, а с этим провалом в земле.

– Чаще всего так и бывает, – произнёс он, и в его ровном голосе впервые прозвучала не констатация, а что-то вроде усталой, горькой мудрости. – Не монстры. Не злодеи. Просто гнилая доска. Случайный шаг не туда. И тишина. – Он посмотрел на меня. – Твоя работа закончена. Ты нашла её. Теперь её история станет фактом. А не тайной.

Это было правдой. Но от этой правды не становилось легче. Я нашла её, чтобы прекратить её крик в своей голове. А теперь этот крик сменился тишиной, которая была в тысячу раз тяжелее.

Вдали послышался шум моторов. Подъезжали машины. Начиналась другая часть работы – официальная, бездушная, необходимая.

Вольнов помог мне подняться. – Пойдём. Я отвезу тебя домой. Здесь тебе больше нечего делать.

Я позволила ему вести себя к машине, снимая по пути грязные сапоги и куртку. Я была пустой. Выжженной. Эхо смерти, которое я так долго искала, наконец, смолкло. Оставив после себя не облегчение, а новую пустоту. Холодный факт. И понимание, что мой дар не даёт ответов – он лишь ставит точки. Точки в конце чужих историй. А моя – продолжается в этой тишине.


## Глава 8

Утром следующего дня я получила короткое, сухое смс от Вольнова.

«Три дня на передышку. Дальше по расписанию. Новости смотреть не нужно».

Последняя фраза заставила меня нахмуриться, но я послушалась. До темноты. Потом не выдержало что-то внутри – не любопытство, а потребность, более тёмная и навязчивая: убедиться, что этот кошмар был реален. Я включила телевизор.

И попала прямо на сюжет.

«…сенсационная находка подмосковных сыщиков. Останки молодой женщины, пропавшей пять лет назад, были обнаружены сегодня на территории заброшенной водонапорной башни в посёлке Лесное…»

На экране мелькали знакомые кадры: пролёт дрона над мрачной башней, крупный план заваренной двери. Потом лицо взволнованного корреспондента на фоне оцепления, и… его фигура, мелькнувшая на заднем плане. Вольнов. В тёмном плаще, с каменным лицом, отдающий короткие распоряжения.

«…следствие пока не комментирует детали. Известно лишь, что находка стала результатом кропотливой архивной работы следователей ГСУ…»

Я выключила звук. Сидела и смотрела на немое мельтешение. «Кропотливая архивная работа». Идеальная, сухая, официальная версия. Ни слова о стажёре-студентке. Ни намёка на звуковые портреты. Только факт: нашли.

Внутри было тяжёлое, пустое онемение. Я нашла её. Вернее, мы нашли.

На следующий день прямо на входе в университет меня перехватила Алёна.

– Слушала последние новости? – выпалила она без приветствия.

Её эмоциональный фон, как всегда, был ярким и громким, но сегодня в нём преобладали не радость или задор, а тревожное, похожее на азарт возбуждение. От неё исходил густой, липкий поток любопытства, приправленный капелькой ужаса – того самого, сахарного и ядовитого, от которого сводило скулы и подкатывала тошнота.

– О чём? – спросила я на автомате, пытаясь пропустить этот шум сквозь едва восстановленные барьеры.

– Да как о чём! – её глаза блестели. – Про эту девушку в башне! Там, в Лесном!

Она выдохнула это всё одним духом, и от её слов в воздухе будто запахло попкорном и дешёвыми спецэффектами. Для неё это было шоу.

Я замерла, ощущая, как этот липкий поток обволакивает меня. Голова начала слегка кружиться.

– Да уж, – сухо ответила я, стараясь сделать шаг в сторону.

Но Алёна, увлечённая своей ролью рассказчицы сенсации, схватила меня за рукав.

– Ты даже не представляешь! – её глаза округлились, голос стал конспирологическим шепотом. – Говорят, она провалилась под землю! И пролежала там пять лет! А её нашли только потому, что какие-то сталкеры лазили и наткнулись!

Меня передёрнуло. «Сталкеры». Вольнов бы фыркнул с презрением. Его бесшумная работа, его расчёты, мои мучительные прорывы – всё это в её изложении превратилось в дешёвый городской миф.

– И что, интересно, она там все пять лет делала? – Алёна сделала драматическую паузу, наслаждаясь моментом. – Может, не сразу умерла? Бр-р-р, страшно подумать! Сидела в темноте, звала на помощь…

Последняя фраза ударила в самое больное место, прямо в ту свежую, ещё кровоточащую рану, которую оставило во мне эхо Анны. Я физически почувствовала снова тот сырой холод, запах глины. Я буквально отшатнулась от неё, будто от прикосновения к чему-то липкому и гнилому.

– Ты чего такая… бледная? – её любопытство сменилось минутной, поверхностной обеспокоенностью. – Ты же её не знала, случайно?

«Я слышала, как она умирала», – пронеслось у меня в голове. Горькая, ядовитая мысль.

– Нет, – выдавила я, и голос прозвучал хрипло. – Просто… неприятно всё это. Мне пора.

Я резко развернулась и почти побежала по коридору, оставляя её одну с её дешёвыми ужастиками. Её удивлённый взгляд тянулся за мной, но я уже не обращала внимания. Мне нужно было уйти. Спрятаться.

Я свернула в первый же тупиковый коридор, нашла знакомую дверь в подсобку уборщиц и юркнула внутрь. Заперлась. Тишина, пахнущая хлоркой и пылью, обняла меня. Я прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза, пытаясь отдышаться.

Это было хуже, чем я ожидала. Не новость. Не факт. А вот это – превращение реальной, долгой, тихой агонии в сплетню. В пикантную историю для перекура. Анна Калинина, чью судьбу я пронесла в себе как открытую рану, для мира стала всего лишь «девушкой из башни». Сюжетом.

В кармане завибрировал телефон. Незнакомый номер. С кодом города.

Сердце на мгновение ёкнуло. Я приняла вызов.

– Алло? – мой голос всё ещё дрожал.

– Добрый день, – ответил женский голос. Низкий, уставший, но вежливый. – Это Марина Викторовна Калинина. Мне дал ваш номер Кирилл Александрович Вольнов. Вы… Дарья?

Я замерла, сжав трубку так, что пальцы побелели. Её мать.

– Да, – прошептала я. – Это я.

На том конце провода послышался глубокий, немного дрожащий вдох.

– Кирилл Александрович сказал, что… что это вы помогли. Что именно вы подсказали, где искать. – В её голосе не было любопытства. Там была бездонная, застывшая за пять лет усталость и что-то ещё… тихая, осторожная надежда, боящаяся разбиться. – Я не знаю, как вы это сделали. И мне… мне, наверное, не нужно знать. Но я хотела… я должна была сказать вам спасибо.

Её голос прервался. Я услышала, как она сглатывает комок в горле.

– Пять лет я не знала, где моя дочь. Я просыпалась и засыпала с этим. Сейчас… сейчас я знаю, где она. Это… это ужасно. Но это лучше, чем не знать. Спасибо.

Я не могла говорить. В горле стоял колючий ком, и глаза застилало влажной пеленой. Я видела эту женщину, которая пять лет жила в аду неопределённости. И для которой наша «находка», наша страшная правда, стала… милостью. Горькой, страшной, но милостью.

– Мне… очень жаль, – наконец выдохнула я, и слова показались такими жалкими. – Я… я рада, что хоть чем-то смогла помочь.

– Вы помогли, – повторила она твёрже. – Вы вернули мне её. Чтобы похоронить. Чтобы поставить точку. – Она помолчала. – Простите за беспокойство. Всего вам доброго.

Она положила трубку. Я стояла в тёмной подсобке, прижав телефон к груди, и по лицу текли слёзы. Тихие, без рыданий. Слёзы облегчения. Странного, виноватого, но облегчения.

Вольнов дал ей мой номер. Он, этот человек из тишины и протоколов, понял, что мне нужен этот звонок. Не благодарность начальства. А этот тихий, надломленный голос матери, говорящей «спасибо». Он дал мне не награду, а подтверждение. Что это было не зря. Что вся эта боль, этот ужас – они что-то значили. Не для телевизора. Не для сплетен. Для одного-единственного человека, чья боль теперь, наконец, обрела форму и место.

Я вытерла лицо, сделала глубокий вдох. Пустота внутри всё ещё была там. Но теперь в ней появилась маленькая, твёрдая точка. Как тот осколок металла из леса. Доказательство. Доказательство того, что мой проклятый дар может быть не только проклятием. Он может быть мостом. Между миром живых и тишиной забытых мёртвых. Мостом, по которому иногда, очень редко, можно передать самое важное: «Я нашла тебя. Ты больше не одна».

Я вышла из подсобки. Коридор был по-прежнему полон людей, гула, чужих мыслей. Но теперь это не давило. Я несла в себе новую тишину. Не пустую. Наполненную смыслом. И эхо, которое жило во мне, теперь звучало не криком, а тихим, печальным отзвуком долга, который, похоже, только начинался.

Пара по криминалистике протекала мимо меня. Гордеев что-то рассказывал – голос его был сухим и мерным, как стук метронома, отбивающего время в мире фактов и протоколов. Я смотрела мимо него, прямо в пустоту на стене.

Гордеев закончил фразу. В аудитории воцарилась тишина, которую он явно ожидал заполнить чьим-то ответом. Его острый взгляд метнулся по рядам и остановился на мне.

– Сергеева. Вы, кажется, отсутствуете. Осветите, пожалуйста, для всех, какие три первоочередных действия криминалиста на месте обнаружения неопознанных останков со значительными посмертными повреждениями?

Все повернулись ко мне. Я медленно подняла глаза с пустоты на стене и встретилась с его взглядом. В его глазах я не увидела раздражения. Я увидела тот же холодный, диагностический интерес, что и у Вольнова. Он проверял не знания. Он проверял состояние.

Мой голос прозвучал ровно, отстранённо:

– Во-первых, максимально полная фото фиксация на месте до любых манипуляций. Во-вторых, описание и сохранение контекста: положение тела, характер грунта, посторонние включения. В-третьих, поиск и изъятие микроскопических следов на границе повреждённых и сохранившихся тканей, а также на прилегающих поверхностях. Там может остаться… материал инструмента.

Я сделала небольшую паузу, глядя прямо на Гордеева.

– Особое внимание – симметрии повреждений. Она редко бывает естественной. Она – почерк.

В аудитории стало ещё тише. Гордеев не моргнув глазом выдержал мой взгляд, затем медленно кивнул.

– Верно. Симметрия – это почти всегда сообщение. Иногда – единственное, что остаётся от диалога между жертвой и тем, кто её превратил в вещь. – Он отвёл взгляд, возвращаясь к лекции.

Когда прозвенел звонок, я не стала торопиться. Достала телефон. Ни звонков, ни сообщений от Вольнова. Его «три дня» были тактической паузой.

Я встала, собираясь уходить, но голос Гордеева остановил меня.

– Сергеева, задержитесь.

Он не смотрел на меня, аккуратно складывая конспекты. Когда последний студент вышел, он поднял голову. В его взгляде был холодный, аналитический интерес, с которым биолог рассматривает редкий симбиоз в чашке Петри.

– Присаживайтесь. Как продвигается ваша… стажировка?

Вопрос был задан ровным, бесстрастным тоном. Как будто речь шла о дипломной работе.

– Продвигается, – ответила я так же сухо. – Обнаружены останки по одному из архивных дел.

– Да, я слышал. По делу Калининой. – Он слегка кивнул. – Кирилл Александрович упомянул, что ваш вклад был… определяющим. Не в плане логических построений, разумеется. А в плане выбора вектора. Это впечатляет.

Он отодвинул папку в сторону и сложил руки на столе. Его поза была открытой, но в ней чувствовалась дистанция исследователя.

– Вы знаете, почему я рекомендовал вас ему? – спросил он. – Не только из-за ваших «нестандартных» соображений на лекции. Хотя они тоже показательны. Я рекомендовал вас, потому что вы – крайне нелинейная система. А он…

Гордеев сделал крошечную паузу, подбирая слово.

– …он – абсолютный ноль. Константа. – Он произнёс это не как вопрос, а как констатацию установленного факта. Его глаза сузились, изучая мою реакцию. – Интересный феномен. Два полюса. Хаос восприятия и абсолютный контроль. И вместе вы даёте неожиданный, измеримый результат.

Меня передёрнуло. Он говорил о найденном теле, о конце пятилетней неопределенности для семьи, как о «результате». Как об успешном эксперименте.

– Вы следите? – спросила я тихо.

– Я интересуюсь, – поправил он мягко, но твёрдо. – Как преподаватель и как человек, давший рекомендацию. Кирилл – блестящий аналитик, но его методы… порой игнорируют целые пласты информации, которые нельзя положить в пробирку. Вы же, кажется, работаете именно с этими пластами. Пусть и не самым здоровым для себя образом, судя по вашему виду.

Его взгляд скользнул по моим синякам под глазами, по слишком бледной коже.

Он встал, взяв свою папку.

– Берегите свой «прибор», Сергеева. И помните: оператор ценит точность и надёжность. Но даже самый совершенный инструмент можно сломать, если не понимать его природы. Пока что вы с Кириллом, кажется, находите общий язык. Надеюсь, так и продолжится.

Он направился к выходу, но на пороге обернулся.

– И, Дарья – Его тон снова стал строго академическим. – Не пренебрегайте базовыми принципами. Даже чувствуя «эхо», ищите материальные следы. Именно они ложатся в обвинительное заключение. Ваши ощущения – лишь указатель. Не путайте стрелку и дорогу.

Гордеев ушёл, оставив после себя запах мела, старой бумаги и той же безжалостной ясности, что висела в его кабинете всегда. Я осталась сидеть в пустой аудитории, и его слова продолжали звучать у меня внутри, отдаваясь чёткими, металлическими ударами.

«Крайне нелинейная система».

«Абсолютный ноль. Константа».

«Хаос восприятия и абсолютный контроль».

«Берегите свой прибор».

«Стрелка и дорога».

Он разобрал нас, как сложный механизм, на составные части. Не людей. Компоненты. И в этом не был о ничего оскорбительного. Была леденящая, освобождающая правда.

Я всегда была «нелинейной системой». Мир приходил ко мне не логическими цепочками, а вихрями ощущений, обрывками чужих жизней, кривыми зеркалами эмоций, которые я пыталась выстроить в хоть какой-то порядок. Это и был мой хаос. Моя природа.

А Вольнов… Вольнов был его антиподом. Не просто контролем. Абсолютным нулём. Тем самым состоянием, в котором все векторы гасятся, все переменные обнуляются. Его тишина была не пассивной – она была активным подавлением шума. В том числе и моего. Рядом с ним мой внутренний хаос затихал, не потому что исчезал, а потому что наталкивался на непроницаемую стену его «константы». Он был человеческим фарадеевым экраном для моей психики.

Гордеев видел в этом симбиоз. Прагматичный, эффективный. Он был прав. Вольнов давал направление и защиту моему хаосу. А мой хаос давал ему данные, которые нельзя было получить иным путём. Мы дополняли друг друга с пугающей, почти машинной точностью.

«Берегите свой прибор». Я посмотрела на свои руки, всё ещё бледные, с лёгкой дрожью в кончиках пальцев. Прибор. Да, это было точное определение. Я была прибором с высокой чувствительностью и нулевой защитой от перегрузок. Прибором, который считывал эхо смерти и сам начинал трещать по швам от его громкости.

Предупреждение Гордеева было не о мифической опасности со стороны Вольнова. Оно было о принципе. Вольнов – оператор. Он будет нажимать на кнопки, чтобы получить результат. Он будет использовать инструмент по максимуму. Он не будет задумываться о его «природе», пока тот работает. Пока не сломается. Моя задача – не дать ему сломать меня. Не позволить ему, в его стремлении к «результату», загнать меня в такое состояние, из которого нельзя будет вернуться. Как вчера, после той башни. Но вчера он дал три дня. Он увидел перегрев.

И последнее. «Стрелка и дорога».

Я закрыла глаза. Образ был до болезненности ясен. Я – стрелка беспокойного компаса, бешено вращающаяся, улавливающая малейшие магнитные аномалии в поле чужих трагедий. Я могу указать: «Вот там! Там что-то есть! Там боль, там страх, там конец!»

Но указать – мало. Нужно пройти по дороге. Дорога – это скучная, кропотливая работа Вольнова. Архивы. Карты. Запросы. Осмотры. Экспертизы. Это – мир Гордеева. Мир фактов, которые можно положить на стол.

Если я забудусь и приму вращение стрелки за само путешествие – я сойду с ума, закружившись в водовороте чужих чувств, так и не продвинувшись ни на шаг.

Если Вольнов проигнорирует показания стрелки – он будет бесконечно бродить по проторенным, бесплодным дорогам, минуя те тропы, которые ведут к ответу.

Нам нужны оба. Стрелка и дорога. Хаос и ноль.

Я встала со стула. В теле появилась не сила – но чёткость. Как будто кто-то проявил размытую фотографию моего собственного существования. Да, я была «прибором». Да, я была сломана иначе, чем обычные люди. Но у этого прибора была функция. Цель. И теперь у него был оператор, который, хоть и не понимал его до конца, но видел его пользу. И был наблюдатель – Гордеев – который, возможно, понимал его природу лучше всех, и потому предупреждал: не дай ему себя уничтожить в погоне за результатом.

Я вышла из аудитории в пустой, гулкий коридор. Слова Гордеева перестали быть оценкой. Они стали инструкцией по выживанию. Правилами игры, в которую я была втянута помимо своей воли, но в которой теперь должна была научиться играть – чтобы не быть раздавленной ни своим даром, ни человеком, который этот дар взял в оборот.

Три дня на передышку. Не отдых. Калибровка прибора. Пора было учиться не просто чувствовать. Пора было учиться переводить. Переводить хаос в сигналы. Боль – в координаты. Отчаяние – в материальные зацепки. Чтобы, когда Вольнов снова скажет «работаем», я могла быть не просто дрожащей губкой, впитывающей чужой ужас, а тем, кем меня назвал Гордеев – нелинейной системой, выдающей результат.

И для этого нужно было начать с самой себя. Пока его тишина не была рядом, чтобы гасить шум. Нужно было учиться держать строй в своем собственном хаосе. Хотя бы для того, чтобы, когда придет время, суметь показать ему дорогу, на которую указывала моя бешено вращающаяся стрелка.


## Глава 9

После трёх дней тактической паузы я вновь стояла у двери с табличкой 42-б.

Воздух в сыром осеннем вечере казался густым и липким, но не от влаги, а от ожидания. Я нажала кнопку.

Дверь открыл всё тот же невыразительный мужчина. Он узнал меня, кивнул без слов и пропустил внутрь.

Ничего не изменилось. Тот же коридор с голыми стенами, тот же гул вентиляции, та же атмосфера лаборатории под землёй. Но я ощущала перемену. В воздухе пахло не только пылью и старыми архивами. Чувствовалась сгустившаяся, холодная концентрация. Пахло охотой.

Вольнов стоял не у стола с архивами, а перед большой маркерной доской, которая раньше была пустой. Теперь она была завешана фотографиями. Их были десятки, разложенные в хронологическом порядке, соединённые цветными нитями и усыпанные пометками. Это была не доска по одному делу. Это была карта войны.

Он обернулся. Его пустота сегодня была иной – не щитом, а заряженным оружием, сфокусированным и готовым к выстрелу.

– Сергеева. Проходи.

Он не стал спрашивать, как я себя чувствую. Его взгляд, острый и всевидящий, скользнул по моему лицу, фиксируя изменения. Он видел инструмент, прошедший обкатку и вернувшийся на позицию.

Я вошла, и взгляд невольно прилип к доске. Фотографии были разными: посмертные снимки, любительские фото из жизни, схемы местностей, увеличенные фрагменты. Моё внимание выхватило знакомое – те самые пустые, полированные впадины. Но их было не две. Их было много. На разных лицах. На мужских и женских. Молодых и не очень. Контраст между прижизненными улыбками и этой одинаковой, стирающей личность пустотой был чудовищным.

Я глубоко вдохнула, собираясь с мыслями. И тут реальность в комнате начала терять чёткость, будто плёнка на мокром стекле. Я не хотела этого, но моё тело, повинуясь глухому внутреннему импульсу, сделало шаг вперёд. Рука сама потянулась к одной из фотографий, пальцы вытянулись, нацеливаясь коснуться гладкой, мёртвой бумаги, за которой зияла бездна.

Но этого не случилось.

Его рука – быстрая, точная и неумолимо сильная – перехватила мою в воздухе, сжимая запястье. Удержание не было болезненным, но в нём была стальная, не оставляющая сомнений уверенность. Он не просто остановил механический жест. Он физически, грубо выдернул меня обратно из того состояния полу-транса, в которое я начинала проваливаться. Инстинктивно, как спасатель хватает тонущего, не давая ему уйти под воду.

И в этот миг, через точку контакта – его пальцы на моей коже – ко мне хлынуло. Не поток образов или мыслей, как обычно. А одна-единственная, короткая и яркая, как вспышка, эмоция. Чужая. Его.

Я не успела её разобрать, осознать, понять. Она промелькнула и исчезла, затоптанная вернувшимся шоком и его оглушительной тишиной. Но она была. Не пустота. Не ледяная стена. Что-то острое, сконцентрированное и живое.

Я замерла, широко открыв глаза, глядя на его руку, сжимающую моё запястье. Дыхание сбилось. И я вдруг осознала: он не абсолютный ноль. В нём есть что-то, что прячется за его тишиной. Что-то, что только что на миг прорвалось наружу.

Он понял, что контакт затянулся, превратившись из остановки в нечто иное. Его пальцы разжались резко, почти отталкивающе, будто моя кожа внезапно стала раскалённым металлом. Он отшатнулся на шаг назад, увеличив дистанцию, и в его движении читалась не просто профессиональная сдержанность, а реакция на вторжение.

Мы стояли так, разделённые метром внезапно возникшего напряжения, пока в комнате не воцарилась та самая, оглушающая тишина, которую только он мог создавать. Но теперь она казалась хрупкой. Стеклянной.

Он первым нарушил молчание, его голос прозвучал чуть более отстранённо, чем обычно, будто он тщательно выверял каждое слово, возвращая разговор в безопасное, профессиональное русло.

– Не прикасайся к материалам без необходимости, – сказал он, и это прозвучало не как выговор, а как первое правило в только что установленных новых границах.

Он отвернулся к доске, сделав вид, что изучает фотографии, но его спина была неестественно прямой. – Опознание прошло вчера, – голос Вольнова разрезал тишину, ровный и безжалостный, как скальпель. – Елена Сорокина. Двадцать три года. Студентка-заочница педагогического, работала администратором в фитнес-клубе. Пропала вечером десятого октября. Тело обнаружено двенадцатого утром грибниками.

Он сделал паузу, давая холодным фактам лечь в основу кошмара.

– Официальная версия, – продолжил он, тыкнув указкой в увеличенную фотографию глазниц, – это ритуальное убийство с элементами символизма. Изъятие глаз трактуют как «лишение мира», «слепота», возможно, месть. Следствие копает в её окружении. Стандартный путь. И, как всегда, он ведёт в никуда. Потому что это не первая.

Он отложил указку и прошёлся вдоль доски, его палец скользил по датам, фамилиям, местам – по пунктам обвинения, выстроенного против призрака.

– За последние два года в радиусе трёхсот километров от города – пять случаев с идентичным почерком. Три женщины, два мужчины. Возраст – от девятнадцати до тридцати пяти. Социальный статус, род занятий, образ жизни – никакой видимой связи. Интервалы – от месяца до пяти. Места обнаружения тел: всегда на отшибе, в глуши. Никакой географической или логической последовательности. Точнее, её не видно при стандартном подходе.

Он остановился у карты, где булавками были отмечены все пять точек. Для непосвящённого это был хаос. Для него – ещё не сложившаяся картина.

– Никаких ДНК, – продолжил Вольнов, его голос приобрёл металлический, почти механический оттенок. – Никаких волокон, которые нельзя было бы объяснить окружающей средой. Никаких следов пыток или сексуального насилия. Только убийство. Чистое, методичное, безэмоциональное. И изъятие глаз. Всегда одинаковое: аккуратное, почти хирургическое удаление глазных яблок без значительных повреждений окружающих тканей. Как будто… извлекают образец. Или снимают урожай.

Он повернулся и посмотрел прямо на меня. Его серые глаза в свете ламп казались высеченными изо льда, но в их глубине горела холодная, упрямая искра.

– Пять тел. Пять пар пустых глазниц. Пять нераскрытых дел в архивах разных районов и даже областей. Их не связывали, потому что некому было сложить этот пазл. Пока я не начал копать. Пока не появилась пятая. Елена Сорокина.

Он сделал шаг ко мне, и его тишина сгустилась, стала почти осязаемой стеной.

– Это не маньяк в обычном понимании. Это не психопат, движимый страстью или яростью. Это – коллекционер. Или учёный. Или… садовник, который проводит чудовищный, растянутый во времени эксперимент. Его мотив лежит за гранью обычной человеческой логики. И чтобы его поймать, нужен доступ к логике иной. К тому, что остаётся на месте после того, как он уходит. К эху.

Он указал на меня. Жест был безличным, как направление прибора на объект исследования.

– Ты входила в контакт с одним из мест его работы. Ты чувствовала то, что он там оставил. Не только боль жертвы. Его присутствие. Его… методику. Теперь твоя задача – найти в этом хаосе узор. Не логический. Чувственный. Почему эти места? Что их связывает, кроме смерти? Что он там искал или что пытался стереть? Ты – единственный сканер, способный считать данные с носителя, который для всех остальных – просто кусок земли.

Он отвёл руку и скрестил их на груди, возводя окончательную стену между нами.

– Мы начинаем сначала. С первого тела. Со всеми материалами, какие есть. Ты погружаешься. Я фильтрую шум и фиксирую всё, что ты даёшь. Мы ищем общий знаменатель. Первое, самое слабое эхо. Понятно?

Я кивнула, не отрывая взгляда от его лица. Страх был. Но его затмевало нечто другое – холодное, ясное понимание задачи. И странное, почти кощунственное чувство признательности. Он не сомневался в моей способности сделать то, о чём просил. Он верил в функционал прибора. И в этот момент эта вера была крепче любой человеческой поддержки.

– Понятно, – сказала я, и мой голос прозвучал твёрже и тише, чем я ожидала.

– Хорошо, – он коротко кивнул и двинулся к столу, где под стеклянным колпаком лежал тот самый осколок металла, который я вы тащила из леса. Рядом лежали распечатанные листы – результаты экспертизы.

– Сплав на основе титана с добавками вольфрама и редкоземельных металлов. Высокая прочность, коррозионная стойкость, низкий коэффициент трения. Используется в аэрокосмической промышленности, прецизионном медицинском инструментарии и… – он снова посмотрел на меня, – в деталях высокоточных механических часов экстра-класса. Швейцарских или немецких.

Медицина. Часы. Моё воображение тут же нарисовало жуткую картину: хирург в дорогих часах, аккуратно, почти любовно извлекающий глаза…

– Но это не всё, – Вольнов перевернул лист. На следующем была фотография осколка под электронным микроскопом. На рифлёной поверхности, почти незаметной невооружённым глазом, угадывался микроскопический логотип. Стилизованное крыло и буква «V».

– Клеймо производителя или мастерской. Не стандартное. Возможно, кастомный заказ, частная мастерская. Мы работаем над этим. Но уже сейчас ясно – тот, кто это сделал, – не маньяк-одиночка из подворотни. У него есть доступ к уникальным, дорогим инструментам. Или он сам – такой инструмент.

Он отложил листы и скрестил руки на груди.

– Теперь твой ход, Сергеева. Улика материальна. Она ведёт в мир денег, технологий, возможно, медицины или ювелирного искусства. – Всё, что у тебя есть. Не только из леса. Всё, что приходило после. Ощущения. Образы. Любой намёк.

Он подошёл ко мне ближе, и его пустота, обычно просто давящая, теперь ощущалась как сфокусированное давление.

– Ты была там. Ты чувствовала её последние мгновения. Что она чувствовала? Страх? Боль? Удивление? Была ли там… чужая воля? Чужое присутствие? Или только пустота после того, как всё случилось?

Я закрыла глаза, отгородившись от его пронзительного взгляда. Снова вызвала в памяти тот лес. Леденящую сырость земли. Её лицо. Безглазые впадины. И шепот…

«Помоги… мне…»

Но сейчас, в тишине его кабинета, под холодным светом ламп, этот шепот обрёл новые обертоны. Это была не просто мольба о спасении. В ней, в самой вибрации этого беззвучного голоса, было что-то… недоуменное. Шокированное. Как будто она не могла понять, что произошло. Не ужас насилия, а потрясение от внезапной, необъяснимой потери.