Сергей Рыженков
соответственно. книга стихотворений 2020—2024 годов

УДК 821.161.1.09

ББК 83.3(2Рос=Рус)6

Р93

Предисловие П. Казарновского, послесловие С. Стратановского

Сергей Рыженков

соответственно: книга стихотворений 2020—2024 годов / Сергей Рыженков. – М.: Новое литературное обозрение, 2026. – (Серия «Новая поэзия»).

Саркастическая, остро социальная поэтика Сергея Рыженкова соединяет в себе языковую игру и предельную внимательность к окружающей реальности с ее разноголосицей, формотворчество и максимальную серьезность в отношении «последних вещей». Подлавливая разные типы речи, от бытовой до медийной, на поэтических эффектах, разыгрывая минималистские драмы-скетчи, поэт всякий раз обнаруживает стоящий за языковыми трансформациями травматичный исторический опыт. Сергей Рыженков родился в 1959 году в Саратове, с 1995 года живет в Москве. Окончил филологический факультет Саратовского госуниверситета. Работал сторожем, журналистом, редактором. Занимался исследованиями российской политики, преподавал в РГГУ (2001–2013). Стихи, проза, статьи о литературе публиковались в журналах «Часы», «Митин журнал», «Волга», «Вестник новой литературы», «Новое литературное обозрение», «Воздух» и др., альманахах «Последний экземпляр» и «Черновик», антологиях и коллективных сборниках. Книга стихотворений «речи бормочущего» вышла в 2000 году. В качестве автора/соавтора участвовал в ряде арт-проектов, литературных перфомансов и акций.

ISBN 978-5-4448-2924-0

© С. Рыженков, 2026

© П. Казарновский, предисловие, 2026

© С. Стратановский, послесловие, 2026

© М. Сергутина, фото, 2026

© И. Дик, дизайн обложки, 2026

© ООО «Новое литературное обозрение», 2026

самособойня

Человек одевается в слова, думая, что выбирает сам себе фасон, и не подозревая о неприкрытых местах. Кое-где сквозь швы проглянет то или иное место, вызывая внимание. Тут бы к зеркалу подойти и поправить, да где взять это отражающее?! А если и найдется, то только (бы не) для удостоверения: еще жив.

Поэт одевается в слова осмысленно, совершая над привычностью речи творческое насилие: то вгоняет ее в прокрустово ложе метра, то возгоняя до рифменного испарения, то опрокидывая в длинные ряды созвучий… Неприкрытые места оставлены намеренно: они беспокоят, тревожат своей оголенностью, оголтелостью, ошпаренностью. Наблюдая, как «слова значения меняют», поэт речью фиксирует возникновение происходящего как импульса из сферы страхов и желаний: из бормотаний и неожиданных афоризмов появляется неопределенный силуэт свершающегося, но оглядка на неказистость речи вызывает потребность ускользнуть от прямого называния растущего. В надежде сказать что-то по существу речь сама себя перебивает, приходит к осмысленной обессмысленности, толкается в безуспешность сказаться. Тонкий расчет на косноязычие оказывается чреват развержением чрева речи, скорее внутренней, предохраняющей тихо произносящего от острых углов мира сего:

ааа
вот ещё
ещё раз
давайте
условно
начнём
ээээ
с простого

Обыденный говор постоянно вторгается в стиховую ткань этих текстов, и это не простая инкрустация. Слушающий и реагирующий на услышанное собственными словесными всхлипываниями герой этой, с виду ролевой лирики помогает автору преодолеть инерцию регулярного стиха: говор неожиданной волной нарушает упорядоченность, приоткрывая вход для poiesis’а. В напластовании разных уровней речи, в том числе ритмически организованной и разговорной, разворачивается диалог, восприятие которого требует рефлексии: кто говорит, кто проявляет себя в данной реплике (строке)? Так, считалочка «три погибели…» создает ритм анестезирования автоматическим говорением, где слова особым образом обнажены – в своей естественной, бытовой бессмысленности и одновременно чудовищности: «…ых четыре / вопли-сопли / фигли гибли / пять», – так и хочется продолжить: «я иду искать», чтобы то ли быть пойманным, то ли поймать самому. Кем? Кого?

давайте так
как-то так
как-нибудь
ну хоть как-то
так или иначе
да даже кое-как
но чтобы не так
как обычно всегда положено, —

вокруг «так» строится высказывание, как будто отдаляя последнюю строку, а то и делая ее невозможной для произнесения вслух – во всеуслышание. Получается: не «лишь бы сказать», даже не «лишь бы сказать, чтоб услышали», а «лишь бы услышали» неположенное, неподобающее, непринятое, несвоевременное. В этом не(-сразу-)прямом высказывании, кажется, ощутима поэтическая линия Вс. Некрасова (его имя возникает под эпиграфом к одному из текстов – рядом с прославленным однофамильцем из XIX века), стратегически учитывавшего отсутствие «аудитории», а потому создававшего в каждом тексте некую монодраму с повторяющимся словом, вокруг которого совершалось смысловое движение, овеществлявшее и усложнявшее мир, делавшее его местом опрокидывания смыслов, поворачивания их неожиданной стороной. В этом замедлении речи с целью продлить не само говорение, а время достижения «цели высказывания», в запинках о то, что принято называть «словами-паразитами» (а таковыми могут быть и вездесущие вводные конструкции), тонет говорящий субъект, сжимаемый страхом своего слова и высвобождением в пустомелье, которые обнаруживают странное родство – то ли синонимическое, то ли антонимическое:

а теперь
в известном смысле
прямо
фигурально выражаясь
честно
в определённой мере
открыто

Книга Сергея Рыженкова и есть приглашение войти в особый состав речи, внутри которого слова толкаются, теснят друг друга – и, кажется, не из‑за «тесноты стихового ряда». Автор часто избегает привычной (традиционной) графичности стихотворного текста, предпочитая выстраивать ряды по вертикали, чем устанавливается их созвучность и родство как будто более наглядно:

бродили
разбредались
сходились
разбегались
вливались
выливались
впадали
выпадали
жирели
хирели
мотались
метались
ломились
ломались
бодались
топтались
а поживившись опытом
пропадали пропадом

Автор даже стремится заключить в одну строку что-то устойчивое, наподобие сложного слова, а иногда прибегает к усложненности выговариваемого: «спризадавливает», «пропитонизованивается», «неотвертетственно», – выплетается из заплетенности орган травмированной речи: а если травмирован говорящий, то и высказывание его не только травмировано, но и травматично. Рыженков, как будто вслед за Э. Э. Каммингсом, делает травму речи зримой, чтобы за ней – искореженной скороговоркой или заткнутой в недосказанность – встал образ гуманитарной драмы («травма» на деле, не отдаленно, безраздельно рифмуется с «драмой» – на уровне речи): достаточно вспомнить знаменитое «my sweet old etcetera…» с обрывающим всё «etcetera» или тряску персонажа в «новой модели» авто́. Возникающие у Рыженкова словесные монстры, куда бы их ни поместил автор – в отдельную строку или в окружение другими, «узнаваемыми», словами, намекают на торопливость заговаривания. Субъект поэтического высказывания у Рыженкова никак не может выпутаться из темпоральности: он то силится обогнать время, то его остановить и самому остановиться, затверживая испаряющиеся смыслом звуки. Топтания на месте, переваливания со слога на слог приводят к особой неустойчивости, за которой спряталась напряженность, нервозность, мучительное ожидание неминуемого: для говорящего оказывается возможным сказать о прошлом в грамматическом будущем времени («книгу на которую я мог бы тогда сослаться чтобы теоретически обосновать мой тезис прочту в середине 1990‑х и сразу вспомню тот случай» – из 1970‑х, из своего детства, – говорит автор), что наталкивает на подозрение, будто и о будущем он скажет в прошедшем времени глагола. Но грамматика прагматична, что осознает автор: он из своего сейчас переживает вновь и вновь прошлое, вновь и вновь будущее, их незавершенность, свершаемость, вершимость. Так, в пронзительном лирическом тексте – «зима в том году выдалась снежной…» – кстати, таких в книге, кажется, немного; автор усиливает другую ноту – будущее доказывается через очевидность: таяние снега подтверждает его обилие, будто бы не замеченное вовремя. Поэт преодолевает автоматичность превращения будущего в прошлое, поэтому ему оказывается столь важным подтверждение снега, удостоверение в нем – как в зеркале? Так в «инеевых почеркушках» говорит желание разгадать пейзаж заоконной жизни хоть постфактум, постскриптум.

Природы мало в представляемых ландшафтах Рыженкова. В основном это город с его урбанизированными окрестностями, исполосованными асфальтированной дорогой, заезжающей и на тротуар. А на тротуаре следы – их читает и воспроизводит (дает сложный перевод) автор: чужая речь на уровне искажений услышанного, кем-то произнесенного, перееханного шинами наперекосяк. Эти «следы на тротуаре» – небезмолвное бездорожье, перекрестье бесконечного спора движений за забытым объектом. Из фрагментов слежения за дорогой и за собой в дороге складывается целое, маршрут со своими забывчивостями в прошлом и припоминаниями аналогий: недаром и вся книга, и центральный цикл в ней носит название «соответственно». Это претендующее на паразитность, паразитарность слово не исподволь указывает: автор ищет соответствия и находит их в местах опасных, неблагоприятных, где испытывается человеческая стыдливость. Испытывается в момент ее утраты:

чего не имут
никто не вспомнит, – 

констатирует автор, подхваченный ритмом двустопного ямба, обретающего заунывную напевность. Но она сосуществует у Рыженкова со скороговоркой или бубнением (норовящими в заумь: «чуромесь зычь игряная <…> звань кубарик стрека <…> жне дыбдык увсеветь <…> ция стёгот укохотный <…> и тырпыромоядь») – выговариванием озадачивающего, пугающего, страшного. И уловлением себя на догадке: неужели прошла длинная эпоха краеугольных вопросов «кто виноват?» и «что делать?»? или она еще и не наступила? Бормотание мотивировано преодолением увы-забывчивости: надо вспомнить, когда всё велит забыть, забывать.

И «всплывающие из памяти постыдности», «воспоминания <…> о юношеских стыдобостях» учащаются, вводя в привычку к состоянию, которое мыслится лирическим субъектом теперь как обычное, когда немеет весь жизненный состав: «игольчатое обмирание». Автор оставляет нас догадываться: такое переживание «соответственно» чему-то или что-то «соответственно» такой (без-)жизненности? Не найдена ли здесь связь телесности с чем-то властным бестелесным – через срам? острый стыд? разболевшуюся совесть? Рыженков и ищет подходов к этому состоянию – соответствий не ради гармонии. В стихотворении «на придомовых территориях…» предложен проект терапии для поддержания сострадательности. Для воспаления «стыда и совести». Оттого и оказываются «счастливы кто умеет врать себе», остальным остается «какнивчемнебывалить», не задумываясь, что «на этой планете / без скафандра никак». Эти строки из первого стихотворения книги отбрасывают режущий свет беспокойства на все последующие тексты, циклы: автор вглядывается в окружающее, чтобы увидеть: оно еще «оказывается живым». Подчас не узнавая в себе себя, персонаж Рыженкова и говорит отчужденно: он как будто эхолалически воспроизводит внешние шумы, неожиданно натыкаясь на словесную универсалию.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.