Ирина Котова
Марья-Искусница и хозяин костяного замка

Пролог

В далекой стране Гран-Притании, в замке молодого короля Яр-тура шел пир. Сначала устроил король охоту, и теперь веселились воины его, пока на вертелах запекались кабаны и олени. Пили рыцари вино крепкое, закусывая перепелками и зайцами, слушали певцов и рассказчиков. Всем весело было, только один из пирующих, с рыжей косой до лопаток, сидел хмуро и воду простую попивал, виноградом закусывая.

Но никто этому не удивлялся. А то удивишься или пошутишь – а потом пятачком свинячим обзаведешься или вовсе жабой на болоте прыгать будешь. Сэр Гавейн уж дошутился, что третий месяц лягушкой квакает.

Только король Яр-Тур шутить с колдуном рыжим не боялся. Любил он его как младшего брата, да и тот ему спину всегда прикрыть готов был.

– Эй, друг мой Мерлин, – окликнул король весело. – Ты лицом своим кислым все вино нам сейчас сквасишь. Гляди, девок распугаешь, один ночевать будешь!

Захохотали рыцари, но осторожно: плохо посмеешься – сюзерена обидишь, громко – а болота-то тут рядом, на любой вкус.

– Да уж распугает! – осмелел кто-то.

– Они к нему так и липнут, – поддержал второй.

– В любой деревне рыжего ребятенка с глазами разными встретить можно!

Король тоже засмеялся во все горло, голову запрокинув.

– О чем думаешь? – продолжил он, в перепелку крепкими зубами вгрызаясь.

– О том, – ответил колдун невозмутимо, – отчего во время грозы доспехи маленькими молниями колются, а волосы дыбом встают. Хочу я волшебство это, в воздухе разлитое, приручить. Еще в трудах грека Фалеса Милетского описываются опыты с янтарем…

Лица присутствующих приобрели явственное баранье выражение, кое-кто даже креститься начал на романский манер, а кто-то помянул Вотана и Ллеу с просьбой защитить. Король звучно зевнул и с сочувствием посмотрел на соратника.

– Вижу я, друг мой, нелегко тебе. Я бы тоже кислее уксуса сидел. Ну, – он поднял кубок, – что делать, раз наказал тебя Господь умом, терпи, неси свою ношу. А то, если хочешь, могу и по голове двинуть, – и Яр-Тур сжал огромный кулак, – мигом нормальным станешь. Вон сэр Юстас булавой на турнире по голове получил, так хоть и речь забыл, а зато всем довольный ходит, улыбается.

– Спасибо, добрый король мой, – с усмешкой сказал Мерлин и еще виноградину в рот закинул, – я, пожалуй, пострадаю без помощи твоей.

Оглядел король притихший пиршественный зал.

– Что приуныли, рыцари мои верные? – крикнул весело, снова кубок опрокидывая. – Не боитесь, не заразно это! Мозговитость речами умными не передается!

На лицах некоторых прочиталось явственное облегчение.

– А кто дальше нас байками веселить будет? – рыкнул уж захмелевший Яр-Тур.

Встал один из рыцарей, сэр Ульрик, кубок поднял – пришла его очередь.

– Побывал я этой зимой, – говорит, – в стране, что Русью Волшебной называют. Много там чудес я видел, которые нам и не снились, но и многое у нас есть, чего там нет. Нет на Руси ни одного эльфа, представляете? И о леприконах там не слышали.

Зашумели рыцари, захохотали – как не слышали, если эти поганцы на каждом шагу встречаются? Правда, поймать такого никому из них еще не удавалось.

– Зато оборотней в стране той пруд-пруди!

– Что ты нам про оборотней рассказываешь? – крикнул один из слушателей. – Ты лучше скажи, хороши ли девки там? Или наши краше?

Сэр Ульрик на короля глянул, на королеву Джиневрию, славящуюся красотой и скромностью. Королева глаза опустила, но слушает с любопытством, и король Яр-Тур кивнул – продолжай, мол! И рыцари загудели требовательно. Только рыжий скучающе на гобелены закопченые смотрел и яблоко лениво жевал, не слушая рассказчика.

– Девки там хороши, – не разочаровал соратников Ульрик, – но мы-то знаем, что нет прекраснее на свете жены, чем наша добрая королева!

– Нет! – дружно загрохотали рыцари, и подняли кубки за королеву.

– Но хвалятся на Руси, что именно у них живет девица красоты невиданной, которой нет на свете равных, – продолжил сэр Ульрик. – Не поверил я в это, конечно, кто может быть красивее нашей королевы?

– Никто! – с готовностью подтвердили рыцари и выпили повторно.

– Говорят, что на все руки она мастерица. Зовут Марья, Мэри по-нашему. Сватались к ней тысячи знатных женихов со всего мира, но девица так горда и своенравна, что всем отказала. А еще говорят, что сестра ее стала женой царя подземного, Кащея.

Как прозвучало имя Кащея, рыжий голову поднял, внимательно на рассказчика посмотрел.

– Завидная невеста, – почти трезво пробормотал кто-то из рыцарей. Зашептались воины задумчиво.

Расхохотался король Яр-Тур, на королеву свою с гордостью глядя. Ох, хороша! Стан тонкий, глаза оленьи, волосы как шелк, губы как розы нежные.

– Мало веры сказкам таким, – проревел он, – как известно, каждый тролль свои холмы хвалит. Нет равных Джиневрии моей!

– Нет! – с готовностью поддержали рыцари и снова выпили.

– Но, даже если вторая та девка по красоте, – продолжал Яр-Тур хмельно, – хочу я, чтобы жила она в земле гранпританской и ее славила, а не какую-то там Русь за морем. Вот мое слово: чтобы вас, рыцари мои верные, развеселить, и узнать, кто хитрее и быстрее, спор я предлагаю. Кто девицу эту в жены возьмет, тому я подарю любую вещь, что он попросит. Кроме меча моего, – и король коснулся рукоятки Экскалибура.

Зашумели воины одобрительно, заспорили – кто первым будет?

– И древо эльфийское отдашь, что летом цветет золотым листом, а зимой – серебряным? – спросил вдруг рыжий громко.

– А, Мерлин, друг, – рассмеялся король. – Давно ты это дерево себе на зелья забрать хочешь, в сад свой волшебный, знаю, знаю. Его не отдам, но вот тебе мое слово – возьмешь девку в жены, уговорю фейри, мне его подаривших, отдать тебе ветку на развод. Но неужто ты готов ради него жениться? Ты мне, помнится, говорил, что скорее в монастырь аббатом уйдешь, чем добровольно жену возьмешь!

– Уж очень награда заманчива, – ответил рыжий, поднимаясь. – Лист золотой с дерева того созревание любых зелий ускоряет, а серебряный – позволяет хранить хоть сто лет. Может, и женюсь.

Глава 1

Сидела я как-то летней порой у окошка горницы своей, песню тоскливую напевая, и цветы вышивала на скатерти белой. Рядом нянюшка наша с Аленой старая: уже почти слепая, а вышивает лучше, чем я, и песни у нее веселее. Скучно мне было – хотела я пойти за околицу батюшку с ярмарки встречать, но небо тучами черными затянуло, и дождь летний полил. Молнии сверкают, гром грохочет, и девки сенные с корзинами во дворе носятся, одежду снимают с веревок, чтобы в терем нести, к печи на просушку.

Вот и взялась я за пяльцы: обед уж приготовила, в тереме чистота, а без дела не сидится мне – надо чем-то руки занять, если уж язык нечем. Нянюшку я люблю, но с ней не посмеешься, не пошутишь, как с Аленой, сестрой моей, тайны девичьи не обсудишь. А как Алена интересно мне книги ученые пересказывала! Я-то хоть читать умею и языкам обучена, ибо сызмальства слышала речь разную от иноземцев, с которыми батюшка торг вел, но поди пойми, что там написано! А Алена разбиралась, словами простыми мне все рассказывала.

Очень я по ней нынче скучала.

Два года миновало с той поры, как она замуж за царя подземного вышла, за Кащея Чудиновича. Жили они в любви да согласии, и уж сыновья у них подрастали. Мы Алену навещали часто, а все равно печально расставаться было. Но что поделать, как ни крути, мужняя жена уже другой семье принадлежит, и заботы у нее другие.

– Какие там заботы, – смеялась она, – с близнятами няньки-мамки помогают, знай по правую руку от мужа сиди и царственно на всех поглядывай. Да за травами теперь с дружиной езжу, а не одна хожу, а так не запрещает Кащей мне травы ведать и лечить, почетно у них это, что царица сама на болящих руки возлагает. Разве что, – шепотом добавляла, – разрешает только детишек малых да баб смотреть, да я не спорю.

Я все равно вздыхала грустно. Кащей, видя печаль такую, приглашал нас в царство подземное к нему переселиться. Но отказался отец.

– Благодарствую, зять дорогой, – сказал он за обедом как-то, чашу вина выпив и усы с бородой отерев, – но я в селе своем родился, в нем и помереть хочу. Чтобы положили меня рядом с Аннушкой моей, женой любимой – могилка ее тут уж девятнадцать лет, и я никуда не уйду. А ежели Марья захочет с Аленой жить, – посмотрел он на меня, – так неволить я ее не буду.

– Останься, Машенька! – Алена меня за плечи обняла и подбородок на плечо положила.

Ох и похорошела же она замужем: пополнела, величавой стала, волосы рыжие золотыми волнами на спину ложатся, обручем с каменьями на лбу прижатые. Только улыбка такой же озорной осталась, да глаза веселыми.

– Нет, сестрица, – покачала головой я, – у тебя своя судьба, а у меня своя. Останусь я с батюшкой, пока не найду друга сердечного, такого, чтобы мы с ним друг друга так же, как вы с мужем любили.

Переглянулись Кащей и Алена: зарумянилась сестра, усмехнулась лукаво.

– Тогда этого и буду тебе желать, Марьюшка, – сказала она. – Вижу, что за меня ты счастлива, а мне не будет больше счастья тебя счастливой видеть.

А какое уж тут счастье, если надоели мне женихи эти хуже горькой редьки? Раньше по два-три за день к воротам нашим подъезжало, а теперь, как прознали, что сестра моя царицей подземной стала, и десяток мог пройти. Пусть двадцать один год мне, уж перестарком слыть должна, но не останавливало это женихов. Я хоть и медленно соображаю, но и то дотумкала, что красивая жена – то хорошо, а ежели ты женой такой с царем породнишься, так это стократ лучше.

И каждого выслушай, каждому ответь ласково, чтобы не с обидой уехал, камень на сердце не увез.

– Хоть бы подольше с кем поговорила, узнала, что на душе, может и приглянулся бы кто, – ворчала нянюшка.

– Они-то со мной не говорить приезжают, – руками я разводила. – Им то, что у меня на душе, неинтересно. Хоть один бы про меня спросил. А то все про себя рассказывают, хвалятся. И одно и то же: «Слава о красоте твоей дошла и до моих земель, вижу, что не врут люди! Выходи за меня, Марья-Искусница, будешь мне дом украшать и детишек рожать!»

Так надоели эти женихи мне, что стала я им загадки загадывать трудные и службы давать шутливые, невыполнимые. Свяжи мне, мол, добрый молодец, рукавички из паутины, налей в кувшин света лунного, или из яиц вареных цыплят выведи, или принеси жемчужину из короны царя морского Тритона. И нам с нянюшкой и батюшкой веселее, и женихам не прямо отказываешь, обиды меньше, и невесту попроще едут искать. А если уж найдется тот, кто исполнит – к такому и присмотрюсь внимательнее.

* * *

Застучало вдруг за воротами, загудело.

– Неужто батюшка приехал, дождь нигде не переждал, товар попортить не испугался? – удивилась я, в окно выглядывая.

А внизу, у ворот, конь невиданный стоит, красоты невероятной: сам белый, как из тумана сотканный, и крылья у него огромные. Бьет копытом, хрипит, а на спине у него наездник сидит, насквозь промокший. Лицо ястребиное, волос светло-рыжий в косу до лопаток собран, одежда кожаная иноземная, а к поясу посох короткий прикреплен, и навершие у посоха того зеленью горит.

Сразу понятно – колдун али волшебник заморский. Колдуны ко мне тоже сватались, на чем только не прибывали: и на коврах самолетных, и на повозках самоходных, и на элефанте огромном ушастом. Один раз даже некромансер на коне костяном пакостном прибыл, так я пока службу загадывала, зубом на зуб от страха не попадала.

– Кто там, Машенька? – сощурилась няня.

Поднял всадник голову, двор оглядывая, со мной взглядом встретился. Далеко, а холодом меня пробрало. Разглядела я: глаза у него страшные, разноцветные, один зеленый, кошачий, а другой черный, как у нежити какой.

Тут я струхнула и в горницу у окна спряталась. Это Алена у нас смелая да отважная – на мужа своего будущего с поленом пойти не побоялась, меня защищая, – а мне только мявкни рядом неожиданно, и я уже в обморок падаю. Даже тараканов тапкой с закрытыми глазами бью.

Слышу, девки сенные меж собой переговариваются и посмеиваются:

– Еще один жених к Марье нашей приехал.

– Сейчас-то она и ему от ворот поворот даст.

– А конь-то какой крылатый! И жених красивый-то!

– Где ж красивый-то? Страшный, волком глядит.

– Рыжий, да еще и мокрый, что кот Тишка наш дворовый.

Тут я не выдержала, хихикнула и из окна снова выглянула. Дождь по-прежнему льет, а гость на меня смотрит, и по глазам вижу – слышал он девок наших шуточки. Оглядел он из-за ворот их высокомерно, и замолчали они, шустро в терем прыснули с корзинами наперевес.

– Вижу, неласково гостей тут встречают, – проговорил он, на иностранный манер слова наши русские выговаривая. – Не накормили, не напоили, в дом не пригласили…

– Обидчив ты больно, гость дорогой, – улыбнулась я как можно приятственней. – Но нет дома хозяина, батюшки моего, Якова Силыча, и гостей мне одной, девке незамужней, принимать не след. Да и ты хорош – не поздоровался, не сказал, как величать тебя, да по какому делу приехал, а уже пеняешь.

Помолчал он, меня разглядывая. Привыкла я к взглядам таким, когда на меня как на вазу кхитайскую нефритовую или на картину, искусно намалеваную, смотрят.

– Я, – говорит, – Мерлин из земли Гран-Притании.

Что-то вспомнила я смутно из сказок, Аленой вслух читаных.

– Это тот Мерлин, что короля гранпританского, Яр-Тура, воспитал?

– Нет, внук я его, – отмахнулся колдун досадливо. – Его и девы озерной.

Всхрапнул конь туманный – неужто от бабушки подарок? А колдун продолжал:

– Услышал я, что есть на Руси Волшебной девица красы невиданной, равной которой на всем белом свете нет. И что мастерица она искусная, никто с ней не сравнится. Не знаю, как мастерство твое, да и неважно это. Но не соврала о красоте молва людская.

– И этот туда же, – буркнула я себе под нос. Так обидно мне стало! Все на лицо смотрят, а будь я злодейка какая или ведьма богомерзкая, и то все равно бы было?

– Ты поприветливей, поприветливей, Марьюшка, – няня меня шепотом просит, – по голосу слышу, хорош молодец!

– Так ты, – говорю приветливо, чтобы нянюшку не расстраивать, – только похвалить меня приехал, колдун иноземный?

Он как-то так хмыкнул задумчиво, меня продолжая разглядывать. По лицу вода течет, по волосам рыжим, а он внимания на это не обращает.

– Верно ли, – спрашивает в ответ, на вопрос мой не отвечая, – что Кащей-Полоз сестру твою в жены взял?

Я вздохнула. Ничем он от других женихов не отличается.

– Верно, – отвечаю, хмурясь. – У нас это на базаре бабки тоже обсуждают.

Усмехнулся колдун, засверкал глазами, но ничего на укол мой не ответил.

– Даже жаль, что враждуем мы сейчас. Проиграл спор он наш давний – кто первым жену себе берет, тот другому яйцо жар-птицы добывает. Но, на тебя, Марья-красавица, глядя, понимаю я, почему не устоял он. Ежели твоя сестра хоть вполовину так же хороша, как ты…

– Так раз тебе Кащей интересен, может, ты к нему прямиком в подземное царство слетаешь и его самого спросишь? – перебила я его невежливо.

– Это что ты мне, красавица, провалиться так желаешь? – сощурился Мерлин с усмешкою.

– Да как же можно, гость незваный, – я глаза опустила, кончик косы застенчиво тереблю, – совсем не то я имела в виду. Похвалить ты меня похвалил, родство выяснил, может, к делу перейдешь? А то так, глядишь, под дождем простоишь и чешуей, как водяник, покроешься.

Слышу, опять девки хихикают из сеней терема нашего. И народ из села, несмотря на дождь, вокруг жениха собираться начал.

– К делу, говоришь, – медленно Мерлин говорит. – Замуж приехал тебя позвать, прекрасная дева. Выходи за меня, станешь моей леди, в замке моем хозяйкой, ни в чем отказа тебе не будет.

– А то, что с мужем сестры моей вы враждуете, тебе не помешает? – интересуюсь.

– Чем же мне помешает? – отмахнулся он. – Встречаться вам не обязательно, ты замужем, она замужем, где мужья, там и вы.

– Как ты все решил сразу, колдун иноземный. И что же я делать у тебя в женах буду, раз с родными встречаться нельзя? – спрашиваю ласково.

– А что ты здесь делаешь? – отвечает он с усмешкою. – Хочешь, вышивай, хочешь, платья себе шей. Драгоценных камней и тканей у меня видимо-невидимо, хоть каждый день наряды меняй. Главное, меня от дел моих не отвлекай: волшбу я творю в башне своей да зверей лесных лечу, некогда мне на глупости отвлекаться.

– То есть тебя не отвлекай, детишек рожай и замок твой украшай? – подсказала я голосом елейным. – Какая жизнь-то мне сладкая предстоит, завидная!

– Можно и не рожать, ежели красу свою портить не хочешь, – пожал он плечами. – Меньше шума будет.

– Ишь что выдумал, – нянюшка бормочет, – без детишек куда мужу справному! Надо отца Василия попросить его святой водой облить, мигом плодиться и размножаться захочет! Или у жреца Анфона с капища Велесового иглу попросить и в одеяло воткнуть…

– Так что ответишь ты, Марья-искусница? – колдун меня спрашивает. – Согласишься женой моей стать?

Закончился дождь, растянулась на умытом небе радуга-красавица.

– Конечно, соглашусь, – отвечаю с улыбкою широкой. Разозлил он меня самоуверенностью своей: все уже порешал, как жить будем, что я делать буду, только у меня не спросил. Девки в предвкушении опять хихикают, селяне тоже хохочут, а я думаю, чего бы такого для волшебника неисполнимого загадать. – Уж не бывало сватовства у меня лучше, так ты красиво замуж меня зазываешь. Выйду, но не раньше, чем соткешь мне из радуги платье свадебное, чтобы честь по чести мне замуж выходить!

Посмотрел он недобро на меня.

– Отказываешь мне, дева? Так прямо и скажи.

– Не отказываю, колдун, а задачу ставлю, – говорю твердо. – Но, гляжу, не сильно-то ты меня в жены взять хочешь, раз с такой простой службой справиться не можешь. Или хвастаешься ты все, а сам и зерна ячменного наколдовать не сможешь?

Глаза его заледенели, уголком рта дернул, с коня соскочил, лицом к радуге стал. Похолодела я вся, нянюшке в руку вцепилась – а как сейчас исполнит службу?

А он руки поднял, к дуге небесной протянул – потекли к его рукам тонкие струны водяные, а в струях этих радуга отражается, переливается. Зашевелил он руками – и начало перед ним платье чудесное ткаться. Народ ахает, смотрит, да и я взгляд оторвать не могу от чуда такого.

Потускнела дуга разноцветная, а скоро и совсем пропала, а платье радужное уже готово: солнечным светом ткань горит, всеми цветами переливается. И смотреть-то больно на такое, не то, что взять в руки.

– Неужто сделал? – ахнула нянюшка.

– Сделал, – отвечаю, себя мысленно коря за глупость. Поторопилась, а могла бы и потруднее что загадать. Например, пойти туда не знаю куда, найти то не знаю что… Хотя, судя по лицу колдуна высокомерному, он бы и эту службу исполнил.

Спустилась я из горницы, на крыльцо вышла, кивнула дружинникам отцовским, на страже оставленным, ворота отпирать, и пошла наружу, к жениху своему новоиспеченному.

А людей за воротами собралось видимо-невидимо, все село!

Стоит и колдун Мерлин, коня гладит, а через локоть у него платье свадебное радужное переброшено. И выражение на лице опять задумчивое, недовольное. Посмотрел на меня свысока, а я взгляд опустила. Сама виновата, по своей дурости за гордеца замуж пойдешь!

– Ну что, люди добрые, – говорит громко, к селянам обращаясь, – все условие Марьино слышали?

Зашумел народ.

– Все, – кричат соседи, – все!

– Выполнил я его?

– Выполнил, – кричат.

– А ты как считаешь, Марья-Искусница? – ко мне он обращается. – Выполнил я твою службу?

– Выполнил, – говорю сердито. – Не откажусь я от своего слова, колдун иноземный. Стану тебе женой.

Он меня еще раз осмотрел и усмехнулся.

– А что-то я подумал, – говорит, – слишком ты, Марья, капризна и горда. Да и вокруг пальца тебя обвести как раз плюнуть. Радуга – то преломленье света солнечного, разве можно что-то из него соткать? Я тебя обманул, водяные струи зачаровал, а ты и поверила. Да, красива ты, не видал я красивее девки, но не дороже твоя красота моей свободы. Не нужна ты мне в жены, и никакое древо эльфийское этого не стоит.

Я как стояла, так и застыла, неверяще на него глядя. А он платье мне под ноги в грязь швырнул, на коня вскочил и улетел в небеса.

Зашептались селяне, на меня глазея – чудо-то какое, не Марья жениху отказала, а жених, ее получив, нос отворотил. А я платье подобрала, во двор ушла, и только там расплакалась от обиды. Не пришлась я ему – но зачем же перед честным людом меня позорить? Глупой назвал, в гордости обвинил, а самому шутки девичьи гордость поцарапали! Да у нас на каждом сватовстве над женихом так шуткуют, что мои уколы ему ласковой щекоткой бы показались! Правду, видать, бают, что при дворе Яр-Тура все малахольные…

Я со злости платье то порвать попыталась, порезать – а не режется оно, только сильнее солнышком сияет. Затолкала тогда в сундук и в подпол приказала спрятать.

Как приехал батюшка, рассказала ему все. Он бороду погладил, усы пощипал, и сказал:

– Не плачь, дочка, все к лучшему. Жаль только, что меня не было – показал бы я ему, как дочь мою обижать, не посмотрел бы на посох чародейский!

Я еще пуще заплакала, и обнял меня отец любимый, к груди прижал.

– Или, – говорит, – запал он тебе в сердце, оттого и плачешь?

Я головой замотала от возмущения.

– Да ты что, батюшка! Да я и думать о нем завтра забуду!

– Ну вот и хорошо, – улыбнулся отец. – Соседи пошепчутся и перестанут, а чтобы ты поскорее снова радостной стала, возьму я тебя на торг столичный завтра, Марья. Развеешься, накупишь нарядов и лакомств, и больше никакие колдуны тебя тревожить не будут!

Глава 2

Через неделю возвращались мы с батюшкой домой после торга столичного под охраной дружины верной, людей военных. Торг на рассвете каждый день начинался, и хорошо, богато прошел: десять возов товаров отец в стольный град привез, а обратно на одном мы ехали, гостинцы везли да запасы нужные. Остальные возы порожними следом шли.

Накупила я тканей цветных, утвари разной, и батюшке помогала, рук не покладая, так занята была, что о колдуне рыжем почти и не вспоминала. А когда вспоминала, фыркала: тоже мне, жених! Рыжий, горбоносый!

Нет, Алена тоже рыжая, но у ней волос огненный, теплый, издали приметный, а у этого и рыжина-то выцветшая, холодная, белесая, и сам он холодный. Точно в жилах не кровь, а водица от девы озерной по наследству передалась.

Глупой меня назвал! Преломленье света, мол, не знаю! Да кто его знает-то вообще? Зато я борщи так варю, что любое преломленье из мыслей выбьет! Только о добавке думать будешь!

Злилась я и как ловила себя на том, что о колдуне думаю, так сразу из головы его выкидывала и за дело какое-нибудь принималась. Нечего в мыслях моих всяким рыжим делать!

Привез батюшка в столицу и ковры, которые я зимой ткала. Работа долгая, да и зима у нас небыстро проходит, что еще в трескучие морозы делать? Расхватали их в первый же день так быстро, что еще не все петухи трижды солнце поприветствовать успели. За последний ковер, с Жар-птицей, в небе ночном крылья раскрывшей, и вовсе двое иноземцев чуть не подрались: толстый, в чалме золотой, кафтане пышном и туфлях загнутых, и худой, чернявый, словно палку проглотивший, со взглядом цепким. Он перед этим все батюшку выспрашивал, что за чудо-птица на ковре изображена: выдумал ли кто, или правда есть такая красота?

– Да у нас на Руси Волшебной только слепой их не видел. Стаями по осени летают, из Вирия прилетают, – степенно отвечал отец, – орут, как жабы на болоте, яблони объедают, паршивицы, и не отвадить!

Заспорили покупатели между собой, слово за слово схватились, за грудки взялись – полетели пуговицы, затрещала ткань. Я за пологом лавки пряталась, наблюдая и посмеиваясь, а батюшка с помощниками его рукава закатывать начали – спорщиков разнимать, ежели до махания кулаками дойдет.

– Мне на половину женскую, любимой младшей жене в подарок! – толстый визжит.

– А мне хозяину моему в дар, колдуну великому! – тощий отвечает. – Зверей диковинных он собирает, жар-птицу давно ищет, много слышал о ней, а не видел!

Улучил момент тощий, батюшке монеты сунул, пальцами щелкнул, в ворона большого обратившись, ковер подхватил, и только его и видели. Я охнула, люди на торге остолбенели, вслед посмотрели-посмотрели… да и продолжили дела свои вести: диво случилось, да не сильно дивное – считай, в каждой деревне кто-то да волком или медведем оборачивается. А тут ворона какая-то.

Долго после торга ехали мы с батюшкой по тракту лесному – уж дело к ночи пошло, а села родного все не видать. В дрему меня клонить стало, но я глаза таращу, боязно! Рядом-то с домом мы лес знаем, а тут мало ли что.

Помощники отцовы да дружина самострелы и сабли наготове держат: и разбойники озоровать в темноте могут, и стая волков напасть, а то и нечисть какая пугать начнет. Вот уже меж деревьев зеленые глаза лешего мелькнули, но батюшка лешего задабривал, регулярно носил ему в чащу хлеба с салом да самогона самого духовитого – и не трогал лесной хозяин отца. Вот стайкой кикиморы сучковатые пробежали, хихикая, волк завыл где-то, оборотень, наполовину оборотившийся медведем, побрел к малиннику… спокойно все было, в общем.

Но вдруг охнул батюшка, зашептались испуганно помощники, кобылка остановилась – и я, уже почти на тюках и свертках заснувшая, глаза распахнула. И увидела сквозь щелочку в возу ведьму, которая нам дорогу заступила: дряхлую, страшную, в лохмотьях каких-то, с носом крючковатым, лицом злобным, горбатую, на палку опирающуюся. Глаза гноящиеся она щурила, прямо на нас глядя.

Дурно мне стало от страха. А батюшка меня рукой к возу прижал и проговорил неслышно.

– Лежи, Марьюшка, не двигайся, не заметит она тебя!

Захехекала ведьма, руки потирая.

– Ох давно я тут ждала, когда мне кто-то такой удачливый попадется, – проскрипела она, – такой удачливый, что даже неудача удачей оборачивается. Деньги к тебе так и льнут, старшая дочь красавица, младшая царя подземного жена… да только не страшен он мне, не указ, не указ! Э-хе-хе, – она закашлялась, – за что же у тебя удачу отнять, себе в здоровье перековать? А вот за что – не поздоровался ты со мной, невежливый ты, удача-купец!

– Да что ты, бабушка-ведуница! – не робкого десятка был батюшка, дружине знак подал не стрелять пока. Всяк знает, что ведьму убить – проклятие схлопочешь, а вот откупиться можно. – Я же молчу, потому что подарок тебе готовлю! Ткани лучшей, парчовой, – он достал из-за спины отрез и словно невзначай краешком меня прикрыл, – королевой в нем будешь!

– Обрезки мне, никому не годные, как побирушке, подбрасываешь? – плюнула ведьма. Я не видела теперь, только слышала – тканью батюшка обзор мне закрыл.

– Лучшее полотно с торга! – бойко ответил отец. – И монет золотых на монисто…

– Небось фальшивые, – прокаркала старуха. Закашлялась снова. Мне и дышать страшно, но и любопытство гложет. Стала я ткань потихоньку в сторону отводить.

– И жеребчика возьми лучшего! – махнул рукой батюшка.

– Погубить меня хочешь? Упаду, костей не соберу.

– Спокойный он, как сон в раю, – не унимался батюшка, – можно на нем спать, а он тебя как на перине будет качать. И седло самое дорогое отдам, золотом-жемчугами украшенное! Ай, хорошо седло!

Замолчала ведьма, дыша с посвистом, дары разглядывая. Я как раз из-под полотна выглянула краешком глаза – и ведьма вдруг захрустела пальцами, захехекала снова.

– Дорогой откуп за удачу отдаешь, купец, да только и капли он твоей удачи не стоит! Но развлек ты меня, торгуясь. Так и быть, не возьму с тебя ничего.

Яков Силыч вытер ладонью пот со лба.

– Спасибо, бабушка, – поклонился, на возу стоя.

– А возьму с дочери твоей, Марьи, что в возу прячется, – сверкнула черными глазами ведьма. – Пусть отдаст мне свою красоту да молодость, и тогда и богатство твое, и удача при тебе останутся!

Обомлела я, задрожала – вот как глупость и любопытство мне отозвались.

– Не бывать этому! – загрохотал отец и к ведьме обратился. – Хотел я с тобой по-хорошему, ведуница старая, да, видимо, по-плохому придется. А ну, прочь с дороги! – и он за поводья потянул, лошадей понукая двигаться. – Не отдам я тебе дочь свою, и удачи тебе моей не видать! Семь оберегов на мне заклятых, нет тебе власти надо мной!

Захохотала ведьма скрипуче, ударила клюкой в землю – и упал отец на возу недвижим, и заснул сном черным, проклятым. Я вскочила, трясу его, в лицо дую, слезами заливаясь. А старуха ближе ковыляет – охранники в нее стрелами целят, а стрелы от нее отскакивают.

– Пусть спит, касатик, – шепчет ведьма, – так удачу сподручнее забирать. И ее заберу, и красоту твою, Марья!

Я от страха схватила, что под руку попалось, в ведьму кинула – оказался то отрез кружев франгалианских, белых, как кипень. Накрыли кружева старуху, ну чисто невеста. Злодейка на руки свои морщинистые под кружевами посмотрела и давай хохотать – а я, пока отвлеклась ведьма, поводья дергаю. Но не идут лошадки, будто каменные стоят.

Ведьма смеялась-смеялась, да вдруг как захрипит! Руки с пальцами крючковатыми вперед вытянула, зашипела что-то: потекла от батюшки к ней удача золотой пыльцой. Но не успела старуха ее поймать – рухнула, в корчах забилась да и померла там же. Пересмеялась.

Тут же лошадки заржали жалобно и в сторону от бабки пошли, еле их я вытянула, чтобы на тракт вернулись. Там же, на дороге, обложили охранники ведьму хворостом и сожгли, а пепел собрали и в реку выбросили – чтобы и духу проклятого на этой земле больше не было!

Вернулись мы домой. Только батюшка все спит и спит, и просыпаться не собирается.

Достала я тогда из сундука с подарками Кащеевыми блюдце с золотой каемочкой, яблоко в саду поспелее сорвала, о сарафан его вытерла и покатила ладонью по блюду, приговаривая:

– Покажи, блюдце, сестрицу мою, Аленушку! Покажи, блюдце, Аленушку!

Катала так, катала, пока не заклубился на дне блюдца туман и не показалась в нем Алена. Тут я ей все и рассказала, и ее с Кащеем на помощь призвала. Оставили они детишек с мамками-няньками, и мигом к нам перенеслись.

Долго смотрел Кащей отца, заклинанья над ним тайные шептал, руками водил. Ночь бился, а к утру вздохнул и головой покачал.

– Я, – говорит, – вижу, что проклятье на нем черное, сонное, путами по рукам-ногам связало, проснуться не дает. Да не снять мне его, ведьма своей смертью его закрепила, вечным сделало. Пока не иссохнет Яков Силыч и не умрет, не спадет проклятье.

Мы с Аленой уж и плакать устали – сидим, обнимаемся, с горя с утра вареников с вишней налепили, так под слезы почти все вареники уже съели.

– Неужели сделать ничего нельзя? – спрашиваю я, носом хлюпая. – Столько чародеев в трех мирах, и никто помочь не сможет?

Задумался Кащей, начал шагать туда-сюда, да вдруг в змея огромного превратился, по кругу пополз. Я от страха на лавку забралась, а Алена смеется, за руку меня вниз тянет.

– Думать ему так сподручнее, – объяснила, – я и не пугаюсь уже, привыкла.

Я посмотрела-посмотрела.

– Понятно, – говорю, – что сподручнее, у него в таком виде башка в пять раз человеческой больше. Это ж в пять раз больше мыслей умных помещается!

Пока Кащей змеиной головой думал, мы еще вареников налепили, с творогом, да так увлеклись, что и напевать стали. Сварили, на стол поставили, посуду пошли мыть. Хорошая работа завсегда горе прогоняет, легче делает.

– Надумал я, – вдруг раздался голос Кащея. Он обратно оборотился и уже вареник в рот засунул, жмурясь от удовольствия. И отвлекся, конечно, чтобы сестру похвалить. – С трех миров у меня в царском тереме повара, а лучше жены никто не готовит!

– Муж мой, видать, из полоза в соловушку перекинулся, – фыркнула Алена, – как поет!

Но видела я, что приятно ей, да и кому не приятно бы было?

– А что надумал-то, Кащей Чудинович? – поторопила я.

– Есть чародей один, – сказал он хмуро, – на острове большом Гран-Притании. Нраву тяжелого, кровной волшбой занимается, в любого зверя может оборачиваться, все растения по именам знает и волшебные зелья варит.

Я как про землю гранпританскую услышала, и про нрав поганый, поинтересовалась с предчувствием нехорошим:

– Не Мерлином ли его зовут, Кащей Чудинович?

– Мерлином, – удивился царь подземный. – Ты откуда про него знаешь, Марья?

Вздохнула я, и все им рассказала – и про сватовство, и про то, как обидел он меня.

– Он это, он, – подтвердил Кащей, – глаз зеленый у него от деда, волшебника, а черный – от девы озерной. Им он проклятия видеть может. Слыхал я, что удалось сварить ему зелье чудесное, семь капель которого любое проклятье снимает. Десять лет он над ним бился, еще когда мы с ним в одном юниверситетусе волшбу изучали у чародея Ибн Хоттаба.

– Так, может, отдаст тебе по старой дружбе? – обрадовалась Алена. – Или хотя бы продаст?

Кащей головой покачал.

– Говорю же, характер препоганый, да и в ссоре мы с юниверситетских пор. Дружили мы крепко, но и соперничали, спорили по мелочи всякой. А потом разошлись пути наши. Чванлив уж больно оказался, а уж гордыни-то до небес.

– Кого-то я узнаю, – прошептала Алена смешливо, а когда муж взглянул на нее, рот зажала. – Ой, молчу, молчу! А что ж вы не поделили-то?

Царь подземный взгляд отвел и бурчит:

– А тебе того, любимая жена моя, знать не надобно.

– Бабу какую-то! – догадалась Алена. – Ах вы ж… И что? Его выбрала?

– Да какое-там, – хохотнул царь, – к Тритону женой ушла.

– Утопла, что ли? – шепотом уточнила я.

– Жива, – отмахнулся Кащей. – На острове Атлантида живет, жемчуга носит, детей Тритону рожает. Он тоже разнообразие любит, не только мавок да русалок морских привечает.

– Это кто тут еще разнообразие любит? – сурово поднялась с лавки Алена.

– Я, но только в яствах, которыми ты меня угощаешь, – обнял ее Кащей, и я чуть не прослезилась. – Так что не отдаст добром мне зелье Мерлин, и в замок свой не пустит. Поссорились мы, по молодости и горячности слов друг другу злых наговорили, а потом отец мой и брат старший в битве с великанами погибли, вот и пришлось мне из юниверситетуса уходить, корону примерять. Так и не помирились. Разве что, – задумался Кащей, – послать бояр и волшебников моих к нему с подарками и вестью, что долг я хочу вернуть? Есть в сокровищнице моей яйцо жар-птицы, найти его труднее, чем туман сетью поймать. Не устоит он, согласится!

Зачаровал Кащей батюшку так, чтобы семь седьмиц ему как одна ночь пролетела, без еды, питья и нужд прочих. А пройдет семь седьмиц – и умрет он, если проклятие не снимем.

Позвали меня родные к себе – негоже мол, Марья, тебе одной оставаться, а с батюшкой под чарами не случится ничего.

– Не одна я, – говорю, – челядь батюшкина есть, и за ними пригляд нужен, да и дружина верная тут сидит, охраняет. Не случится со мной ничего, не волнуйся, Кащей Чудинович. Ты иди, иди, не тревожься за меня, поскорее посольство отправляй, чтобы проклятье снять.

Ушли они с Аленой в царство подземное, к деткам да делам царским своим. Алена на прощание меня обняла, батюшку поцеловала. Я плачу, а ему хоть бы что – лежит, сопит во сне и даже всхрапывает, как богатырский конь. Хоть кому-то сейчас хорошо и спокойно.

Глава 3

Неделю я проходила в тоске глухой и слезах. Все делаю как раньше: по воду хожу, лошадям корма даю, обед варю, ковры тку, вышиваю, а на душе с каждым днем все тяжелее. Соседи мимо ходят, шепчутся, что кончилась удача-то Якова Силыча. И хоть батюшку в селе уважали, но все больше стали дом наш обходить, а меня на улице встретят – так на другую сторону переходят. А вдруг заразно это, проклятье, вдруг и они удачу потеряют?

Одна радость – как разошлась весть, что батюшка под проклятье ведьмино попал, и женихи попропадали. Раньше-то один через ворота заглядывает, другой стучит, третий воды испить попросит, а теперь тишь да благодать.

Через семь дней снова явились в терем наш Кащей с Аленой. Кащей злой, громы и молнии мечет, а Алена его успокаивающе по плечу гладит.

– Отказался он бояр моих и волшебников на земли свои пускать, – наконец, проговорил Кащей. – Те только к его замку направились, как срослись перед ними деревья, сучьями переплелись, и ворон громадный навстречу вылетел. «Никогда!» трижды прокаркал и обратно улетел. Говорю же, поганый у Мерлина нрав, и слуги поганые. Уж и птицей к нему долететь пытались – а напали вороны, отогнали, и лесным зверем добраться – нечисть лесная чуть не разорвала, и через зерцало волшебное дозваться, так зеркало то кукиш показало и трещинами пошло.

– Злопамятный он, видно, сильно, – вздохнула я тяжело, шутки свои вспоминая.

– Я оскорбление проглотил, вторично послал бояр моих с посольством и дарами, так он бояр хоть в замок и пустил, но в лягушек превратил и обратно мне в сундуке хрустальном, водой заполненном, прислал. Еле я их расколдовал.

– Так что же нам делать, как батюшку выручать? – всхлипнула Алена. – Может, мне с посольством съездить? Не злодей же он жене мужней, матери двоих детей, «никогда» кричать и в лягуху обращать!

– Не пущу я тебя, – отказался Кащей зло, – не по рангу моей жене, царице подземной, на поклон к колдунишкам мелким ходить!

Алена рот открыла, на лицо непреклонное мужа посмотрела и закрыла со вздохом.

– Я просить пойду, – сказала я глухо, – по глупости моей ведьма батюшку околдовала, мне его и выручать. Попрошусь в услужение к колдуну, за зелье, сколько запросит, отработаю. Только надо мне, Кащей Чудинович, внешность поменять. А то узнает и точно на порог не пустит: обиделся он сильно на шутки мои при сватовстве. А если будет лицо другое, так, может, удастся зелье у него выпросить.

– Да что ты, Марьюшка, – ахнула Алена, – куда ты одна пойдешь?

– Опасно в лесах тех, – Кащей на меня так оценивающе поглядел, – зверей вокруг его замка много диких, охраняет границы нечисть всякая, а в лесу дремучем год блуждать можно и к людям не выйти. Хитростью к нему проникать придется.

– Я, может, и не хитра сильно, – твержу упрямо, – но в лесу мы с Аленой сызмальства бродим. Не может быть, чтобы и там ни тропиночки, ни таеночки к его замку не было. От зверей на дереве спрячусь, а нечисть угощеньем задобрить можно, а то и на помощь призвать.

Говорю, а у самой поджилки трясутся: куда ты пойдешь, Марья, да ты на дерево-то забраться не успеешь, волка увидишь и сомлеешь от страха!

Алена посмотрела на меня, видит, что бесполезно отговаривать, и только головой покачала.

– Страшно мне отпускать тебя, Марья, но, видно, делать нечего. Даст Бог, так получится у тебя то, что у волшебников и бояр не вышло.

Кащей гребень мой деревянный взял, что-то над ним пошептал и мне протянул.

– На, – говорит, – воткни в волосы, да смотри, не вынимай. Поменяет облик он тебе так, что никто узнать не сможет.

Я гребень над косой воткнула, к зеркалу подбежала – смотрит на меня из зеркала девка белобрысая с носом-картошкой и губами как вареники, сама тощая, глаза серые, брови-ресницы белые. Точно никто не узнает!

– Вот тебе еще подарок, – Кащей мне фигурку коня деревянную на бечевке протянул. – Надень на шею оберег этот. Им ты коня подземного из конюшен моих царских вызвать сможешь. Сейчас донесет тебя конь-огонь до границ леса Мерлина. До замка не сможет – вороны колдуна его мигом приметят и днем, и ночью. Живет у границы леса ведьма одна, нашим Ягам родственница. Скажешь, что я тебя надоумил, не обидит она тебя. А если службу сослужишь ей, глядишь, и поможет на земли колдуна проникнуть. Не любит она Мерлина больше, чем гостей незваных, говорит, глумлив сильно. А если встанет тебе нужда домой вернуться, трижды вокруг себя обернись и трижды ногой топни. И скажи «Стань передо мной, как лист перед травой». Конь перед тобой и появится.

Собрала я котомку, как в лес обычно мы с Аленой собирали: хлеб-соль, кремень и огниво, леденцов на палочках, лент да бус ярких – нечисть задабривать. Рубаху сменную взяла – путь-то длинный, – нож острый на пояс повесила.

Алену обняла, батюшку поцеловала, Кащею спасибо сказала. Повернулась трижды вокруг себя, ногой топнула, как Кащей велел, слова заветные сказала, и появился передо мной конь-огонь. Я со страху глаза зажмурила, на него вскочила – а конь как прыгнет в воздух! И понес меня над полями, над лесами, вслед за солнышком.

Я поначалу-то боялась, а затем любопытство пересилило, и вниз смотреть стала.

И вижу – остров большой за морем, а на одном краю того острова лес дремучий растет. Лежат среди леса луга, озеро большое блестит, и на берегу его стоит замок высокий белый, стеной огражденный, с высоты совсем маленьким кажется, с ладонь мою.

Опустил меня конь-огонь далеко от замка в лесу дремучем, у избушки малой. Избушка та ровно как у наших бабок-ежек на лапах посреди поляны стоит. Только лапы не куриные, а гусячьи, с перепонками. И у избушки, смотрю, гуси-лебеди пасутся, в пруду плещутся, гогочут, и их тут видимо-невидимо.

Сошла с коня, он снова деревянным оберегом стал, и я его на шею себе повесила. Пошла к избушке – гуси мне дорогу заступают, шипят, щипаются, да я привычная – сорвала прут длинный и разогнала их. Вокруг избушки частокол стоит, а на частоколе черепа сушатся, человеческие и звериные, а у избушки ступы вверх донышками расположились – разные, а красивые какие! Одна красная лаковая, ровно как сапоги у батюшки праздничные, другая – в узорах восточных, хитрых, третья кружевом обшита.

– Повернись, – кричу, – избушка, ко мне передом, к лесу задом!

Повернулась избушка со скрипом, оханьем и кряканьем. Поднялась я по крыльцу ветхому, в дверь постучалась, в окна грязные заглянула:

– Эй, хозяйка, есть дома?

Вздрогнула: на подоконник изнутри котяра большой вспрыгнул, да как замяукает истошно!

Я еще покричала, покричала. Дверь толкнула – и открылась она. А там! В паутине все, ветки какие-то под потолком висят, нетопыри да бабочки мохнатые потолок и стены облепили. На столе в горшках то ли тесто, то ли похлебка булькает, по запаху так забродила уж давно. Печь сажей покрыта, и нет хозяйки!

– И неудивительно, – под нос себе бурчу, – я бы тоже в грязи такой жить не стала. Ну что, – у кота спрашиваю, – когда хозяйка-то твоя прибудет?

А кот только шипит и лапой с когтями меня поймать норовит.

Походила я туда-сюда у дома, побродила, от гусей отбиваясь. Как, думаю, ведьму умилостивить, чтобы помочь мне согласилась?

Еще раз на грязные окна избушки посмотрела и обрадовалась:

– Так я ей порядок наведу, ужин приготовлю, печь истоплю, вот она меня и наградит!

Набрала я в лохань из колодца воды, в сундуке каких-то лоскутов цветных нашла, и давай там все вымывать! Нетопырей прогнала, бабочек выпустила, паутину собрала и с пауками во двор вынесла. Окна отдраила, из горшков все повыбрасывала и новое тесто поставила из муки, в ларе найденной. Печь растопила, полы помыла. Десять раз с ведром туда-сюда к колодцу бегала, и каждый раз гуси противные меня за ноги-руки щипали, синяки ставили.

Уж я их уговаривала!

– Для хозяйки вашей стараюсь, – говорю, – смотрите, как чисто стало!

А гуси еще пуще щиплются! Особенно два злющих попалось, до крови меня защипали. Так я от одного отмахнулась полным ведром, по башке попала, он бряк – и помер. А остальные от меня с гоготом прочь бросились.

Постояла я с гусем убиенным в руке, повздыхала… но не пропадать же добру? Ощипала его, обсмолила, приправами какими-то найденными в шкатулках обсыпала и в печь запекаться к хлебу поставила.

Ночь уже наступила, зажгла я свечи, в сундуке найденные. Странные, черные, со знаками непонятными, ну так кто тех бабок-ежек знает? Я тружусь, а кот все под ноги мне бросается и мяукает истошно.

Закончила я дела наконец, стол накрыла, сижу, хозяйку жду. А хлеб и гусь так пахнут вкусно! Я слюну глотала-глотала, да не выдержала, ножку жирную гусячью оторвала и крылышко, да кусочек хлеба отрезала. Ах, хорош хлеб оказался, да и гусь мягкий, будто халвой да пряниками всю жизнь питался! И приправы вкусные!

– Вот дура-де-е-евка! – вдруг слышу, говорит кто-то. Оборачиваюсь, а то кот! – Вот Яга приле-е-етит, не сносить тебе головы!

Я от страха как завизжу! Кот уши лапами зажал, глаза зажмурил.

– Что орешь, блаженная, – шипит, – как банши, будто понимаешь, что я говорю?

Я только вспомнить попыталась, не было ли среди приправ, которыми я гуся обсыпала, мухоморов толченых, как затряслась избушка, затанцевала. Загудело в небесах, засвистело. Гляжу в окошко вымытое – а на поляну, месяцем ярким освещенную, ступа приземляется золотая, словно карета царская. Вышла из нее баба моложавая, красивая, в платье, в котором и царевне надеть не стыдно будет. Лицо молодое у ведьмы, брови черные, а волосы седые в прическу искусную подняты.

– Так-так, – говорит Яга громко, – чую, человеческим духом пахнет. Гости, видно, у меня.

И в окно, из которого я выглядывала, как зыркнет! А глаза ее зеленым как полыхнут, и у меня по спине словно льдом посыпало.

– Незваные, – добавила хозяйка грозно.

Коленки у меня затряслись, и я нырк за печку! Там тепло, тесно, мыши шебуршатся весело. И кот тут как тут, сверху прыгнул.

– Найде-е-т, – мяучит, – тебя, дура-де-еевка, куда залезла? Уж я мяукал тебе, мяукал…

– Ты бы лучше мышей ловил, чем меня учил, – огрызнулась я и дальше за печку протиснулась. А сама голову повернула и на дверь смотрю, подглядываю. Ничему-то меня жизнь не учит!

Заскрипела дверь, распахнулась. Яга встала на пороге, оглядела избушку, за сердце схватилась и в обморок – бух!

– Это она от радости? – у кота шепотом спрашиваю.

– От радости-и, – мяучет ехидно, – беги, де-е-евка прочь, а то она от радости такой и пришибить може-е-ет!

Глава 4

Я из-за печки осторожно выбралась, котомку свою прихватила. Не удержалась – кусочек хлеба в рот отправила, через Ягу переступила, чтобы бежать…

А она лежит, и не дышит, кажется. Совесть меня заела – присела я рядом, по щекам ведьму похлопала, воды в рот набрала, ей в лицо брызнула. А сама от страха едва рядом не падаю. Сейчас как очнется, да как окажется злой!

Яга глаза открыла, и я затараторила:

– Прости меня, тетушка Яга, что незваной гостьей пришла! Кащей сказал, тебе кланяться, у тебя помощи просить! Нужно мне к колдуну Мерлину попасть, на работу к нему наняться! Решила я тебе в службу убрать тут, ужин сготовить, а если недостаточно, то другую работу мне загадай, я все исполню!

Яга мутными глазами на меня посмотрела, снова избушку взглядом обвела и опять глаза закатила.

– Тетушка, – тереблю ее, трясу, водой поливаю, – тетушка, не спи на полу, замерзнешь! А, может, голодная ты? – сообразила я. – Может, гуся тебе дать откусить?

Тут она снова глаза приоткрыла.

– Ты, – спросила слабым голосом, – еще и гусей моих запекла?

– Одного, – ответила я испуганно, отскочила назад и блюдо с гусем ей протянула, – а что, не хватит тебе, тетушка Яга?

Яга взвыла голосом нечеловеческим, так, что я от страха с гусем на печку обратно забралась, а ей в ответ волки из леса на десять голосов провыли. Глазами опять сверкнула, мертвецкими, гнилушечными, ко мне метнулась. Задрала голову, руки ко мне протягивая, и тут ее взгляд за потолок зацепился.

– Паутина моя селекционная, – провыла она горестно, – нетопырчики мои с пометом целебным!

– Помета от них знатно было, – согласилась я шепотом.

Стала Яга по избушке метаться, сундуки открывая, в горшки заглядывая, и причитать, волосы свои седые дергая.

– Травы мои волшебные толченые! Зелья мои, годами настаиваемые! Ткани заговоренные! Свечи, ифритовыми пчелами сделанные! Все, все, что нажито трудом непосильным, вековым!

– А грязь на окнах тоже волшебная? – полюбопытствовала я тихо.

– Ой, да что же ты не замолчи-и-ишь никак, дура! – кот рядом замяукал и когтями мне в руку вцепился.

– Сама не знаю! – я ладонь раненую лизнула, кота за шкирку взяла и с печи сбросила.

Яга на меня опять посмотрела, скривилась, носом повела.

– Не замолчит, потому что гуся порошками волшебными натерла, – прорычала она, – один такой страх убирает, рот отворяет. Что с тобой-то делать, девица ты глупая? Ну уж Кащей, удружил так удружил. В камень тебя обратить или эльфам в услужение отдать? Ты хоть понимаешь, что каждая паутинка и пылинка тут дороже золота стоила?

Опустила я голову. Опять хотела как лучше, а только хуже сделала.

– Прости меня, тетушка Яга, – повинилась я. – Хотела я тебе доброе дело сделать, а оно вон как вышло. Не со зла я, очень мне хотелось тебе понравиться, чтобы к колдуну Мерлину помогла попасть.

Яга руки в бока уперла, брови подняла.

– И зачем тебе к гаду этому, девица?

Я с печи слезла и все ей рассказала – и про батюшку, и про ведьму, и про совет Кащея, от расстройства чуть ли не половину гуся за это время умяв. Умолчала о сватовстве только и о том, что заколдованный гребень в волосах у меня. Яга меня слушала, слушала, и как начнет улыбаться!

– Ну, – под нос себе бурчит, – вот и возможность сразу двоих проучить!

А громко у меня спрашивает:

– Так, говоришь, к Мерлину в услужение хочешь наняться?

И сама свою избушку выразительно оглядела.

– Хочу, тетушка, – кивнула я воодушевленно.

А она еще пуще улыбается.

– Помогу тебе, – говорит. – Конечно, помогу. Как такой славной девице не помочь?

– Ой, спасибо, тетушка, – я в пояс ей поклонилась. – Век доброты твоей не забуду. Но, может, поешь ты с дороги? – и половину гуся на блюде ей протягиваю. – Раз все равно я его зажарила.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.