# Кот, Осел и… Маша

Дарья Александровна Волкова, Наталья Литтера

Финальная книга семейной саги «Тобольцевы-Королёвы». Встреча со старыми полюбившимися героями двух семей гарантирована. С новыми – тоже.

© Волкова Д., Литтера Н., текст, 2026

© Литтера Н., иллюстрации, 2026

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2026

## Глава 1

> Осел – это очень ответственная роль.

> Ваня Тобольцев (Иня)

Они долго прощались на вокзале, прощались шумно, весело и со слезами. Восемь человек и восемь кукол. За время фестиваля ставшие одной дружной человечески-кукольной семьей.

Но сейчас надо разъезжаться. Каждому в свою сторону. В Москву едет только Яна, и она уезжает первой. Долго машет через вагонное стекло, сначала своей рукой, потом лапой Афанасия. И, вытирая им обоим слезы, смотрит, как вслед за поездом бегут до конца перрона ее товарищи по сцене.

Они увидятся. Обязательно увидятся когда-нибудь еще, и не раз. Будут еще фестивали, и гастроли, и встречи. С этого фестиваля кукольных театров у Яны началась на самом деле новая жизнь. В Москве ее ждет новый театр – настоящий, большой, куда ее позвал ее педагог. А еще там Яну ждет последний курс обучения, дипломный спектакль. И столько всего нового и интересного.

Лапой Афанасия Яна вытерла остатки слез. Ехать ей почти сутки. Яна усадила кота на полку, улыбнулась попутчикам по купе и задалась вопросом: «Что сначала – есть или спать?»

Яна провела ревизию своих скудных съестных запасов и решила, что лучше всего – перекусить и лечь спать.

Яна медленно ела йогурт с булочкой, рассеянно глядя на мелькающий за окном пейзаж и ни о чем особо не думая. А потом застелила бельем свою верхнюю полку, повозилась там под одеялом, меняя узкие джинсы на удобные шортики, закуталась в свой любимый дорожный плед, который лет двадцать назад привез из командировки в Монголию отец, и мгновенно уснула.

* * *

Время возвращаться в Москву. Эта мысль не отпускала весь последний месяц, а Ваня оттягивал неизбежное, как мог. Время возвращаться в Москву… А он застрял в Костроме и не хотел оттуда уезжать. Может быть, даже остался бы, но уже наступил октябрь, и его однокурсники давно учатся, слушают лекции, сдают контрольные, а он прогуливает. Последний год обучения, последняя зимняя сессия, госэкзамен, диплом. Если бы не опасность вылететь на финише из вуза, Ваня точно остался бы. А что? Хороший старинный город на Волге, и работа хлебная.

Летняя идея с автостопом воплотилась только наполовину. На перекладных Ваня из Москвы добрался до Костромы и неожиданно для себя там и осел, найдя работу. Все получилось само собой. Шел по городу, увидел объявление о том, что требуется сотрудник в риелторскую компанию, вспомнил весеннюю практику в строительной корпорации, где ему удалось продать квартиры, и завернул. Язык у Вани всегда был подвешен хорошо, денег на съемную комнату на месяц хватало… В общем, задержался. И быстро освоился, и даже провернул за лето неплохие сделки. Спасибо той же практике. А вот теперь пора возвращаться. Мама каждый день напоминает в телефонном разговоре про институт, сестра недоумевает, что он забыл в Костроме, а Ваня… Ваня просто боялся возвращения. Он боялся того, что огромный родной город накроет его воспоминаниями, поглотит и снова сделает несчастным. Таким же несчастным, каким он был три месяца назад, покидая Москву. Несчастным и одиноким. В Костроме это одиночество сглаживалось новым местом, работой и даже девушкой, с которой познакомился в кафе. Девушка была милая, смотрела на Ваню, как провинциалы смотрят на столичного жителя, секс тоже был ничего. Правда, душу не затрагивал, но это как раз очень хорошо. Душу вообще никому трогать не надо. Уже дотрогались.

– Не грусти, малыш, – сказал он, целуя на прощание милую костромскую девчонку, и, привычно закинув рюкзак на плечо, отправился к поезду на Москву.

Москва ждет. Там мама, отец, сестра, друг и… Она. Скоро родит, наверное. О Ней Ваня думать себе запретил. В Москве мама, отец, сестра, друг и институт. Именно так.

Поезд был плацкартный, народу полный вагон. Всем надо в Москву.

Ваня без труда нашел свое место и сел. Его соседями оказалась семейная пара – большой пузатый мужик и пышная женщина с гладко зачесанными, собранными в крошечный пучок волосами. Сидя напротив друг друга, они вдвоем занимали все пространство. Хорошо, что Ваня худой – приладился. Правда, ноги длинные, так и норовили уткнуться в женские напротив. Ладно, если что, полезет наверх. Хоть Ванино место – нижнее. Но представить себе, как кто-то из этих двоих забирается на вторую полку, было невозможно.

– Остаток от дерева, четыре буквы, – прочитал мужчина, вертя в руке ручку.

– Пень, – ответила женщина.

Хорошее времяпровождение – кроссворд. Мама в отпуске тоже всегда кроссворды разгадывает.

Ваня огляделся по сторонам. И увидел кота. Совершенно знакомого кота с зашитым ухом. Практически друга. Казалось, что этот кот ему даже подмигнул, несмотря на то что был тряпичным. И тогда Ваня приподнялся, протянул руку и слегка пожал ему лапу.

Кот не пошевелился. Он сидел в изголовье четвертого пассажира и сторожил его сон. Пассажир этот был почти до макушки замотан в старый, застиранный, непрезентабельного вида плед, с одной стороны показывая миру соломенные вихры, а с другой – полосатые носки.

– Композитор на «эм», пять букв, третья «лэ».

– Не знаю.

– И я не знаю. Могли бы кого попроще придумать.

– Малер, – неожиданно услышал Ваня свой собственный голос.

– О! – обрадовался мужик. – Подходит.

А Ваня не отрывал глаз от спящего пассажира, вернее, пассажирки. Ведь кот не мог сторожить никого другого. Она бы ни в жизнь не рассталась со своим котом.

– А ты не знаешь, что такое «имущество предприятий»? – мужик решил привлечь Ваню к разгадыванию кроссворда.

– Сколько букв?

– Пять.

– Актив.

Неужели это говорит он? Неужели он все это знает? Он, который прошлым летом сдавал хвосты, чтобы не отчислили из института? Да уж…

Ваня смотрел на кота, отгадывал кроссворд и думал о своем. А потом его соседи засобирались выходить и поссорились. Ни с того ни с сего. Вот ведь. Всю дорогу сидели тихо-мирно, а как поднялись со своими сумками, сразу стали выяснять отношения, да так громко, что хозяйка кота заворочалась.

– Я так и знала, что самое важное ты и забудешь! Просила же три раза, возьми с собой повязку на поясницу.

– Она уже вся облезла, куда ее везти, позориться только, новую купим.

– Сейчас такие не продаются, одни подделки.

И этот спор на весь вагон.

Ваня придвинулся к окну и наконец вытянул ноги. Поезд мерно постукивал колесами, кот сидел.

Ваня открыл рюкзак, вынул оттуда термос и контейнер с бутербродами. Теперь можно неспешно, с толком, чувством и расстановкой перекусить.

Плед на верхней полке напротив зашевелился энергичнее, все-таки громкие попутчики разбудили, потом девушка в пледе начала садиться, увидела Ваню, сделала резкое движение, стукнулась головой о багажную полку, тут еще поезд помог – дернулся, и… нет, девушка на полке удержалась, а вот кот полетел вниз.

Ваня его поймал и усадил на стол около окошка, а потом налил из термоса чай и протянул стакан Яне:

– Будешь?

Она смотрела на него абсолютно круглыми и ничего не понимающими глазами:

– Ты как тут оказался?!

– Билет купил.

Под пледом на Яне оказалась футболка и короткие шорты, напоминающие трусы. Она нащупала рукой штаны и стала, пыхтя, неловко их на себя натягивать. Лишь после этого взяла чай.

– Я бутерброд могу предложить.

Бутерброд Яна ела уже внизу, куда переместилась после нескольких глотков. Она плюхнулась напротив Вани, продолжая совершенно ошалело на него смотреть. Ване даже захотелось выйти в туалет и глянуть на себя в зеркало. Может, у него нос синий или выросло третье ухо? Или открылся третий глаз? На лбу! Но если и открылся, то Ваня этого не почувствовал.

Взяв бутерброд, второй рукой она потрогала его за плечо.

– Ваня, это правда ты? Ты настоящий?

Приплыли…

– Нет, конечно. Это мой двойник, которого я послал на поиски кота. Кот нашелся, скоро я призову двойника обратно к себе. На вокзале в Москве.

Яна некоторое время молчала, потом откусила бутерброд, запила его чаем.

– Бутерброд настоящий, чай тоже. Значит, ты тоже настоящий.

Ваня улыбнулся:

– А ты? Настоящая?

Она помотала головой, спутанные после сна волосы забавно подпрыгнули.

– Если честно, начала сомневаться.

– Откуда едешь?

– Есть такой удивительный горд – Пермь. – Яна с удовольствием уминала бутерброд.

– А мне сказали, что ты в Питер уезжала. Может, перепутали? Тоже на «пэ» начинается. Говорят, тоже удивительный. – Ваня протянул ей второй – с сыром.

А Яна чуть не подавилась остатками первого, даже закашлялась.

– Это кто тебе сказал?!

– В театре. Я приходил, тебя нет. Сказали, уехала.

Яна замерла.

– Вообще, они многое потеряли. «Три поросенка» без тебя было совсем не то.

– Ты стал поклонником кукольного театра?!

– Чуть было не стал, – уточнил Ваня. – Но потом резко завязал. Кота нет, тебя нет, на кого ходить?

* * *

Это был Ваня. И словно бы не он. Иногда он говорил какие-то слова – и возвращался тот немного нахальный парень с черными жгучими глазами и хриплым голосом. А иногда Яне казалось, что напротив нее сидит взрослый мужчина. Который ее старше лет этак на… на сколько-то. Что-то в нем изменилось, и Яна не могла понять – что? И слишком пристально всматриваться в него было неловко. Да ну нет же, как взрослый? Это же Ваня. Который по кукольным театрам шастал. Ее искал, оказывается. Да если бы она знала… А что бы поменялось?

– Вот так, брат, у нас с тобой есть почитатель, – Яна в попытках вернуть самообладание повернулась к коту и потрепала его по уху. – А мы с котом с этого сезона в другом театре работать будем. Меня мой педагог к себе взял, – добавила она с легкой гордостью. И продолжила: – Кота, кстати, зовут Афанасий.

– Приятно познакомиться, брат. Лучше поздно… – Ваня протянул руку и снова пожал лапу коту. – Иван.

«Ну какой же взрослый пожимает кукольным котам лапы?» – успела подумать Яна, как Иван огорошил ее вопросом:

– На премьеру пригласишь?

Это что же значит? Что он хочет снова… продолжить знакомство? А как же… А как… И голова спросонья совершенно ничего не соображает.

Яна откусила еще кусок бутерброда – очень вкусного, кстати! – и задумчиво ответила:

– Теперь придется.

За бутерброды надо рассчитаться. Мы даем представления за еду, да-да.

– Ну вот и договорились, – широко, как умел только он, улыбнулся Ваня.

А Яна тихонько вздохнула и принялась доедать бутерброд. А Ваня ей рассказывал – про то, что все лето провел в Костроме, что это красивый старинный город на берегу Волги и что это родина Снегурочки.

– Да-да, – важно закивал Иван на удивленный взгляд Яны. – Дед Мороз живет в Великом Устюге, а вот Снегурочка – из Костромы. Ты еще не играла Снегурочку?

Вот за такими веселыми разговорами время прошло незаметно. Мелькали за окнами деревья и изредка домики, по вагону мимо проходили люди, а они вдвоем – разговаривали, ведь соседей по купе больше не было. Ваня рассказывал про Кострому, Яна – про Питер и Пермь. И все было весело и почти по-настоящему.

И лишь когда люди заходили по вагону слишком часто, Яна поняла, что поезд подъезжает к Москве. А Москва – это значит расставание.

– Ты продолжаешь писать стихи?

– Нет, – как-то по-детски насупился Иван. И что он ей казался повзрослевшим?

– Почему?

– Вырос. И вообще, наверное, это было детство и несерьезно.

Ах вон оно что. Сам Ваня считает, что он вырос из детства. И из стихов, посвященных необыкновенной женщине. Ну не маме же, верно? Эх, надо было тогда спросить. А теперь поздно и глупо.

– Не думала, что стихи – это детство. Может быть, у тебя просто временно пропало вдохновение.

Ваня пожал плечами. Тема была ему явно не слишком приятна, и он предпочел ее сменить.

– Тебе уже обещали какие-нибудь роли на новом месте? А в Перми что играли?

Яна решила пойти ему навстречу. Да и для нее тема стихов была не самой… приятной.

– Да, я уже занята в «Ходже Насреддине». У меня роль… осла! А про Пермь долго рассказывать, мы уже подъезжаем. Но я везу домой второе место!

– И ты молчала? – возмутился Иван. Ну как-то да, до хвастовства дело не дошло. – Второе место ты заняла одна или с Афанасием?

– На пару.

– Поздравляю, мэтр! – Афанасий был удостоен третьего рукопожатия. А потом перевел взгляд на Яну. – И когда будем отмечать твой триумф?

Отмечать? Чаем с блинчиками – как прошлый раз? А стихи ты мне почитаешь? Яна медленно досчитала до десяти, прежде чем ответить.

– Это не считается за отмечание?

Ваня проследил за направлением ее взгляда. А Яна указывала на опустевший термос.

– Это? Никак не тянет.

А в коридоре уже толкались люди с рюкзаками и баулами, подтягиваясь к выходу. Свои вещи им пришлось собирать в спешке. Впрочем, вещей было что у Яны, что у Вани – по одному рюкзаку. С особой аккуратностью Яна паковала Афанасия, а Ваня – термос.


Толпа пассажиров вынесла их на площадь трех вокзалов, понесла к метро. Яна шла, чувствуя, как накрывает усталость. И вяло гадала, когда они с Ваней расстанутся. Наверное, в метро. Разные ветки, разные станции, разные адреса.

– Скучала по Москве?

– Кажется, да. А ты?

– Не знаю.

В вагон они зашли вместе. И через одну остановку Ваня усадил Яну на освободившееся место. Она смотрела снизу вверх на его кажущееся отсюда, снизу, совсем неузнаваемым лицо и думала, что надо спросить, когда он выходит. Но вагон метро мерно качался, вокруг стояли люди, и… и молчать было проще и удобнее.

Еще несколько остановок – и они вышли. Перебрались на другую ветку. Снова поезд. Снова молча.

Когда они поднялись в город из метро, уже стемнело, зажглись фонари, неоновые вывески и щиты реклам светились ярко.

– Мне туда, – Яна махнула рукой. От станции метро до дома примерно полчаса пешком. Или две остановки на автобусе. Но колесными средствами транспорта Яна сыта по горло. Удивительно все же, что они с Ваней живут в одном районе. А встретились в центре. Удивительное совпадение. – А тебе в какую сторону?

– И мне туда.

– А ты где живешь? – Совпадения все сыпались и сыпались.

– Немного в другой стороне. Пошли, холодно и ветрено. А у тебя премьера. Осел – это очень ответственная роль.

А может, и не совпадение. Во всем этом было явно что-то не так. Но подумать об этом не получалось, усталость наваливалась все сильнее, и темнота вокруг давила, и ноги переставлять с каждым шагом все труднее. Может, надо было все-таки на автобусе? Ладно, поздно уже сомневаться.

– Похоже, я слышу слова эксперта по ролям ослов, – буркнула себе под нос Яна, только чтобы оставить за собой последнее слово. И они пошли. Уже молча.

Лишь у ее подъезда на прощание Ваня сказал:

– Пока. Афанасий, рад был повидаться.

Яна вытащила из рюкзака лапу Афанасия и помахала ею Ване. А потом, несмотря на усталость, смотрела через окно между первым и вторым этажом, как он уходит. В том же направлении, откуда они пришли. Только в этот момент Яна поняла, что Иван ее провожал. А сам он живет совсем не рядом с ней. А где-то в другом районе. Возможно, на противоположном конце Москвы, и ему еще два часа добираться до дому.

Романтик чертов!

Вот зачем он это сделал?! Яна прижала ладони к ставшим горячими щекам. Он что, хочет опять… снова… читать ей стихи, посвященные одной совершенно необыкновенной женщине? После того, как Яна с таким трудом заставила себя забыть это все – и их встречу, и его приход на спектакль, и разговоры, и заразительный смех, и глазищи его жгучие. И чай с блинчиками и стихами. Будь они неладны!

Зазвонил телефон. Мама.

– Яня, ты куда пропала? Мы с папой видели в окно, что тебя молодой человек до дома проводил, но он же уже ушел. А ты где?

– Иду, мама, уже иду. Шнурок развязался.

Яна посмотрела на свои шнурки. Потом стянула с плеча рюкзак, достала кота и прижалась лицом к зашитому уху.

– Ох, Афанаська, я такая дура…

* * *

Она назвала его экспертом по ролям ослов. И в этом была правда.

Самая главная его роль в этом году.

Ваня ехал в метро. Вагон был полупустой – уже поздно. До дома добирались припозднившиеся, такие же, как он сам.

Эксперт по ослам. Интересно, как на это отреагировал бы умник? Но у них разная география и разные часовые пояса. У кого-то крутой Карнеги-холл, а у кого-то плацкартный вагон, кроссворд про Малера и потеря квалификации по общению с девчонками. Яна не отреагировала ни на один намек по поводу продолжения общения. Почти обидно, но он все равно был рад ее увидеть. Теперь они в одном городе и, значит, не потеряются. Двум ослам лучше держаться вместе.

Ваня почувствовал накатившую вдруг усталость, закрыл глаза и чуть не пропустил свою остановку. Вылетел из вагона поезда в последний момент.

А дома ждала мама. Она как обняла его на пороге, так и не хотела выпускать из рук.

– Ванечка…

* * *

Весь последний месяц Илья Юльевич старался не задерживаться в офисе. Более того, все чаще он уезжал до окончания рабочего дня. А все потому, что осенью темнеет раньше и надо успеть на прогулку. Майе обязательно надо гулять.

Летом они жили за городом – Май необходим свежий воздух, Илья два раза в неделю ездил в офис, все остальное время работал дистанционно. В сентябре они вернулись в столицу.

За лето Майя сильно поправилась и теперь напоминала… шарик с хорошим аппетитом, который, правда, в последнее время стал не таким хорошим. Всему виной – поздний токсикоз. Плюс тяжесть в ногах и усталость в пояснице. Еще бы – ощутимый груз с собой носить. Их дочь. Дочь, которая росла, шевелилась, показывала характер и причиняла все большее неудобство Майе. Малышке становилось тесно. И если раньше ее движения не вызывали дискомфорта, то теперь все было по-другому. Пару раз она надавила на печень, один раз неудачно перевернулась, и у Май замкнуло поясницу. А срок был все ближе и ближе.

Доктор утверждал, что беременность проходит неплохо, а с учетом возраста будущей мамы так вообще прекрасно. У Ильи не было причин не доверять врачу, но это не отменяло постоянное состояние «руки на пульсе».

Он просыпался ночью каждый раз, когда Майя, пыхтя и сопя, сползала с постели в туалет. Теперь это происходило часто. И каждый раз Илья заставлял себя не вскакивать и не провожать, а терпеливо ждал ее возвращения, такого же пыхтящего и сопящего, после чего засыпал вновь.

Все его мысли сейчас были заняты Май и будущим ребенком, даже Юня временно отошел на второй план. Потому что он вырос, он взрослый, он самостоятельный. А Май сейчас даже ходить не так-то просто, и их каждодневные вечерние прогулки незаметно становятся все короче и короче. А гулять надо, пока погода хорошая.

К его приезду Май была уже готова, и Илья отвез жену в сквер недалеко от дома. Еще совсем недавно они ходили туда пешком, теперь добираются на машине. Обязательный ритуал их вечерних прогулок – мороженое. Майя, которая все последние годы успешно боролась со своей тягой к сладкому, временно сдалась. И без мороженого они не гуляли.

Илья купил эскимо, привычно вручая его жене, и они медленно пошли по дорожке. Под ногами были желтые сухие листья. Листья тихо шуршали. По дорожкам бегали дети, Илья подумал, что через года два вот так же будет бегать…

– Тебе понравилось в Америке? – спросила Май.

Илья пожал плечами:

– Наверное, да. Любопытно. Но Европа мне нравится больше.

В Америке он был давно, а Майя не была никогда. Сын же с гастролями туда попадал каждый год, и завтра у него выступление в легендарном Карнеги-холле.

– Интересно, – Май увлеченно ела мороженое, – а Юне там нравится?

– Нравится, – уверенно ответил Илья. – Мне вообще кажется, что Нью-Йорк – это его город.

– Хорошо бы, – Майя вздохнула и на секунду оторвалась от эскимо. – Таня присылала мне фото, Юня какой-то бледный.

– Ты тоже была бледная на гастролях в Гранд-опера. Помнишь, как волновалась?

Это было очень давно, еще до рождения сына. Майя, скрипачка в оркестре Большого театра, уехала с гастролями в Париж на три недели. Волновалась страшно. Но к волнению примешивались предвкушение и азарт. Он тогда прилетел в Париж на один день, чтобы посетить их премьерный спектакль – балет «Спящая красавица». После спектакля был устроен большой прием артистам Большого, с которого Май сбежала, и они, соскучившиеся, долго любили друг друга в номере отеля «Бристоль», уснув далеко за полночь. А на следующий день она поехала на репетицию, а он в аэропорт.

К слову, гастроли тогда прошли с большим успехом, и оркестр отдельно дал два дополнительных концерта.

– Так то я, а то – Юня! – ворвался в его воспоминания голос Май. – У него в его годы опыта выступлений гораздо больше! Главное, чтобы не разболелся. Но Таня писала, что они оба здоровы и перелет перенесли хорошо.

Таня писала, Таня прислала… у его жены действительно получилось наладить контакт с избранницей сына, да еще за столь короткое время и с учетом очень непростых обстоятельств. Это, конечно, замечательно. А вот то, что она сейчас так волнуется, – плохо.

Концерт важный, бесспорно. Но все будет хорошо.

– Думаешь, у Юни опыта больше? – спросил Илья. – Мне кажется, у вас просто были разные площадки. У него большое упущение с приемными офисов.

Он это сказал и сразу почувствовал, как подозрительно покосилась на него Май.

– Мог бы пару раз подержать его в своей приемной – для расширения опыта.

Совет отличный, но…

– Как-то не пришло в голову. Теперь уже, думаю, поздно, – совершенно серьезно ответил Илья.

Май доела эскимо, и они повернули к машине. Илья чувствовал, что и без того медленный темп прогулки стал еще медленнее.


А после ужина он мерил ей давление и записывал данные в таблицу. Во всем должен быть порядок. Май, явно забавляясь, потребовала перемерить контрольно. Илья невозмутимо выполнил эту просьбу. Во всяком случае, она переключилась с предстоящего концерта и временно перестала волноваться. Чуть позже к переключению Май с концерта присоединилась и малышка. Они уже легли спать, когда дочь дала о себе знать активными действиями. Похоже, ее личные день и ночь не соответствовали земным.

Май взяла руку Ильи и положила ее себе на живот:

– Дочь требует твоего внимания.

А там разошлись не на шутку. Сплошное дрыг-дрыг.

Илья начал гладить живот, чувствуя, как под его руками малышка успокаивается.

– Сейчас уже поздно, пора спать, – произнес он, почти касаясь губами кожи туго натянутого живота. – Мы обо всем поговорим завтра.

Просто удивительно, как это порой срабатывало. Она действительно различала голоса и прикосновения? Поверить в такое было сложно. Но очень часто угомонить ребенка удавалось именно ему.

– Ну хотя бы тебя она слушается, – произнесла с довольным вздохом Май.

Илья улыбнулся.

* * *

Нью-Йорк в октябре уныл. Илья засунул руки поглубже в карманы пальто и пошел дальше, периодически пиная ногами листья. Будем честными. Уныл был не Нью-Йорк. Уныло было на душе у Ильи.

И он совершенно не понимал причин этого уныния. Все должно быть ровно наоборот! Он женился чуть более трех месяцев назад. Счастливо. Безумно счастливо на любимой девушке. Профессиональная карьера набирает ход как скоростной экспресс – и сегодняшний концерт в Карнеги-холле тому подтверждение.

Илья сделал еще несколько шагов – и опустился на скамейку. В любом месяце в Централ-парке людно. Ему нравился Нью-Йорк. Тот самый город, где в многомиллионной толпе ты всегда одинок. К одиночеству Илья привык. А теперь он и вовсе не одинок. У него есть Таня. И сегодняшнее выступление в Карнеги-холле, мечта многих и многих концертирующих пианистов.

Так почему же Илья боится предстоящего вечера? Боится так, что временами страх перерастает в неконтролируемую панику. Вот как полчаса назад, например. Поэтому он спешно собрался и ушел из номера со словами: «Мне надо пройтись». Таня не сказала ему ничего, только проводила встревоженным взглядом.

И вот он здесь, на скамейке Централ-парка. Совсем недалеко от него раздалась ритмичная музыка. Илья повернул голову – на газоне группа молодых людей, парни и девушки разминались, собираясь, похоже, танцевать. А самому Илье неплохо бы еще раз порепетировать сегодня. Но он продолжал сидеть, засунув руки глубоко в карманы пальто.

Карнеги-холл. Ну и что, что Карнеги-холл. Он уже выступал здесь, один раз, но все же. Антон сказал, что в зале будут целых два сенатора. Не в этом же причина волнения? Ну, сенаторы. Да хоть весь Сенат и президент. Илья Королёв играет вне зависимости от наличия в зале сенаторов.

Играть будет Рахманинова. Любимого Танечкой Рахманинова. Композитора, которого считает своим одновременно и русский, и американский народ. Программа давно выучена, обкатана, вылизана до блеска. Рахманинов Илье идет – по мнению Тани. И по мнению мамы, кстати, тоже. Наравне с Шопеном и Бетховеном он входит в тройку любимых композиторов его жены и матери, которые считают, что их музыка Илье очень подходит. А вот музыка Кейджа – нет, в этом жена и мать тоже единодушны. А Королёв-старший, который не обзавелся собственным мнением по поводу Кейджа, – потому что не слышал, – дипломатично примкнул к жене и невестке.

Илья зябко передернул плечами. Музыка за спиной сделалась громче. В чем же дело? Откуда эта… эта тревога? Вот, это правильное слово. Илья вдруг понял, как называется то, что он ощущал. Это предчувствие. Предчувствие чего-то плохого.

Он резко поднялся на ноги, пнул носком туфли горку сухих листьев и зашагал по дорожке. Тоже мне, Нострадамус! С чего случиться плохому? Зал знакомый, программа откатана. Здоровье? Здоровье подведет? Илья замедлил шаг, а потом и вовсе остановился, прислушиваясь к себе, к своему организму.

Он чувствовал себя абсолютно здоровым. Ничего не болело, даже джетлаг не добрался. Наверное, в Тане было дело – рядом с ней никакая бессонница не страшна. Илья, начавший было движение, остановился. А если это предчувствие… тревога… да какая разница, как это назвать?! – касается Тани? И с ней случится что-то плохое?

Да нет, глупости. Что плохое с ней может произойти? Хотя она жаловалась, что горло першило с утра… Илья прибавил шагу, направляясь к выходу из парка. В спину ему неслись звуки громкого рэпа.

* * *

Таня чувствовала, что что-то не так. Хотя казалось, что все так. Только вот Илья был… другой.

Он тревожился. И эта тревога передавалась Тане. Прогулка перед выступлением – ничего особенного. Надо сосредоточиться, надо собраться. Илья не раз уже так делал, но…

Что-то происходит. Когда Илья ушел, Таня не смогла находиться в номере в одиночестве. Надо чем-то занять время, надо чем-то занять мысли. Вернее, надо от мыслей избавиться. И лучший помощник в этом деле – шопинг. Благо отель находится в центре города, вышел на улицу – и сразу окунулся в разнообразие магазинов. Таня тратила деньги. Не на себя, на других. Купила маме красивую косметичку и пару перчаток из тонкой кожи, папе – футболку с принтом нью-йоркских небоскребов, очень стильную, Ине – кепку. Почему у брата нет кепок? Ему пойдет! Женечке – ароматические свечи, которые он использует для медитаций. Илье… Илье Таня купила тонкий кашемировый шарф. Хотя шарфов у него было достаточно, но этот такой красивый! Таня не удержалась. Единственная загвоздка вышла с родителями мужа. Таня боялась промахнуться. Они, конечно, люди воспитанные и ничем себя не выдадут, если подарок придется не ко двору, улыбнутся, поблагодарят, но для них сувенир все же лучше покупать в компании Ильи.

Таня понимала, что у нее стресс, что шопинг – всего лишь попытка сбросить напряжение. И попытка удалась.

Когда Илья вернулся в номер, Таня сидела в кресле в окружении многочисленных пакетов и думала, поместится ли все это в чемодан?

Илья окинул взглядом все это богатство и спросил:

– Давай сходим пообедаем куда-нибудь?

– Давай! – Таня тут же вскочила с кресла.

Про то, как это все упаковать, она подумает потом. Тревога возвращалась. Надо снова чем-нибудь заняться. Например, обедом. Чудесное предложение.

Через несколько минут они снова шли по той же улице, где часом раньше Таня делала свои покупки. Только теперь искали подходящий ресторан и рядом был Илья. Молчаливый и чем-то пугающий Илья.

Что у тебя случилось? Расскажи мне. Я же чувствую, тебя что-то тревожит…

Но он молчал. И она молчала тоже.

Перед входом в небольшое уютное заведение Таня неожиданно расчихалась и сразу же почувствовала руку Ильи на своей пояснице. Захотелось тут же прижаться к его плечу, спрятаться. Но у дверей уже стоял сотрудник с профессиональной улыбкой, и, вместо того чтобы прижаться, Таня улыбнулась сотруднику и шагнула в зал.

Ресторан был небольшой и уютный, столики располагались друг от друга на приличном расстоянии, создавая ощущение уединенности. Они сели у окна. За стеклами осенний Нью-Йорк, столько раз виденный в кино. А вот теперь без пленки.

Илья заказал мясо, Таня рыбу.

Она не знала, как начать разговор. И это тоже было новое. А за окном подул ветер, и с деревьев посыпались листья.

– Смотри, какой листопад, – сказала Таня.

Илья бросил короткий взгляд в окно и кивнул. А спросил совсем о другом:

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, готовлюсь к концерту, – собственный бодрый голос показался Тане фальшивым.

Илья усмехнулся:

– Цветы мне подаришь?

– У меня были другие идеи, но если ты хочешь цветы…

– Нет-нет, я не буду сдерживать твою фантазию, – он все-таки рассмеялся, и у Тани немного отлегло.

Она улыбнулась в ответ. Наверное, это просто осень. Осенью всегда немного странное настроение.

Заказанные блюда принесли достаточно быстро, и оба с аппетитом приступили к дегустации. Напряжение исчезло, разговор потек сам собой.

Да, это просто осень. И очень важный концерт. Только и всего.

– Мама сегодня написала, что Ваня вернулся, – поделилась Таня новостью.

– С бородой и попугаем?

– Про это ничего не знаю, но с двумя ногами точно.

– Это хорошо!

– Если честно, уже хочется домой, – Таня отставила в сторону пустую тарелку. – Вот сегодня выступим… Ты уже решил, что будешь играть на бис?

Юня пожал плечами:

– Я сын скрипачки. «Кампанелла».

Таня улыбнулась. К тому времени, когда принесли чай, душевное равновесие было полностью восстановлено. Листопад за окном завораживал, муж напротив улыбался, и все стало как прежде.

А после возвращения в номер это ощущение снова пропало. Илья показался Тане рассеянным. Вместо привычной собранности. Раза два он замирал, словно что-то забывал и пытался вспомнить, потом отмирал и продолжал движение по комнате. Таня пугалась.

Уже одетая и полностью готовая, она подошла к Илье, коснулась губами его щеки и тихо спросила:

– Все хорошо?

Он кивнул и обнял ее. Вот так бы постоять подольше, послушать друг друга, не разъединяться, но… время.

В машине до концертного зала они молчали. Илья настраивался, все больше погружаясь в себя. Таня не мешала, не сбивала, просто сидела рядом.

А потом они привычно попрощались. Он пошел за кулисы к оркестру, она – в зрительный зал.

* * *

Полные неподдельной, уже не таимой тревоги глаза жены – это то, что способно привести в чувство. Не пугай любимую женщину, Илья Королёв, чему тебя отец учил? Ну, конечно, этому прямо так не учил. Но решать свои проблемы самостоятельно и не втягивать в них свою женщину – это азы жизненного кредо мужчин Королёвых. Знать бы еще только, что это за проблемы такие…

Ладно, будет день – будет и пища. Или проблемы. Или что-нибудь еще. Что-то – да будет. А сегодня – концерт. Привычное состояние отрешенности от мира, погружение в свой собственный мир, где есть только он и музыка, – это состояние никак не приходило. Вместо этого в голову лезло какое-то суетливое, сиюминутное, бытовое. Внимание постоянно ускользало на какие-то посторонние предметы, и его усилием воли приходилось стягивать обратно. К концерту. К Рахманинову. К Карнеги-холлу.

Только приехав в концертный зал, Илья смог наконец сконцентрировать внимание. И даже, похоже, убедил в этом Таню. Хотя бы немного.

Рахманинов вдруг стал чужим. Незнакомцем. Тем, кто говорит на чужом для Ильи языке. Тем, кто не понимает, что говорит ему Илья. Но самым страшным было не это. А какая-то совершенно дикая, необъяснимая усталость. Опустошенность. Вымотанность. Это чувство было знакомо Илье, это неизбежная плата, входной билет в его искусство.

Но чтобы так сильно – впервые. Когда темные точки перед глазами. Ноги едва держат, и каждый поклон – с приступом головокружения. И рук просто не поднять. Да, вот руки…

За кулисами он жадно пил воду, дышал, как выброшенная на берег рыба. И осознавал тот факт, что выйти на бис просто не сможет. Нечем играть. Внутри пустота. И рук не поднять, их как будто нет. В одном из упражнений для спины, что регулярно делал Илья, при разведении рук и раскрытии грудного отдела рекомендовалось представлять, что руки огромные, длинные, простираются до горизонта. Илье почему-то легко это представлялось. А сейчас представлять ничего не надо было. Рук не было. Вместо них была пустота – пугающая и почему-то горячая.

«Ты уже решил, что будешь играть на бис?»

Танин вопрос казался теперь пророческим. Да, кто-то очень хреновый Нострадамус. «Кампанеллу» сын скрипачки сейчас точно не сыграет. Да ничего не сыграет.

Мимо него, дежурно улыбаясь, прошел конферансье, направляясь на сцену. Программа бисов – а Илья с ужасом осознал, что их запланировано два, – была согласована заранее. Он протянул руку, которой нет, останавливая сотрудника Карнеги-холла.

Не сыграет Илья сейчас «Кампанеллу». Не сыграет. Ничего не сыграет. Как же стыдно.

Разве что…

– Второго биса не будет. И я заменяю «Кампанеллу» на другое произведение.

Конферансье кивнул. Спустя несколько секунд Илья услышал его голос, объявляющий:

– Ференц Лист. «Грезы любви».

В четыре руки. Пожалуйста.

* * *

Раньше такое положение женщины называли – быть в тягости. Воистину, велик и могуч русский язык, потому что точнее – не скажешь. Именно в тягости. Тяжелое все – живот, казавшийся просто огромным, ноги, которыми временами Майя едва переступала. И голова была тяжелая. Думалось в последнее время с трудом, и в основном на бытовые темы.

Скорее бы уже, скорее.

Майя осознавала, что после рождения ребенка начнутся другие сложности, но рассчитывала, что хотя бы телу после родов станет легче. Хотя ни о каких родах речи, конечно, не шло. Учитывая ее возраст, Майе было назначено кесарево сечение. Майе за всю жизнь не сделали ни одной операции, даже зубы не удаляли. Как все пройдет?

Грядущая операция ее серьезно беспокоила. Но, впрочем, волноваться Майя уже порядком устала. Как-нибудь. С Божьей, как говорят, помощью. И высокопрофессиональной медицинской. И мужа своими волнениями пугать нельзя, он и так весь на нерве. Поэтому сегодня они волноваться не будут, они будут смотреть выступление сына – старшего сына! – в Карнеги-холле, несмотря на глубокую ночь. Между Москвой и Нью-Йорком – восемь часов разницы во времени. Но пропустить прямую трансляцию они никак не могли. Майя выудила из тарелки последний, невозможно скользкий ломтик хурмы, отправила его в рот и облизала пальцы.

Единственный человек, который мог бы попенять сорокашестилетней преподавательнице консерватории на такое пренебрежение хорошими манерами, был занят настраиванием телевизора. Прямая трансляция должна вот-вот начаться.

На экране показался концертный зал, сцена, одинокий рояль на ней.

– Готово, – прокомментировал Илья очевидное, вставая. Не без усилия. Двое молодых родителей! Что отец будущий, что мать на ноги встают не без труда. Ладно. Минутка черного юмора завершена. Майя убрала тарелку на стеклянный столик и приглашающим жестом похлопала по дивану. У нее были захватнические планы на мужа – она уже решила, как устроит на нем ногу. А то и обе. Все меняется со временем. С возрастом. Но в его объятиях по-прежнему отступают все тревоги.

Илья сел рядом, протянул Майе очки. Ее очки. Конечно, она про них забыла, а он – нет. Илья никогда ничего не забывает. Устроив очки на носу, ногу на бедре мужа, а голову на его плече, Майя приготовилась наслаждаться Рахманиновым.

К концу концерта она сидела на диване ровно, выпрямив спину, поджав под себя ноги по-турецки и накручивая на пальцы край домашней футболки. Насладиться Рахманиновым не получилось.

Не было Рахманинова.

Нет, исполнение было технически безупречным. Но абсолютно пустым. Майя напряженно всматривалась в вышедшего на бис сына, не замечая, как хмурится лоб.

Зазвучал Лист. Эталонный. Безупречный. Не тот.

– Он планировал играть на бис «Кампанеллу», – Майя сняла с носа очки и принялась грызть дужки.

За эту привычку преподавательнице консерватории периодически доставалось – от мужа. Но не сегодня.

– Он тебе об этом говорил? – Рука Ильи легла ей на поясницу и принялась аккуратно массировать.

– Да, – Майя смотрела в пустой темный экран. – И он очень бледный. Похоже, Юня таки схватил простуду.

Других объяснений увиденному не было. Или они с Таней поссорились? Хотя рановато им ссориться. Впрочем, для этого никогда не бывает подходящего времени. Размолвки случаются у всех. Или все же заболел? Не мог ее сын без веской причины играть так. Никак.

– Это так важно, что он сменил «Кампанеллу»? – после паузы негромко спросил муж.

Да как тебе ответить, родной? Я не знаю.

– Нет, не важно, – вслух ответила Майя. – «Грезы любви» – прекрасный вариант. Помнишь, он играл их вместе с бабушкой Тани на свадьбе?

– Конечно, – Илья слегка улыбнулся и встал на ноги. – Уже поздно… или рано… в общем, пора спать.

– Надо будет завтра на свежую голову написать Тане, – Майя вложила свою руку в протянутую ладонь.

Услышанное сегодня не отпускало. Но совершенно не в том смысле, какого можно было ожидать.

– Напишешь, – Илья помог Майе встать и придержал за спину, когда она охнула, поднявшись. Ноги ужасно затекли.

В постели Майя долго не могла уснуть, несколько раз тяжело поворачивалась с боку на бок. Что же там у Илюши случилось? Размолвка с Таней? Недомогание? Может быть, мальчик просто устал? У него такой плотный график. Впрочем, раньше он справлялся с этой нагрузкой без труда. Но…

Ах, если бы голова не была такой тяжелой! Ох, скорее бы завтра.

Когда она в очередной раз не без труда перевернула себя и свой живот-дирижабль, Илья придвинулся к ней и крепко поцеловал в свое любимое место – в макушку. Это оказало действие как самое хорошее снотворное, и Майя наконец заснула.

## Глава 2

> Лист на бис был прекрасен.

> Май

На концерте все было так и вместе с тем – не так. Таня не являлась высококлассным специалистом в музыке, но на сцене играл ее муж. И слушала Таня сердцем. А сердце стучало: «что-то-случилось-что-то-сломалось».

Но что? Что случилось? Что сломалось?

И почему не «Кампанелла»? «Грезы любви» были прекрасны, без сомнения. Только вот такой педант, как Илья, не станет с ходу менять программу без причины.

После концерта Таня сдерживала шаг, чтобы не бежать за кулисы, заставляла себя идти и улыбаться сотрудникам, которые величали ее «миссис Королёф».

А Илья там, в гримерной, был очень подавлен, глотнул воды, оттер лоб, когда же увидел Таню – шагнул навстречу – обнял.

Что-то случилось. Что-то сломалось.

Таня не стала спрашивать – что именно. Только прижала его к себе, подавляя желание погладить по голове и сказать: «Все хорошо, все закончилось, все позади».

Так говорят ребенку после уколов.

– Как твое горло? – вопрос прозвучал тихо и чуть напряженно.

– Мое прекрасно, – ответила она и поцеловала Илью в щеку. – В отель?

– Да.

– Поехали, – и поцеловала его еще раз, в губы.

В дороге они молчали. Такое одно общее молчание на двоих. И поворотник на светофоре выбивал: «Что-то случилось. Что-то сломалось».

Вернувшись в номер, Илья сразу же ушел в ванную. Таня не мешала. Она медленно переоделась, натянув на себя легкий халатик, сняла украшения, села на край кровати – слушала звук льющейся воды за стенкой. Потом вода литься перестала, а Илья все не появлялся.

Стрелки на часах отсчитывали минуты. Пять, десять, пятнадцать… Таня сидела в тишине. Брала телефон, рассеянно листала ленту соцсети, откладывала телефон, смотрела в окно, щелкала выключателем от прикроватного светильника.

А потом поднялась и пошла в ванную.

Открыла дверь, просунула голову в проем и, увидев Илью по горло в наполненной ванне с пеной, спросила:

– Ты решил стать рыбой?

– Хорошо, хоть не русалкой. Знобит что-то, никак не мог согреться. Уже выхожу.

Таня вошла внутрь, приблизилась к ванне, потрогала воду – и правда горячая. Может, он заболел?

– Не задерживайте очередь, Илья Ильич. Я следующая, – и поцеловала в нос.


Она говорила и вела себя осторожно, боясь сделать ошибку. Потому что что-то случилось и что-то сломалось. И доламывать Таня не хотела.

А Илья потянул ее на себя со словами:

– Ну раз ты следующая…

И оба оказались в ванне, расплескав на пол воду.

У него был стресс. Таня чувствовала состояние мужа каждой своей клеточкой. Он цеплялся за нее, жадно целуя, пытаясь раздеть в тесной ванне, прижимал к себе.

Таня понимала, что так дело не пойдет.

– Не здесь, – шептала она между поцелуями. И не так. – Пойдем в комнату.

Он искал утешения. Страстный, порывистый, жадный. И она отдавала ему себя, откликаясь в этой темной комнате, свет в которую проникал через открытую дверь ванной.

Все будет хорошо. Все для тебя…

Его пальцы путались в ее волосах, ее губы жадно отвечали на его поцелуи, ноги переплелись на его пояснице и – бери!

Всю.

– Я люблю тебя, – прошептал он, когда они пришли в себя и уже могли говорить.

– И я тебя люблю.

После этого они не сказали друг другу ни слова. Просто лежали в обнимку, и Илья целовал ее плечо, шею, ключицу, а потом заснул. Таня же продолжала лежать, слушала дыхание, смотрела на темный потолок, думала о том, что надо бы подняться и выключить свет в ванной. И не поднялась – не хотела разнимать обнимавшие ее руки.

Что случилось, Илья? Ты мне расскажешь?

Он, конечно, не рассказал. Утром Илья был немного задумчивый, но обычный. Такой, как всегда. Таня всматривалась в него, но не могла найти никаких тревожных признаков. Завтракали они оба с аппетитом – яичница, булочки, кофе, разговаривали о том, что надо не опоздать в аэропорт и что уже хочется домой.

Может, она себе придумала что-то страшное? Нафантазировала? А это просто неудачное выступление. Со всеми бывает. Даже с самыми-самыми.

Выдыхай, Татьяна, привыкай.

Ты же хотела быть женой этого гения? Теперь учись.

После завтрака они быстро собрали вещи и спустились вниз. Такси уже ждало.

На выходе лучезарный метрдотель поблагодарил за выбор именно этого отеля, пожелал хорошего пути и сказал, что уже прочитал в Сети статью о вчерашнем грандиозном концерте маэстро. Сам он меломан, но попасть не смог, зато племянница сидела в зале и была потрясена исполнительским искусством.

Танина легкая улыбка оказалась вдруг приклеенной. Она вспомнила вчерашний вечер, и тревога вернулась. А Илья рядом был спокоен, вежливо выслушивая дифирамбы.

Метрдотель попросил для племянницы автограф. Илья слегка кашлянул, едва заметно вздохнул и, спросив имя племянницы, расписался на протянутом листе бумаги.

Таня рядом не дышала. Страхи возвращались. Но потом Илья повернулся к ней, улыбнулся, привычно переплел пальцы, и сердце стало биться в обычном ритме.

Учись, Таня, бороться с фантазиями.

Они ехали в такси, Таня прощалась с Нью-Йорком. Многие говорили, что не влюбиться в этот город невозможно. У него своя аура, своя атмосфера. Наверное, в другой приезд Таня непременно влюбилась бы, но сейчас она была рада уехать.

Она обещала написать маме про концерт. Вчера было не до этого. Пока такси стояло в пробке, Таня вынула телефон и увидела сообщение от свекрови.

Майя Михайловна: Вы здоровы?

Таня задумалась. Странный вопрос.

Таня: Да.

Майя Михайловна: Настроение как?

Та-а-ак…

Таня: Все нормально. Скоро вылетаем. Соскучились по Москве. Как ваши дела?

Майя Михайловна: Мы тоже соскучились. У нас все в порядке. Ждем вас в гости по возвращении.

Таня: Скоро будем!

Потом она отправила пару фотографий маме, написала, что едут в аэропорт, и спрятала телефон в сумку.

Илья рядом посмотрел на Таню, слегка улыбнулся. Таня улыбнулась ему в ответ.

Пора домой. Дома все будет хорошо.

* * *

Последним ушел на работу папа. Предварительно стукнув к ней в дверь.

– Вставай, засоня! Яйца на завтрак я отварил.

Яна лишь натянула на голову одеяло. Ей сегодня в институт только к двенадцати! Полежала под одеялом, а когда хлопнула входная дверь – сдернула вниз. Все равно уже не уснет.

И Яна опустила ноги с постели. Утро покатилось привычным чередом – гимнастика, душ, завтрак. Гимнастика – не блажь и не мода. А потому что кукольный артист работает телом – этому их учили одному из первых. Именно так, не только руками – всем телом. Такой вот парадокс. Яна приняла эту науку всерьез.

А потом она с чувством завтракала, щурясь на неяркое осеннее солнце. И бутерброд был вкусным, и кофе – очень. А потом Яна взглянула на телефон, лежащий на углу стола, – и вздохнула.

Ваня ей не писал. Он даже номер телефона ее не взял. Проводил зачем-то, а потом исчез.

А хотел бы – нашел. Сейчас человека, у которого есть аккаунты в соцсетях, найти – раз плюнуть. Да ты только намекни – этот пресловутый искусственный интеллект его сам тебе подсунет. Если этот человек есть в интернете. Яна – была. Почти во всех популярных соцсетях и мессенджерах, без этого сейчас никак. Представить, что Ваня игнорировал этот аспект жизни, – тоже сложно. Да, в конце концов, она ему сказала, что в большом кукольном театре работает, их в Москве не сто и даже не двадцать! И ее фамилия уже указана на афише, опубликованной на сайте, – чем Яна невероятно гордилась. Как раз напротив слова «Осел» значилась ее фамилия.

У Вани достаточно информации, чтобы найти ее. Он мог бы спросить ее номер телефона. Еще раз. А ты дала бы его? Яна теперь и не знала. Иногда ей казалась, что да. А иногда – что нет. Оказывается, та обида так и не отболела. Да, перестала быть такой жгучей. Но влюбиться в парня, который читает тебе стихи, посвященные другой женщине, – это только она так смогла.

Яна резко встала, отодвинув табурет. Глупости. Все это глупости. И ничего она не влюбилась. Ну разве что совсем чуть-чуть… И это пройдет. Непременно пройдет.

Когда-то же должно, в конце концов, пройти!

Дома вдруг стало как-то неуютно, и Яна решила пораньше поехать в институт. Там всегда есть чем заняться. В библиотеку хотела зайти, там много интересных книг, в которых можно найти то, что не прочтешь в интернете – каким бы безграничным и многообразным он ни был.

Яна покосилась на телефон. Нет, и сама искать Ванины аккаунты она тоже не будет. Даже у кукольных актеров, которые всю жизнь за ширмой, есть гордость. И Яна нахлобучила на макушку шапку. Ту самую, которой когда-то делилась с Ваней.

* * *

Московская жизнь приняла Ваню в свои объятия. Он опоздал к началу учебного года, а это значит – надо сдавать хвосты по контрольным и самостоятельным, чтобы не отчислили. Надо узнать новости, пообщаться с друзьями, побывать на паре-тройке тусовок. В общем, дел невпроворот. Только радости маловато. И тусовки показались вдруг пустым времяпровождением, и девочки неинтересными.

Когда ты стал так придирчиво относиться к девочкам, Ваня? Стройные ноги, хорошая фигура, искра в глазах – всего этого достаточно для отличного отдыха. Но…

И почему-то не выходил из головы день встречи с Яной в поезде. И ее нежелание оставить свои координаты.

Теряешь свою квалификацию, мачо.

Сначала Майя Михайловна, потом Яна…

Ребята из группы обрадовались его возвращению, начали спрашивать о возобновлении репетиций, а Ваня… Ваня стал серьезно думать о подработке. А что? Опыт риелторства имеется, показывать помещения в выходные и вечерами вполне реально. В общем, Ваня разослал свои резюме по агентствам недвижимости.

Так прошла первая неделя в Москве. А потом мама обрадовала новостью – Таня вернулась. Сестра написала ей сообщение: «Приземлились в Москве».

«Теперь все изменится, – подумал Ваня. – Теперь станет легче».

И в тот же день после занятий позвонил умнику.

– Тебе привет от профессора, – прокричал он в трубку после приветствия. – Вообще, приятно, когда не ты один в долгах.

На том конце раздался громкий заразительный смех. Как же его – друга – не хватало!

– Компания – это всегда приятно, – ответил умник, отсмеявшись. – Но я рассчитываю, что ты меня выручишь, если что.

– Какие проблемы! – Иня вдруг понял, что широко улыбается. – Уже выручил. Захватил для тебя учебник под честное слово, что не посею. Удивляюсь, как с меня расписку не взяли.

– Что с человеком делает анабасис – ему даже учебник дают теперь под честное слово! А торт с розочками тебе под честное слово не выдали?

Что означает слово «анабасис», Ваня не знал, но это привычно, надо будет при случае спросить.

– Торт только за деньги. В общем, когда увидимся, гений?

– Приезжай вечером, отличник.

– Жди!

На этой радостной ноте разговор закончился, и жизнь заиграла красками. Следующий звонок был сделан сестре с радостной вестью о предстоящем визите.

– Так что с тебя ужин!

– Не получится, – парировала Таня. – Я с корабля на бал. У меня сегодня вечерний эфир, так что придется вам как-нибудь самим позаботиться о пропитании.

Да, с ужином получилась подстава, зато на горизонте замаячил мальчишник. И это не так уж и плохо, поэтому, направляясь в гости, Ваня прихватил с собой не только редкий учебник от профессора Самойленко, но и достаточное количество пива. Помнится, в прошлый раз умнику понравилось.

– Это тебе! – вручил Ваня учебник хозяину квартиры, переступив порог. – Это тоже… нам! – протянул пиво.

– Это тебе! – Илья нахлобучил ему на голову бейсболку.

С Малером! Таким же, как на монете. Теперь Ваня о Малере знал почти все. Осталось только книгу про него купить в серии ЖЗЛ.

Умник был в домашнем, никаких рубашек-костюмов, и вид имел улыбчиво-оживленный. Тоже, наверное, соскучился. Но, как серьезные ребята, они признаться в этом друг другу не могли, поэтому Ваня деловито поинтересовался:

– Поесть есть? Я голодный.

Илья в ответ картинно закатил глаза:

– И почему я не удивлен?

Оба последовали в направлении кухни. Иня по дороге задержался в ванной вымыть руки. Когда он присоединился к другу, из холодильника были выужены колбаса, сыр, овощи и макароны. Эх… не пьют в этом доме пива. Не держат здесь таранку и сушеных крабов.

Зато нашелся соленый арахис. И даже два пивных стакана. Прогресс налицо!

В общем, устроились, разлили пиво по стаканам и даже «за встречу на родной земле» выпили. Заели макаронами с колбасой. Никакой культуры распития пива. Но вкусно.

– Ну, рассказывай, – скомандовал умник, поставив локти на стол.

А что рассказывать? Про неудачи не хотелось. А Яна, абсолютно точно, была неудачей. Хотя рассказать о ней так и подмывало. Но мужская гордость не позволяла раскрыть душу. Не хотелось рассказывать про то, как ему на самом деле хреново и одиноко. Эх… И как же Ваня практически счастлив сидеть сейчас здесь, знать, что есть место, куда всегда можно прийти, даже если не вовремя.

– А что рассказывать? – Ваня уминал макароны. – Летом работал, сейчас вот приехал доучиваться. А вообще, рад, что вы вернулись. Рассказывай, как семейная жизнь.

– Семейная жизнь прекрасно. Категорически рекомендую. А кем ты работал летом?

– Риелтором.

– О! – кажется, удалось умника удивить, он даже глаза округлил. – Практика не прошла даром? Ты молодец!

– Да уж-ж-ж…

Вспоминать про практику не хотелось. Ему вообще хотелось забыть про тот отрезок жизни. Но не забывалось. Как она там? Все хорошо? Может, спросить? Нет, не будет. Ни к чему.

Иня залпом допил остатки пива в стакане и налил еще.

– Ну, а как твои гастроли?

– Гастроли как гастроли, – Илья пожал плечами. – Ничего необычного. Кроме того, что Таня впервые была в Нью-Йорке.

– Представляю, – протянул Ваня.

Он бы тоже хотел побывать в Нью-Йорке. Там, наверное, офигенно. Но спросил Ваня не про Нью-Йорк.

– Когда ближайший концерт в Москве? У тебя новая поклонница. Бабуля стала настоящей фанаткой.

– Если в зале будет Идея Ивановна, – улыбнулся Илья, – надо программу готовить особенно тщательно.

А потом вдруг перестал улыбаться и отхватил пива не хуже Вани – залпом и до дна. Это что-то новенькое. И что-то явно не очень радостное. Трудности, брат? Понимаю. У меня у самого…

Ваня разлил остатки по бокалам.

– Знаешь, жизнь такая штука, то вроде все круто, то потом все разваливается и ждешь, когда снова станет нормально, а потом… вроде все нормально, но… А, ладно. За нас! За концерт, за бабулю и… за риелторские конторы!

Таню он не дождался. Ушел в восемь. Отец написал, что у мамы поднялась температура, и просил купить по дороге лекарства.

* * *

Что-то все-таки случилось, что-то все-таки сломалось.

Таня поднималась в лифте на этаж и гадала: дома Илья или нет?

Раньше он дома бывал редко – все расписано по минутам, и, если только необходимо позаниматься в одиночестве, без надзора профессора, Илья был дома и общался с Модестом Ильичом.

После возвращения в Москву Илья бывал дома все чаще и чаще, а вот с Модестом Ильичом общался все реже и реже. Как такое может быть?

Пока лифт поднимался, сердце стучало тревожно. Эта тревожность ощущалась Таней теперь постоянно.

Хотя внешне все у них было хорошо. И любовь была такой же сильной, взаимной и искренней. Только вот жить стало… тяжелее. И дышать.

Илья был дома. Сидел перед Модестом и что-то высматривал в нотных листах. Точно так же, как и вчера. Таня ничего не понимала. Она сняла куртку, заставила себя улыбнуться и войти в гостиную.

– Привет, – поцеловала в щеку.

Илья прижался к ней и ответил:

– Я тебя ждал, не обедал.

Повинуясь порыву, Таня взъерошила волосы мужа и прошептала:

– Как маленький, – а потом добавила: – Сейчас разогрею.

Он действительно напомнил ей в этот момент ребенка – беспомощного, потерявшегося, ждущего маму. Это было что-то новое. Илья всегда казался Тане старше своего возраста. Он был сильным и цельным. Мужчиной. И вдруг…

Таня разогревала суп, резала и заправляла в тостер хлеб, мыла овощи для салата, а в голове стучало молоточками все то же: «Что-то случилось».

Но что?

Муж молчал. Делал вид, что не случилось ничего.

Послушно ел обед, расспрашивал о сегодняшнем эфире. «Для того, чтобы я не расспрашивала про его прошедший день», – подумала Таня, принимая правила игры.

Надо заполнять паузы.

– Сегодня в студию звонили исключительно воспитанные и вежливые люди, мы обсуждали бумажные и электронные книги, «за» и «против». Прогнозы для бумажных оказались неутешительные. Большинство звонивших считают, что через десять лет бумажных книг не останется.

– Театр тоже в свое время хоронили.

Потом Таня заваривала чай, а после чаепития они занимались любовью.

Любовью-терапией, неторопливой и расслабляющей.

Наверное, они бы пролежали вдвоем в постели до самого позднего вечера, но надо было вставать и собираться. Родители Ильи их ждали в гости на ужин.

Поэтому пришлось встать и начать собираться. Собирались чуть рассеянно, думая каждый о своем и об одном и том же. Надо не забыть подарки и сувениры, которые они привезли с гастролей. Таня сложила все на журнальном столике в гостиной – на видном месте.

Но так как про сувениры не думалось вовсе, то их все-таки забыли и вспомнили уже в машине, пока прогревали мотор.

– Я сейчас, – Таня открыла дверцу и вышла на улицу.

Илья смотрел вперед через лобовое стекло.

Когда через пять минут Таня вернулась, держа в руках красочный бумажный пакет с подарками, Илья сидел так же.

* * *

Майя не находила себе места. Будь это полгода назад – она не находила бы себе места в прямом смысле этого слова. И самолично бы накрыла на стол, лишь бы чем-то занять руки. Но сейчас даже это простое действие давалось с трудом. Майе сейчас все давалось с трудом. И даже делать вид, что все в порядке, – ради Ильи – было уже невозможно. Скорее бы прошли эти последние недели, оставшиеся до даты предполагаемого планового кесарева сечения. И Юня так не вовремя… что?

Она сегодня увидит своего сына и поймет – что. Должна понять.

Майя поправила идеально лежащие вилку с ножом. За спиной раздался демонстративный вздох. Муж уже два раза предлагал ей сесть и прекратить ходить, как сомнамбула, вокруг накрытого к ужину стола. Но все эти предложения Майя проигнорировала.

Она подняла взгляд на часы на стене.

– Скоро приедут.

Майя вздохнула. Илья заботлив. Трогательно заботлив и терпелив. А у нее нервы. Или это гормоны? Или все вместе.

Майя снова взялась за вилку. И заставила себя отложить ее. Обернулась к мужу, но ничего не сказала. А он кивнул чему-то, встал и вышел из комнаты.

Вернулся Илья быстро. В руках у него был какой-то толстый глянцевый журнал. Муж развернул его обложкой. С нее на Майю смотрел тот, кого она так ждала. Ее сын.

Майя охнула. В руках ее мужа был самый авторитетный в мире классической музыки журнал. Майя даже не знала, что этот журнал писал о Юне. В последнее время она многое упускала из виду. Вот и это…

Она протянула руку. Илья многозначительно посмотрел на диван. На нем Майе и пришлось устроиться вместе со своим животом, упакованным под одеждой в бандаж. Она еще раз протянула руку – уже гораздо более требовательным жестом. И журнал ей вручили.

Майя сначала любовалась на глянцевую страницу. Юня великолепно смотрелся на обложке авторитетного музыкального издания. И бабочка ему идет исключительно. Интересно, что там, внутри? Статья? Интервью? Майя принялась озираться по сторонам.

И через пару секунд ей протянули ее очки. Илья всегда знает, где ее очки. В отличие от нее. Она благодарно улыбнулась мужу и принялась шелестеть гладкими глянцевыми страницами. Ага, вот.

Ох. На английском же. Этим языком Майя владела постольку-поскольку, средне. Больше в силу производственной необходимости – гастроли, работа с иностранными коллегами. Ничего. Авось как-нибудь справится. И она принялась читать вслух, попутно по мере сил переводя. Тоже вслух. На одном слове она споткнулась, подняла глаза от журнала и наткнулась на внимательный взгляд.

Илья следил за тем, как она читает. И улыбался. Глазами. И Майя точно знала, что эту статью он прочел. С английским у мужа дело обстояло на порядок лучше, чем у Майи. Губы Ильи разомкнулись, чтобы выдать ответ, но в это время подал голос дверной звонок.

Пришли!

– Я открою, – Илья поднялся на ноги. – Не вставай.

Майя даже не стала спорить. Еще несколько минут смотрела на обложку, прислушиваясь к голосам в прихожей – два мужских, один ниже, другой выше, и звонкий Танин. А потом все же встала.

Молодые вошли первыми. Илья – в арьергарде.

Майя очень соскучилась по сыну. Но никаких порывистых жестов она себе не позволила. Во-первых, ее сын – женатый мужчина, для порывистых жестов у него есть вот эта глазастая девочка. А во-вторых – живот. Поэтому дело обошлось лишь церемонными поцелуями в щеки – с сыном, с невесткой.

– Как твое самочувствие? – первым делом спросил Юня. Майя закатила глаза, а потом продемонстрировала сыну и всем желающим журнал.

– Вот мое самочувствие. Оно прекрасное!

Юня рассмеялся, и это краткое веселье сына согрело Майе сердце. А потом они пошли за стол.

За ужином разговаривали в основном Майя и Юня. Про Нью-Йорк, погоду, зал Карнеги-холл, периодически вовлекая в разговор и Таню. Илья молчал. Наслаждался партией трещотки, надо полагать. Лишь ближе к концу ужина Майя решилась коснуться той темы, которая ее волновала.

– Как тебе в этот раз акустика Карнеги-холла? Помнится, в прошлый раз тебе что-то не нравилось?

Крохотный вздох она не услышала – скорее почувствовала. Как и то, как подобрался для ответа сын. Ответил ровно, спокойно:

– Поскольку они зал не перестроили, то и акустика та же. Впрочем, в этот раз у меня нет претензий.

Майя бросила взгляд на Таню, а она смотрела на Юню. Огромными встревоженными глазами.

– Ты устроил маме большой сюрприз. Она ожидала «Кампанеллу», а ты сыграл Листа, – вторгся в эти переглядывания голос мужа.

Теперь уже Юня бросил краткий взгляд на отца – и уставился в тарелку так, словно там было что-то написано. Например, подсказка.

– Мне показалось, так будет лучше.

Это был ответ, которого не было. Бессмысленный. Ничего не значащий. Но говорящий о многом.

– Мы перед концертом гуляли, – торопливо произнесла Таня. – Осенний Нью-Йорк. Мне кажется, легло в настроение.

Она словно оправдывалась. И защищала Юню. От кого вот только?

– Вам понравился Нью-Йорк, Таня? – Илья явно спасал разговор.

– Да, интересно было. Но если честно, я очень рада, что вернулась.

Да, лучше, наверное, про Нью-Йорк. Про что угодно. Только не про музыку. Но все же…

– Лист на бис был прекрасен, – безапелляционно.

После чая Илья позвал Юню в кабинет – что-то обсудить про дела фирмы. Май проводила своих мужчин задумчивым взглядом и обернулась к Тане. Ровно в тот момент, чтобы заметить, как девушка проводит ладонью по обложке журнала. По щеке Юни.

Ты тоже чувствуешь что-то нехорошее, Таня?

– Я только сегодня увидела эту статью, – Майя, стараясь не пыхтеть, аккуратно опустилась на диван рядом с Таней. Журнал теперь лежал между ними. – А ты видела уже ее?

– Нет. Я не знала. И Илья не видел.

– Да? Удивительно.

И в самом деле удивительно. Антон наверняка в курсе, почему же он не сообщил Юне? Или сообщил, а сын не придал значения? Не сказал Тане? Да как такое может быть? Что же такое происходит?!

Майя повернулась к Тане, дождалась, когда та посмотрит ей в лицо, и спросила:

– Что с Ильей, Таня?

Таня долго молчала. Они просто сидели и смотрели друг другу в глаза – две женщины, которые любят одного мужчину. А потом Таня резко встала и прошла к не убранному еще после чаепития столу. Ответила она глухим голосом и повернувшись к Майе спиной.

– Если бы я знала… я не знаю. Он ничего не рассказывает, делает вид, что все в порядке. Но ничего не в порядке, Майя Михайловна. Ничего не в порядке…

Так. Значит, ей не кажется. Впрочем, Майя была в своем впечатлении уверена. Получить подтверждение было и болезненно, и одновременно как-то спокойно. Таня хорошо чувствует своего мужчину. Это важно. Но еще важнее понять – что происходит с Юней.

– Если он не говорит тебе, – Майя со вздохом потерла лоб, – мне тем более ничего не скажет. Но что-то произошло, это точно. – Таня все так же молчала, стоя спиной. – Ему нужен отдых. Такой сумасшедший график. Может быть, попробовать переговорить с Антоном? И устроить Илье каникулы?

– Нет, – ответ прозвучал резко. – У него каждый день каникулы с тех пор, как мы вернулись. Ни одного концерта, ни… ни одной репетиции. Модест молчит. Илья думает, что я не замечаю, потому что работаю. А я все вижу, все…

Плечи в темно-зеленом джемпере вздрогнули. Плакала Таня тихо, давясь слезами. Как-то обреченно. Сердце Майи сжалось. Да что же это… Да неужели все так…

Помогая себе руками и не удержавшись от почти старческого кряхтения, Майя встала, подошла и тихонько погладила невестку по вздрагивающему плечу. Как же все-таки неудобно, что с таким животом невозможно обниматься. Только Илья как-то умудряется.

У Тани, впрочем, тоже получилось. Она обернулась и ткнулась мокрым лицом Майе в щеку. Две женские руки переплелись.

– Как вы себя чувствуете? – напоследок шмыгнув носом, спросила Таня.

– Ай! – отмахнулась от вопроса Майя. – Что мне будет? Я не думала, что у Илюши все так… далеко зашло…

Майя гладила Таню по плечу. И думала. Но толкового ничего не придумывалось.

– Поговорите с ним, может, у вас получится, – вздохнула Таня, оттирая слезы со щек. – Вы музыкант, вы лучше в этом разбираетесь.

Ах, девочка, если бы только в этом было дело. Проблема лежит зачастую совсем не в плоскости музыки. И главное – понять, где именно.

– Я попробую. Но это так… непросто… учитывая все. Я переговорю с Виктором Рудольфовичем.

– Спасибо, – слабо улыбнулась Таня.

Пока еще не за что благодарить, девочка. Давай, утирай слезы, сейчас наши мужчины вернутся. Майя рассеянно поцеловала Таню в висок, думая над тем, как и о чем говорить с профессором Самойленко.

* * *

Илья пригласил сына в кабинет. На видном месте на столе лежал приготовленный отчет за полугодие. Взрослые мужчины, а сын уже взрослый, должны поговорить о серьезных делах. Насколько это удастся.

В том, что тревоги Май не беспочвенны, Илья уже не сомневался. Ему хватило ужина за общим столом. Осталось только понять, насколько это серьезно.

Отчет со стола сын взял почти сразу. Устроился в кресле, стал активно листать, так, словно это была какая-то на редкость увлекательная партитура, и параллельно спросил хорошо контролируемым спокойным голосом:

– Как мама? Что говорят врачи?

– Врачи говорят, – Илья Юльевич внимательно наблюдал за сыном, – что все в порядке и надо просто ждать окончания срока. И не волноваться.

– У тебя получается? – хмыкнул сын, продолжая листать отчет.

– Мне можно. Нельзя маме, – легкая пауза и завершение: – Отчет можешь взять с собой.

– Спасибо. Очень интересно. Я дома внимательно все изучу. И выскажу свое экспертное мнение, – сын поднял голову от бумаг и улыбнулся.

Кажется, искренне.

– Я на это как раз и надеялся. Очень не хватает именно экспертного мнения, – едва уловимая ирония в голосе и еще более внимательный взгляд.

Так почему ты не сыграл «Кампанеллу», сын?

– Я тебя не подведу, – пообещал Юня и захлопнул отчет. – Очень хочется спросить и о твоем здоровье тоже. Но я не стану рисковать.

– Правильно, сынок. Об этом ты можешь всласть наговориться с мамой за моей спиной. Не буду лишать вас удовольствия.

Отчет, здоровье мамы, его здоровье… и ни слова о только что прошедших гастролях. Ни слова о музыкальных планах. А ведь музыка – главное в твоей жизни, правда?

Илья смотрел, как Юня неосознанно вертит обручальное кольцо на пальце.

Сын сильно повзрослел за эти месяцы, как человек и как мужчина. И сейчас молчал. Они оба молчали, потому что вслух говорили об одном, а думали совершенно о другом.

Илья бросил пробный шар:

– У тебя до Нового года плотный график? Гастроли? Концерты? У меня есть пара вопросов о планах компании, которые хотелось бы обсудить.

– Я в твоем распоряжении, папа, – прозвучал незамедлительный ответ.

Он кивнул:

– Тогда на будущей неделе, не сегодня. Сегодня не будем надолго лишать маму твоего общества.

Сказал и улыбнулся. Сын улыбнулся в ответ. Разговор закончился. Все, что нужно было узнать, Илья узнал.

Музыкальных планов у человека, чей график расписан на год вперед, нет. Зато есть время для обсуждения экономических отчетов. Просто замечательно.

Они вернулись в гостиную и завершили вечер чаепитием. Теплым, семейным и почти непринужденным. Потом долго прощались в коридоре. Таня с Май обнимались как-то особенно проникновенно. Кажется, они тоже поговорили по существу.

А позже, вечером, когда Илья с Майей остались одни и готовились ко сну, жена заявила без предисловий:

– У Юни все плохо.

Она сидела по-турецки на кровати, подложив под спину несколько подушек. Просторная рубашка из тонкого хлопка напоминала парашют, но Илья об этом, конечно, не сказал, только подумал. Очень милый парашют, между прочим. Лицо Май слегка блестело после крема на ночь.

Внешне спокойная. Как много ты всему научилась за прошедшие годы…

А у Юни все плохо.

– Я знаю, – ответил Илья.

Май повернула голову, он поймал ее взгляд и сел рядом, погладил по щеке, услышал легкое сопение в ответ, а потом вопрос:

– Что мы будем делать?

– Пока не знаю. – Кожа под пальцами была нежная, Илья коснулся шеи. – Надо подумать. Может, для начала поговорить с профессором? Но так, чтобы Юня об этом не узнал. Пока мы не услышим что-то от квалифицированных людей, мы не сможем понять, куда двигаться. А еще… – Он помолчал, потому что вспомнил далекое-далекое прошлое и юную девушку, которая вдруг резко перестала играть на скрипке. – Знаешь, очень важно, чтобы человек озвучил проблему сам. Тогда появляется хоть какая-то отправная точка для решения.

Он закончил свою долгую речь и поцеловал эту когда-то юную девушку в висок.

Май вздохнула, положила голову ему на плечо.

– Про Виктора Рудольфовича я и сама думала. Я позвоню ему. Или… может быть… даже лучше заехать… – она задумчиво и очень смешно почесала нос. – Но я не уверена, что Юня нам скажет что-то сам.

– Я постараюсь, чтобы сказал, – Илья успокаивающе погладил Май по голове и скомандовал: – А сейчас спать.

На ночь была сказка. Ну почти. Он читал ей статью на английском, ту самую, что Май старательно переводила перед приходом гостей. Илья тогда дал ей журнал, чтобы немного успокоить, усадить на месте, перенаправить тревожные мысли. Теперь в этом необходимость отпала, и он, лежа в кровати, чувствуя тяжесть ее головы на своем плече, сразу переводил на русский прочитанные предложения. Получился почти синхронный перевод.

Статья была отличная, Юня, как всегда, отвечал взвешенно и слегка иронично. Майя заулыбалась и, довольная сказкой, уснула.

Все будет хорошо, девочка.

* * *

К Виктору Рудольфовичу Илья ехать не собирался. Он вообще не хотел выходить из дома. Но Самойленко позвонил и в ультимативной форме потребовал, что Илья к нему приехал. Спорить со своим педагогом у Ильи привычки не было, пришлось собираться и ехать.

За окном был сырой и по-осеннему пасмурный октябрь, подходящий к концу. Щетки развозили по стеклу дождевые капли. Зябли руки, и Илья прибавил печку. Руки у него в последнее время постоянно зябли.

Петр Ильич впервые за все время, что Илья проходил мимо него, показался вдруг недружелюбным и хмурым. И смотрел будто неодобрительно или даже осуждающе. Дескать, как же ты так, Илья Ильич?

Да если б я знал – как…

Виктор Рудольфович был привычно многословен, экспрессивен, шумен. Сначала взялся расспрашивать про гастроли, но потом на середине рассказа прервал Илью и сказал громко:

– Так, это успеется. Садись за инструмент. Над чем ты сейчас работаешь?

Илья на секунду прикрыл глаза.

– Прелюдии Дебюсси.

– Первая тетрадь?

– Да.

– Ну, начинай.

Илья подрегулировал табурет. Поддернул рукава пуловера. Покрутил кольцо. Размял пальцами ладони. И, когда дальше уже было невозможно оттягивать время, поднял руки.

Руки не взлетели над черно-белым рядом. И не опустились. Они рухнули.

Илья выбрал самую короткую – «Ветер на равнине». Две минуты. Но за эти две минуты он устал так, будто сыграл трехчасовой концерт.

Виктор Рудольфович молчал и задумчиво гладил усы. Илья не мог вспомнить, когда последний раз видел этот жест у педагога. И видел ли вообще. И что он означает.

– Так-так-так, – проговорил профессор Самойленко, глядя куда-то вниз, себе под ноги. Потом перевел взгляд в окно. На Илью он почему-то не смотрел. – А что же, Илюша, ты сочиняешь?

– Пока нет, – торопливо ответил Илья. – Дорабатываю то, что есть.

Он смотрел на свои руки, лежащие на коленях. Если Виктор Рудольфович попросит сыграть что-то из своих пьес – то Илья откажется! За Дебюсси можно спрятаться. Если ты один на один со своей музыкой – спрятаться некуда.

– Ну что же… – Виктор Рудольфович наконец перевел взгляд на Илью. – У меня на юбилее ты будешь играть Дебюсси?

Илья чуть не застонал. Как он мог забыть?! Юбилей профессора. И… и вот буквально скоро же! Как он мог забыть? В последнее время он забывал непозволительно много. И что теперь делать? Что?!

– Наверное, – он встал и засунул руки в карманы брюк. Играть сегодня он более не намерен.

– Я всегда питал слабость к французским романтикам, – к Виктору Рудольфовичу вернулась его обычная энергичность. – Значит, будет Дебюсси.

Да какая разница, Дебюсси или кто-то другой. Это только мама почему-то взволновалась из-за «Кампанеллы». А самому Илье было все равно. Выйдя из дверей консерватории, он еще раз взглянул на памятник Петру Ильичу. Великий композитор выглядел еще более мрачным. Виной тому моросящий дождь. Подняв воротник куртки, Илья направился к машине.

## Глава 3

> Скажи, как ты считаешь, твоя мама хорошая скрипачка?

> Илья Юльевич Королёв

Майя смотрела на серую пелену за окном и сочиняла слова, которые скажет Виктору Рудольфовичу. С педагогом сына, который вывел его на большую музыкальную дорогу, у Майи были прекрасные отношения. И чисто человеческие, и как музыкант музыканта они друг друга понимали. Но сейчас ситуация настолько странная. Настолько необычная. Что не знаешь, как и подобраться. И голова, как назло, очень тяжелая.

Телефон разразился трелью, Майя повернула голову и не смогла сдержать удивленного возгласа. Словно в ответ на собственные мысли, ей звонил профессор Самойленко.

– Добрый день, Виктор Рудольфович, – Майя старалась говорить спокойно. А потом вдруг выпалила: – Что случилось?

– Катастрофа, Майя Михайловна, катастрофа.

А вот теперь она не издала ни звука. Лишь кратко прижала пальцы к губам. Виктор Рудольфович произнес вслух то, о чем они говорили вчера с Ильей. Только они не произносили такого слова – катастрофа. А профессор Самойленко произнес. Значит, он знает больше.

– Что именно? – теперь голос звучал спокойно и твердо.

– Не телефонный разговор, Майя Михайловна, – поспешно ответил Самойленко. – Нам бы с вами встретиться и поговорить. И чем скорее, тем лучше. Может быть, мы где-нибудь около консерватории… хотя в вашем положении… Так ведь я только сегодня… Слушайте, можно я к вам домой приеду?

Майя на несколько секунд растерялась. Она всегда разделяла дом и работу, личное и служебное. Ни один из ее коллег не был у Майи дома. Но ведь Виктор Рудольфович – это не столько коллега, сколько… И дело касается Юни. И Илья обещал сегодня приехать с работы пораньше. Муж точно так же заинтересован в том, что может рассказать Самойленко, как и сама Майя. Она решилась.

– Приезжайте. Сейчас скину вам адрес.

* * *

– Здравствуй, папа.

– Привет. Отчет изучил?

– Внимательнейшим образом.

– И что скажешь?

– Там есть что обсудить.

– Отлично. Когда?

– Я могу подъехать сегодня.

– Хорошо. Подъезжай к кофейне, – отец продиктовал адрес. Илья прикинул маршрут.

– Буду там через час.

– Договорились.

Илья отложил телефон. Недолгий разговор. Краткие фразы по существу. Это был разговор не столько отца и сына, сколько двух деловых людей. Илья оперся локтями о стол, а лбом уперся в костяшки переплетенных пальцев. Ну а что. Как-то же содержать семью надо, если исполнительская карьера рушится. А так – войдет в состав правления, примет у отца дела. У него уже возраст – с одной стороны. А с другой – у него скоро родится второй ребенок. Отцу в любом случае дополнительное свободное время, которое он сможет посвящать семье, лишним не будет. Папа, наверное, окажется доволен таким поворотом. Может быть, он даже об этом где-то в глубине души мечтает. Чтобы сын продолжил дело отца. Правда, конечно, не такой ценой. Не такой.

Илья раскрыл ладони и уткнулся в них лицом. Господи, о какой гадкой чуши он думает.

Папа, прости.

Илья встал, по привычке округлил, а потом выпрямил спину, сделал несколько движений плечами. Такая ненужная в ближайшем будущем привычка. Хотя… Ему в любом случае придется много времени проводить если не за инструментом, так за столом с ноутбуком и бумагами. Авось и старые привычки пригодятся.


Отца пришлось ждать около пятнадцати минут. Такая непунктуальность была совершенно несвойственна господину Королёву-старшему. Илья потратил время ожидания на изучение – нет, не меню, там все было стандартно – интерьера. Странное это было место. В самом центре Москвы, на Цветном. И когда сидишь в этом кафе, обернувшись спиной к окну, совершенно непонятно, какое там, за окном, время.

И какой вообще век. Эта кофейня существовала словно вне времени. Кожаные диванчики, столы темного дерева, тишина – уютная, полная неспешных шагов и негромких слов. Надо будет обязательно привести сюда Таню. Занятый своими мыслями, Илья пропустил приход отца.

– Долго ждешь? – Королёв-старший уже устраивался напротив. – В последний момент задержали.

Иной причины опоздания, наверное, быть не могло.

– Не очень. Симпатичное место, – Илья подвинул отцу меню. – Ты часто здесь бываешь?

– Не очень часто, но много лет.

Это место много для тебя значит, папа. Вряд ли это место для деловых переговоров. И вряд ли ты так много лет приходишь сюда один. Отец будто догадался об умозаключениях сына и добавил:

– Могу посоветовать капучино и латте. Я не любитель такого, но твоей маме очень нравится.

Значит, это их с мамой место.

– Что она обычно берет?

– Латте и пирожное.

Выбор вполне в духе мамы.

– Тогда и я возьму латте. Но без пирожного.

– А мне – американо, – последнее было адресовано уже бесшумно подошедшему официанту. И отец и сын Королёвы снова остались вдвоем.

Отец протянул руку к отчету, лежащему на столе между ними, пролистал его, выгибая бровь на многочисленные пометки Ильи на полях и прямо в тексте.

– Я возьму это с собой? Почитать перед сном.

– Главное, не читай это маме вслух.

– Думаешь? Знаешь, у мамы сейчас порой случается бессонница. Мне кажется, что как снотворное отчет неплох.

У мамы бессонница? Это нормально в ее положении или есть повод для беспокойства? Сверхчувствительные королёвские радары говорили, что нет. Поэтому Илья рассмеялся.

– Если только как снотворное.

Им принесли заказ. Латте оказался и в самом деле хорошим.

– Скажи, как ты считаешь, твоя мама хорошая скрипачка?

Илья отставил чашку на блюдце. К манере отца говорить о важном исподволь, чтобы и сообщить информацию, и заставить думать, Илья давно привык. И даже считал ее эффективной. Но сейчас все же удивился. Прозвучал вопрос, которого Илья никак не ожидал. Он настраивался на деловой разговор. Ну, может, еще и на обсуждение семейных вопросов. Но никак не на разговор о музыке.

Снова музыка.

Илья взял паузу для ответа.

– Великолепная. А ты как считаешь?

– Я необъективен. Для меня она – лучшая, – на лице отца появилась не улыбка, но намек на нее. – Я хочу услышать мнение профессионального музыканта. И узнать, что в ее исполнении тебе нравится больше всего и почему.

Как любопытно, папа. За столько лет ты вдруг решил впервые поинтересоваться, что думает о мамином исполнительском мастерстве профессиональный музыкант? Неужели никто из профессионалов нашего дела никогда не говорил тебе о маме и ее мастерстве? Не может быть. Ты устраиваешь экзамен мне? Ты что-то хочешь сказать? Илья совершенно не мог понять, куда ведет этот разговор. А ведь он уже научился читать скрытые месседжи от отца. Илья помешал латте, допрашивая собственную память.

– Даже у профессионального музыканта есть свои субъективные пристрастия. Она профессионал высочайшей пробы. Но я до сих пор помню, как она на своем юбилейном концерте играла Бартока.

Отец кивнул и сделал глоток кофе. Ох, папа, видела бы тебя сейчас мама. Тебя и твой запрещенный американо.

– Знаешь, так было не всегда. Однажды твоя мама перестала играть. Совсем. И несколько месяцев просто не подходила к скрипке.

Продолжение разговора о мамином профессиональном уровне вызвало настоящий шок. Илья посмотрел в глаза отцу. Ответный взгляд был невозмутим.

– Почему? Ты знаешь?

– На тот момент я не знал, потому что она молчала. Твоя мама решила, что, возможно, я не пойму. Она закрылась и переживала все внутри, а я был рядом и ни черта не понимал, в чем дело. Видел только, что ей плохо, а помочь не мог.

Прошлое снова врывалось в его жизнь. Но сейчас Илье казалось, что говорят они не о прошлом. А о настоящем. О самом настоящем и насущном. Жизненно необходимом.

– И как это все разрешилось? – вопрос вырвался быстро и сам собой.

– Однажды она все же решилась и рассказала мне все. Так я узнал, что у твоей мамы цветной слух и что-то в этой сложной системе сбилось, она перестала улавливать важное, без чего не могла играть.

Отец замолчал. Теперь он смотрел не на сына, а куда-то вниз. Наверное, в чашку. Но видел он там явно не остатки кофе. И так же, глядя в чашку, продолжил:

– Но когда мы поговорили, что-то изменилось. Потому что ей стало легче – она рассказала, мне стало легче – я хотя бы начал понимать, в чем дело… – Отец снова замолчал, словно выбирая слова, а потом твердо окончил: – Когда знаешь причину, есть возможность найти решение. – Отец поднял взгляд. – Мы его нашли.

Взгляд отца был по-прежнему невозмутим. И обдавал теплом.

Самые главные слова произносят молча.

Но молчать сейчас Илья не мог. Если есть шанс снять с души груз здесь и сейчас…

– И что это было за решение?

– Это долго рассказывать, скажу лишь, было нелегко. И решение к каждой проблеме индивидуально. Самое главное, она сумела мне довериться. Она перестала быть один на один со своей бедой. Она вернулась к музыке и стала первой скрипкой Большого. Как кофе?

Все главные слова сказаны.

– У мамы прекрасный вкус. Мне понравился.

– Так я забираю отчет?

Обратный переход от музыки к делам был такой резкий, что Илья ответил не сразу.

– Да, конечно.

– Здесь очень вкусные пирожные. Рекомендую тебе взять парочку для Тани.

Вот мы и дошли до бытовых вопросов, папа. Что ж, пирожные – значит, пирожные.

– Ну тогда посоветуй какие. Я ей передам, что это пирожные от тебя.

К Илье повернули меню с указующим отцовским перстом.

* * *

Коробка с пирожными, цвета на грани светло-голубого и нежно-фисташкового, перевязанная тонкой лентой, лежала на пассажирском сиденье. Илья вдруг вспомнил, как когда-то на этом сиденье катался мотоциклетный шлем и букет цветов. Тогда Илья был одинок. И сходил с ума от надежды, что ситуация может измениться – из-за девушки, которой принадлежал этот шлем и которой предназначались эти цветы. На первом этапе надежда оказалась жестоко растоптанной. Зато музыкальная карьера тогда рвалась из-под пальцев – вперед и вверх.

Сейчас та девушка – его жена. Его любимая женщина. Зато профессиональное будущее весьма и весьма туманно. Может, это – цена? Судьба одной рукой отбирает, другой дает. Одной рукой дает, другой отнимает. Адекватна ли цена? По средствам ли заплатить?

Сзади засигналили. На светофоре давно горел зеленый. Машина тронулась с места.

Он бы не хотел изменить ничего.

Отец ему сказал сегодня прямым королёвским текстом: «Поговори с мамой». Прямым, прямее не придумаешь. За столько лет брака со скрипачкой отец так и не научился толком разбираться в музыке. Зато он умел решать проблемы. Илья Королёв – старший – человек действия, человек-поступок. И сегодня он это в очередной раз продемонстрировал.

Илья ехал домой и думал. Значит, мама прошла этим же путем. Значит, мы идем с тобой одной дорогой, мама? Справилась ты – значит, справлюсь и я? Как же хотелось в это верить…

Или, может быть, сначала поговорить с Таней? Нет. К Тане надо приходить уже с вариантом решения проблемы, а его у Ильи нет. Зато у него есть семья. Мать, отец, жена. И еще не рожденная сестра. И еще Ваня. Вот ради них он обязан сделать все возможное, чтобы выбраться.

Значит, мама, я должен прийти к тебе со своей бедой. Как когда-то в детстве.

Жди меня, мама. Я приду.

* * *

Илья Юльевич домой вернулся с пирожными. Не мог же он прийти с пустыми руками после посещения кофейни. Хотя мысли его были заняты совсем не десертами.

Юня… Юня смотрел на него внимательно и слушал тоже внимательно. Илья понимал, насколько хрупко сейчас все внутри сына, хотя тот, как настоящий человек с выдержкой, изо всех сил пытался этого не показывать.

Сильный мальчик. Гордость и боль за сына. Одновременно. Но они справятся. Почему-то Илья был в этом уверен. Если тогда справился с Май, то и сейчас обязательно.

Он ехал домой, прокручивал в памяти только что закончившуюся беседу и решал: рассказывать о встрече жене или нет. Май лишние волнения сейчас ни к чему.

К правильному решению он так и не пришел, а потом и вовсе забыл о своей дилемме. Потому что дома были гости. Профессор Самойленко собственной персоной, в бабочке и с усами, оставивший в прихожей начищенные до блеска туфли сорок пятого размера.

Это был сюрприз. Гости в их доме появлялись нечасто, и практически никогда – спонтанно. Илья услышал голоса и зашел в гостиную. Его глазам предстала чинная картина. Май в светлых брюках и просторном джемпере играла роль хозяйки, профессор что-то рассказывал густым сочным басом, на столике стояли чашки, блюдца, фарфоровый чайник, ваза с конфетами и печеньями. Кажется, купленные пирожные очень кстати.

– Добрый вечер, – поздоровался Илья. – Кажется, я угадал.

Увидев Илью, профессор подскочил с дивана и протянул руку для пожатия:

– Как хорошо, что вы пришли, Илья Юльевич!

Май осталась сидеть, но тоже протянула руку. То ли к нему, то ли к пирожным.

Илья поставил коробку на стол и пожал ее пальцы.

Печенья с вазы потеснили, выложив туда пирожные.

– Могу присоединиться к чаепитию или у вас свои музыкальные секреты? – поинтересовался Илья.

– Ты нам крайне необходим! Сейчас налью тебе чаю.

– Сиди, я все сделаю сам, – ответил он с легкой улыбкой.

Илья наполнил свою чашку и сел рядом, увидел с каким напряжением и ожиданием жена смотрит на гостя. А гость вдруг пытливо посмотрел на него – Илью, потом вздохнул и сказал:

– Не буду ходить вокруг да около. У Ильи переиграны руки.

Май рядом ахнула:

– Не может быть!

– Я совершенно уверен, – твердо сказал Самойленко. – Дело в том, что я сам такое пережил и из-за этого потерял год перед поступлением в консерваторию.

Илья вернул чашку с чаем на столик. Чаепитие отменяется. Май рядом сидела с совершенно стеклянным взглядом, зажав рот рукой и начав тихонько раскачиваться. Илья взял ее за свободную руку и аккуратно сжал пальцы. Подал знак, как всегда.

Все под контролем, не переживай.

– Что значит – переиграны руки? – спросил он у Виктора Рудольфовича.

– Если совсем упрощенно – то это нервное перенапряжение, которое не позволяет пианисту адекватно владеть своими руками для игры на инструменте. Механизм этого явления до конца так и не изучен. Иногда проблема носит чисто физиологический характер, и тогда это можно решить с медицинской помощью – массаж, физиопроцедуры, медикаменты. А иногда основная причина сидит здесь, – профессор постучал пальцем по виску.

– Ясно, – ответил Илья. И ему действительно было ясно, особенно после сегодняшней встречи с сыном. – Возможно, что у Ильи в настоящий момент период физиологического характера переходит в психологический.

Потому что такое положение дел не может не ударить по психике. И сейчас главное – не упустить, успеть. Они постараются.

– А что помогло вам? Ведь что-то помогло же? – тихо спросила Май рядом.

Профессор хмыкнул в свои великолепные усы.

– Боюсь, единого рецепта тут нет. Я, после того как понял, что не поступлю в консерваторию, сел на поезд и уехал в Сибирь строить электростанцию. Думал, угроблю руки совсем. Но ребята в стройотряде, узнав, что я пианист, не пускали меня к тяжелой работе. Вернулся в Москву весной – и оказалось, я снова могу играть. Но вряд ли, – он посмотрел на Илью, – этот рецепт подходит вашему сыну. Лучше все-таки показаться для начала хорошему неврологу.

Илья кивнул, соглашаясь.

– Он покажется.

А Май потянулась за пирожным. Правильно, девочка, стресс необходимо снимать.

Самое главное сказано, теперь уже можно осознавать случившееся, спрашивать про массажистов, упражнения, рассуждать о том, что нужен грамотный план действий. В общем, говорить все эти успокаивающие и правильные вещи под прекрасно заваренный чай. А закончился визит профессора приглашением на его грядущий юбилей. Что тоже было очень приятно.

Провожать гостя Илья вышел один, потому что Май тяжело было подниматься, так что Виктор Рудольфович поцеловал ей руку в гостиной. Май в ответ слабо улыбнулась.

В прихожей мужчины обменялись крепкими рукопожатиями.

Когда Илья вернулся в гостиную, то застал неутешительную картину. Май плакала. Слезы текли ручьями, и унять их было невозможно. Потому что это было горе.

Трагедия в жизни ребенка всегда переживается родителями как собственная. А по сути, она и есть собственная.

Май понимала сейчас Юню как никто.

Илья сел рядом, обнял Майю и пообещал, гладя ее по голове:

– Ну все, все… Мы все решим. Юня будет играть. Как только он признается себе в проблеме и придет к тебе, мы сразу же начнем действовать. У нас все получится.

– Ты не понимаешь… – Май хлюпала у него на плече. – Хотя нет, ты понимаешь…

Она продолжала тихонько плакать, а он продолжал ее утешать:

– Я тебе обещаю, мы справимся, надо только чуть-чуть подождать.

Надо только, чтобы Юня пришел и открылся.

Ты уж не затягивай с этим, сын. Мы не должны опоздать.

И тут Май дали сигнал прекращать лить слезы. Дочь, которая вела себя до этого смирно, вдруг развоевалась и начала бить пяткой в живот. Эту пятку отчетливо увидели и Май, и Илья. Они смотрели на выпуклый живот под тонким трикотажем и пытались понять, что им тут транслируют. Кажется, дочь решила, что про нее в свете сегодняшних новостей просто забыли.

– Мне кажется, она будет ревнивой, – задумчиво проговорил Илья.

Май вздохнула и потянулась к очередному пирожному, а Илья положил свою руку на округлый живот. Ребенок, почувствовав прикосновение, успокоился.

– И будет такая же сладкоежка, как ты.

* * *

Эфир на радио проходил весело и легко. А всему причиной – вчерашний вечер. Вчера Илья вернулся домой почти прежний. Он принес красивую коробку с пирожными, перевязанную лентой, торжественно вручил ее Тане, обнял крепко-крепко и сказал:

– Тебе подарок от поклонника.

– И как же имя поклонника? – игриво поинтересовалась Таня, надеясь услышать в ответ «я».

Но ошиблась.

– Илья Королёв, – ответил муж и добавил после паузы: – Если точнее – Илья Юльевич Королёв.

Вот так сюрприз! И щекам мгновенно стало жарко. Общение со свекром было пусть добрым и искренним, но близким его назвать все же трудно. В очередной раз пришло осознание, что Таню в семью приняли.

Когда Илья разжал руки, Таня села с нарядной коробкой на стул и сказала:

– Спасибо.

– Отец тебе очень благоволит, – Илья подошел сзади, обнял ее за плечи и уткнулся подбородком в макушку. – Мы встречались по делам в кофейне, и отец сказал, что здесь очень вкусные пирожные и я должен привезти их тебе, – а потом прижался к макушке щекой. – Если тебе понравится, мы туда обязательно сходим.

Перспектива кофейни Таню тоже вдохновила, как и голос мужа. В нем впервые за долгое время не было едва уловимой, но отчетливо чувствовавшейся напряженности. И Таня ощутила себя абсолютно счастливой. Значит, что-то незримо поменялось, значит, есть надежда, значит – все будет хорошо.

– Тогда нам надо их обязательно продегустировать, – сказала она.

И была дегустация под ароматный свежезаваренный чай, и вердикт – посетить кофейню, и неторопливое занятие любовью после дегустации. В любви в тот вечер не было ни надрыва, ни скрытой боли, только наслаждение. Одно сплошное наслаждение. Этого оказалось достаточно, чтобы вернуться в состояние трехмесячной давности – состояние веры в собственные силы, надежды на будущее и чувства огромной-огромной любви.

Так что эфир на следующий день полностью отражал настроение Тани. Она шутила со слушателями, подтрунивала над Женечкой и сделала комплимент новым модным ботинкам Клары Коралловой.

А после эфира, послав Женечке воздушный поцелуй, Таня легко сбежала с лестницы и направилась на стоянку, где ждал ее любимый байк. На улице было холодно и ветрено, время для мотоциклов подходило к концу. Еще немного, и поставит Таня своего железного коня на зимовку. Впрочем, это не повод для грусти. Она снова вспомнила вчерашний вечер, а потом другой – в гостях и, приняв решение, набрала номер свекрови.

– Танюша, здравствуй, – ответила ей в трубку Майя Михайловна.

Голос был бодрый, но легкое пыхтение чувствовалось отлично. Все же свекровь – героическая женщина. Интересно, как Тане дастся беременность? Впрочем, об этом мы пока не думаем, мы думаем о другом.

– Добрый день, Майя Михайловна. Удобно говорить?

– Вполне, – глубокий вдох, выдох, и голос уже звучит спокойно. – Как у вас дела? Как настроение?

– У нас… мне кажется, лучше. – Таня повернулась в поисках подходящего предмета, подошла к дереву и на всякий случай постучала по шероховатому стволу. – Майя Михайловна, когда мы были у вас в гостях, я видела журнал. Не могли бы вы его дать почитать? – и торопливо добавила: – Я верну!

Свекровь рассмеялась:

– Забирай. Я его все равно уже весь от корки до корки изучила. Да и скоро… не до него будет.

– Когда можно к вам подъехать?

– Можно вот прямо сейчас. Я гуляю, но через полчаса буду дома.

Как удачно!

– Тогда я выезжаю.

Дорога не заняла много времени. Мотоцикл удобен тем, что он маневренное транспортное средство, поэтому часто избегает традиционных столичных пробок. Шлем и лобовое стекло защищают от ветра, но все же то, что на дворе не май месяц, Таня чувствовала. Последние деньки сезона…

Майя Михайловна стояла у подъезда в ожидании гостьи. Под ее внимательным и, как показалось Тане, неодобрительным взглядом мотоцикл был припаркован, а шлем снят с головы, обнажив высокий хвост темных волос.

– Здравствуйте, Майя Михайловна.

Свекровь, между прочим, была без шапки. Куда смотрит Илья Юльевич? Ветер же. Зато куртка, брюки и ботинки были красивые, удобные и теплые. Хоть на обложку журнала для беременных фотографируй.

– Здравствуй, Танюша, – свекровь поцеловала ее в щеку и озабоченно спросила: – Тебе не холодно на мотоцикле в этом?

– Пока нет, но скоро будет. В холода я не езжу, ставлю мотоцикл на зимовку.

Майя Михайловна покосилась на байк, потом взяла Танину руку, пожала ее и сказала:

– Пойдем.

Передача журнала сопровождалась чаепитием, к которому были поданы конфеты и печенья. Вернее, Таня сама их подала на стол, потому что передвигаться свекрови на таком позднем сроке действительно было тяжело. Таня еще подумала, как она без присмотра гулять пошла. Надо сказать об этом Илье. Мало ли что…

Пока Таня занималась сервировкой, свекровь удалилась в комнаты, а потом вернулась с тем самым журналом, правда, уже слегка потрепанным. Было видно, что листали его не один раз.

Таня взяла журнал, провела ладонью по обложке – какой же он здесь красивый! – и поблагодарила:

– Спасибо!

– Как твоя серия интервью, продолжается? – спросила Майя Михайловна, когда они приступили к чаепитию.

– Да… – Таня развернула конфету. – Был перерыв, потому что я уезжала. Сейчас надо возобновлять… Ой! – развернутая конфета осталась в руках, а Таня уставилась на свекровь. – А вы не хотите стать героем такого интервью? Музыкант, преподаватель, мама… гения?

Майя Михайловна сначала посмотрела на Таню оторопело, она не ожидала подобного предложения, а потом рассмеялась:

– Боюсь, мне будет не до этого. И потом, в нашей семье не приветствуется публичность без крайней необходимости. Но ты можешь взять интервью у Виктора Рудольфовича, он прекрасный собеседник, талантливый педагог и очень интересный человек.

И правда! Виктор Рудольфович…

– Это идея! – Таня вспомнила о конфете и положила ее в рот. – Спасибо за нее.

Конфета была шоколадная, с цельным орехом внутри. Объедение.

У свекрови Таня пробыла недолго. Она чувствовала, что, хотя Майе Михайловне общение доставляет удовольствие, она устала. Поэтому, выпив чашку чаю и еще раз поблагодарив за журнал, Таня ушла.

* * *

Разговор с Головановым откладывать больше нельзя. Именно поэтому Илья сейчас ехал в офис к импресарио. Ехал в самом мрачном расположении духа. Но кому какое дело до его расположения духа, если на кону важные вещи? Такие, например, как предстоящие выступления. Точнее, их отмена. Пауза, взятая Ильей после гастролей, подходила к концу. Надо возвращаться к привычному графику: выступления, гастроли, записи.

Только возвращаться в этот график некому. Пока. Или вообще.

– Ты это серьезно?

– Абсолютно.

– Но ведь… – Антон встал и начал мерить своими длинными ногами кабинет. Илья как-то отрешенно отметил про себя, что впервые видит Антона Голованова таким… неуверенным. Потрясенным. Кажется, это первые настоящие эмоции, которые он видит у Антона. – Но ведь это невозможно, Илья!

– У нас же предусмотрены страховки в случае отмены концертов. И возврата купленных билетов.

– Но для этого нужна веская причина!

– У меня ветрянка.

Антон плюхнулся в кресло и уставился на Илью:

– Ты даже не назовешь мне причину? Настоящую причину?

Илья медленно покачал головой:

– Она есть. Это все, что я могу сказать.

Голованов шумно вздохнул и взлохматил волосы надо лбом. Всегда с иголочки одетый, всегда с улыбкой, с цепким взглядом, теперь вот такой – растрепанный и лохматый, он совершенно не походил на себя. Илья испытал нечто похожее на укол совести. Ну как будто он это специально все устроил…

– А какие перспективы? – спросил Антон. Рука его так и замерла в волосах.

– Не знаю. Я пока не могу дать тебе никаких гарантий, Антон, – Илья смотрел своему импресарио прямо в глаза. – Если для тебя это неприемлемо – мы можем расторгнуть контракт. Я подпишу все документы.

Антон вдруг уткнулся лицом в ладони – совершенно чужим для себя жестом. А потом так же резко отнял руки от лица.

– То есть ты мне сейчас устраиваешь тест? – голос Антона звучал непривычно резко. – Проверяешь – брошу ли я тебя в момент, когда с тобой случилась беда?

От этих слов Илья похолодел. Он вдруг понял, что человек, сидящий напротив, – не просто талантливый менеджер. А еще и очень проницательный человек, который неплохо разбирается в людях. Или просто уже слишком хорошо его, Илью, изучил. И слово-то какое правильное подобрал. Не проблема, а именно – беда.

Илья лишь неопределенно качнул головой. Он не мог найти слова для ответа. А Антон снова встал с места, быстро прошел к окну и оттуда, стоя спиной, произнес:

– Мы, деловые люди, не мыслим такими категориями, Илья. Ты это должен понимать, – Антон обернулся. И глаза его смотрели предельно серьезно. – Разумеется, я тебя не брошу. Сделаю все, как ты скажешь. Решу вопросы с концертами и гастролями – отмена или перенос. Придумаю какую-нибудь подходящую версию для страховой, сделаю подтверждающие документы, что у тебя… ветрянка. Или коклюш. Или свинка. Буду насмерть за тебя стоять на внешнем круге массмедиа. И я это все сделаю, конечно, по той причине, что помню, кто твой отец. Но все же… – Антон резким движением засунул руки чуть ли не по локоть в карманы брюк. И окончил с нажимом: – И все же прошу в простой человеческой порядочности мне не отказывать.

Нечто похожее на укол совести превратилось в иглу и сильно кольнуло в бок.

– Извини, Антон.

Голованов лишь дернул лицом. А потом снова быстро вернулся за стол и поднял крышку ноутбука. И стал немного похожим на себя обычного.

– Так, Илья, а теперь давай конкретно и по порядку…

* * *

До очередной встречи оставалось еще время, поэтому, написав Илье, что домой вернется сегодня попозже, Таня поехала в супермаркет купить продуктов для дома и торт для похода в гости.

В гости она собиралась к собственным родителям. Надо было проведать маму, да и папу тоже. И главное, вчера был замечательный вечер, а сегодня чудесное утро, и это значит – ей не придется подбирать слова для родителей, когда они начнут ее расспрашивать про жизнь и Илью. Врать Таня не любила, а расстраивать своими проблемами родных не хотела. Вот сегодня и не наврет, и не расстроит.

А родители уже были дома – ждали Таню. И все было так, будто она и не переезжала от них. Родные стены, родные лица, аппетитные запахи. Мама только слегка бледная, зато глаза радостные. Таня звонко поцеловала ее в щеку.

А папа сам поцеловал Таню. Взял за плечи, внимательно рассмотрел и кивнул сам себе:

– Что ж, вынужден признать, замужняя жизнь тебе к лицу. Как Нью-Йорк?

– Неплохо, – Таня широко улыбнулась в ответ. – Но Москва лучше.


Иван дал себе строгий наказ не рассыпаться. И не впадать в сентиментальность от визита дочери. А то так, чего доброго, и до «и прослезился» дойдет. Поэтому в ответ на слова дочери хмыкнул.

– Какой патриотизм. Конечно, в Москве лучше, здесь старики родители, – он обнял Дуню, и жена легко и охотно прижалась к его плечу. Иван кивнул на коробку. – Ты купила любимый мамин торт?

– Конечно! – сверкнула Таня такими до боли знакомыми ямочками на щеках. – И даже надеюсь на кусочек.

– Сначала ужин! – включила «строгую маму» Дуня, делая шаг к плите. Иван лишь еще раз хмыкнул. Как в старые добрые. Или это новые и не очень злые?

Однако приступить к ужину они не успели, потому что на кухонный стол между тарелок прямо перед Дуней шлепнулся глянцевый журнал, а Таня спросила с придыханием:

– Классно, правда?

На обложке глянца красовался их свежеиспеченный зять. Дуня улыбнулась – вполне искренне.

– Быть лицом номера – это очень почетно. Особенно международного.

Таня просто светилась от радости и гордости. Почетно – это, конечно, хорошо, но…

Иван протянул руку и взял журнал. Уголки уже порядком подзагнулись, на глянце отпечатались следы пальцев. Таня, судя по всему, с этим журналом минимум неделю не расставалась. Ну-с, посмотрим.

Сначала он просто смотрел. Потом вытянул руку и изучал на расстоянии вытянутой руки. Потом опустил очки на кончик носа и поднес журнал совсем близко к лицу. Вздохнул и вынес свой вердикт:

– Надо ж было такое нормальное и в целом фотогеничное лицо – и так испоганить.

Улыбка погасла на Танином лице.

– Да? А мне казалось, симпатично получилось, – голос дочери звучал растерянно.

Прости, дочь. Правда – лекарство горькое, ты уже должна это уяснить. Горькое, но необходимое. Впрочем, может быть, внутри фото лучше? Иван принялся листать страницы в поисках материала. Нашел. Еще раз вздохнул. Ну все по классике – на обложке лучшее фото. Он, заложив пальцем статью, снова взглянул на обложку и покачал головой. И это – лучшая!

– Дитя мое, у фотографа, который делал эту фотосессию, руки растут из жо… – Тут Иван почувствовал педагогический пинок под столом в ногу. Снова вернулся к статье и, сдвинув очки на прежнее место, прочитал напечатанное под статьей. – Вот! Фотограф – Гюнтер Папе! Как могут нормального фотографа звать Гюнтер Папе? У него руки из этого Папе и растут!

Дуня не только пинала его под столом, но и смотрела педагогически. А Таня же прикусила губу, чтобы не расхохотаться. Дочь шутку оценила. Хотя какие уж тут шутки… Издание, судя по всему, авторитетное – и такой Гюнтер. Таня шумно выдохнула и важно произнесла, еще слегка дергая щекой:

– У них просто нехватка Иванов Тобольцевых. Пришлось взять Гюнтера.

– Садимся за ужин, – снова прозвучал голос «строгой матери». И снова им не дали начать, потому что явился Ваня.

– Я на ужин не опоздал? – раздался из прихожей хриплый бас, а потом и сам Иня показался в дверях кухни. – Привет! – замахал сестре.

Все было как всегда. Только в дверях стоял не юноша-оболтус, которому доставляло удовольствие делать все поперек и назло, а молодой человек, в глазах которого было какое-то свое понимание жизни. А сидящая рядом дочь – не ТТ, а замужняя женщина.

А впрочем, все-таки новые времена – не такие уж и злые. Просто к ним надо привыкнуть. Иван подвинул стул.

– Ты, как всегда, к столу.

– Отлично! Только руки помою.

Вернувшись из ванной, Ваня сразу же обратил внимание на журнал.

– О, умник! – Иня взял журнал, полистал – в одну сторону, потом в другую. И прочитал вслух и по слогам: – Гюнтер Папе́. – Ваня поднял голову и спросил, глядя на Ивана: – Или Па́пе?

Сын фотографа знает, на что обращать внимание.

– Мне кажется, должно быть через «о», – буркнул Иван, пряча усмешку.

– По́пе?! – Иня почесал в затылке. Все-таки временами еще балбес. – Да, не повезло с фамилией Гюнтеру. А что вы тут едите?

– Мясо, тушенное с фасолью, – Дуня поставила перед сыном тарелку.

На какое-то время за столом наступила тишина – все отдавали должное ужину. Первым нарушил молчание Иван. В конце концов, не хлебом единым, да и не мясом с фасолью – хоть и вкусными.

– Как прошли гастроли?

– Нормально, – Таня положила вилку на край тарелки. – Но под конец, если честно, я устала. Не привыкла так долго быть вдали от дома. Как твоя работа?

Кажется, дочь не очень хочет говорить о поездке в Америку. Почему бы? У них там что-то случилось? Или у гения нашего что-то пошло не так?

– Очень продуктивно. Я вот что думаю… – Иван подергал себя за ухо. Идея, которая пришла к нему во время просмотра журнала, никак не желала покидать его голову и настырно свербела в висок. – Где Илья репетирует?

– Дома. – Ивану показалось что на лицо дочери набежала легкая тень. – Или с профессором в консерватории.

Профессора Иван помнил. На диво фотогеничный мужчина.

– О! Профессор! Это такой колоритный мужик с усами, который был у вас на свадьбе и играл с нашей бабулей в четыре руки?

– Да, – Таня улыбнулась. Нет, тень ему показалась. – Он тебе понравился?

– Интересный, – уклончиво ответил Иван. А потом решился: – Так, Таня, организуй мне контрамарку на репетицию в консерваторию. Обещаю вести себя тихо и не мешать.

– Я попробую, но не ручаюсь. – Взгляд дочери был одновременно и серьезный, и слегка растерянный.

– Сделай папе приятное – постарайся.

– Слушай, а в институт тебе контрамарка не нужна? – встрял в их разговор насытившийся Иня. – Могу организовать.

Иван вздрогнул. Он до сих пор вздрагивал, когда речь шла об учебе сына. Хотя там – тьфу-тьфу-тьфу – в последнее время все нормализовалось.

– Не надо. Я предпочитаю, чтобы меня не вызывали в твой институт.

Кажется, прозвучало резко. Но Иня и ухом не повел.

– Как знаешь, там тоже колоритные мужики имеются.

Все-таки еще балбес. За чаем не преминул пожаловаться всем окружающим на несправедливость жизни. А в середине чаепития Тане позвонил Илья, и она стала спешно собираться:

– Я побежала. Мне еще мужа ужином кормить!

В этом она была так похожа на Дуню, что Иван даже нашел взглядом глаза жены и едва заметно кивнул – видишь, как все повторяется? Дуня так же едва заметно улыбнулась.

Все повторяется. Все повторяется снова. Кажется, только вчера он сам был молод и спешил домой к любимой. А теперь – дети.

Но не все.

– Все-таки умник хорошо устроился! – демонстративно вздохнул Иня, сбивая отцу весь сентиментальный настрой.

– Нас тоже неплохо кормят, – Иван похлопал сына по плечу.

Все-таки новые времена – вполне себе ничего.

* * *

Чай они допивали вдвоем и в тишине. Если точнее, в относительной тишине – за стеной негромко тренькала гитара. Дуня вслушивалась в эти тихие гитарные переборы с мечтательной улыбкой. А Иван снова и снова возвращался мыслями к журналу.

Оказывается, пыль от семейных потрясений, вызванных уходом из дома дочери и ее последующим замужеством, давно осела. И стало многое видно. Особенно – взгляду фотографа.

Ну испортили же парня, просто испортили! По фото на обложке ни за что не скажешь, что это… ну, что это тот самый Илья Королёв. ТОТ САМЫЙ. Который музыкальный гений. А с обложки журнала смотрел скованный и зажатый парень, с абсолютно закрытым наглухо лицом. Такое ощущение, что ему было глубоко противно все, начиная с личности фотографа. И только воспитание не позволило ему показать фотографу язык. Или средний палец. В том, что Илья Королёв – младший на это способен, теперь Иван отчего-то не сомневался. Как не сомневался и в том, что он может быть совсем другим.

Он обязан быть другим, когда садится за рояль. Иван так и не удосужился посмотреть толком ни одной записи его выступлений. А теперь и не хотел. Ему надо увидеть парня за роялем вживую. За роялем, около рояля. В те моменты, когда он один на один с музыкой. Иван почувствовал, как его охватывает азарт. Такой, которого он давно уже не испытывал. Это был вызов. И это была уверенность, что кадры могут получиться космического масштаба. Если только он…

Его мысли прервал легкий стук. Дуня напротив качала головой в такт доносившимся из-за стены гитарным переборам. И постукивала пальцами по столу.

– Жаль, под эту музыку нельзя танцевать, – Иван улыбнулся. Новая идея всегда очень поднимала ему настроение. И стоящих новых идей у него не было давно, одна сплошная рутина.

– Ничего, зато ее можно слушать, и вообще, мальчик вернулся к гитаре, – Дуня вздохнула. Взгляд ее был умиленный. – Ваня, это очень хорошо.

Лично Тобол обошелся бы без этих вечерних музицирований распрекрасно.

– Кому как…

Дуня снова улыбнулась. У нее явно было хорошее настроение. И Иван его разделял!

– Не ворчи, – она отпила чая. – Лучше скажи, чем тебе фотографии не понравились. Как по мне, так вполне себе… симпатичные. Во всяком случае, Илья на них… хорошо выглядит.

Она прекрасно знала, что с этими фотографиями не так. За столько лет Дуня смотрела на фотографии почти так же, как он. Нет, у нее был свой взгляд, свое мнение. Но острота – острота была такая же. От профессионального дизайнера мало что укроется в визуальной части мира. И этот вопрос – лишь приглашение к разговору.

– Он на них выглядит как банковский клерк, которому надели бабочку на шею и посадили рядом с роялем! – озвучил вслух Иван итог своих размышлений.

– О-о-о… – Дуня подперла рукой щеку и сделала круглые глаза. – Это уже интересно. То есть ты бы снял лучше?

Иван едва слышно фыркнул. Она еще спрашивает!

– Я СНИМУ лучше.

– Отлично. Я с удовольствием погляжу на эти кадры, – улыбку она спрятала за чашкой чая, но Иван все равно ее заметил.

Когда люди столько лет вместе, слова – это всего лишь слова. Главное они знают и так.

Дуня пила чай с таким видом, будто дела важнее на свете нет. Иван поднялся со своего места, подошел к жене, наклонился и поцеловал в теплую мягкую щеку. Последнее слово он решил все-таки оставить за собой.

– Вот выпнем Ваньку из дома – и ударимся во все тяжкие.

То ли соглашаясь, то ли споря, из-за стены раздался громкий гитарный аккорд.

* * *

– Сегодня в пять? – уточнили в трубке.

– Да, раньше я не успею, – Ваня посмотрел на часы. – Могу даже опоздать немного. Если что, начинайте без меня.

– Хорошо. Но ты точно будешь?

– Да точно, точно. У меня тут… небольшая проблема.

– Тогда ждем!

Ваня отключил трубку. Небольшая проблема звалась мамой, которая вздумала второй раз температурить за эту осень. Раньше открытия официального ОРВИ-сезона. А у отца удачно наметилась командировка, которую не получалось отменить, потому что все было завязано на давних переговорах и куче самых разных людей, в том числе и звезд кино.

Утром Ваня торопился в институт, учился, закрывал хвосты, потом возвращался домой, покупал по дороге продукты и лекарства, потом наступало время работы. На его резюме откликнулась одна риелторская фирма и приняла студента на сдельную оплату. Ваня уже три раза встречался с потенциальными покупателями – показывал им трешку в Бибирево, выставленную на продажу.

А ребята из группы дергали на предмет возобновления репетиций. И как им объяснить, что для музыки нужна душа? Ведь, кажется, сами музыканты, сами должны понимать. Но нет. Не понимали. Сказали, что устали от простоя, хотят вернуться к репетициям и концертам и вообще – им давно нужны новые песни. А где их взять – эти песни? Если все молчит.

Вот квартиры показываются легко.

А песни… Нет, не пишутся.

И все же группу распускать не хотелось. Поэтому, как только перевалило за середину октября и погода заметно ухудшилась, Ваня сказал, что, наверное, можно попробовать. Не успели парни порадоваться, как выяснилось, что из подвала их выселяют. Подвал уже заняла другая группа, поэтому пришлось искать новое помещение.

А мама вроде пошла на поправку. Температура спала, однако слабость сохранялась. Да еще появился нехороший кашель, грозящий бронхитом. В офис в таком состоянии она выходить не могла, поэтому работала на дому – придумывала интерьер для двухуровневой квартиры. Ваня поглядывал на варианты и думал о том, что если бы умник решил сделать ремонт, то мама смогла бы сделать из его и без того крутой квартиры нечто еще более крутое.

И вообще хорошо, что умник вернулся, отлично посидели с пивом недавно.

– Мам, ты микстуру приняла? – строгим голосом прокричал Ваня, засовывая в чехол гитару.

– Приняла, – еле послышалось в ответ.

Мама кричать не могла.

– Я на репетицию, – сказал он, выйдя из своей комнаты. – Когда вернусь, не знаю, сегодня первая репетиция и новое место. Но на сытный ужин очень надеюсь.

Мама оторвалась от ноута, который устроила на столике перед диваном, и улыбнулась:

– Будет тебе ужин.

– Не скучай! – это он уже из коридора посоветовал.

Всю дорогу в метро Ваня думал о том, что руководитель группы он так себе. Не принимал никакого участия в поиске помещения для репетиций. Ребята сами где-то откопали убитую однушку в доме под снос. Хозяева обрадовались возможности хоть сколько-то заработать денег за аренду. Ваня был в той однушке всего один раз, ребята без него перетаскивали туда барабанную установку, обивали стены войлоком. Ваня ссылался на сочинение новых песен. Стыдно было, что уж там. Но… даже сейчас, неся за плечом гитару, он чувствовал, что переступает через себя. Ради пацанов. А с песнями он что-нибудь придумает, где-то у него хранились старые тексты, которые Ваня никому не показывал. Половину из них выбросить надо. Они… о Ней. А из другой половины, глядишь, что-нибудь и удастся сделать.

Ваня вышел из метро и направился к бульвару. За бульваром теснились старые переулки, туда-то и лежал его путь. А бульвар стоял совсем осенний. И не думать о Ней снова не получилось. Потому что год назад… год назад он был влюблен. Влюблен так, как никогда. И сейчас Ване казалось, что такое бывает всего лишь раз в жизни. И больше он уже не влюбится. Не сможет. Да и не хочет. Кому нужна такая любовь?

Поправив ремень чехла на плече, Ваня шел по дороге мимо старых лип. И там, чуть дальше, у площадки с лавочками, он увидел уличную выставку. Такие в последнее время очень популярны. Стенды-гармошки с большими фотографиями. Темы самые разные, от промзоны до птиц столицы.

Ваня дошел до фотографий и остановился. Кукольный театр, ну надо же. Фотографии перемежались вариантами афиш, а вверху слоган: «Помоги выбрать афишу для нового спектакля. Проголосуй в нашей группе в ВК».

Ну-ну… Ваня собрался было продолжить свой путь, но тут прочитал название спектакля. «Ходжа Насреддин». Та-а-ак… Не тот ли это Ходжа? И не тот ли осел? Фотографии с репетиций показали, что тот. Яна стояла с ним в обнимку в группе других артистов и серьезно внимала режиссеру. Все же роль ответственная, что ни говори. И роль ответственная, и девочка хорошая. Но общаться им, видимо, не судьба. Жаль…

Ваня перевел глаза на афишу и прочитал:

«Осел – Яна Котова».

Фамилия ей подходит. Интересно, когда премьера?

* * *

За фигуру с гитарным чехлом за спиной взгляд зацепился сразу. Яна остановилась. До начала репетиции еще десять минут, но она любила приходить заранее. А теперь замерла возле стен своего нового театра.

Вслед за гитарой Яна стала изучать и то, что к ней прилагалось. Джинсы, кожаная куртка, темные, взлохмаченные осенним ветром волосы…

То-то фигура показалась ей знакомой!

Ноги понесли сами. Яна остановилась за спиной, чтобы еще раз убедиться. Чехол был из грубой черной ткани, на молнии. Может быть, так выглядят все чехлы – Яна до сих пор не видела близко гитарные чехлы. А вот хозяина этой гитары Яна уже видела. Только вот не знала, что он играет на гитаре. Что пишет стихи – знала. Хотя лучше бы не знала.

Яна тряхнула головой и неожиданно для себя негромко запела:

– Кто это, кто это, кто, этот парень с гитарой?

Ее пение произвело эффект – Иван обернулся так резко, что едва не задел ее футляром. Сначала он смотрел на нее, словно не узнавая. А потом широко улыбнулся. Янино сердце сделало кульбит.

– Привет.

– Привет, – Яна скосила глаза на гитарный гриф. На него было смотреть гораздо безопаснее, чем в Ванины темные глаза. – Что ты здесь делаешь? Не ожидала тебя тут увидеть.

Вопрос был на самом деле не праздный. Неужели он… искал ее?!

– У нас группа. Мы играем рок. Пытаемся во всяком случае, в прошлом году выступали в клубах. Нас даже пару раз по радио гоняли.

Не искал. Но нашел же! Яна переваривала услышанное. Своя группа. Песни на радио. И все это так спокойно, как о чем-то обыкновенном. Как много ты не рассказал о себе, Ваня. Или это я не дала тебе такого шанса?

– А вы зрителей на репетиции пускаете? – выпалила Яна, не успев даже осознать – что она говорит. И почувствовала, как на щеки наползает предатель-румянец.

– Ну… – Ваня взъерошил волосы на затылке. Это его излюбленное движение. Оказывается, она и это помнит! – На репетиции нет, только на концерты, но если хочешь… можно это дело устроить.

Яна поняла, что в ней просыпается спортивный азарт. Всех не пускают, а ее пустят!

– Я бы очень хотела! Мы с Афанасием ни разу не были на репетиции рок-группы.

Оказывается, у нее вполне получаются взгляд и интонации кота из «Шрека». Или это в Афанасии дело? Но Яна поняла, что дело – в шляпе! Или в шапке. Вязаной. И Ванины слова это подтвердили.

– Тогда пошли. Только мне придется нашим объяснить твое присутствие. Ты на чем-нибудь играть умеешь?

На смену спортивному азарту пришел испуг. А не слишком быстро… все происходит? Но главное было даже не в этом. Яна вздохнула.

– Я немножко умею на фортепиано. Но прямо сейчас у меня тоже репетиция. А можно мне в другой раз? У вас еще будут репетиции?

– Да, будут, – без запинки согласился Ваня. – И это… на фортепияно у меня уже есть один кандидат. А петь ты умеешь?

А кому я только что пела про парня с гитарой?!

– Конечно!

– Отлично! Скажу нашим, что у нас намечается песня-дуэт.

Вот тут уже к румянцу присоединился распахнутый от удивления рот. А перед глазами мгновенно возникла картина – они вдвоем на сцене, Ваня с гитарой и… О-о-о… Это слишком соблазнительно. И слишком невозможно.

– Ваня, я умею петь только за котов, – едва слышно пролепетала Яна, пытаясь отделаться от нарисованной воображением картины. – И ослов.

«Ослов – особенно успешно», – добавила Яна про себя.

– За осла я и сам спою, – уверил Иван. – Короче, как будем состыковываться?

Ну вот. Вопрос снова встал, и в этот раз прямо. И если ты хочешь попасть на репетицию… если, будем говорить прямо, ты хочешь продолжения… а ты хочешь?.. смешной вопрос, сколько раз ты вспоминала встречу в поезде? А сегодня, когда поняла, что парень с гитарой – Ваня, что ты почувствовала? То-то же.

– Ну… эмн… – Яна не смогла сдержать вздоха. – Записывай мой номер.

Ей показалось или на Ванином лице промелькнуло выражение радости? Но он уже лез за своим телефоном в карман джинсов. А после, записав ее номер, нажал на дозвон. Янин телефон инфантильно замяукал. А краснеть дальше уже некуда.

– Это ты Афанасия поставила на рингтон? – Ваня расхохотался.

И Яна ответно улыбнулась. Это Ваня. Он понимает все. А если не все, то очень многое.

– Да.

– Отличный голос. Мой друг сказал бы – явный вокальный талант, – Ваня убрал телефон в карман. – Мне пора. Я позвоню.

– Удачной репетиции.

– И тебе.

Она еще какое-то время стояла и смотрела вслед фигуре с гитарой за плечами. А потом ее телефон снова замяукал.

– Яныч, ты где? Дядь Юра уже дым из ушей пускает!

– Бегу!

И даже выволочка от режиссера спектакля и ее педагога в одном лице за опоздание не испортила Яне ее прекрасного настроения.

В коридоре мчащаяся Яна попалась на глаза директору театра, у которого на лице всегда отражалась тысяча скорбей человеческих. Тяжело, наверное, быть директором кукольного театра. Это же он, получается, Карабас-Барабас. Яна прыснула и, устыдившись, шмыгнула мимо скорбящего Карабаса-Барабаса.

– Ко-о-о-т! – заорал Яне ее партнер по спектаклю, играющий Ходжу, которого вся труппа дружно считала братом Яны – он был такой же длинный, тощий, белобрысый и с закрывающей глаза длинной челкой. – Котище, где тебя черти носят?!

Котом, котиком, котищем и котярой Яну звали за фамилию, а она не обижалась. Яна прижала к груди осла и бегом помчалась на сцену.

Репетиция началась.

– Осел! Где наш осел?! Где этот душераздирающий крик осла?!

Яна вздрогнула на окрик режиссера. Где-где. В мечтах. О предстоящей репетиции – но уже не театральной, а музыкальной. О гитаре. О пронзительных черных глазах.

Яна вздохнула – и исторгла из себя такой душераздирающий вопль, что режиссер сначала вздрогнул – а потом рассмеялся. И Яна рассмеялась.

Жизнь прекрасна.

* * *

Все-таки не все так плохо в этой жизни, если твой телефон обзавелся новым контактом. И этот контакт выразил желание продолжить общение.

На репетицию Ваня таки опоздал, но это не имело никакого значения.

Все были на местах, все были готовы начать работу.

Ваня почувствовал, как руки вдруг начинает покалывать. Это от нетерпения – давно забытое чувство. Он быстро сбросил куртку, расчехлил гитару и перебрал струны. Как домой вернулся. Надо же…

Ваня поднял голову и увидел, что ребята замерли, смотрели на него и ждали команды.

– Ну что, готовы? – и это был риторический вопрос. – Тогда начинаем с «Ложки соли», надо пройтись по старым песням.

И музыканты включились. Зазвучали ударные, вступили клавишные, подали голос басы – драйв!

Хорошо-то как!

Ваня ударял по струнам и пел:

– Ложка соли – это боль.
Ложка соли – это пот.
Собери соль в ладонь.
Пропусти поворот
К пустоте…

А потом были «Я сделал все, что мог» и «Мы дышим кожей». Все играли воодушевленно, и пусть наделали много ошибок – а кто бы их не сделал после такого перерыва? – чувство свободы, радости и полета не покидало. Время пробежало незаметно, расходиться не хотелось.

Но все же, когда часы показали десять вечера, стало понятно, что пора по домам.

И тут всех прорвало на разговоры. Главных вопроса было два: будут ли концерты и будут ли новые песни.

– О концертах пока говорить рано, – ответил Ваня. – Сначала избавимся от косяков, а тогда уже и про выступления договоримся. Но в принципе, думаю, с этим проблем не будет и наши прошлые клубы нас возьмут. А про новые песни… – он не знал ничего насчет новых песен, ведь это не план с цифрами, песни рождаются сами, сами приходят строки и мелодия, но тут Ваня вспомнил сегодняшнюю встречу с Яной и свои слова про дуэт. – Есть у меня идея, но о ней пока говорить рано.

## Глава 4

> Скажи, ты будешь меня любить, если я перестану быть пианистом?

> Илья Королёв (Юня)

Майя возвращалась из клиники. Последний месяц такие осмотры стали еженедельными. Необходимо было не пропустить момент, когда настанет подходящее время для операции, когда ребенок будет уже готов. Поэтому каждый понедельник Майя приезжала в клинику, ложилась на кушетку, а врач щупала ее живот как арбуз на предмет зрелости, слушала сердцебиение, мерила Майе давление. И сообщала, что все в порядке, за исключением небольшой отечности, которую никак не удавалось победить, и что еще недельку надо походить. Сегодня все произошло по обычному сценарию, о чем Майя и доложила мужу, пока они ехали обратно домой.

В клинику он всегда возил ее сам, не доверяя этот процесс водителю. О том, чтобы Майе самой сесть за руль, не могло быть и речи. А кстати. О вождении.

Щетки развозили по стеклу слякотную ноябрьскую влагу. Ветер трепал ветки деревьев с жалкими остатками листьев. Прохожие шли торопливо, подняв воротники пальто и курток. А здесь, в машине, в ноги дуло теплым воздухом.

Ноябрь. Он такой разный.

– Как по такой ужасной погоде Танечка ездит на своем байке? – произнесла Май, оттягивая ремень безопасности. Он мешал. Ей в последнее время все мешало.

– А она до сих пор ездит? – Илья слегка повернул к ней голову, не отрывая взгляда от дороги.

– Может, уже и нет, – Майя пожала плечами. – По улице от метро до подъезда тоже не очень комфортно.

Да и вообще, это форменное безобразие, что наша невестка ездит на метро. В такую погоду и вообще.

Эта же мысль, похоже, посетила и мужа. Машина остановилась на светофоре, Илья смотрел прямо перед собой, барабаня по рулю и хмуря брови. У него неплохое чувство ритма, а брови до сих пор черны.

На светофоре загорелся зеленый, и, прежде чем тронуть с места автомобиль, Илья произнес:

– Ей нужна машина.

– Бинго!

Майя не стала сдерживать улыбку – особенно когда чуть приподнялся угол мужских губ.

– Надо намекнуть нашему сыну о том, что скоро у него намечается большая покупка. – Машина степенно катила в потоке столичного транспорта.

– По части намеков Юне ты у нас главный эксперт, – безмятежно ответила Майя. Этот вопрос точно должны между собой решить ее мужчины.

Черный «мерседес» припарковался. Майя повернула голову. Прямо напротив нее тускло блестела окнами их неизменная кофейня. Тогда был октябрь. А до него был май. Сколько всего эта кофейня видела – времен года, событий, разговоров?

Дверь машины открылась. Майя смотрела на протянутую ей ладонь. Ну что ж, мой дорогой, пойдем, гульнем напоследок. С кофе и пирожными. Как знать, в каком месяце мы окажемся тут в следующий раз?

* * *

– Ванечка, сколько лет, сколько зим! – роскошная девчонка поцеловала его в щеку. Медовые волосы в локонах до пояса, ноги обтянуты узкими джинсами и высокими сапогами на тонких каблуках, духи какие-то необыкновенные. Ваня стоял и усердно вспоминал ее имя. Девочка с их потока, у нее какой-то парень богатый, и они оба любители потусить. Даже приглашали в прошлом году Ваню с группой выступить на частной вечеринке.

А вот имя он вспомнить никак не мог, так что пошел по проверенной дорожке.

– Привет, солнышко.

– Я что-то давно тебя не видела.

– Да некогда, – он почесал за ухом. – Работаю.

– Оу, – в глазах с накладными ресницами читалось удивление. – А как же музыка? Неужели бросил?

– Да нет, просто времени на нее стало меньше.

– Жаль, Сенчик как раз собирался устроить знатный пати, я ему про тебя говорила.

Сенчик – это тот самый упакованный парень, его Ваня помнил. А имя красотки так и не приходило на ум. Зато ее наманикюренные пальчики уже гладили Ваню по щеке. Заигрывает, что ли?

С ума сошла. В холле института, на глазах у всех. Не, так-то Ване было по фигу, это же ей со своим Сенчиком потом разбираться.

– Слушай, мне правда пора. Скоро пара. Сенчику привет.

И вообще, не до тебя, красотуля. Тут бы время для репетиции найти и пригласить на нее классную девчонку. Пока та снова не потерялась.

* * *

В темной поверхности отражался светильник – отражался идеально круглой белой точкой. Илья смотрел на эту точку, задумчиво крутя чашку с капучино.

Он приехал в это кафе, в котором несколько дней назад они встречались с отцом. А сейчас Илья приехал сюда один. Это было какое-то особенное место для его родителей. И сейчас Илья пришел в это место, чтобы набраться решимости.

Илья Королёв не признавал слабости. Он не любил просить помощи. Такой у него характер. Так его воспитали. А теперь ему придется признаваться в слабости и просить о помощи. И здесь, в этом месте, его настигло смирение. Значит, так надо.

Перед уходом он заказал с собой коробку пирожных. Тех самых, на которые ему указал отец. Оставалось только верить, что и остальные папины подсказки тоже сработают.


Мама ждала его – о приезде Илья предупредил заранее.

Осторожно обнимая маму, Илья не мог отделаться от угрызений совести. Мама всегда была для него словно королевой – красивой, умной, сильной. А сейчас Илья видел, как ей трудно. Как бы ни был он далек от нюансов работы женской репродуктивной системы, Илья не мог не понимать, что беременность в сорок шесть – испытание. Его мама с таким испытанием справлялась. Но давалось ей это трудно. И видеть подобные изменения в облике матери оказалось невероятно больно. А тут еще он со своими проблемами…

– Вы с отцом как сговорились! – мама взяла в руки коробочку с пирожными. – А впрочем! Когда, если не сейчас. Идем пить чай!

В любой непонятной ситуации надо заваривать чай. В ситуации, в которой оказался Илья, можно чай ведрами пить.

Мама разлила чай, пирожные уже перекочевали на тарелку. И надо начинать. Но Илья не мог сказать ничего. Прихлебывал горячий ароматный чай, смотрел на мамины руки на столе и молчал.

– Давай я облегчу твою задачу, – вдруг произнесла мама. Руки двинулись, взяли пирожное – и вернули его на место. – Я знаю.

– Что ты знаешь? – Илья наконец поднял взгляд от поверхности стола.

– Что у тебя переиграны руки.

Илья вздрогнул. Эти слова он боялся произносить. Даже мысленно боялся. Хотя с какого-то момента знал, что за напасть с ним приключилась.

– Откуда ты знаешь? – удалось спросить ему почти спокойно.

– Виктор Рудольфович сказал.

Сколько людей оказались в курсе его проблемы… Пока сам Илья, как страус, прятался от очевидного.

– Что еще сказал Виктор Рудольфович? – Илье казалось, что голос его звучит сухо. Хотя никакой досады на то, что все это развернулось таким вот образом, он не испытывал. Просто… Просто что-то с голосом.

– Еще Виктор Рудольфович сказал, что в молодости столкнулся с точно такой же проблемой.

– Да?!

Мама кивнула. А ведь его педагог никогда… ни разу… ни словом не обмолвился. Илья, не понимая толком, что делает, взял с тарелки пирожное и принялся его жевать. Профессор Самойленко не только замечательный педагог, но и очень одаренный пианист. И если он… значит, это можно как-то… а сама мама…

– Папа сказал, что ты тоже в… определенный период испытывала трудности с игрой. Это правда?

– Твой отец – страшный болтун, – слабо улыбнулась мама. – Но это правда.

– Что произошло? – быстро спросил Илья.

– Я… я неудачно упала. Сломала запястье, – мама принялась неосознанно растирать запястье. Наверное, то самое, сломанное когда-то. – Кость срослась, и вроде бы можно было начинать играть. Но у меня появился страх… – мама смотрела перед собой. Но видела то, давнее, прошлое. – Абсолютно иррациональный страх. Я перестала видеть… ноты. Музыка словно стала вся черно-белой. Или… нет. Серой.

Илья снова вздрогнул. Цветной слух он унаследовал от матери. И теперь… теперь он понимал, что и для него тоже мир теперь стал серым. В сером мире жить тошно. И страшно.

Он протянул руку и коснулся пальцами маминого запястья, осторожно погладил. Она ответно сжала его руку.

– Как ты с этим справилась?

– С помощью твоего отца.

Это же самый очевидный ответ. Конечно. Кто еще на такое способен? Только человек, для которого не существует слова «невозможно». В крайнем случае – «невозможно сейчас».

– Но и он бы не смог ничего сделать, если бы я… если бы я не доверилась ему, – тихо произнесла мама. – Без доверия ничего не бывает, Илюша. Когда ты понимаешь, что ты не один, что рядом есть те, кто готовы и могут помочь, – мир перестает быть серым.

А потом они пили чай и ели пирожные. Молча. Что было совершенно удивительно – мама молчаливостью не отличалась. Но сейчас они вдвоем и молча выпили чайник чая и умяли целую тарелку пирожных.

А потом Илья принялся рассматривать свои руки. Теперь, когда названо вслух это страшное слово – «переиграны» и отпала необходимость делать вид, что все в порядке, он пытался понять, что же с его руками не так. Ведь внешне они были такими же, как всегда. Илье говорили многие, но верил он только профессору Самойленко, – что у Ильи идеальные пианистические руки, созданные специально для игры на фортепиано, – длина пальцев, строение ладони, биомеханика запястья. Илья всегда это принимал как должное. А теперь в этом механизме что-то сломалось. И как понять – что?

– Ты должен показаться врачу.

После паузы Илья кивнул. Да, только врач знает, что могло нарушиться там, под кожей, внутри.

– И ты должен сказать Тане.

В этот раз пауза вышла длиннее. Но Илья все же кивнул.

– Ну вот и отлично! – слегка нарочито жизнерадостно отозвалась мама. – Может, еще чаю?

– Знаешь что, мама… Покорми меня.

* * *

– Чай? Кофе? Аркадий Евгеньевич сейчас занят, придется подождать.

Она была обворожительна – то ли секретарь, то ли личный помощник, то ли любовница очередного столичного чиновника по вопросам архитектуры и градостроительства. Который попросил приехать на встречу – решить какие-то важные вопросы. Какие именно вопросы, Илья Юльевич точно не знал, но предполагал. И готовился к взятке, потому что новый жилой комплекс находился в стадии проектирования.

– Спасибо, ничего не надо.

– У нас есть эклеры, Илья Юльевич, – она не сдавалась и придала улыбке бо́льшую обворожительность.

Прошлась по кабинету, чтобы поставить папку на полку и продемонстрировать длинные стройные ноги.

– Ну, если эклеры…

– Ванильные и шоколадные.

– Аркадий Евгеньевич возражать не будет?

– А мы ему не скажем.

Похоже, с ним заигрывают. Видимо, Аркадий Евгеньевич красотку чем-то разочаровал, а возраст и седина Ильи девушку не смущали.

Впрочем, чай она заварила неплохо, а к пирожным Илья Юльевич не притронулся. Аппетита не было.

Ждал приема ровно десять минут, сама же встреча продлилась всего пятнадцать. Как раз утрясали вопросы, на каких условиях можно решить проблемы, внезапно возникшие с комплексом. Все-таки взятка. Ничто не меняется в этом мире. Ответственности перед законом люди не боятся вообще.

– Все прошло хорошо, Илья Юльевич? – поинтересовалась то ли секретарь, то ли помощник, когда он вышел.

И так захлопала ресницами – призывно, что оставалось только подавить вздох. Не меняются даже прелестные охотницы. На смену одним приходят другие.

– Да, до свидания.

А в лифте зазвонил телефон. Сын.

– Я слушаю, – ответил Илья Юльевич.

– Я поговорил с мамой.

Кратко и по существу.

– Подожди минутку…

Илья Юльевич дождался, пока двери лифта раскрылись и можно найти безлюдный уголок в фойе. Он не любил разговаривать о личном на людях.

– И как? – задал вопрос, оказавшись у стены с доской объявлений.

– Мама сказала, что мне нужен врач. Думаю, она имела в виду не психиатра. По крайней мере, я на это надеюсь, – голос Юни звучал серьезно, но с намеком на иронию, и это было отлично.

– Судя по тому, что чувство юмора никуда не делось, вы поговорили неплохо. И раз мама сказала про врача – займемся врачом.

– Я был бы вам очень признателен. Если вы порекомендуете хорошего специалиста. Ну и вообще. За все. Признателен.

А вот это уже никуда не годилось. Такие слова можно сказать учителю, товарищу, человеку, который выручил, но… родителям? Илья Юльевич все же вздохнул. Дал Бог сына. Признателен он. Они же родные, кровь от крови. Они – семья. Он задумчиво потер переносицу.

– Ну, раз ты признателен, значит, не откажешь мне в одной просьбе?

– Тебе ли просить, отче. Слушаю.

О! И голос стал обычный. Правильно, настраиваемся на нужную тональность, сынок.

– Купи Тане машину. Все же уже ноябрь.

Такого поворота разговора сын явно не ожидал и взял паузу. На «подумать».

– Какую ты первую машину купил маме? – ответный ход.

Отлично.

– Серебристый «мерседес».

– Думаю вот – сплагиатить твою идею? Или все же привнести что-то свое?

– Никаких плагиатов, – разговор приносил удовольствие обоим. Как всегда. – Это должна быть машина для Тани. Подумай какая.

– Желтая.

– Тебе видней. И… как мама?

Тихий ответ:

– Береги ее.

Партия-дуэль закончена.

– Обязательно, – пообещал отец сыну.

О том, что Май надо беречь, Илья не забывал никогда. Ей тяжело, он это видел. Она держится и не дает себе слабины – он это знал. Он тоже вел себя спокойно и невозмутимо, а внутри – внутри все было напряжено, как сжатая пружина.

Что с давлением? Где болит? Ноги? Спина? Девочка сегодня шевелилась? Почему руки холодные? Что показал анализ крови? И без меня на улицу не выходить!

Она была дома, домашняя и родная. Сидела на диване в теплом и уютном бархатном трикотаже и что-то читала в планшете. Одна рука держала планшет, другая покоилась на уже огромном, как арбуз, животе. И трикотаж-то зеленый! Только полосок не хватает.

Май… такая серьезная в очках!

Он постоял в дверях, полюбовался картиной, а потом сел рядом:

– Как дела?

Она подняла голову:

– Приходил Юня. Мы поговорили.

– Хорошо поговорили? – он уже знал ответ на этот вопрос, но хотелось услышать мнение Майи.

– Продуктивно, – Май вздохнула. – Я завтра позвоню Вадиму Александровичу.

Это еще зачем? Зачем она будет звонить его кардиологу? Там все в порядке, и вообще, думать надо о… детях. Юне и дочке, а не о… он сам разберется со своим кардиологом.

И все же вопрос задал:

– Зачем?

– Попрошу порекомендовать хорошего… невролога. Наверное, Юне нужен невролог, как ты думаешь?

И Май посмотрела ему в глаза. Он взгляд выдержал. Ответ оказался неожиданным.

– Я не знаю… – начал медленно отвечать Илья, а потом включился мозг и способность мыслить логически. – Знаешь, я думаю, что такие вопросы лучше задать пианистам, например, Виктору Рудольфовичу или… даже… может… – он вернул внимательный взгляд своей жене, – Таниной бабушке? Даже если требуется именно невролог, это должен быть невролог, работающий с музыкантами. Есть же, допустим, фониатры – специалисты узкой направленности. Здесь тоже требуется специалист узкой направленности, и лучше о нем узнать у пианистов. – Он замолчал, а потом все же добавил: – Мне так кажется.

Май сморщила нос и засопела. И в своих очках стала совсем забавной. Хотелось их снять и поцеловать ее в нос. Но Илья терпеливо сидел и ждал, что она скажет.

– Ты прав. Я поговорю с Виктором Рудольфовичем. И позвоню Дуне относительно Идеи Ивановны. Или лучше это сделать через Таню? Юня пообещал сказать все Тане. Как ты думаешь?

– Я думаю, через Таню, – он все же снял с нее очки, хотелось увидеть глаза, не защищенные линзами. – Мне кажется, Юне не очень понравится, если в его проблему будут посвящены все. Давай дадим им день-другой на разговор. Завтра ты поговоришь с Виктором Рудольфовичем, а потом, если потребуется, с Таней.

И вот теперь, когда все сказано, он ее обнял, притянул к себе и поцеловал в волосы, которые еще сохранили легкий запах шампуня. Май, которую надо беречь.

– Как хорошо, когда рядом есть кто-то умный, – она вздохнула и удобно пристроилась на плече.

* * *

Яна жила ожиданием звонка. Несколько раз она порывалась сама – нет, не позвонить. Написать. Прислать фото с репетиции. Или лучше фото Афанасия. Но в последний момент одергивала и читала себе лекцию о девичьей гордости.

Ваня позвонил во время перерыва в репетиции. Ребята с режиссером ушли курить, а Яна сидела на краю пустой сцены и внимательно изучала кукольного осла – не отломалось ли чего.

Телефон, переведенный в беззвучный режим, завибрировал в кармане джинсов, Яна вытащила его – и тихонько ахнула.

Ваня.

– Привет! – она изо всех сил старалась, чтобы голос звучал ровно.

– Привет! – раздался из трубки знакомый хрипловатый голос. И сердце тут же екнуло. – Как у тебя сегодня со свободным вечером?

Сегодня? Прямо уже сегодня?! Как хорошо, что сегодня репетиция – дневная!

– После шести могу.

– Отлично. Встречаемся у ваших плакатов. Ну, где в прошлый раз. Ты с Афанасием?

Дался ему этот Афанасий!

– Могу осла взять.

– Не, у нас свои будут. В общем, не опаздывай.

Яна прикрыла рот, чтобы смешок не был услышан. Свои ослы. Надо же, какая самокритичность.

– Договорились!

Едва Яна закончила разговор, как вернулся режиссер с ребятами. Яна после разговора с Ваней испытывала такой душевный подъем, что наставник ее похвалил. Дважды! Один раз ее, другой – осла. А Тимофей, игравший Ходжу Насреддина, оттопырил большой палец вверх.

– Молодчина, Кот!


Ваня пришел первый. Яна подходила к стенду с рекламой спектакля и любовалась. Он снова был с гитарой. Ну конечно, с гитарой, как может быть иначе, если репетиция. Его силуэт с гитарой в чехле за спиной завораживал Яну, она даже специально замедлила шаг, чтобы посмотреть подольше.

Подошла неслышно. Наверное, неслышно, раз Ваня не обернулся. Стоял, рассматривал плакаты, слегка наклонив голову. На улице холодно, а он без шапки. Хотя у него волосы такие густые – сами как шапка. И очень темные. Яне, с ее светлой кожей и натуральными светлыми волосами, Ванина шевелюра казалась черной, как уголь. Она стояла, смотрела на его темные волосы, на гитарный гриф – и никак не могла решиться окликнуть. Ей казалось, что Ваня сразу поймет, что она тут стояла и смотрела на него.

В конце концов она отступила назад на пару шагов, вытащила из рюкзака Афанасия – и тряпичной кошачьей лапой постучала по плечу в кожаной куртке.

Ваня обернулся лишь наполовину – так, что Яна теперь видела его профиль. И похлопал по лапе на своем плече.

– Афанасий, вы пунктуальны.

У Яны на это не нашлось иного ответа, кроме:

– Мяу!

– Яна с вами или, как все женщины, решила немного задержаться?

Ах боже мой, какой знаток женщин! Не думая толком, что делает, Яна ткнула Ваню в бок.

– Хватит болтать, пошли на репетицию!

Он наконец обернулся.

– О! И ты тут! Привет-привет.

Какие же глаза у него темные. Большие. Красивые. А он кивнул:

– Пойдем?

И они пошли. Яне ее обычная болтливость вдруг отказала, и она шла и судорожно перебирала темы для разговора. Но больше всего хотелось – глупо, да! – спросить про ту женщину. Из стихов. Спросить и все испортить, ага.

– Тебе не кажется, что коту пора переходить на теплую одежду? Не май месяц.

– У кота теплая шкура, и потом – он закаленный, – ответ вышел какой-то сухой, даже надменный.

– А-а-а… – протянул Ваня. – Афанасий, ты сухопутный морж.

Кажется, они только про Афанасия и могут говорить…

Слава богу, дорога к месту, где должна была проходить репетиция, заняла немного времени. А то Яна была уже готова сбежать! В том числе и от этого неловкого молчания.

Но когда они пришли, Яна про все забыла. Там оказалось все по-настоящему. Барабанная установка! Синтезатор! Еще одна гитара! И трое парней, которые ошарашенно смотрели на Яну. А Яна смотрела на них. Тоже немного ошарашенно, а еще – с любопытством.

– Всем привет! – громко произнес Ваня. – У нас гостья. В перспективе – солист для дуэта.

Теперь трио уставилось на Ивана.

– Что вы на меня так смотрите? Вы просили новые песни и новую струю? Вот. Будет дуэтная песня.

А они все смотрели. Причем не столько с изумлением, сколько с… осуждением. Яна вдруг поняла, что до нее девушек тут не бывало. Что это чисто мужское место. А тут – она. Практически женщина на корабле. Как говорится: «Вахтенный, кто у нас в юбке?»

А никто. Яна – в джинсах. И еще у нее есть кот. Она подняла лапу Афанасия и помахала ею.

– Привет.

Никто Яне не ответил. Лишь один из ребят неуверенно кивнул.

– А да, забыл представить – Яна и Афанасий. Кто есть кто, думаю, разберетесь, – Иван аккуратно снял со спины футляр, потянул с плеч куртку и кивнул Яне: – Располагайся.

Ну, она и расположилась. На стульчике у стены.

Поначалу на Яну косились – пока вставали по своим местам, брали инструменты. Но как только зазвучали первые аккорды, о ней забыли. И Яна была этому только рада. Потому что она тоже обо всем забыла.

Музыка была слишком громкой. Слишком ритмичной. А когда Ваня запел, Яна вздрогнула. Его голос был тоже слишком. Слишком… необычным.

А все вместе – прекрасным. Не слишком, в самый раз.

Ребята останавливались, Ваня что-то им говорил – но Яна не всегда могла расслышать и понять его слова. А потом они снова продолжали.

Репетиция – сколько она длилась: час, полтора, два? – пролетела совершенно незаметно. За это время Яна совершенно влюбилась в эту музыку с ее удивительной экспрессией, в этот голос, в этого парня с гитарой. Впрочем, в него она еще раньше… того.

Ребята убирали инструменты, переговаривались, обсуждали дату следующей репетиции. Яна сидела тихо, огорошенная и слегка… пришибленная. После спектаклей она всегда чувствовала необыкновенный подъем. Сейчас Яна не могла бы описать свое состояние никакими словами. Ей открылся какой-то совершенно новый незнакомый мир. Частью которого ей, кажется, предложили стать.

– А этот… дуэт… ты серьезно? – раздался вопрос клавишника. Он прозвучал гораздо громче, чем все остальные слова. Специально, чтобы услышала Яна. Она навострила уши.

– Ну да, – невозмутимо ответил Иван. – Мне кажется, может получиться бомба.

Вся группа дружно посмотрела на Яну. Яна помахала группе лапой Афанасия.

– И когда будем пробовать? – не унимался клавишник.

– Скоро, – туманно ответил Ваня. – Дуэт – это дело такое… непростое.

Яна стояла и смотрела, как Ваня спускается со сцены к ней. Так небожители спускались к простым смертным. Или они все же не небожители, а ослы?

* * *

Они шли по темной аллее после репетиции. Воздух был уже морозный, скоро зима. Ваня передернул плечами. Все же хорошо, что он решился ей позвонить. И прошло все вроде неплохо. Ребята, конечно, потом все ему выскажут, но это издержки. Зато с Яной встретились. Теперь вот только непонятно, что делать. Просто проводить или пригласить куда-нибудь?

Ваня отчетливо понимал, что с Яной, как с другими девчонками, нельзя и обкатанный джентльменский набор «концерт-клуб-секс» не сработает. Да и самому Ване, честно говоря, это уже было неинтересно. Он не позвонил ей сразу, потому что не хотел быть навязчивым. А репетиция – отличный повод. Да и с репетициями сейчас целый график надо придумывать, у него же подработка риелтором. Надо сказать, что трудоустройство Вани произвело на родителей огромное впечатление. Мама смотрела на отца с позиции победителя: «А я говорила, что мальчик умный». Отец так же безмолвно отвечал: «Ну когда-то же он должен был взяться за ум».

Ваню же интересовала сейчас только сдача хвостов, вечерняя подработка, организация хотя бы одного концерта, родила ли Майя Михайловна и как она там вообще (Танька сказала, что еще не родила) и Яна, с которой постоянно случался облом. Еле телефон выпросил.

Вот как сейчас лучше поступить: просто проводить или все же пригласить куда-нибудь? Хоть у Афанасия спрашивай.

Но Яна вдруг решил все сама, задав вопрос:

– Скромная поклонница может угостить маэстро чашечкой кофе?

– Ого! Поклонница? – Ваня повернул голову и внимательно на нее посмотрел.

Яна прижала руку к груди и серьезно закивала. Так подчеркнуто серьезно, что не улыбнуться в ответ было невозможно.

– Ну если все так на самом деле, то пошли. Но ты приглашаешь, а я угощаю.

– Ах, боже мой, какие сложности, – вздохнула Яна. – Пошли.

И они завернули в ближайшее кафе на чай и пироги. Афанасия, что характерно, оставили в рюкзаке. Ну и правильно, иногда даже он может стать третьим лишним.

Пироги были теплые, одни с мясом, другие с вишней. А чай горячий. После холодной улицы кафе показалось уютным, хотя ничего особенного в нем не было. Просто контраст между ноябрьской погодой и теплым светлым помещением.

– Мне очень понравилось, как вы играли! – почти восторженно сказала Яна, с аппетитом уминая пирог. – Это было круто. Но насчет дуэта… надеюсь, что ты пошутил.

– Нет, не пошутил. Я сказал правду. Придется петь, – Ваня неторопливо пил чай и смотрел на девушку.

Все-таки она была не такая, как все. Интересная, забавная и… настоящая. Ну, в том плане, что с ней можно поговорить. Не выделываться, производя впечатление, а быть собой.

– У меня нет голоса. Такого как у тебя.

– Ничего страшного. Песня тоже еще не написана, – Ваня взял с тарелки пирог.

Песня не просто не написана, там даже идей нет, про что она будет. И когда будет. Ваня не писал несколько месяцев. Он вообще не был уверен, что сможет снова что-то написать.

– Придумаем что-нибудь, – сказал, откусив кусок пирога, он оказался с мясом. – Но без весомой причины я пригласить тебя не мог, понимаешь?

Яна покосилась на свой рюкзак.

– Афанасий – весомая причина? Да он легкий как пушинка!

Ваня улыбнулся:

– Весомая причина – это дуэтная песня. А Афанасий – это группа поддержки.

Яна подперла щеку рукой:

– Как давно вы мечтаете о дуэте, маэстро?

Теперь он засмеялся:

– Это мой секрет. Тебе репетиция понравилась?

– Очень! У вас настоявшая команда! И голос у тебя такой сильный. И песни интересные.

Она говорила это искренно, ей действительно, на самом деле понравилось. И это уже маленькая победа. Ваня помолчал немного, пользуясь тем, что доедает пирог, и лишь после сказал:

– Ну вот и хорошо. Осталось песню написать.

Выходить на промозглую улицу после кафе не хотелось, но пришлось. И они снова шли по темной, расцвеченной фонарями и вывесками улице, а потом спустились в метро.

Ване совсем не хотелось говорить, и это было непривычно. Впрочем, его участия в беседе и не требовалось сильно, потому что Яну вдруг прорвало, и она стала с увлечением рассказывать о готовящемся спектакле. А Ване было интересно про это послушать. Действительно интересно.

– В этой постановке осел – настоящий полноценный герой. У него важная роль. Знаешь, у тебя идеальный голос для осла – в нем столько экспрессии! Не обижайся, это комплимент, мне крик осла дается очень тяжело!

– Осторожно, двери закрываются, следующая станция «Менделеевская».

И поезд трогается с места, устремляясь в темный тоннель, и можно видеть свое отражение в окнах вагона.

– Мне очень повезло с актером, который играет Ходжу, это мой бывший сокурсник, он выпустился в прошлом году.

А Ваня смотрит на свое отражение, на отражение Яны, слушает и улыбается.

– Он уже столькому научился!

– Станция «Савеловская». Уважаемые пассажиры, выходя из вагона, не забывайте свои вещи…

А она все говорит, а он все слушает… А потом снова холодная ноябрьская улица, и они уже у ее дома.

– Я тебе позвоню, когда будет следующая репетиция. – У него руки в карманах, пока шел – ладони замерзли.

– К ней ты уже напишешь песню для дуэта? – Яна, оживленная, даже возбужденная, все время косится на чехол от гитары за его спиной.

– Пока не знаю, но надеюсь.

Он и правда не знает. И чтобы не испортить этот вечер, по-хорошему, надо уходить. А потом через пару-тройку дней позвонить и пригласить снова на репетицию. Желательно с хоть какими-то черновиками новой песни.

Но вместо этого он наклоняется и целует ее губы. Мягкие, нежные и чуть приоткрытые губы. Ну, дурак, чё.

Когда Ваня поднял голову, то увидел ее замершее лицо. А глаза, широко раскрытые и удивленные глаза, смотрели на него. А потом моргнули раз. И еще раз. Хлоп-хлоп.

В общем, терять уже было нечего.

– Так что там по поводу ослов?

Ваня вынул руки из карманов, обнял ее и поцеловал как надо. Как хотелось сегодня весь вечер. По-настоящему.

И Яна ответила, обняла руками в ответ и тоже поцеловала. По-настоящему.

– Вот это ты называешь дуэтом, Ваня? – спросила после того, как поцелуй закончился, а руки продолжали обниматься.

– А ты против?

– Я за, – и сама крепко поцеловала.

И Ваня почувствовал себя счастливым. Здесь и сейчас. На этой холодной темной ноябрьской улице с этой девчонкой, которая никогда не расстается с тряпичным котом. Он почувствовал себя счастливым впервые за долгое время. Он приподнял Яну за талию, чтобы ее лицо оказалось на одном уровне с его, и чмокнул в холодный нос:

– Тогда тренируй вокал.

* * *

Рассказать Тане о проблеме с руками. Решить вопрос с врачом. Купить машину.

От простого к сложному. Так любил повторять Виктор Рудольфович. И Илья пойдет от простого к сложному. Простое – это покупка машины.

К решению этой задачи Илья подошел основательно. В салоне «Мерседес» ему с придыханием рассказывали, а он методично уточнял. Ему снова отвечали с еще большим придыханием, а он снова педантично спрашивал про детали. В процессе этого диалога сменился один из собеседников – рядового менеджера заменил кто-то рангом повыше. На все ушло около двух часов.

Илья пил вполне пристойный кофе, пока оформляли все необходимые документы. Пил и вспоминал два вчерашних разговора. Эмоции от разговора с мамой улеглись. Теперь Илья и в самом деле не мог понять, почему он молчал. Почему не поговорил с мамой. Даже не будь в ее жизни этой истории со сломанной рукой – она бы его все равно поняла. Теперь Илья в этом не сомневался, и ему было стыдно за то, что молчал, что так затянул с этим признанием. С чего он вдруг решил, что он снова один? Он теперь не один.

И с Таней разговор затягивать тоже не стоит. Вот машину подарит – и скажет. Спасибо за идею, папа. И ты тоже меня понимаешь. По-другому, но понимаешь. Илья вдруг подумал о том, что у него с каждым из родителей свой канал общения. Эти каналы очень разные. Но оба работают бесперебойно. А с Таней – какой-то третий. И он тоже…

– Шарики нужны?

– Что, простите? – Илья моргнул, возвращаясь из своих мыслей.

– Ну вы же супруге в подарок машину приобретаете? – вежливо и терпеливо ответил сотрудник салона. – Можно украсить машину – ленты, шарики.

– Нет, спасибо.

Он сам по себе и шарик, и лента, и вообще – мальчик-сюрприз.


Илья едва нашел место на парковке перед студией – в самом углу. Он вышел из машины и посмотрел на часы. Эфир закончился. Выходи, Татьяна Королёва. Выходи и получи подарок. И ленточку в виде слегка нервничающего мужа в придачу.

Словно дождавшись приглашения, Таня вышла. Покрутила головой, выискивая его машину. Не нашла, нахмурилась. Илья поднял руку и помахал. Таня заметила – и поспешила к нему.

– Привет.

Разумеется, на лице Тани было удивление. Илья позволил себе на несколько секунд этим удивлением насладиться. У нее такие красивые глаза. Особенно когда они так широко распахнуты. И этими широко распахнутыми глазами она смотрела то на Илью, то на «мерседес» сочного желтого цвета. Такого же цвета, как белье, что было на Тане в их первый раз. И байк ее тоже желтый, только оттенок более кислотный. Но это же байк. «Мерседесы» такими не бывают.

Илья вытащил руку из кармана пальто и протянул Тане ключ.

– Поздравляю с днем пианиста.

К широко распахнутым глазам присоединились приоткрытые идеальным овалом женские губы.

– Это ты… не себе?

Из нас двоих, милая, белье желтого цвета носишь ты.

Илья вложил ключ в Танину ладонь и сжал ее пальцы своими.

– Она твоя.

Таня молчала. Молчала так долго, что Илья решил, что он снова перебрал с креативом. Напугать вряд ли напугал, а вот… Ну, не обидел же?

– Совсем моя? – наконец отреагировала Таня. Голос ее был сиплый. А вопрос… вопрос был детский. Она словно не верила. Танюша, ты не веришь, что муж может подарить тебе машину? Надо сказать спасибо твоему свекру – надоумил. Он сжал крепче ее пальцы.

– Абсолютно.

Таня наконец сама сжала ключи, словно принимая. И медленно пошла вокруг машины. Так, словно «мерседес» был каким-то диковинным зверем. Что-то было в этом обходе от первой встречи Тани с Модестом Ильичом – старшим. Совершив круг почета, Таня снова подошла к Илье. Глаза ее по-прежнему оставались распахнутыми и изумленными.

– Наверное, это день пианиста и его жены.

А вот голос почти снова ее, Танин. Владение голосом – это азы ее профессии.

– Пианист очень надеется, что жена прокатит его в честь праздника, – Илья потянул на себя ручку водительской двери. – Прошу.

– Я?! – Только что широко распахнутые, Танины глаза теперь оказались зажмуренными. Она так простояла несколько секунд – закрыв глаза, у открытой двери «мерседеса». А потом глаза открыла и решительно кивнула: – Поехали!

Илья едва сдержал улыбку, чтобы не нарушить торжественность момента. Вот это его девочка!

Его девочка ехала осторожно, старательно и внимательно – как прилежная ученица на экзамене по вождению. Но Илья видел, как начинают гореть восторгом ее глаза. И Илье все сложнее было не улыбаться. Он все-таки очень надеялся, что подарок Тане понравится.

– А куда мы едем? – спросила Таня минут через двадцать. Судя по голосу, за рулем она освоилась. А судя по маршруту движения, неосознанно выбрала курс домой. Но у Ильи были другие планы.

– Мы едем праздновать день пианиста.

Он достал телефон, продиктовал навигатору адрес и закрепил мобильный на подставке.

– Через двести метров на светофоре поверните направо, – произнес приятный женский голос.

Таня бросила на экран заинтересованный взгляд, а потом сосредоточилась на управлении машиной, четко выполняя команды навигатора. И через полчаса желтый «мерседес» аккуратно припарковался возле кофейни.

Таня заглушила двигатель и шумно выдохнула.

– Я это сделала.

– Ты молодец. У тебя прекрасно получилось.

Таня обернулась к нему. Кажется, она ждала еще каких-то слов. Но явно не тех, что он собирался ей сказать.

Илья протянул руку и накрыл своей ладонью Танины пальцы на руле. Они слегка дрожали.

– Скажи, ты будешь меня любить, если я перестану быть пианистом?

– Конечно.

Паузы между вопросом и ответом не было. Совсем. Одно перетекло в другое. Уверенно. И так же уверенно Таня добавила:

– Но… ты не сможешь быть не пианистом.

Она его слишком хорошо знает. Она его слишком хорошо понимает. Как он мог сомневаться, как?!

Совершенно вдруг успокоившись, Илья ровно произнес:

– Это не только от меня зависит. У меня появились определенные проблемы… вот с этим, – он поднял с руля руку. – И решаю здесь не я.

* * *

Таня смотрела на поднятую руку.

Все потрясения сегодняшнего дня – желтый «мерседес» в подарок и последующий тест-драйв по московским улицам – ушли. Будто это было вчера. И уже не так важно.

А вот этот вопрос: «Ты будешь меня любить, если я перестану быть пианистом?»… вопрос остался.

Как ты мог подумать, что я люблю тебя только за это?

Да, я влюбилась в исполняемую тобой музыку, но ведь этого мало для жизни вдвоем, правда?

Ради того, чтобы услышать музыку, можно сходить на концерт, можно поставить запись, купить альбом.

И это не имеет ничего общего с любовью. С той любовью, которая людей связывает и направляет, заставляет идти вместе рука об руку, день за днем.

Таня смотрела на поднятую руку.

Она понимала, что он сказал очень важные слова и дались эти слова Илье непросто.

Не только вопрос. А еще и утверждение. Проблема с руками.

«И решаю здесь не я».

Задохнуться можно от такого признания. Не сдержаться, воскликнуть: «И как же ты теперь жить будешь? Бедный мой, бедный…»

Но нет.

Таня смотрела на поднятую руку. А потом взяла ее в свои ладони и спросила:

– Серьезные проблемы?

По возможности спокойно. Кажется, почти удалось. Голос, правда, слегка дрогнул.

– Наверное. Это скажет врач, – так же спокойно ответил Илья.

И у него голос не дрогнул. Хотя внутри, наверное… Да что там наверное! Точно. Точно все обрывалось.

Бедный мой, бедный…

Она прислонила его ладонь к своей щеке:

– Мы справимся.

Он погладил ее щеку пальцами:

– Если у пианиста есть жена – он обязан справиться.

Таня улыбнулась. В голосе Ильи прозвучала уверенность. И он вел себя совсем не так, как в Америке, и не так, как после возвращения домой с гастролей.

И если голос звучит так твердо… значит, они действительно справятся. Потому что вера творит чудеса.

– Отмечаем? – спросила Таня.

– Отмечаем.

Они вышли из машины и направились в кофейню. Таня не была в ней ни разу, и заведение показалось ей необычным. Может, потому, что день такой – день откровений, а может – здесь и правда была особенная атмосфера. И запах кофе умопомрачительный. Он словно обволакивал гостей, заставлял их присесть за столик и заказать чашечку.

– Здесь так… атмосферно. Мне кажется, сюда можно заходить только для того, чтобы насладиться ароматом кофе.

– А как же пирожные? – спросил с улыбкой Илья. – Они тут вкусные. Если верить моей маме. И тебе понравились.

Таня вспомнила последние принесенные мужем пирожные. Вот, значит, где делают такие десерты!

– Так они отсюда? Тогда придется возвращаться еще и из-за пирожных. Берем?

– Обязательно.

Но дело одними пирожными не ограничилось. Когда подошел официант, они заказали салаты и даже бокал шампанского для Тани. Все-таки новая машина! И день пианиста! Столько событий и поводов.

В итоге получился настоящий праздничный ужин в кофейне. И он был легкий, веселый, светлый.

Потому что все важное сказано – спрошено и отвечено.

Она будет его любить всегда.

Они вместе справятся с проблемой.

У него еще будут концерты, обязательно. Надо просто сохранить руки.

На это потребуется время.

Значит, надо научиться ждать.

Они научатся.

Все это не обговаривалось вслух. Все это подразумевалось, как само собой разумеющееся. Когда люди вместе, они не должны сомневаться друг в друге.

Проблема не исчезла, но вернулась легкость общения.

И пузырьки в шампанском ударяли в голову.

Но тост был все же кофейный.

Две белоснежные чашки коснулись боками друг друга, и Таня серьезно сказала, что несправедливо в день пианиста поднимать капучино только за пианиста и его жену.

– За достопочтенного Модеста Ильича! – торжественно провозгласила она.

– За обоих Модестов Ильичей, – поправил Илья, и Таня согласилась.

Они еще долго сидели в той кофейне, напротив друг друга, касаясь руками, переплетая пальцы. И это было так естественно – вести разговор и чувствовать друг друга.

А до дома машину вел Илья. Во-первых, Таня выпила шампанское, а во-вторых, она еще не так уверенно водила машину, на улице же было темно.

Дома праздник продолжился.

И не только привезенными с собой пирожными.

Пианиста и его жену ждал долгий упоительный праздничный секс.

* * *

Юбилей Виктора Рудольфовича вызывал у Ильи смешанные чувства. Он это событие одновременно и предвкушал, и боялся. Предвкушал – потому что профессор Самойленко занимает в его жизни такое место, которое недооценить трудно. А боялся, потому что на правах одного из любимых учеников он должен – не по протоколу даже, а по сути – выступить на концерте. А выступить Илья не мог. Но Виктор Рудольфович заявил накануне, что не включил Илью в программу. А вот его сочинения – да. Кольнувшее чувство, что его со всех сторон поддерживают, как немощного, стало уже почти привычным. И даже не обидным.

А Танины сборы на юбилей и вовсе забавляли. Букет она выбирала так, словно от этого зависело что-то очень важное. В итоге в ее руках оказались темно-бордовые розы на длинных толстых стеблях, числом по количеству лет именинника, которые Таня держала так торжественно, что Илья с усилием удерживался от улыбки.

Малый зал консерватории был переполнен. Виктор Рудольфович стоял на входе, сиял улыбкой и парадной бабочкой и принимал поздравления. Илья с Таней приостановили шаг, чтобы дождаться, когда до них дойдет очередь. Но Виктор Рудольфович сам заметил их и, широко распахнув руки, шагнул вперед. И с видимым удовольствием обнял и расцеловал их обоих. Илья ощутил, что напряжение потихоньку оставляет его. Здесь все было так привычно. И Малый зал консерватории, и экспрессивный Виктор Рудольфович. Это его дом. Это всегда будет его дом. Что бы ни случилось. А дом – это такое место, где тебя всегда поддержат.

– С юбилеем, дорогой наставник.

– Как всегда лаконичен! – расхохотался Виктор Рудольфович. А потом еще раз прижал их к себе – обеими руками. – Как же я рад видеть вас, дорогие мои!

Илья видел, как заблестели от чувств глаза Тани. Она явно собиралась тоже поздравить профессора Самойленко – только не столь лаконично, как Илья. Но им не дали.

Илья почувствовал толчок в спину и едва устоял на ногах и не толкнул стоящую рядом Таню.

– Профессор! С юбилеем! Долгих вам лет!

Рядом с профессором теперь стоял смутно знакомый человек. А сам профессор слегка ошарашенно смотрел на огромный вычурный букет в своих руках.

– Спасибо… э-э-э… коллега.

– Вы меня не помните? Андре Пожидаев! Ваш преданный ученик, вы давали мне мастер-классы, после которых я написал столько саундтреков.

Пожидаев. Точно. В памяти всплыл тот мартовский день, когда он после практики на стройке забирал Таню с интервью. А визитку маэстро Илья обронил, ай-ай-ай. Он обернулся и по Таниной улыбке понял, что и она вспомнила мсье Андре.

– А, да-да, Андрюша, конечно, помню, – пробормотал Виктор Рудольфович. А потом внезапно воодушевился: – Кстати, вам сегодня на концерте будет особенно интересно. Я буду исполнять музыку одного потрясающего молодого композитора. Просто потрясающего.

Мэтр саундтреков даже отступил назад, чуть не затоптав Илью с Таней, – они синхронно сделали тоже шаг назад. Прижал руку к груди абсолютно театральным жестом. Слова про потрясающего композитора он явно принял на свой счет.

– Профессор, мог ли я надеяться? Неужели?..

Илья понял, что еще хотя бы одна реплика в таком же духе от маэстро – и сам Илья издаст какой-нибудь совершенно неподобающий торжественности обстановки звук. Таня рядом шумно задышала через нос – похоже, у нее были аналогичные проблемы.

– Конечно! – Энтузиазм профессора только прибывал. Он вручил букет обратно Пожидаеву и потянул его за руку. – Сейчас я вас познакомлю.

Надо срочно сделать пару вдохов-выдохов и максимально серьезное лицо. Потому что через пару секунд они оказались лицом к лицу с Андре Пожидаевым.

– Илья Королёв, мой ученик. Про его исполнительский дар вы наверняка знаете, но он пишет совершенно удивительную музыку. Илюша, это Антон… то есть Андрей Пожидаев. Он тоже… в своем роде… – Виктор Рудольфович наморщил лоб, явно подыскивая подходящее слово: – Делает звук для фильмов!

Лицо все же удалось взять под контроль. Голос тоже. А вот Таня рядом по-прежнему дышала через нос.

– Рад видеть вас снова, коллега.

Илья наблюдал, как с лица Пожидаева сползает напускной восторг. Он несколько секунд смотрел на Илью, явно пытаясь вспомнить, где и когда они встречались. Потом спохватился и пожал протянутую руку. Но сказать так ничего и не смог. А рядом вдруг раздался невозмутимый голос профессионального радиодиджея.

– Здравствуйте, Андре.

* * *

Вспомнит – не вспомнит?

Было неожиданно увидеть на этом вечере гения саундтреков. И дело вовсе не в том, что музыка для кино – несерьезное занятие. Еще какое серьезное! Для кино писали Прокофьев и Шостакович. Просто Андре Пожидаев… не очень вписывался в круг приглашенных. А если учесть, что и профессор его не сразу припомнил, значит, приглашение Андре не вручали. Но он здесь как-то оказался.

Талантливый человек талантлив во всем. В том числе и в возможности попасть на любое мероприятие. Костюм его был такой же праздничный, как и букет. А заколка на галстуке с известным логотипом. Куда же без этого?

– Вы знакомы? – Виктор Рудольфович встрепенулся и внимательно переводил взгляд с Тани на Пожидаева и обратно.

– Да, я брала у Андре интервью, – мило улыбнулась она. – Получилось… любопытно.

Он ее вспомнил.

– Татьяна Тобольцева, если не ошибаюсь, – и голос такой… добрый-добрый.

Как же, Таня ведь тоже на этом вечере, да еще и рядом с юбиляром.

– Королёва, – поправила Таня Андре, – уже Королёва.

Вспомнил? Все вспомнил, по глазам видно. Заодно и Илью вспомнил. Да-да, того самого, кому когда-то покровительственно вручил визитку и музыку которого сегодня будет исполнять сам профессор.

– Виктор Рудольфович, кстати про интервью, – Таня повернулась к юбиляру, – мы с Майей Михайловной решили, что вам надо дать интервью. Мы можем сделать по-настоящему интересную передачу о жизни, музыке и учениках.

Профессор улыбнулся и развел руки:

– Ну кто я такой, чтобы спорить с вами и Майей Михайловной!

– Со мной еще можно, но с Майей Михайловной… – согласилась Таня.

И они все дружно рассмеялись, даже Андре, хотя его смех прозвучал фальшиво, потому что он не знал, кто такая Майя Михайловна, но, конечно, признаться в этом не мог.

И тут кто-то за спиной воскликнул:

– Андре Пожидаев, смотрите!

Наконец и гению саундтреков перепало внимание. Маэстро встрепенулся, подтянулся, вручил букет юбиляру во второй раз и со словами:

– Еще раз поздравляю! Не буду вам надоедать… – устремился на зов.

Через несколько секунд послышалось характерное:

– И со мной сфотографируйтесь, если можно…

– И со мной!

– А автограф можно?

Таня наклонила голову к Илье и прошептала:

– Павлин распустил хвост.

Пока они понимающе улыбались друг другу, около профессора оказался новый гость, который громогласно поприветствовал:

– Витя!

– Марк! – не менее громогласно ответил профессор.

Таня подняла голову и замерла. Потом моргнула. Ничего не изменилось. Два абсолютно одинаковых усатых человека стояли перед ней. Близнецы?!

И Витя, то есть Виктор Рудольфович, от чистого сердца вручил нарядный букет Андре своему отражению:

– Это тебе! С днем рождения!

Таня завороженно смотрела на уже двух юбиляров.

Тот, кого звали Марк и, наверное, тоже Рудольфович, внимательно и скептически посмотрел на букет, а потом поинтересовался:

– У кого ты его украл?

Впрочем, вопрос остался без ответа, потому что, подняв голову от букета, он увидел Илью, явно узнал его, обрадовался, удивился – и все это за пару секунд.

– А вы тут какими судьбами, юноша? – прозвучал вопрос.

– Я вас сейчас познакомлю! – Виктор Рудольфович схватил Илью за рукав. – Марк, это мой лучший ученик Илья Королёв.

– Да нет же, это мой лучший ученик Илья Королёв, – парировал Марк.

– Ой… – тихо вздохнула Таня и взялась за второй рукав Ильи – чтобы не упасть.

Одни потрясения. Не успели оправиться от Андре, а тут уже новое. Она взглянула на мужа. Тот стоял весь из себя серьезный, но было заметно, что держится из последних сил, чтобы не рассмеяться. Весело ему!

Конечно, все быстро разъяснилось, и вскоре уже четверо смеялись над невероятным совпадением – оба Рудольфовича являются преподавателями одного Ильи. Конечно, Таня с Ильей поздравили и второго юбиляра, а потом пришла пора пройти в зал.

Настало время праздничного концерта. И концерт был великолепен! На сцену один за другим поднимались ученики профессора, исполняя Рахманинова и Шопена, Прокофьева и Брамса.

А потом слово взял юбиляр.

– Самый дорогой подарок, который можно сделать преподавателю, – это выступления его учеников. Но сегодня я покажу вам особенный подарок. Это музыка, которую сочинил один из моих учеников, Илья Королёв. Такой подарок я получаю впервые.

После этого маэстро сел за рояль. Зал затих. Зал предвкушал, а затем внимал. Зал был покорен. И у Тани от невероятности момента, от радости, от гордости и от любви защипало в глазах. Пусть сегодня Илья не на сцене, зато его музыка звучит. И как звучит!

Конечно, после зрительских оваций Илья преподнес букет своему учителю, а когда вернулся на место, сказал Тане:

– Когда мою музыку исполняет Виктор Рудольфович, я начинаю верить, что в крайнем случае смогу все-таки стать композитором. Бетховен же писал музыку глухим.

– А что будет, когда твою музыку начнет исполнять Иня? – спросила она.

– Тогда я точно прикинусь Бетховеном.

* * *

В день юбилея профессора Самойленко Майю снедала какая-то непонятная тревога. Хотя дело, кажется, наконец тронулось с той мертвой точки неизвестности. Они поговорили с Юней, поговорили хорошо. И наметился какой-то путь. Но все же поводов для волнения оставалось предостаточно. Особенно сегодня. В день юбилея наставника сына. Сложись все иначе – Юня бы сегодня был на сцене. Сложись все иначе – и Майя сидела бы в зале и слушала сына.

Весы. И у всего есть цена.

Майя утром звонила Виктору Рудольфовичу – поздравляла с юбилеем, извинялась, что не сможет прийти. Он в ответ сказал, что все понимает, что будет сегодня сам исполнять музыку Юни. Майя едва не всплакнула от чувств. Как Юне все-таки повезло с наставником! И все сегодня пройдет хорошо. Юня не будет играть. Но его музыка будет звучать со сцены. А значит – мы выберемся к свету.

В качестве компенсации за отсутствие на концерте в честь юбилея профессора Самойленко Майя включила себе концерт Мендельсона для фортепиано и скрипки ре минор. Ей вообще очень нравились произведения для этих двух инструментов. Когда-то они играли один из таких концертов с сыном. Юня был тогда еще ребенком. Когда-нибудь они снова сыграют такой концерт – Майя пообещала себе это твердо, под переливы скрипки и хрустальный звон рояля. Время от времени, когда звучали пиано и пианиссимо, в этот дуэт вторгался третий голос. Это из-за неплотно прикрытой двери кабинета слышался разговор Ильи по телефону. Деловой разговор – несмотря на субботу. Когда это господина Королёва останавливало?

Отзвучали последние ноты. Майя, помогая себе руками и стараясь не кряхтеть, встала. Как же тяжесть эта уже измотала. Скорее бы. Когда уже?

Спустя пару минут, стоя в туалете и глядя на свои мокрые ноги, она получила ответ на этот вопрос.

Когда?

Сейчас. Сегодня.

В голове взлетел рой мыслей. Необходимо быстренько зайти в ванную, привести себя в порядок. Сумка собрана. Надо позвонить врачу. Надо…

В первую очередь надо сказать Илье.

А Илья все еще говорил по телефону. Майя аккуратно прошла в спальню, ступая влажными ногами по полу. Только упасть сейчас не хватало. Так, сумка вот она, стоит у стены. Телефон… телефон в гостиной. Нет, сначала переодеться.

В процессе переодевания в спальню заглянул Илья.

– Мне нужно будет отъехать ненадолго… – начал он и замолчал, разглядывая Майю в шортах и майке из плотного поддерживающего трикотажа. – А ты далеко собралась?

Майя посмотрела на штаны для беременных, которые держала в руках. Неужели она когда-нибудь снова будет носить что-то, не напоминающее парашют? И тяжело осела на кровать. Илья смотрел на нее, ожидая ответа. А у Майи внезапно пересохло во рту, и она молча похлопала по кровати рядом с собой. Милый, для продолжения разговора желательно, чтобы ты сидел. Чтобы мы сидели оба.

Муж решил проявить терпение и послушание – и сел рядом. Его взгляд уперся в ее обтянутый белой майкой живот. Смотри, смотри, скоро это счастье исчезнет. Ох…

– Мы с тобой едем в клинику. За дочерью. Помоги мне надеть брюки.

– Погоди, нам же на следующей неделе на осмотр, и уже тогда назначат дату операции.

Он явно ничего не понял. Или это она не умеет говорить. К черту эти подготовительные намеки. Они ждут этого события оба, в конце концов!

– Твоя дочь решила по-своему. Вся в отца.

Осознание пришло не сразу, а когда пришло – переменило все его лицо. А потом оно снова стало собранным, взгляд – сосредоточенным.

– Ты хочешь сказать, что… началось?

– Да.

Илья резко поднялся на ноги.

– Сиди здесь.

Ну вот, наконец-то человек в своей стихии. Может действовать и отдавать распоряжения. Майя поняла, что с губ рвется нервный смешок. Она прикусила губу и смотрела, как Илья переодевается. Так быстро, будто делает это на время. Как потом помогает ей надеть брюки, подает ей трикотажную кофту – ее Майя надевает сама, потому что она с замком впереди. Как хлопает себя по карманам, проверяя телефон, ключи. Как подхватывает сумку, стоящую у стены.

В прихожей Илья сам надевает ей на ноги ботинки, подает руку, чтобы помочь встать. Все его действия демонстрируют уверенность, четкость, собранность. Лишь в глазах… в глазах таится иное.

– Готова?

– Да. Надо позвонить доктору.

– Хорошо.

Связка ключей звякнула неожиданно музыкально. А в лифте они ехали молча. И обнявшись.

В машине, пока прогревался двигатель, Илья позвонил в клинику. Майя сидела сзади и слушала, как спокойно и уверенно звучит его голос.

– Инна Максимовна, добрый день. Мы едем в клинику. У Майи начались роды. – И после паузы, во время которой ему отвечали: – Хорошо.

Машина тронулась с места. У Майи пиликнул телефон.

– Ты как? – Илья кратко взглянул на нее в зеркало заднего вида.

– Юня прислал фотографию с юбилея. Виктор Рудольфович выглядит довольным.

– Хочешь послать ему нашу в ответ?

– Разве что позже. Втроем.

Такие спокойные слова. О чем они? Они о сыне. Это важно. Но куда важнее то, что происходит сейчас. Майя много раз ездила с Ильей. Много-много раз. И сейчас она видела, как он сдерживается, чтобы не нажать сильнее на газ. Она вдруг вспомнила, как летела когда-то к нему в больницу. Тише, милый мой, тише. Тише едешь – дальше будешь.

Автомобиль уперся в хвост очереди на светофоре. Майя увидела, как сжались мужские пальцы на руле, и положила свои мужу на плечи.

– Все в порядке. Мне не двадцать, все уже не так быстро.

Илья обернулся. По-прежнему безупречный профиль – монеты можно чеканить. Еще бы взгляд не был таким… долгим. Сине-зеленым. Зеленый – цвет надежды. Синий – цвет мудрости. А мелкие всполохи паники я сделаю вид, что не заметила.

Ряд тронулся. Взгляд Ильи снова вернулся к дороге. А Майя почувствовала, как по телу прошла легкая судорога. Еще не схватка, предвестник ее. Потерпи, маленькая. Уже скоро.

В клинике их ждали. И Майю тут же увлек организационно-бюрократический водоворот во главе с медицинской сестрой – вопросы, заполнение бумаг. Врач наверняка уже в операционной. Илья был все время где-то рядом.

Но вот наконец все формальности улажены и Майю пригласили пройти дальше. Непосредственно к тому, что ее ожидало. Майя почувствовала, что волнение все-таки настигло ее. Скорее почувствовала, чем увидела, как Илья шагнул вслед за ней.

– А вы подождите здесь. У нас есть хорошее кафе, диванчики… – раздался голос сотрудницы клиники.

– Май!

Она обернулась. Его взгляд держал ее. Его взгляд говорил: «Все будет в порядке». Его взгляд кричал: «Я пойду с тобой!»

Она медленно кивнула. Да, я знаю, ты будешь со мной.

* * *

Вокруг происходила нормальная рабочая суета. Переговариваются медики, попискивают приборы, позвякивают инструменты. Анестезиолог с приятным грудным голосом интересуется у Майи самочувствием. «Хорошее», – врет она.

– Это хорошо, что хорошее, – бодро отзывается доктор.

Вот теперь ей стало страшно. Когда уже поздно бояться. Когда от нее ничего не зависит. Когда она лежит на операционном столе и уже не чувствует своего тела ниже груди. Наркоз эпидуральный, противопоказаний нет, для малышки так будет лучше. Майя, конечно, была согласна с решением врачей. Это же и в самом деле лучше – понимать, видеть, слышать происходящее. И ребенка она сразу увидит – ей пообещали, что тут же, как можно будет, приложат к груди.

А теперь это решение казалось не таким уж и верным. От тебя ничего не зависит. Ты только лежишь и слушаешь, как переговариваются медики, как звякают инструменты, как попискивают приборы. И все. И ничего.

– Начинаем.

– Ты со мной?

– Я с тобой.

Со стороны Майи ничего не поменялось. Так же попискивали приборы. Лишь разговоры стали тише. Майя пыталась вслушиваться в слова медиков, чтобы понять, как все происходит, – но поняла вдруг, что уши словно забиты ватой. И почему-то вдруг подкатила внезапная тошнота. И затряслись неконтролируемой дрожью плечи.

– Зафиксируйте мне пациентку, – раздался резкий голос хирурга.

Да Майя и сама бы зафиксировалась, но дрожь не поддается контролю. Что-то шепчет своим красивым грудным голосом анестезиолог, говорит повернуть голову, подышать медленно и через нос. Их совместными усилиями дрожь удается унять, тошнота тоже отступает.

Майя старательно дышит через нос и смотрит в белую стену напротив. И старается ни о чем не думать. Дышать. Смотреть. В какой-то момент она начинает считать, но не успевает и до десяти.

Идеальным жизнеутверждающим ля первой октавы тишину операционной взрывает крик пришедшего в мир нового человека.

Майя почувствовала, как с ней снова происходит неконтролируемое – на этот раз потекли слезы. И снова ей на помощь пришла анестезиолог, вытерла слезы, воркуя при этом, какая девочка красавица, вся в мать.

– Мать сейчас отнюдь не красавица… – пробормотала Майя.

– Да вот сами смотрите.

И на грудь ей положили невесомый и теплый сверток. Которого еще несколько минут назад не было. А теперь он есть. Она есть. Кричит, дышит. Ее дочь.

Майя видела почему-то только кусочек маленького лба и крошечную кнопку носа – остальное расплывалось. Подошедший врач-неонатолог немного помогла им – и малышка припала к материнской груди. И в этот момент все разрозненные части соединились в одно целое полотно.

Мать и дитя. Бывшие девять месяцев неделимым целым. Теперь они физически отделились – и стали еще большим целым. Майя подняла свободную от капельницы руку и осторожно положила на крошечное тельце на своей груди.

Добро пожаловать в новый дом, доченька.

* * *

Телефон зазвонил, когда он курил во дворе больницы. Сигарету за сигаретой. Звонок показался вестником. Хорошего? Плохого? Почему-то Илья Юльевич был уверен, что это врач, но оказалось – потенциальный партнер, с которым они договорились встретиться полчаса назад, и он ждал в назначенном месте, то есть в одном из ресторанов, а Илья вообще забыл о том, что обещал подъехать. Пришлось извиняться, откладывать встречу… Честно говоря, он через пять минут после разговора вообще не помнил, что говорил.

В ноябре долго стоять на улице холодно, зато освежает. Голову освежает. Как там все проходит? Илье сказали ждать, вот он ждет. Курит, дышит, следит за временем. Оно ползет.

Через четверть часа Илья вернулся в здание, выпил в буфете горячего чаю и поднялся в, как он его назвал, «зал ожидания». Там были большие окна, плазменный телевизор и диванчики. Илья смотрел на мелькавшие на экране кадры – показывали новости – и не мог на них сосредоточиться.

Что там в операционной? Как все проходит? Врач сказал, что операция недолгая, а между тем… Сколько он здесь стоит? Час? Но ведь это недолго.

Инна Максимовна вышла в тот момент, когда Илья заставил себя сфокусироваться на происходящем на экране. Брали интервью у какого-то режиссера, тот пространно рассуждал о судьбах России с позиции русской интеллигенции.

Дородная Инна Максимовна вошла энергичным шагом, и Илья моментально забыл и про режиссера, и про судьбы России. Он ждал, что скажет врач.

– Девочка – три сто, пятьдесят сантиметров, девять баллов. Поздравляю! Обе девушки чувствуют себя хорошо, – отрапортовала Инна Максимовна бодрым голосом.

– Точно все хорошо? – спросил Илья, внимательно вглядываясь в ее лицо, ища доказательство сказанным словам.

– Абсолютно, – кивнула она уверенно.

И вот тогда напряжение стало отпускать, напряжение, напоминавшее огромную бетонную плиту, которую он почти физически ощущал на своих плечах. Если честно, Илья не запомнил ни вес, ни рост. Главное, обе живы, обе в порядке. Все остальное сейчас неважно. И ноги вдруг перестали держать. Захотелось присесть, но вместо этого он на секунду прикрыл глаза. Все хорошо. Выдыхай.

– Я… могу их видеть?

Инна Максимовна посмотрела на Илью поверх очков.

– Прошу за мной.

Она вывела его в коридор, потом заглянула по дороге в кабинет:

– Халат дайте.

Через минуту Илья облачился в халат, и путь продолжился. Коридор, лестница, переход, снова коридор.

Сердце с каждым шагом билось сильней. Сейчас, уже совсем скоро, он увидит…

Он увидел.

Повинуясь распоряжению доктора, медсестра поднесла к стеклу крошечного, только что рожденного человечка в розовом чепчике. Дочь. Его дочь. Руки сами непроизвольно тянулись к стеклу, хотелось ее взять, ощутить вес этого нового существа, без которого жизнь, его жизнь, теперь невозможна. Он засунул руки в карманы халата. Стоял и смотрел.