Wise Owl
Девушка Plus-size: (не) трофей для спецназа

Пролог

Звукшампанского, льющегося в хрусталь, резал слух, как сигнал тревоги. Я стоялапосреди моря шёпота и завитых локонов, и моё пышное свадебное платье весом всто килограмм давило на плечи не хуже бетонных плит. Не платье. Саркофаг.Белоснежный, отделанный кружевами саркофаг.

— Карина, тыпросто сияешь! — прошипела тётя Ирина, целуя воздух у моей щеки. От её духов«Шанель №5» першило в горле.

Я оскалила губыв нечто, должно быть, напоминающее улыбку. Сияю. Да. От паники, стекающей поспине ледяным потом под тугой корсет.

Жених — нет,Артём, его зовут Артём — положил тяжёлую руку мне на талию, сжимая сильнее, чемнадо.

— Держись,красавица, — прошептал он губами, которые почти не шевелились. — Через паручасов можно будет расслабиться. В номере.

От этих словживот сжался в тугой, болезненный комок. В номере. Где он будет «расслабляться»с тушей, которую ему так удачно продали. С дочерью его нового бизнес-партнера.С Кариной, которая всегда такая послушная.

Мама поймаламой взгляд через зал. Её глаза, острые и чёрные, как у сороки, мгновеннооценили степень моего «сияния». Брови ползли вверх, к идеальной линии чёлки.Ты что, говорят эти брови, собираешься испортить намвесь вечер? Улыбайся, дурочка. Это твой день.

Мой день. День,когда я стала официальным активом.

— Прошувнимания! — голос отца, привыкший командовать в кабинетах, легко перекрылджазовый оркестр. — Хочу сказать пару слов о нашей маленькой принцессе…

Маленькойпринцессе. Мне двадцать. У меня диплом по историиискусств, который мне велели получить «для галочки». И пышные формы, которымисейчас восхищались глаза всех мужчин в зале, оценивая, как удачно вложилсяАртём.

Я отключилась.Голос отца стал гулом, смешавшись со звоном бокалов и фальшивым смехом. Ясмотрела на розы в центре стола. Они были идеальны, без единого изъяна.Срезанные, лишённые корней, обречённые завянуть к утру в вазе из венецианскогостекла. Моё отражение дрожало в этой вазе — белое пятно с огромными, тёмнымиглазами.

— …и поэтомуподнимем бокалы за счастье молодых!

Грохотаплодисментов. Артём наклонился, чтобы чмокнуть меня в щёку. Его губы быливлажными и холодными.

— Всё идёт поплану, — удовлетворённо бросил он.

По плану. Ихобщему. Папы, мамы, Артёма. План, в котором я была ключевой, но молчаливойфигурой. Как пешка, которую передвинули на нужную клетку.

И вдруг, сквозьтуман отчаяния, в мозгу щёлкнуло. Чётко, ясно, как команда.

Беги.

Словно кто-тодругой вложил эту мысль в мою голову. Не я, забитая, послушная Карина, а кто-тодикий, отчаянный, живший во мне всё это время под спудом.

— Я… в дамскуюкомнату, — выдохнула я, отстраняясь от Артёма.

— Тебе помочь?— его рука снова потянулась ко мне, уже как собственническая.

— Нет! — мойголос прозвучал резче, чем я хотела. Вижу, как мелькнуло удивление в егоглазах. — Я… одна. Минуту.

Мамины бровиуже практически исчезли под чёлкой. Я, не глядя на них, пошла, увязая в трендеи притворных улыбках гостей. Дамская комната в отеле была огромным розовымгротом из мрамора и зеркал. Там сидели две подружки мамы, курили и хихикали.

— О, невеста!Какая красота!

Я заперлась водной из кабинок, прислонилась лбом к прохладной двери. Сердце колотилось,угрожая вырваться из корсета. Беги. Сейчас.

Через окно. Онобыло здесь, в кабинке, маленькое, но достаточное. Придумала я это неделю назад,в момент такой же тихой истерики, но тогда не хватило духа. Сейчас — хватило.

Я сняла туфлина умопомрачительных каблуках, сунула их в сумку. Собрав тяжёлую юбку в охапку,влезла на унитаз. Замок на окне поддался после трёх отчаянных рывков. Свежий вечернийвоздух ударил в лицо. Внизу — глухой служебный дворик, горы мусорных мешков. Доземли — три метра.

Не думая, яперевалилась через подоконник, нащупала ногой узкий карниз. Платье рвалось,кружева цеплялись за гвозди. Последний рывок — и я полетела вниз, в мягкую,вонючую груду чёрных пакетов. Приземлилась на бок, больно ударив плечо.

Лежала секунду,задыхаясь, глядя на узкую полоску неба между стенами. Потом вскочила. Босиком,в грязном, порванном платье, помчалась по асфальту, к чёрному «Мерседесу»,подарку на совершеннолетие, который стоял в дальнем углу парковки.

Ключи. Гдеключи? В крошечной свадебной сумочке, вместе с помадой и телефоном, который уженачал бешено вибрировать. Я выбросила его в мусорный бак, не глядя. Вытащилаключи.

Двигатель взревелс неприличной для этого дня яростью. Я вырулила на пустынную заднюю улицу, давяна газ. В зеркале заднего вида оставалось убегающее здание отеля, похожее нагигантский свадебный торт. А потом его скрыли поворот и набегающие слёзы.

Куда? Домой кродителям? Нет, никогда. Подругам? Они все здесь, на той свадьбе. Они непоймут. В мире, который они для меня построили, не было места для беглянки.

И тогда вголове, сквозь панику, всплыло одно-единственное имя. Место, которое непринадлежало ни этому миру, ни их правилам. Друг отца. Тот, кого всепобаивались. Кто жил где-то далеко, на отшибе, и с кем папа иногда выпивалконьяк, разговаривая тихо и уважительно.

Артур.

Я взяла телефониз бардачка — старый, без сим-карты, только навигатор. Вбила в карты название посёлка,которое когда-то слышала в разговоре. Двести километров. Четверть бака.

Было уже почтитемно. Я ехала по шоссе, смывая со щёк тушь тыльной стороной ладони. Белоеплатье на сиденье пассажира было похоже на призрака. На моего убитого двойника.

Я ехала к нему.К сорокалетнему бывшему военному, которого видела считанные разы в жизни. Кчеловеку, про которого папа как-то сказал: «С Артуром шутки плохи. Он сломалхребет тому, кто попытался его предать».

Тогда эти словаменя пугали. Сейчас они звучали как странное обещание. Обещание силы. Тойсамой, которой у меня не было.

И когда нагоризонте начали появляться тёмные силуэты гор, а в груди вместо пустотызародилась мелкая, вибрирующая дрожь страха и чего-то ещё — дикого,незнакомого, — я поняла одно.

Я только что выпрыгнула из окна своей прежней жизни. Иприземлиться предстоит в неизвестность. Названную его именем.

Глава 1. Предмет договора

— Карина, ты простообязана выбрать что-то огненное! Чтобы на твоей скучной белой тушке мысмотрелись, как райские птички!

Лена вертелась перед зеркалом в десятом по счёту платье — наэтот раз ядовито-розовом, с разрезом до бедра. Её глаза блестели азартомохотницы. Охотницы за вниманием. Моё свадебное торжество было для неё идеальнойохотничьей удачей.

Я сидела на пуфе в примерочной премиального бутика, пальцыавтоматически перебирали шелк платья подружки невесты — цвета шампанского,скромного и ничем не примечательного. Именно таким меня и хотели видеть 23-гочисла. Фоном.

— Ну что, это? Или толимонное? О, может, взять красное? Твой Артём обалдеет, увидев такое рядом ссобой у алтаря! — Лена хихикнула, делая пируэт.

— Бери то, что тебебольше нравится, — мой голос прозвучал ровно, как отрепетированная роль. — Всёсмотрится на тебе здорово.

— Ой, да ладно тебе! —она подскочила ко мне, упав на пуф рядом. От неё пахло дорогими духами и энергией,которой у меня не было. — Ты вся какая-то… отстранённая. Не скажешь, что черезтри дня замуж. Волнуешься? Или уже всё распланировала до минуты? Говорят, унего квартира в элитке с видом на залив. Покажешь?

Её взгляд был живым, любопытным, чуть завистливым. Настоящим.Мне вдруг дико захотелось сказать ей правду. Что эта квартира — часть сделки.Что вид из окна мне безразличен. Что я, как это платье в её руках, — предмет,переходящий из одних надёжных рук в другие.

— Всё распланировано,да, — я отвела глаза, делая вид, что рассматриваю вышивку на другом платье. — Папас его отцом обо всём договорились.

— Договорились? — Ленаприщурилась. — Это как? Типа, старинная дружба семей? Как в романах?

— Да, — я соврала,вставая. — Что-то вроде того. Пойдём, я умираю от жажды. Пропустим по кофе?

В уютной кофейне, уткнувшись в высокий стакан с рафом, ячувствовала себя немного безопаснее. Шум машин за стеклом заглушал тревогу.

— Так что задоговорённость? — не отставала Лена, разглядывая меня как незнакомый экспонат.— Ты его хоть любишь? Артёма-то?

Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Я долго смотрела накремовую шапку своего кофе.

— Лен…, а если нет? —слова вырвались шёпотом, против моей воли.

Подруга замерла. Её игривость улетучилась мгновенно.

— Что значит «нет»?Карина, ты шутишь? Вы же вместе уже… сколько? Полгода?

— Восемь месяцев, —автоматически поправила я. — Встречались раз в неделю. Ужин в ресторане, театр,иногда выставка. Он… он правильный. У него пятилетний план. И я в него вписана.

— И ты… вписалась? —Лена говорила медленно, осознавая масштаб.

— Мои родители считают,что это блестящая партия. Его родители считают, что я — подходящая кандидатура:из хорошей семьи, образованная, молчаливая, — я выдавила улыбку. — И пышная.Как символ благополучия. Это брак-альянс. Слияние активов.

— Ты это серьёзно? — вглазах Лены было непонимание, почти ужас. — Двадцать первый век на дворе! Скажиим, что не хочешь!

— Скажи…, — я тихозасмеялась, и в этом смехе прозвучала вся моя беспомощность. — Ты знаешь моегоотца. Ты знаешь мою мать. Всю мою жизнь у меня был выбор между тем, чего онихотят, и тем, что они мне разрешают. А они хотят этого брака. Значит, он будет.

Лена молчала. Впервые, кажется, за всю нашу дружбу, она ненаходила слов. Её мобильник завибрировал, спасая ситуацию. Она взглянула наэкран и насупилась.

— Мне пора, сорри, Кара.Работа. Но мы с тобой ещё… это… поговорим, ладно? — её взгляд был растерянным,она явно не знала, как реагировать.

Я лишь кивнула. Мы расплатились, и она ушла, бросив на меняпоследний, полный смятения взгляд. Я осталась одна со своей тайной, ставшейвдруг чуточку реальнее оттого, что её произнесли вслух.

И тогда зазвонил мой телефон. «Артём» светился на экране.Желудок сжался.

— Карина, дорогая. Тыгде? — его голос был бархатным, но в нём всегда звучала лёгкаяснисходительность, как к милому, но не слишком умному ребёнку.

— В городе. Выбиралиплатья с Леной.

— Отлично. Заезжай комне, если не занята. Хочу тебя видеть. Скучаю.

Он не спрашивал, могу ли я, хочу ли я. Он констатировал. Какфакт.

— Я… хорошо. Через час?

— Жду. И, Кара? Захвати,пожалуйста, тех роллов, что мы брали в «Сакуре». Ты помнишь, с угрём.

Он положил трубку. Приказ выполнен.

Час спустя я стояла на пороге его квартиры. Вид на заливдействительно был впечатляющим. Всё здесь было впечатляющим: холодныйминимализм интерьера, дорогая техника, картина какого-то модного художника настене. Ничего лишнего, ничего тёплого. Как выставочный зал.

— Привет, красавица, —Артём появился из глубины квартиры в дорогих шёлковых домашних штанах и белойфутболке, обтягивающей торс, который он, без сомнения, шлифовал в спортзале. Онвзял пакет с едой из моих рук и, не глядя, отставил в сторону. Его взглядскользнул по мне — в моём простом шёлковом топе и джинсах. — Заждался уже.

Он притянул меня к себе, не дав опомниться. Его поцелуй былвластным, требовательным. Губы — чуть влажные, настойчивые. Я замерла, каккролик перед удавом. Моё тело деревенело, а внутри всё кричало.

— Артём… роллы… онииспортятся, — я попыталась вывернуться, звучало это жалко и неубедительно.

— Плевать, — прошепталон в губы, целуя снова, его руки скользнули к моей талии, потом вверх, под топ.— Я голоден не из-за еды.

Его пальцы нашли застёжку моего бра. Ловко расстегнули. Холодныйвоздух кондиционера коснулся кожи. Я вздрогнула.

— Ты такая скромная, —он усмехнулся, отстранившись, чтобы смотреть. — Это сводит с ума. Знаешь, всемои друзья мне завидуют. Говорят, я настоящую женщину нашёл. Не то, что этикостлявые манекенщицы.

Его руки стянули с меня шёлковый топ. Он упал бесшумно наполированный бетонный пол. Я стояла перед ним, закрывая грудь руками, чувствуя,как жар стыда заливает щёки.

—Не прячь, — его голосстал низким. Он притянул мои руки вниз, зафиксировав их одной своей рукой.Другой провёл пальцем по ключице. Потом наклонился и прижался губами к тому жеместу. Поцелуй был горячим, влажным, оставляющим след. Он двигался ниже, кгрудной клетке, его дыхание обжигало кожу. — Через три дня ты будешь моейофициально. Пора уже перестать играть в недотрогу.

В его словах звучало раздражение. Я была его инвестицией,которая не спешила приносить дивиденды. За восемь месяцев — только поцелуи, даи те, как мне казалось, он совершал для галочки. А теперь, на финишной прямой,его терпение лопнуло.

— Артём, пожалуйста… Яне готова, — голос мой дрожал, предательски.

— Готова, не готова… Всёэто детский лепет, Карина. Ты взрослая девушка. И скоро моя жена. Пора вестисебя соответственно.

Он отпустил мои руки и обхватил меня за бёдра, прижимая к себе.Я чувствовала его возбуждение через тонкую ткань штанов. От этого стало дурно.В глазах помутнело. Он целовал мою шею, мочки ушей, его руки грубо мяли моюмягкую плоть, будто проверяя товар на качество.

—Я хочу тебя, Карина.Сейчас. Мы должны войти в брак, зная друг друга. По-настоящему.

Он начал стягивать с меня джинсы. Кнопка расстегнулась, молния –противный металлический звук. Паника, острая и животная, сжала горло. Япопыталась оттолкнуть его, но его тело было твёрдым и неподвижным, как скала.

— Перестань вырываться.Расслабься. Тебе же понравится, я обещаю.

Он прижал меня к холодной стене, его губы снова нашли мои,заглушая возможный протест. Одной рукой он продолжал стаскивать с меня джинсы,другой расстегнул свои шёлковые штаны.

Звук расстёгивающейся молнии прозвучал громче выстрела. Язажмурилась. Всё. Сейчас. Я не смогу. Я…

И вдруг, оглушительно, раздался звонок.

Его личный, рабочий телефон, лежавший на стеклянном столе,залился трелью особой, настойчивой мелодии. Звонок, который, как я уже знала,он не смел игнорировать. Звонил его отец.

Артём замер. Его тело напряглось. Проклятие сорвалось с его губ.Он отстранился от меня, его лицо исказила гримаса досады и раздражения.

— Чёрт! Подожди, надоответить. Это важно.

Он шагнул к столу, поправляя штаны, и поднёс телефон к уху,мгновенно сменив выражение лица на почтительное.

— Да, пап?

Я стояла, прислонившись к стене, дрожа как в лихорадке. Топлежал на полу. Джинсы спущены до бедер. Его поцелуи жгли кожу на ключицах. Стыди облегчение, дикое, всепоглощающее облегчение от этой отсрочки, смешались водин клубок в горле.

Я смотрела на его широкую спину, на то, как он кивает, говоря«да, конечно, я понимаю». Он был здесь, но уже ушёл в мир сделок идоговорённостей, из которого я была для него лишь приятным, долгожданнымприложением.

И в этот момент, глядя на его отстранённую спину, я поняла скристальной, леденящей ясностью: я не могу. Я не переживу «этого». Не с ним. Нетак.

Звонок спас меня на пять минут. Но он же, этот звонок, показалмне пропасть, в которую я летела. И где-то в глубине, под грузом страха идолга, шевельнулось первое, крошечное чувство неповиновения.

Оно было тихим. Но онобыло.

Глава 2. Грань

Я схватила топ с пола, не пытаясь надеть его, и выскочила вкоридор. Руки дрожали так, что не попадали в рукава. Заложило уши.Единственное, что я слышала – бешеный стук собственного сердца и приглушенныйголос Артема в гостиной: «Да, я всё понял, пап. Согласовано».

— КАРИНА!

Его крик догнал меня уже на пороге квартиры, когда я нащупывалабосой ногой туфлю. Звонкий, властный, полный не столько тревоги, сколько яростиот неповиновения. Этот звук придал моим движениям дикую скорость. Явыскользнула наружу, и дверь с силой захлопнулась за мной, заглушив следующийокрик.

Лестница мелькала под ногами, ступеньки ударяли в пятки. Я находу натягивала на себя джинсы, неловко застёгивая молнию, натягивая на голыеплечи топ. Машина. Нужно добраться до машины.

Я выскочила на парковку. Вечерний воздух обжёг лёгкие. Ключи.Где ключи? В сумке! Я рывком распахнула дверь, ввалилась на сиденье и тут жеударила по кнопке центрального замка. Защёлка щёлкнула, запирая все двери, какраз в тот момент, когда к машине подбежал Артём.

Он был в тех же шёлковых штанах, босиком, лицо искажено смесьюгнева и попыткой взять себя в руки. Он потянул за ручку водительской двери – тане поддалась. Он постучал костяшками пальцев по стеклу.

— Карина! Открой! Этоглупо!

Я не смотрела на него. Вставляла ключ в зажигание. Рукискользили, не слушались.

— Прости, Кариш, я нехотел тебя напугать! – голос его стал приторно-убедительным, просящим. Онпригнулся, чтобы наши взгляды встретились через стекло. – Я погорячился.Открой, давай поговорим, как взрослые люди.

Взрослые люди. Фраза, от которой в горле встал ком. Я повернулаключ. Двигатель заурчал. Его глаза расширились.

— Карина, не делайглупостей!

Я включила первую передачу и плавно, слишком плавно, тронулась сместа. В зеркале заднего вида он остался стоять посреди парковки, босой, спостепенно отступающей маской раскаяния и нарастающей в глазах холоднойзлостью. Сначала он медленно удалялся, потом повернулся и быстрым шагомнаправился обратно к подъезду. Возможно, за обувью. Возможно, за своей машиной.

Этот образ – его спины, уходящей в здание, – заставил менявдавить педаль газа в пол. Я вылетела на ночную улицу, не обращая внимания назнаки, на разметку.

Я не помнила дорогу. Руки на руле, мокрые от пота, делали всёсами. Светофоры. Они мелькали красным, жёлтым, зелёным. Я собирала их все, какдурак собирает ненужные трофеи. Красный – резкая остановка, лоб в руль. Зелёный– рывок вперёд. Я мчалась по спящему городу, а в голове стучал один и тот жемотив: сбежать, стереть, забыть, смыть.

Родной дом встретил меня гробовой тишиной. Родители, наверное,были в театре или на ужине. Их мир – мир приличий и планов – продолжалвращаться, не замечая трещины, прошедшей через его центр, через меня.

Я поднялась по лестнице в свою комнату, будто поднималась наэшафот. Дверь закрылась. Тишина стала оглушительной.

Тогда я скинула всё. Шёлковый топ, который пах теперь только егопарфюмом и страхом. Джинсы. Всё, что касалось моей кожи в тот момент. Одеждакучей упала на ковёр, и я не стала её поднимать. Прямо нагишом прошла в ванную.

Я включила воду, почти кипяток. Пар быстро заполнилпространство. Я залезла под струи, и они обожгли кожу – ту самую кожу, которуюцеловали его губы. Я взяла жёсткую мочалку и отчаянно, до красноты, до боли,стала тереть ключицы, шею, грудь. Я хотела стереть не просто прикосновения. Яхотела стереть чувство – мерзкое, липкое чувство собственной беспомощности,своей роли вещи, которую почти что взяли в пользование.

Слёз не было. Была только сухая, беззвучная дрожь внутри игорячая вода снаружи. Я стояла так, пока кожа не стала алой и чувствительной,пока вода не начала остывать. Пока не убедила себя, что смыла всё.

Вернувшись в комнату, завернувшись в банный халат, я увидела,что телефон на тумбочке светится, как сигнальный маяк. Экран показывал: «3пропущенных вызова. Артём».

Затем он снова завибрировал. Я взяла его в руки. Появилосьсообщение:

«Карина, прости. Я веду себя как бык. Дай возможностьизвиниться. Позвони».

Ещё одно:

«Ты понимаешь, какое давление на нас обоих? Я сорвался. Этобольше не повторится. Обещаю».

И последнее, уже через десять минут:

«Молчишь. Ладно. Завтра утром поговорим. Спокойной ночи. ТвойАртём».

Слово «твой» резануло глаза. Я не нажимала «удалить». Я простовыключила телефон. Полная, беспросветная тишина. Её нарушил только далёкий гуллифта – родители вернулись. Их шаги внизу, приглушенные голоса. Они неподнялись. Мир не рухнул. Просто треснул.

Утро ворвалось в комнату не со светом, а со звуком. Дикого,неистового звона в дверь, перешедшего в яростный стук. Потом – голоса внизу:возмущённый, сонный папин, и визгливый, испуганный – горничной. Я уткнуласьлицом в подушку, надеясь, что это сон.

Но через минуту в мою спальню ворвался ураган по имени Лена. Онараспахнула дверь так, что та ударилась об стену.

— КАРА!

Она замерла на пороге, оглядывая меня с ног до головы. Я сиделана кровати в помятом халате, с мокрыми от слёз, которые наконец-то пришлиночью, глазами.

— Я хотела уже все моргиобзванивать! – выпалила она, захлопнув за собой дверь. – Ты не брала трубку! Утебя телефон выключен! Твоя мама на полуслове сбросила меня вчера вечером! Чтослучилось?

Она подбежала к кровати и села на край, схватив меня за руки. Еёпальцы были холодными.

—Лен…, – мой голосзвучал хрипло, чужим. – Я… я от него сбежала.

— От кого? От Артема? –её глаза стали круглыми. – Когда? Куда? Почему?

— Вчера. Вечером. Он… онпозвал меня к себе.

— И?

Я закрыла глаза, и картина вновь встала передо мной с пугающейчёткостью. Холодная стена. Влажные губы на ключице. Звук расстёгивающейсямолнии.

— Он хотел… Он сказал, чтопора перестать играть в недотрогу. Что через три дня я буду его официально.

— Что?! – Лена вскочила.– Да он что, совсем охренел?! Ты же ему сказала, что не хочешь?

— Говорила. Он неслушал. Он… он уже раздевал меня, Лен. А я… я стояла как столб. Меня тошнило отстраха.

Я рассказала. Кратко, обрывисто, не вдаваясь в самыеунизительные детали, но Лена слушала, бледнея. Её кулаки сжимались.

— Тварь. Высокомерная,самодовольная тварь. И что, спас звонок?

Я кивнула.

— А потом я просто…выбежала. Он кричал мне вслед. Я заперлась в машине и уехала.

— И правильно сделала!Молодец! – в её голосе прозвучала неподдельная гордость, и это было как глотокчистого воздуха. Она снова села, обняла меня за плечи. – Слушай, ты должна всёрассказать родителям. Сейчас же. Пока он не придумал какую-нибудь сказку отвоей «истерике».

— Родителям? – яфыркнула, и это прозвучало горько. – Они скажут, что я сама виновата. Что надобыло быть «понятливее». Что он – мужчина, у него есть потребности, и мне поравзрослеть.

Лена открыла рот, чтобы возразить, но замерла. Она знала моихродителей. Знала их систему ценностей. В их мире отказ жениху накануне свадьбыбыл не подвигом, а чудовищным скандалом и неуважением ко всем их планам.

— Тогда… – оназадумалась. – Тогда мы придумаем что-то другое. Скажем, что ты заболела. Свалимв санаторий. Что угодно! Главное – не выходить за него.

Её решимость была заразительной. На секунду мне показалось, чтоесть выход. Что я не одна.

И в этот самый момент, я услышала шаги на лестнице. Твёрдые,мужские, слишком быстрые для папы. Парадная лестница, ведущая прямо на второйэтаж, к моей комнате.

Лена тоже услышала. Наши взгляды встретились в паническомвопросе.

Дверь распахнулась без стука.

На пороге стоял Артём. Идеально одетый в лёгкий кашемировыйсвитер и брюки. Лицо – маска искреннего раскаяния и заботы. В одной руке онсжимал огромный, шикарный букет алых роз. В другой – нелепо огромного плюшевогозайца с глупой улыбкой.

Его взгляд скользнул по Лене, но не задержался на ней. Онуставился на меня.

— Кариш, – его голос былмягким, медовым. – Я не спал всю ночь. Прости меня, пожалуйста. Я – идиот.Полный, безнадёжный идиот.

Он сделал шаг вперёд, протягивая мне эти дурацкие, немые символыпокаяния. Розы пахли оранжерейной сладостью, заглушая всё.

Лена встала между нами, выпрямившись во весь свой невысокийрост.

— Артём, Карина не хочеттебя видеть.

Он даже не взглянул на неё. Смотрел только на меня, будто Лены ине существовало.

— Я понимаю. Я напугалтебя. Это непростительно. – Он говорил так, будто зачитывал заученный текстидеального жениха. – Но давай поговорим. Только мы. Без эмоций. Я принёс тебекое-что… и этого глупого зайца, чтобы ты помнила, какой я иногда бываю дурак.

Он улыбнулся. Той самой обворожительной улыбкой, которая, должнобыть, растапливала сердца у всех его бывших. Но теперь я видела за ней –холодный расчёт. И злость. Злость, которую он так тщательно прятал.

Я сидела, прижавшись кизголовью кровати, в банном халате, с разрывающимся от страха и ярости сердцем,и смотрела на этого красивого, правильного человека с букетом и игрушкой.Символы одной жизни наступали на меня, а путь к другой – в ту неизвестность,которая звалась Артуром, – казался сейчас безумной, несбыточной фантазией.

Глава 3. Общественный договор

Тишина после его слов повисла тяжёлым,удушающим покрывалом. Пахло розами. Слишком сладко.

— Я не хочу с тобой разговаривать, Артём, – мой голос прозвучалтихо, но чётко в тишине комнаты. Я не отводила взгляда от его аккуратноуложенных волос. Смотреть в глаза было невыносимо.

— Карина, просто дай мне шанс объясниться, – он сделал ещё шаг,игнорируя Лену, которая стояла, как живой щит.

— Объяснить что? – голос Лены зазвенел, как натянутая струна. –Как ты чуть не изнасиловал её вчера? Объяснения тут излишни. Уходи.

Артём наконец-то перевёл на неё взгляд. В егоглазах на миг вспыхнуло что-то опасное, но мгновенно погасло, сменившисьвежливым недоумением.

— Лена, это не твоё дело. Это между мной и моей невестой.

— Твоей невестой она послезавтра, а пока она моя подруга, которуюты напугал до полусмерти!

Голоса нарастали, гремели в пределах моейспальни, и этот шум, наконец, долетел до ушей тех, для кого тишина и порядокбыли превыше всего.

Шаги на лестнице теперь были быстрыми,тяжёлыми, несущими угрозу. Дверь, уже распахнутая, отступила ещё, и в проёмевозникла фигура отца. За его спиной маячило бледное, напряжённое лицо матери.

— Что здесь происходит? – голос отца, привыкший к тишине в своёмдоме, резал воздух, как нож. Его взгляд скользнул по мне в халате, по Лене,красной от гнева, и остановился на Артёме с букетом. На его лице произошлапочти физически видимая перезагрузка: гнев сменился на озадаченную учтивость. — Артём? Ты так рано? Что случилось?

Артём, мастер перевоплощений, мгновенно наделмаску почтительного смущения.

— Виктор Петрович, Марина Станиславовна, простите за вторжение. Унас… небольшое недоразумение с Кариной. Я принёс извинения.

— Недоразумение? – мама проскользнула в комнату, еёглаза-буравчики мгновенно всё оценили: мой заплаканный вид, враждебную позуЛены, эти дурацкие розы. Её тон стал ледяным и обращённым ко мне. — Карина, что ты ещё натворила? Почему ты втаком виде перед гостем?

— Он не гость, мама, он…, –начала я, но голос снова подвёл.

— Он твой жених, – отрезал отец, входя в комнату. Он подошёл кАртёму, похлопал его по плечу. — Артём, извини за этусцену. Девчонки, эмоции. Всё уладится. Проходи вниз, присоединишься к завтраку.

— Я бы с радостью, Виктор Петрович, но Карина…, – Артём бросил наменя взгляд, полный напускной печали.

Отец повернулся ко мне. Его взгляд был неотцовским. Это был взгляд партнёра, оценивающего вышедший из-под контроляактив.

— Карина. Извинись перед Артёмом за истерику и присоединяйся кнам. Не позорь нас. Сейчас же.

Это был приказ. Чёткий, не терпящийвозражений. Давление этой комнаты, этих взглядов – отца, матери, Артёма – сжаломеня, как тиски. Лена пыталась поймать мой взгляд, её глаза кричали: «Несдавайся!». Но я была не героиней романа. Я была двадцатилетней девушкой,которую с детства учили, что неподчинение равно катастрофе.

Губы сами собой раздвинулись. Я не смотрела нанего.

—Извини, Артём, – прошептала я в пол.

— Всё в порядке, дорогая, – он ответил мгновенно, голос снова сталбархатным, победным. – Я тоже был неправ.

— Вот и отлично, – отец выдохнул, дело было сделано. – Карина,оденься и спускайся. Лена, спасибо, что зашли, но, думаю, семейный завтрак…

Это было мягкое, но недвусмысленное указаниена дверь. Лена закусила губу, её взгляд метался между мной и моими родителями.Она понимала – сейчас она бессильна.

— Я помогу Каре собраться, – буркнула она, бросая вызов.

Мама кивнула с холодной благодарностью, иродители вышли, уводя с собой Артёма, который на пороге обернулся и бросил мнеодин последний взгляд. В нём не было ни раскаяния, ни любви. Была власть. Ипредупреждение.

Как только шаги затихли на лестнице, Ленасхватила меня за плечи.

— Ты не должна была извиняться! Ты видела его лицо? Он теперьточно уверен, что может делать с тобой что угодно!

— Что я могла сделать, Лен? – голос мой сорвался на шёпот. –Выгнать их всех? Ты знаешь, что будет потом?

— Потом… потом мы придумаем что-то!

Но в её глазах читалась та же безнадёжность.Она помогла мне одеться – простые джинсы, свитер, как доспехи. Каждоеприкосновение ткани к коже, которую я натерла до красноты, было напоминанием.

— Я не оставлю тебя, – сказала она, когда мы спускались. – Я будутам. На этой дурацкой свадьбе. И если он посмотрит на тебя косо…

Я слабо улыбнулась. Её верность былаединственным тёплым угольком в этом ледяном доме.

Завтрак был тихим и чреватым. Стол ломился отизысков – свежие круассаны, три вида сыра, ягоды, омлет с трюфелями. Мнеказалось, я чувствую запах каждого продукта отдельно, и от этого тошнило.

Мама, восстановив безупречный вид, вела сАртёмом светскую беседу.

—…а тётя Ирина подтвердила, что приедет со всей семьёй. Я, честноговоря, волнуюсь за фуршет после церемонии, повар обещает утку в апельсинах, ноты же знаешь, как она может быть капризной…

Артём кивал, вставлял уместные реплики,изредка бросая на меня взгляды – «видишь, какой я образцовый?». Я ковырялавилкой ягоду на своей тарелке, чувствуя, как каждый кусок застревает в горлекомом.

Отец, доедая омлет, посмотрел на мою почтинетронутую тарелку и усмехнулся. Сухо, беззвучно.

— Не привыкай к такому изобилию, Карина. Через два дня переедете сАртёмом, и там, думаю, будет более… рациональное меню. Мужчины ценятхозяйственность, а не изыски.

Его слова висели в воздухе. Напоминание. Тыуходишь. Ты больше не наша проблема. Ты – его собственность, и его правила. Артёмснисходительно улыбнулся.

— Не переживайте, Виктор Петрович. Я позабочусь, чтобы у Кариныбыло всё необходимое.

Мне захотелось крикнуть. Но я лишь сильнеесжала вилку в руке.

После завтрака отец ушёл в кабинет, а мама,вставая, бросила мне беглый приказ:

— Карина, проводи Артёма.

Я медленно поднялась из-за стола. Лена хотелавстать со мной, но мама бросила на неё взгляд, и она замерла, сжав кулаки подстолом.

Мы вышли в прихожую. Тишина давила. Он взялмою руку, его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья – плотно, властно. От егоприкосновения по спине побежали мурашки отвращения.

— Спасибо за завтрак, – сказал он, глядя прямо на меня. Его глазабыли тёмными и ничего не выражающими. – Я рад, что мы всё уладили.

Я молчала, глядя на дверную ручку. Скорее быон ушёл.

Проводив его до двери, я попыталась выдернутьруку и развернуться, чтобы бежать назад, в свою комнату, запереться.

Но он не отпустил. Резким, неожиданнымдвижением он притянул меня к себе. Его другая рука обхватила мою шею, пальцы вцепилисьв волосы у затылка, запрокидывая голову. Он поцеловал меня.

Это не был поцелуй вчерашний, жадный ивлажный. Этот был твёрдым, требовательным, знаком собственности. Кратким, ноунизительным актом утверждения власти. Он отпустил меня так же внезапно, как исхватил.

Я отшатнулась, пошатнувшись, губы горели.

— Завтра отец приглашает нас на ужин в ресторан, – сказал онровным голосом, поправляя рукав пиджака. – Не опаздывай.

Он вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась смягким щелчком. Я стояла, прижавшись спиной к холодной стенке прихожей, пытаясьперевести дыхание, сдержать рыдания.

И тут из гостиной вышла мать. Она подошла комне стремительно, тихо, как змея. Её пальцы, тонкие и сильные, как стальныепрутья, вцепились мне в запястье выше того места, где только что была его рука.Она пригнулась к самому моему уху. Её голос был шипящим шёпотом, в которомклокотала бешеная ярость.

— Ещё раз так себя поведешь – с истериками, со сценами передженихом – закончишь свою жизнь в подворотне. Поняла? Ты думаешь, мир будет тебеаплодировать за твое «нет»? Мир сожрёт тебя заживо. Он – твой шанс. Единственный.Не упусти его, дура.

Она отпустила мою руку, на которой ужепроступали красные отметины от её пальцев, и, бросив на меня последний ледянойвзгляд, удалилась на кухню. Я стояла, не в силах пошевелиться. Слёзы, которые ясдерживала всё утро, хлынули наконец ручьём, беззвучно, унизительно капая накафель прихожей.

Из гостиной выскочила Лена. Её лицо былоискажено гневом.

—Что она тебе сказала? Да я ей…

Но её порыв пресёк отец. Он вышел из кабинета,услышав шум.

—Лена, пора. Семье нужно успокоиться. Карина проводила жениха, итеперь ей нужно отдохнуть. Спасибо за визит.

Это был приказ, облечённый в вежливые слова.Лена посмотрела на меня, на мои слёзы, на закрытое лицо отца. Я увидела в еёглазах понимание – сейчас она ничего не может изменить.

— Я позвоню, – тихо сказала она. – Держись.

Она ушла. Дом снова погрузился в гнетущую,победную тишину. Я поднялась по лестнице, каждый шаг отдавался тяжестью ввисках. Вошла в свою комнату, закрыла дверь. Повернула ключ. Звук щелчка замкабыл самым сладким звуком за этот день.

Я не рыдала. Я просто села на ковёр,прислонившись спиной к двери, и смотрела в пустоту. Слова матери жгли мозг:«…закончишь в подворотне…». Её мир был чёрно-белым: либо роскошная клетказамужества по расчёту, либо грязная гибель в нищете и одиночестве. Другого онане признавала.

Но где-то там, на окраине сознания,пульсировала другая мысль. Мысль о побеге. О машине, мчащейся по ночной трассе.Это была безумная мысль. Побег от мужчины, от семьи в неизвестность. Но это былхоть какой-то шанс. Шанс не на спасение, а на иную форму гибели. Ту, которую явыберу сама.

Я провела так весь день. Запертая. Никто непостучал. Мир снаружи, с его свадебными планами и деловыми ужинами, прекраснообходился без меня. Я была лишь деталью, которую нужно было водрузить наподготовленный пьедестал ровно через два дня.

А в голове, тихо, настойчиво, стучал новый план. Не ужин с отцомАртёма. Не свадьба. А дорога. Тёмная, незнакомая, ведущая в никуда. Но ведущаяпрочь.

Глава 4. Мятежный бархат

Утро началось не с будильника, а с тяжёлого,металлического ощущения в груди. Сегодня вечер. Ужин с его родителями.Финальная репетиция перед сдачей товара.

Я спустилась вниз, где за завтраком царилаатмосфера делового спокойствия. Папа читал газету, мама просматривала напланшете последние подтверждения от флориста. Аромат кофе казался мне сейчасядовитым.

— Спишь? Приведи себя в порядок, после завтрака поедем на маникюри укладку, — не глядя на меня, сказала мама. — Я забронировала того жестилиста, что будет делать тебя в субботу. Нужно, чтобы всё было безупречно.

Это было последней каплей. Тишина, в которой яжила последние сутки, взорвалась изнутри.

— Я не хочу безупречности, мама! — голос прозвучал громче, чем япланировала. Отец опустил газету. — Я не хочу этого ужина, этой свадьбы, этоговсего! Вы меня продаёте, как кусок мяса на аукционе!

Слова повисли в воздухе, неприличные, грубые,вырвавшиеся прямо из самого тёмного угла души.

Мама медленно подняла на меня глаза. В них небыло гнева. Была ледяная, презрительная усталость.

— Заканчивай истерику, Карина. Ты не в том возрасте, чтобы строитьиз себя трагическую героиню. Тебе предоставили блестящую возможность. Войдешь водну из самых влиятельных семей в городе. Будешь ни в чём не нуждаться.

— А я в чём-то нуждаюсь? Здесь? — выпалила я, чувствуя, кактрясутся руки.

— Нуждаешься, — вступил отец, его голос был спокоен и страшен этойспокойностью. — В здравом смысле. В понимании, что жизнь — не роман. Чтостабильность, обеспеченность и социальный статус — это не «продажа», а разумныйвыбор взрослых людей. Мы тебя растили, одевали, образовывали. Теперь порапоказывать результат.

— Результат? — я засмеялась, и этот смех был похож на всхлип. — Ядля вас — проект? Инвестиция?

— Ты наша дочь, — сказала мама, и в её голосе впервые зазвучалочто-то, похожее на эмоцию. На раздражённую досаду. — И мы желаем тебе лучшего.Артём — лучшее. Его семья — лучшее. Твои бредни о «любви» оставь для фильмов.Любовь — это когда он обеспечивает тебя, а ты создаёшь ему уют и репутацию.Всё. Остальное — гормоны и глупость.

Они смотрели на меня не как на человека вотчаянии, а как на некую программу, выдающую сбой. Их аргументы были отточены,как скальпели, и резали без крови. Я поняла, что говорить бесполезно. Моя боль,мой страх — для них лишь непозволительная слабость, каприз.

Я отодвинула стул. Он противно заскреб пополу.

— Я не поеду на маникюр.

— Карина…, — голос отца приобрёл предупреждающие нотки.

— Я сказала — не поеду. У меня свои планы.

Я вышла из-за стола под их молчаливым, давящимвзглядом. Их непонимание было стеной, о которую я разбивалась вновь и вновь.

В полдень, когда напряжение в доме достигло точкикипения, я позвонила Лене.

— Вывози меня. Куда угодно. Сейчас.

Через двадцать минут её машина тормозила унашего дома. Я выскочила на улицу, не оглядываясь на окно гостиной, за которым,я знала, стоит мама.

Мы поехали в самый большой торговый центр наокраине. Цель была не в шопинге. Цель — раствориться в толпе, в шуме, внормальности. Мы пили кофе, смеялись над глупостями, и на пару часов я почтисмогла забыть.

Потом мы зашли в один бутик. Не тот, где мнепокупали «приличные» вещи. А тот, где одежда была дерзкой, чувственной, снамёком. И тут я её увидела. Платье. Не для ужина с будущими свёкрами. Ни вкоем случае.

Это было платье цвета спелой вишни, бархатное.Облегающее, с глубоким V-образным вырезом сзади почти до талии и с разрезом набедре. Оно кричало. Оно бросало вызов. Оно было полной противоположностью томупастельному, скромному образу, который для меня готовили.

— Ты с ума сошла? — прошептала Лена, но в её глазах читалсявосторг. — В этом тебя просто не пустят в приличное заведение.

— Именно, — сказала я, и впервые за долгое время почувствовала нестрах, а щекочущее нервы возбуждение. — Я его беру.

Пока я примеряла платье, зазвонил телефон.Мама.

— Где ты? Пора возвращаться. Мы выезжаем через час.

— Я доберусь сама, — ответила я ровным голосом, глядя на своёотражение в зеркале. В этом платье я не выглядела ни послушной, ни милой. Явыглядела… опасно. И это было прекрасно. — Не ждите.

Я положила трубку, не слушая её возмущённыхвозражений. Расплатилась наличными, которые копила «на всякий случай». Прощаясьс Леной, я увидела в её глазах тревогу, но и гордость.

— Дай им жару, Кара. Но будь осторожна.

Я приехала в ресторан на пятнадцать минутпозже назначенного времени. Мой «Мерседес» припарковался рядом с чёрнымпредставительским Lexus отца Артёма. Я сделала глубокий вдох, поправила платье,которое обнимало каждую изгиб моего тела, подчёркивая и грудь, и бёдра, всё,что во мне считалось «пышным» и «женственным», и вышла из машины.

Эффект был мгновенным.

Когда я вошла в приватный зал ресторана,разговор за столом резко оборвался. Первой подняла голов мать Артёма, ИринаВитальевна. Её тонкие, накрашенные брови взлетели к идеальной чёлке. Её глаза,холодные и оценивающие, прошлись по мне с ног до головы, и в них я прочла нескрытое восхищение, а шок и брезгливую неприязнь.

Мой отец, поднявший бокал с водой, замер. Яувидела, как по его лицу прошла волна красноты, а затем смертельной бледности.Казалось, он вот-вот рухнет под стол или сквозь пол. Он был не простораздражён. Он был уничтожен моим видом.

Мама сидела, будто вырезанная изо льда. Еёщёки горели алым румянцем унижения. Она смотрела на меня не глазами — двумяледяными иглами.

Артём встал. Медленно. На его лице играланеуверенная улыбка, пытавшаяся превратить этот кошмар в некую эксцентричнуюшутку. Но его глаза… в них клокотала ярость.

— Карина, дорогая… ты… оригинально сегодня выглядишь, — выдавилон, подходя ко мне. Он взял меня за локоть с такой силой, что я чуть невскрикнула, и отвёл в сторону, к высокой пальме в кадке. — Ты в своём уме?

Его шёпот был ядовитым, шипящим.

— Что? Разве платье не красивое? — спросила я с наиграннойневинностью, глядя куда-то мимо него.

— Ты выглядишь как… как проститутка с центральной улицы! —выдохнул он, его лицо приблизилось ко мне, пахло дорогим виски и злостью. — Тыдумаешь, это смешно? Унизить меня и наших родителей? Посмотри на себя! — еговзгляд презрительно скользнул по моей груди, по бёдрам. — Твои формы, Карина, —это не повод для вульгарности. Ты должна подчёркивать достоинства со вкусом, ане выставлять их на всеобщее обозрение, как на рынке! Ты должна бытьблагодарна! Благодарна мне, что я, видя… это, — он мотнул головой в моюсторону, — всё же согласился на этот брак. Благодарна моей семье, что ониготовы принять тебя с твоим… простоватым происхождением. А ты вместо этогоустраиваешь цирк!

Каждое его слово било по мне, но страннымобразом не ранило, а закаляло. Он видел во мне только тело, тольконесоответствие его стандартам, только проблему. И в этот момент я поняла, какже он мне противен.

Я ничего не ответила. Просто смотрела на неготем пустым, отстранённым взглядом, которому научилась за этот день. Молчаниевзбесило его ещё больше.

— Изменить ты ничего не сможешь, — прошипел он в итоге. — Так чтоведи себя прилично. Хотя бы попробуй.

Ужин был пыткой. Вилки звенели о тарелки снеестественной громкостью. Отец Артёма, суровый мужчина с лицом полковника,говорил в основном с моим отцом о политике и новых контрактах. Ирина Витальевнапыталась наладить светскую беседу с моей матерью, но та отвечала односложно, еёвзгляд периодически останавливался на мне, полный немой ярости.

— Карина, ты, я слышала, увлекаешься искусством? — как-то разобратилась ко мне Ирина Витальевна, её улыбка была тонкой, как лезвие. — Какмило. Для женщины это прекрасное… хобби. Чтобы заполнить время.

— Да, — ответила я. — Особенно мне нравятся художницы-феминистки.Те, что бросают вызов канонам.

За столом повисла неловкая пауза. Артём подстолом сжал мне колено так, что я вздрогнула от боли.

— Карина шутит, — засмеялся он неестественно. — Она у нас ещё ташутница.

Обратная дорога в машине родителей прошла вабсолютной тишине. Давление было таким, что, казалось, стекла треснут. Я сиделасзади и смотрела в тёмное окно на убегающие огни города.

Едва переступив порог дома, мама, не снимаяпальто, резко развернулась ко мне.

— Всё. Достаточно.

И она ударила меня. Резко, со всей силы, пощеке. Звонкий шлепок оглушил меня на секунду. Щека вспыхнула огнём.

— Завтра, — её голос был низким, хриплым от сдерживаемой ярости, —ты будешь идеальной. Милой. Спокойной. Послушной. Ты наденешь то, что тебескажут. Ты будешь улыбаться. Ты будешь благодарной. Потому что если нет…, — онане договорила, но её взгляд закончил мысль. В нём было обещание чего-тохудшего, чем пощёчина. Обещание полного разрыва. Изгнания.

Она повернулась и ушла наверх. Отец, не глядяна меня, проследовал в кабинет. Я осталась стоять одна в темноте прихожей,прижимая ладонь к горящей щеке.

Боль была острой, унизительной. Но в глубинедуши, под слоем страха и отчаяния, тлела искорка. Искорка того самогонеповиновения. Сегодня я надела бархатное платье. Завтра… завтра я сделаючто-то большее. Я уже почти знала что. План, родившийся в отчаянии, обрасталплотью и дерзостью.

Завтра была свадьба. А значит, завтра же должен был случиться ипобег.

Глава 5. Побег к лешему

Белыекружева давили на грудь, словно саван. Я смотрела в зеркало, и в нём смотрелана меня не невеста, а переодетый для жертвоприношения агнец. Макияж былбезупречен, укладка — скульптурна, а глаза — пусты, как два тёмных колодца.Сегодня моя свадьба. Сегодня всё должно было закончиться. Или начаться.

Ресторансверкал хрусталём и самодовольством. Гости в дорогих смокингах и платьях откутюр больше походили на актёров на премьере собственной успешности. Я ловилана себе их взгляды — оценивающие, одобрительные, завистливые. «Какое счастье»,— должно быть, думали они. Я же чувствовала лишь ледяную тяжесть в желудке.

Артём,сияющий в идеально сидящем фраке, положил тяжёлую руку мне на талию.

—Всё идёт по плану, — удовлетворённо бросил он, его губы изогнулись в улыбкехозяина положения. — Через час — церемония.

План.Их общий. Папы, мамы, Артёма. Я была ключевой, но молчаливой фигурой. Пешкой,которую вот-вот передвинут на клетку «жена», и игра будет выиграна.

Ивдруг, сквозь этот туман отчаяния и фальшивого шампанского, в мозгу щёлкнуло.Чётко, ясно, как выстрел. Не мысль. Команда.

Беги.

Адреналинударил в виски, заглушив всё. Я извинилась, сославшись на поправление макияжа,и направилась в дамскую комнату. Меня там уже ждали две подружки мамы, обсуждаякакие-то сплетни.

—О, невеста! Посмотрите на неё, красота!

Язаперлась в кабинке, прислонилась лбом к прохладной двери. Сердце колотилось,выпрыгивая из тугого корсета. Сейчас. Или никогда.

Снялатуфли на умопомрачительных каблуках — оружие пытки, — сунула их в крошечнуюсвадебную сумочку. Собрав тяжёлую, многослойную юбку в охапку, влезла наунитаз. Замок на маленьком окне был старым, заржавленным. Он поддался послетрёх отчаянных рывков, срезав кожу на ладони. Свежий вечерний воздух, пахнущийсвободой и городской пылью, ударил в лицо.

Внизу— глухой служебный дворик, кучи чёрных мусорных мешков. Высота — три метра. Безобдумывания, на одном животном порыве, я перевалилась через подоконник. Платьервалось с противным шелестом, кружева цеплялись за гвозди, торчащие из рамы.Последний рывок — и я полетела вниз.

Приземлениебыло мягким и вонючим. Я упала на бок в груду пакетов, больно ударив плечо.Лежала секунду, задыхаясь, глядя на узкую полоску грязноватого неба междувысокими стенами. Потом вскочила. Босиком, в грязном, порванном платье,помчалась по асфальту, к своему чёрному «Мерседесу», скрывшемуся в дальнем углупарковки.

Ключи!В сумке. Телефон я выбросила в первый же мусорный бак — он уже вибрировал отбешеных звонков. Двигатель взревел с неприличной для этого дня яростью. Явырулила на ночную улицу, давя на газ. В зеркале убегало здание, похожее нагигантский кремовый торт.

Имявсплыло само, как спасательный круг в ледяной воде. Артур.Друг отца. Тот,кого побаивались. Человек из другого мира, не подчинявшийся правилам моего.

Яехала двести километров, не думая, почти не видя дороги. Руки сами крепкодержали руль, нога давила на газ. Слёзы текли по щекам, смывая идеальныймакияж, но я их не замечала. Когда на горизонте вместо огней города началивырисовываться тёмные, угрюмые силуэты гор, в груди что-то ёкнуло. Не пустота.Мелкая, вибрирующая дрожь. Страх. И предвкушение.

Посёлок,куда я приехала, спал мёртвым сном. Улицы были пустынны, в окнах — ни огонька.Я бросила машину у какого-то забора и вышла. Ночь была холодной, босые ногизамерзали на асфальте. Я не знала адреса. Я даже фамилии его не знала. Идеяказалась безумием.

Итогда я увидела слабый свет. Круглосуточный магазин «У дяди Васи». Спасение.

Явтолкнулась внутрь, позвякивая колокольчиком на двери. За прилавком дремаладородная женщина лет пятидесяти. Она подняла на меня глаза и обмерла. Вид уменя был, должно быть, впечатляющий: разорванное свадебное платье, босыегрязные ноги, размазанная тушь, дикий взгляд.

—Девушка, ты… жива? Что случилось?

—Простите… вы не подскажете, где живёт Артур? — мой голос звучал хрипло иотчаянно.

Онасмотрела на меня, не понимая.

—Какой Артур? Их тут несколько.

Чёрт.Чёрт! Я даже фамилию не знаю.

—Артур… друг моего отца. Он бывший военный. Живёт… на отшибе, наверное.

Женщинадумала, жевательной резинкой двигая челюсть. И вдруг её лицо просветлело.

—А-а-а! Артур Королёв! Да, точно, Королёв. У нас его так и зовут — «наш король»,только не вслух. Он того… строгий.

Сердцеёкнуло. Королёв. Фамилия подходила ему, даже не зная его.

—А где?

—До конца улицы, потом налево, на грунтовку. Иди по ней. Минут двадцать пешком.Там будет его… ну, ферма что ли. Дом за высоким забором. Только, детка, тыуверена? К нему просто так не ходят.

Яуже не слышала её предостережений. Поблагодарив, я выскочила обратно в ночь.

«Минутдвадцать» оказались тридцатью минутами борьбы с тяжёлым платьем по колючейгрунтовой дороге. Камни впивались в босые ступни, ветки цеплялись за кружева. Яшла, почти падая от усталости и адреналинового похмелья, не зная, к кому иду. Кспасителю? К маньяку? К последней надежде?

Ивот он показался. Не дом — крепость. Высокий, глухой забор из тёмного дерева скованными воротами. За ним угадывался силуэт брутального каменного дома икакие-то тёмные хозяйственные постройки. Ни одного лишнего огонька. Тишинастояла абсолютная, звенящая.

Яподошла к воротам. Не было ни звонка, ни домофона. Только тяжёлое железо. Ясобрала последние силы и стала бить кулаком по воротам. Сначала тихо, потомотчаяннее, громче.

—Эй! Откройте! Пожалуйста!

Моикрики разрывали ночную тишину, казалось, их слышно на весь спящий посёлок.

Вдругна крыльце дома вспыхнул свет. Потом яркий луч мощного фонаря ударил мне прямов лицо, ослепив. Я зажмурилась, отшатнувшись.

Светпереместился, и я увидела его.

Онвышел из-за ворот не через них, а словно из самой тени. Высокий. Очень высокийи широкоплечий. Не просто накачанный, как Артём в спортзале, а мощный, какскала, с той силой, что даётся не тренажёрами, а физическим трудом и, видимо,прошлой профессией. На нём были простые чёрные тренировочные штаны и тёмнаяфутболка, обтягивающая торс. В его руках, непринуждённо, но наготове, лежалоружьё. Не охотничье ружье с резными прикладами, а короткий, грозный карабин.

Нобольше всего поразили не его тело и не оружие. А лицо. И глаза.

Еговолосы были иссиня-чёрными, коротко стриженными. Черты лица — резкие,угловатые, будто вырубленные топором: высокие скулы, твёрдый подбородок сямочкой, прямой нос. На этом лице не было ни удивления, ни страха, нилюбопытства. Было холодное, безразличное оценивание угрозы. А глаза… Они былитакого же тёмного, почти чёрного цвета, как его волосы. Они смотрели на менябез эмоций, просвечивая насквозь, видя не свадебное платье, а суть: панику,отчаяние, грязь.

Оностановился в трёх метрах от меня, луч фонаря теперь освещал нас обоих. Еговзгляд медленно, от босых грязных ног до растрёпанных волос, прошёлся по моейфигуре. Задержался на разорванном подоле, на ссадине на плече, на моёмперекошенном от страха и надежды лице.

Молчаниедлилось вечность. Я была не в силах вымолвить слово под этим тяжёлым,всевидящим взглядом.

Наконец,его губы, тонкие и жёсткие, чуть тронулись. Голос, который раздался, былнизким, хрипловатым, как скрип гравия по льду. В нём не было ни каплигостеприимства. Только вопрос.

—Карина?

Он произнёс это не как обращение. Как кодовое слово. Какдиагноз. И в этом одном слове, в его ледяной интонации, я поняла, что попала изодной клетки прямиком в логово хищника. И что спасение, возможно, будетстрашнее, чем то, от чего я бежала.

Глава 6. Неожиданное пополнение

Сказать, что я былудивлен — ничего не сказать. Это был провал в контроле над ситуацией, а яненавидел провалы.

Передо мной стоялаона. Карина. Дочь Виктора. В памяти всплывали обрывочные картинки: девочка летпяти, робко жмущаяся к матери на каком-то приеме; подросток пятнадцати лет, ужес проступающими формами, но с опущенным взглядом на юбилее отца. Тихая,воспитанная тень.

Теперь эта «тень»стояла на моем пороге в разорванном свадебном платье цвета грязного снега.Босая. С перемазанным по щекам макияжем, смотревшим как боевой раскрас. Иглаза… в них была паника загнанного зверя и какая-то отчаянная, безумнаянадежда. Она смотрела на меня, как на последний берег перед штормом.

Я слышал о свадьбе. Викторпару месяцев назад звонил, деловито, без энтузиазма: «Выдаю Карину замуж,хорошая партия». Поздравил, отрезал. Жених — сын его нового партнера.Брак-альянс, чистый бизнес. Думал, девочка смирится, как многие смиряются.Оказалось, нет. В ней оказалось больше дурацкой отваги, чем я предполагал.

— Артур… — её голоссорвался, она обхватила себя руками, пытаясь скрыть дрожь. Не от холода. Отшока.

Не сказав ни слова, яшагнул назад, пропуская её внутрь. Она проскользнула мимо, пахнула ночнойдорогой, страхом и духами — дорогими, удушающими. Я закрыл ворота, щёлкнултяжёлым засовом. Теперь мы были в периметре.

Вести её в гостинуюбыло бессмысленно. Там слишком много пространства, в котором она могла потеряться.Кухня. Камера для допроса.

— Садись, — бросил я,указывая на грубый деревянный стул у стола.

Она послушноопустилась, словно её колени подкосились. Платье грузно осело вокруг неё. Явключил чайник, достал две кружки. Без слов насыпал заварки, налил кипятка. Веё — три ложки сахара. Для снятия стресса, проверено. Поставил кружку передней. Пар бил ей в лицо.

— Пей. Молча.

Сам отхлебнул свой,горький. Облокотился о столешницу, скрестив руки на груди. Смотрел. Давал ейвремя прийти в себя и одновременно оценивал «объект».

Физическое состояние:шок, переохлаждение, вероятно, ушибы (грязь на плече, неестественная поза).Эмоциональное: на грани срыва. Одежда: непригодна. Проблема. Чистая, живая,проблемная единица на моей территории.

Она сделала глоток,поморщилась от сладости, но продолжила пить маленькими, жадными глотками. Дрожьпонемногу стихала.

— Кто? — начал я,голос ровный, без интонации. — Кроме очевидного.

Она вздрогнула,подняла на меня глаза. Большие, тёмные, ещё полные слёз.

— Карина. КаринаВикторовна.

— Знаю. Почему сюда?

— Я… я не знала, кудаехать. Вы… вы друг отца. Вы не боитесь его. Все его боятся. — Говорилаобрывисто, логика шокированного сознания.

— Ошибаешься. Я его небоюсь. Я его уважаю. Это разное. — Отхлебнул чай. — Почему сбежала?

Она опустила взгляд вкружку, её пальцы сжали керамику так, что побелели костяшки.

— Я не могла. Он… онхотел… ещё до свадьбы. А я не хотела. Я не хотела всего этого. Я… вещь для них.

Информация совпадала скартиной. Виктор всегда был хорошим тактиком и плохим отцом.

— Что планируешь? —самый важный вопрос.

Она снова посмотрелана меня, и в её взгляде была полная, абсолютная потерянность.

— Не знаю. Просто… небыть там.

Детский ответ.Ребёнок, убежавший из дома. Но ей было двадцать, и её «дом» продавал её тело ибудущее. Это добавляло сложности.

Я поставил кружку сглухим стуком.

— Вот что будет.Останешься здесь. На неделю. Пока не остынут страсти и не прояснится обстановкав городе.

В её глазах блеснула надежда.Слабый, наивный огонёк.

— Но, — продолжал я, иогонёк погас, — ты здесь не гостья. Ты — проблема, которую я взял на себя. Апроблемы я решаю по своим правилам.

— Каким… правилам?

Её голос стал тише.

— Мои правила — закон.Первое: этот дом — не отель. Ты помогаешь по хозяйству. Второе: распорядок дня.Подъём в шесть. Третье: физическая нагрузка. Твоё тело разучилось быть сильным,будем исправлять. Прогулки, плавание. Четвёртое: никаких звонков, интернета,выхода за периметр без моего разрешения.

— Я не… я не служанка,— попыталась она протестовать, но звучало это жалко.

— Нет, — согласился я.— Служанки полезны. Ты пока — обуза. Или ты думала, я буду прятать принцессу напечи, пока за ней не прискакал дракон? — Я позволил себе ледяную усмешку. —Нарушишь правило — утром же отвожу на станцию и сажаю на поезд. Прямо к твоимлюбящим родителям и пылкому жениху. Думаю, они уже составили план «воспитания»беглянки.

Она побледнела ещёбольше, представив эту картину. Хорошо. Страх — плохой мотиватор, но для началасойдёт.

— Почему вы… почему ядолжна вам подчиняться? — в её голосе прозвучал последний, слабый вызов.

Я оттолкнулся отстолешницы и сделал шаг к столу. Не для устрашения. Для сокращения дистанции,чтобы она почувствовала разницу не только в статусе, но и в силе. Не физической— психологической.

— Потому что здесь яобеспечиваю безопасность. Мой периметр. Мои правила. Ты хочешь безопасности?Слушайся. Хочешь «свободы» — вон дверь. Машина у тебя есть. — Я наклонился чутьближе, упираясь руками в стол. — Но учти. Здесь тебя никто искать не станет.Никто из их мира даже не подумает, что ты могла приехать ко мне. Для них я —отшельник, грубый солдафон, с которым неудобно вести дела. Здесь ты невидима.Это единственное, что я могу тебе дать. Невидимость и структуру. Выбирай.

Она смотрела на моируки, на широкие ладони, покрытые старыми шрамами и мозолями, потом поднялавзгляд на моё лицо. Искала ложь, жестокость, жалость. Не нашла. Нашла толькохолодный расчёт и железную волю.

Её плечи опустились. Последнийсуверенитет был сдан.

— Хорошо, — прошепталаона. — Ваши правила.

— Не «хорошо», —поправил я. — «Поняла». Или «есть».

Она медленно кивнула.

— Поняла.

— Отлично. — Явыпрямился. — Сейчас покажу, где можно помыться. Одежду дам. Всё это, — якивнул на её платье, — в печь. Завтра с утра начнётся твоя новая жизнь. Покачто — жизнь новобранца.

Я повернулся, чтобывести её в ванную, чувствуя её растерянный взгляд у себя в спине. В голове ужевыстраивался план: изоляция, режим, простые задачи, наблюдение. Нужно быловытащить её из шока, дать опору, а потом уже решать, что с этой опорой делать.

Она была проблемой. Новпервые за долгое время проблема выглядела… интересной. И, чёрт побери, у неёбыли глаза, в которых горел не только страх. Тлел уголёк. Маленький,потухающий, но он был. И мне вдруг, против всей логики, захотелось раздуть его.Не в утешение. В костёр. Чтобы увидеть, что сгорит, а что станет сталью.

Но это было потом.Сначала — дисциплина.

Глава 7. Первый день (POV Артур)

Пять утра. Рассвет ещётолько размывал черноту за окном сизым молоком. Я уже час как был на ногах:проверка периметра, короткая, но интенсивная разминка, кофе. Дисциплина — этоскелет, на котором держится всё. Сегодня предстояло натянуть этот скелет нахрупкую, избалованную жизнью плоть.

В шесть ровно яостановился у двери её комнаты. Не стучал. Стук — это просьба внимания. У меняпросьб не было.

— Подъем. Черезпятнадцать минут на крыльце. Опаздываешь — добавится круг по территории.

Из-за двери донёссясдавленный стон, шорох одеяла. Никаких «хорошо» или «сейчас». Молчание.Идеально. Молчание — это первый шаг к послушанию.

На кухне приготовилдва комплекта рабочей одежды. Для себя — старые камуфляжные штаны и потёртуюфутболку. Для неё — те самые серые, бесформенные рабочие штаны и огромнуютёмно-синюю толстовку, оставшуюся от племянника. Функционально. Уродливо.Именно то, что нужно.

Ровно через пятнадцатьминут дверь скрипнула. Она вышла на крыльцо, ежась от утренней свежести. На нейвсё ещё было то шелковое немытое платье, скомканное и нелепое. Лицо опухшее отслёз и сна, волосы — спутанный тёмный шар. Выглядела она, как побеждённый, ноне сдавшийся птенец.

— Одевайся, — кивнул яна свёрток одежды на лавочке. — Здесь. Нечего стесняться.

Она покраснела, носпорить не стала. Развернула одежду, её лицо исказила гримаса. Видимо, ожидалахоть какого-то намёка на женственность.

— Это… что это?

— Твоя униформа наближайшее время. Свитер племянника. Будешь выглядеть как мешок, затофункционально. Одевайся. У нас дела.

Она отвернулась кстене дома, неуклюже стягивая платье через голову. Я не смотрел, но краем глазаотмечал: движения скованные, будто боится собственного тела. Хорошо. Этот страхтоже нужно будет сломать.

Когда она повернулась,закутанная в бесформенную ткань, я едва сдержал усмешку. Да, мешок. Но в этоммешке внезапно проступили очертания. Широкие бёдра, которые ткань не могласкрыть, пышная грудь, которую толстовка лишь подчёркивала своейбесформенностью. Интересный парадокс. Отвёл взгляд.

— Пошли. Первое:ознакомление с периметром и утренняя активность.

Я тронулся быстрым,чётким шагом, не оглядываясь. Услышал, как она заковыляла следом, непривычная кгрубой обуви на босу ногу. Решил, что носки дам позже, сначала — нужно понятьценность.

— Я… я не могу такбыстро, — её голос сзади, прерывистый от одышки.

— Никто не заставляетбежать. Шагай. Но не отставай. Территория — пять гектаров. Периметр — полторакилометра. Сегодня мы идём. Завтра — пойдём быстрее.

Мы шли. Я указывал награницы: вот забор, дальше — лес, чужой, не лезь; вот озеро, глубина с резкимперепадом, без меня — не подходить; вот сарай с инструментом, вот огород. Онамолчала, запоминая, тяжело дыша.

Через сорок минут мывернулись к крыльцу. Она стояла, опершись о столб, лицо раскраснелось, на лбуиспарина.

— Второе: работа.Сегодня — огород. Чистка моркови и картофеля для супа. Потом — помыть пол накухне и в прихожей.

Тут она взорвалась.Как я и ожидал.

— Что? Я не для этогосюда приехала! Я не служанка! Я… — она искала слова, задыхаясь от возмущения. —Я просила убежища, а не… рабства!

Я повернулся к неймедленно. Не повышая голоса. Голос — инструмент, а не оружие.

— Ты просила? —переспросил я. — Ты ворвалась ко мне ночью, поставила под удар моё спокойствиеи безопасность. Я дал тебе выбор: правила или дорога назад. Ты выбрала правила.Это — часть правил.

— Это унизительно!

— Нет. Унизительно —быть беспомощной куклой, которую перепродают из рук в руки. Унизительно — неуметь ничего, кроме как красиво сидеть за столом. — Я сделал шаг к ней,заставляя поднять голову. — Твоё тело, Карина, разучилось служить тебе. Онослужило только одной цели — быть украшением. Приятным, пышным, дорогимприложением к сделке. Сейчас оно будет служить выживанию. Будет уставать,потеть, болеть. И это, поверь, лучшее лекарство для твоей головы. Труд стираетненужные мысли. Выбирай: труд — или дорога назад. Сейчас. Здесь.

Она смотрела на меня,её грудь вздымалась под толстой тканью свитера. В глазах кипела буря: обида,ярость, страх, стыд. Видел, как она сжимает кулаки. Хотела ударить? Прокричать?Хороший знак. Значит, огонь ещё жив.

Но в итоге её плечиснова опали. Она опустила взгляд, проиграв битву воли.

— Где… морковь? —выдавила она сквозь зубы.

— В сарае. Ведро,ножи, таз. Покажу.

На кухне я поставилперед ней таз с грязной морковью и тупой, но безопасный нож. Показал, какчистить. Она села на табурет, взяла первую морковку, движения неумелые, робкие.

Я занялся своимиделами, но наблюдал краем глаза. Сначала она чистила медленно, с отвращением,будто брала в руки грязь. Потом, минут через двадцать, вошла в ритм. Движениястали увереннее, автоматичнее. Напряжение в спине немного спало. Её мысли явноушли от протеста к простому действию. Работала.

Через час я принёсведро с водой для мытья пола. Полное, тяжёлое.

— С этим справишься?

Она кивнула, не глядя,и потянулась за ручкой. Её пальцы скользнули по мокрой стали, ведро качнулось,вода плеснулась через край. Инстинктивно, быстрее её мысли, я шагнул вперёд.Моя рука накрыла её, полностью обхватив её пальцы и ручку ведра. Её рука былахрупкой, влажной, холодной. Моя — шершавой, горячей, абсолютно непоколебимой.

Контакт длился небольше двух секунд. Она дёрнулась, как от удара током, вырвав руку из-под моейладони. Ведро даже не дрогнуло, я уже держал его сам.

Она отпрянула, поднялана меня испуганные, широко раскрытые глаза. В них было не только удивление.Было что-то ещё. Осознание разницы. Разницы в силе, в плотности, в самойфактуре. Её кожа запомнила прикосновение моей — грубой, несущей отпечатокоружия, инструментов, жизни, которую она не могла себе представить.

Я смотрел на неё, неотводя взгляда. Давая ей осознать этот контраст. Давая ей почувствовать, что еёреакция — дрожь, румянец, испуг — не осталась незамеченной.

Но ничего не сказал.Просто поставил ведро на пол рядом с ней.

— Аккуратнее. Пролитьводу — не страшно. Уронить ведро на ногу — болезненно.

Развернулся и ушёлнаружу, оставив её одну с мокрым полом, трепещущим сердцем и тяжёлым ведром,которое теперь казалось вдесятеро легче того прикосновения.

Всё шло по плану.Первый бунт подавлен. Первый контакт установлен — не ласковый, но заряженный.Она почувствовала границы и власть. И, что самое важное, её тело началоработать. А у работающего тела и ум становится спокойнее.

К вечеру, когда она,смертельно уставшая, почти не ковыляя, отправилась в свою комнату к десяти, яостался на крыльце с чашкой чая. В окне её комнаты свет погас ровно в десять.Никаких протестов.

Уголёкв её глазах не погас. Он тлел, присыпанный пеплом усталости. Завтра предстоялоего раздуть. Но уже не страхом. Чем-то другим.

Глава 8. География одиночества (POV Карина)

Тишина здесь была непросто отсутствием звука. Она была живой, густой субстанцией, которая давила науши, заставляя их звенеть. После вечного гула города, маминых причитаний,отцовских деловых разговоров по телефону — эта тишина оглушала. И в её гробовомспокойствии я слышала только собственное неровное дыхание и бешеный стуксердца.

На второй день«реабилитации» Артур ушёл куда-то по своим делам, бросив короткое: «Не выходиза периметр. Делай что хочешь». И оставил меня одну в этом каменном мешке,затерянном среди леса и озера.

Я бродила потерритории, как призрак в чужой жизни. Вчерашняя усталость ещё гудела в мышцах,но она была приятной, честной. Не то измождение, которое я чувствовала послесветских раутов.

Я нашла баню. Старую,из тёмных брёвен, пахнущую дымом, берёзовым веником и сыростью. Дверь не былазаперта. Внутри — предбанник с грубой лавкой и сама парная с огромной каменнойпечью. Здесь чувствовалась мужская, грубая сила. Я представила Артура здесь, ипочему-то мои щёки залились румянцем.

Потом был лодочныйсарай. Там пахло смолой, старым деревом и тиной. Две вёсельные лодки,перевёрнутые вверх килем, как спящие чудовища. Я провела пальцем по шершавомуборту — на подушечке осталась заноза. Боль была острой, реальной. Я еёвытащила, и капля крови ало-багровой точкой выступила на коже. Я смотрела нанеё, почти заворожёно. Моя кровь. Моя боль. Никто не кричал из-за этого, нетребовал немедленно намазать кремом за тысячу рублей. Она просто была.

Потом он вернулся. Безслов направился к озеру, я — как привязанная — потопала следом.

— Плавать умеешь? —спросил он, не оборачиваясь.

— Да, — выдохнула я. Вдорогом бассейне фитнес-клуба — да. С шапочкой, очками и по дорожке.

— Отлично. Раздевайся.

Я замерла. Он ужестягивал с себя футболку. Его спина, широкая и рельефная, покрытая лёгким слоемтемных волос и старыми белыми шрамами, на миг заслонила солнце. Я сглотнула.

— Я… в чём? — в моёмгардеробе не было купальника. Только грубое бельё и эти уродливые штаны.

— В чём удобно. Водаздесь не для фотосессий. — Он уже расстегнул штаны. Я резко отвернулась, сердцеколотилось где-то в горле. Слышала, как он шагнул в воду, тяжёлый всплеск.

Дрожащими руками ясняла свитер, потом — штаны. Осталась в лифчике и трусах, которые внезапнопоказались мне невероятно уязвимыми и… пошлыми. Розовое кружево на фоне этойдикой природы выглядело как насмешка.

Я не решаласьповернуться, пока не услышала его голос, уже из воды:

— Топчешься, какцапля. Заходи.

Я зашла. Вода былахолодной, обжигающе свежей. Я зашипела, сжимаясь в комок. Он стоял по грудь вводе в двадцати метрах от берега. Лицо было спокойным, но глаза оценивающими.

— Видишь буй? — онкивнул на красный поплавок метров за пятьдесят. — Плыви до него и обратно. Негеройствуй. Если сведёт судорогой — кричи. Вода здесь смывает не грязь, Карина.Она смывает ненужные мысли. Плыви.

Я оттолкнулась. Первыеметры давались тяжело. Тело, привыкшее к пассивности, сопротивлялось. Дышалосьтрудно. Но потом… потом ритм нашёлся сам. Руки взмахивали, ноги толкали воду. Яплыла. Только я и однообразный звук собственного дыхания, плеск воды. Мысли,которые обычно вились роем — о родителях, об Артёме, о позоре, о будущем —отступили, забитые физическим усилием. В голове осталась белая пустота. И этобыло… блаженство.

Я доплыла до буя,коснулась его скользкой поверхности, развернулась. Обратно было тяжелее, ныласпина, свело ногу. Я хлебнула воды, закашлялась, но поплыла дальше, стиснувзубы.

Когда я выбралась наберег, мои ноги подкосились. Я села на колени на горячий песок, отчаянно хватаяртом воздух. Тело горело и звенело. Но внутри была странная, незнакомаяэйфория. Я сделала это.

Я подняла голову иувидела, что он стоит уже на берегу, вытирается простынёй. Его взгляд скользнулпо мне, и я внезапно осознала, как я выгляжу: мокрое бельё, прозрачное от воды,намертво прилипло к телу, откровенно обрисовывая каждую выпуклость и впадину.Кружевной лифчик почти не скрывал ничего, а тёмные соски проступали сквозьткань. От стыда кровь бросилась в лицо, и я инстинктивно скрестила руки нагруди.

Его взгляд задержалсяна моих сведённых руках, на коже, покрытой мурашками от холода и смущения. Небыло в его глазах ни похоти, ни восхищения. Была… констатация. Как будто оноценил факт: да, тело женское, пышное, испуганное. И отвёл глаза, продолживвытираться, будто ничего не заметил.

— Неплохо, — сказал онсухо. — Завтра добавим дистанцию. Одевайся, простудишься — будет проблемой.

Вечером за ужином,когда Артур сварил густой куриный суп с овощами с того самого огорода,напряжение витало в воздухе, густое, как пар над тарелкой. Он ел молча, апотом, отодвинув тарелку, спросил:

— Какую главную ошибкусовершили твои родители, что ты решилась на побег?

Вопрос ударил, какплеть. Я вздрогнула.

— Они… они продалименя. Не считались со мной.

— Эмоции, — отрезалон. — Отбрось. Факты. Их тактическая ошибка.

Я задумалась, злясь наего холодность, но ум, прочищенный плаванием и трудом, начал работать.

— Они… не обеспечилилояльность «актива». Не убедили меня в выгоде сделки для меня лично. Только длясемьи. Они полагались на страх и привычку подчиняться.

Артур медленно кивнул,в его глазах мелькнуло нечто вроде одобрения.

— Правильно. Онинедооценили противника. Ты. Считали тебя безвольным придатком. Это — ошибкаразведки. Следующий вопрос: что будет их следующим ходом?

Я чувствовала, как егочёрные, неотрывные глаза сканируют моё лицо, ловят каждую дрожь ресниц.

— Они… попытаются найтименя. Испугаются скандала.

— Какбудутискать? Где будут искать в первую очередь?

Это была игра вшахматы, где я была и пешкой, и внезапно соучастником. Мы анализировали. Яговорила о друзьях, о возможных местах, о кредитных картах. Он задавал вопросы,заставляя мыслить логически, стратегически. И за всем этим наблюдал. Его взглядбыл тяжёлым, физически ощутимым. Когда я, разгорячённая спором, откинулаголову, чтобы сделать большой глоток воды, я поймала его взгляд на своей шее.На том месте, где бьётся пульс. Он смотрел не как мужчина на женщину. Смотрел,как хищник, оценивая уязвимость, или как врач — состояние пациента. Но от этогосознания, что он видит меня,что каждая моя реакция ему интересна, по телу пробежал странный, колючий жар.

Он отвел глаза, кактолько наши взгляды встретились. Но момент был зафиксирован. Запечатан.

Позже, лёжа в постели,я думала не о побеге, не о родителях. Я думала о его взгляде. О том, как моякожа запомнила шершавую теплоту его ладони на вёдре. О том, как холодная водаозера обжигала, а его безразличный взгляд на мокром теле — сжигал по-другому.

Ябыла в плену. Но этот плен начинал казаться мне менее страшным, чем тапозолоченная клетка, из которой я сбежала. А страж у этой тюрьмы был опасным,нечитаемым… и от этого безумно притягательным. Я засыпала с мыслью о завтрашнейпробежке, и в этой мысли впервые не было отчаяния. Было вызов. И жгучеелюбопытство.

Глава 9.1. Испытание на прочность (POV Артур)

На четвёртый день я ожидал бунта. Это была естественная фаза.Первый шок проходит, усталость накапливается, а иллюзия, что всё это«ненадолго», рассеивается. Наступает момент истины: либо ломаться, либопринимать новые правила.

Ровно в шесть утра я вышел на крыльцо. Воздух был свежим, спервым дыханием осени. Я ждал. Минута. Две. Из её комнаты — ни звука. Ни шорохаодежды, ни шагов к умывальнику. Тишина.

Уголек гас? Или, наоборот, разгорался в пламя неповиновения?

Я подошёл к её двери. Не стал стучать. Повернул ручку и вошёл.

Она лежала на кровати, накрывшись с головой одеялом, свернувшиськалачиком. Комната пахла сном и её – сладковатым, чуть цветочным запахомшампуня, контрастирующим с грубой обстановкой.

– Подъём, – сказал я ровно.

Одеяло дернулось. Из-под его края показалась спутанная прядьтёмных волос и один глаз, сонный и наглый.

– Я не выйду сегодня, – её голос был глухим от ткани, но в нёмслышалась вызов. – У меня всё болит. Я устала.

Интересно. Не просьба. Заявление.

Я не стал спорить. Спор дал бы ей право на диалог, наобсуждение. У неё этого права не было. Я пересёк комнату и одним резкимдвижением распахнул настежь окно. Холодный утренний воздух, пахнущий озером ихвоей, ворвался внутрь, срывая с кровати духоту.

Она вскрикнула, села, закутавшись в одеяло как в панцирь.

– Что вы делаете?! Здесь холодно!

– Тебе будет ещё холоднее, когда побежишь, – ответил я,поворачиваясь к ней. Я стоял между ней и окном, заслоняя свет, и видел, как онасъёживается. – Ты нарушила правило номер один: дисциплина. Дисциплина – это некогда легко. Дисциплина – это когда не хочется, но ты встаёшь. Ты не ребёнок,чтобы валяться в кровати. Или ты сдаёшься? Уже готова?

– Я не сдаюсь! – вырвалось у неё, она откинула одеяло, и теперья увидел её полностью. На ней была та самая старая футболка моего племянника,слишком большая, сползшая с одного плеча, обнажив гладкую, бледную кожу итонкую полоску розового бюстгальтера. Её волосы были растрёпаны, лицо –разгорячено сном и гневом. – Я просто устала от вашей тирании! Я не просила васменя исправлять, делать из меня солдата! Я хотела просто переждать!

Она кричала, и в её крике была вся накопленная за дни боль,унижение, страх. Это был чистый, неконтролируемый выплеск. Я молча слушал,давая ей выговориться. Пусть изольёт весь яд. Пока она кричала, она была жива.Пока была жива – с ней можно было работать.

– …Вы такой же, как они! Только вместо шёлка – дерюга, а вместоизысканных ужинов – тюремная баланда! Вы просто получаете удовольствие от того,что командуете! – она закончила, тяжело дыша, грудь вздымалась под тонкойтканью, вырисовывая округлые, пышные формы. Футболка задралась, обнаживнесколько сантиметров плоского живота и линию талии, скрывавшуюся под простымитрусами. Она не замечала этого, ослеплённая яростью.

Я сделал шаг вперёд. Не для устрашения. Для сокращения дистанциидо минимума. Я остановился так близко, что она почувствовала моё тепло, запах –мыло, свежий воздух, мужчина. Она отпрянула к изголовью кровати, но убежатьбыло некуда.

Я не повысил голос. Наоборот, говорил тихо, почти шёпотом,заставляя её прислушиваться, ловить каждое слово.

– Твои старые хозяева, – сказал я, глядя прямо в её наполненныеслезами глаза, – ломали тебя. Лестью, давлением, покупками, чувством долга. Онисгибали, чтобы ты приняла удобную для них форму. Я… не сгибаю. Я даю тебеструктуру. Каркас. Прямо сейчас ты – желе. Дрожащее, бесформенное, сладкоежеле. Ты можешь остаться им. И тогда тебя съедят. Или можешь застыть в тойформе, которую выберешь сама. Но для этого, Карина, нужно перестать ныть. Нужнопринять тяжесть. Принять то, что сейчас больно. И идти.

Она смотрела на меня, слёзы катились по её щекам, смешиваясь состатками вчерашней косметики. Гнев в её глазах сменился обидой,растерянностью, какой-то глубокой, щемящей болью. Она пыталась отвернуться,спрятать лицо, смахнуть слёзы тыльной стороной руки.

И тут я сделал нечто, не планированное, импульсивное. Я протянулруку. Не чтобы ударить. Чтобы прикоснуться. Большим пальцем я провёл по еёмокрой от слёз щеке, стирая одну тяжёлую каплю. Кожа под пальцем быланевероятно мягкой, горячей, живой. Жест вышел почти отеческим. Почти.

Но я не остановился. Мой палец продолжил движение, скользнул куголку её рта, к той маленькой дрожащей впадинке, где собиралась ещё однаслеза. И задержался там. На долю секунды. Я чувствовал подушечкой пальцавлажность её губ, их мягкую, податливую текстуру. Это не была ласка. Это былапроверка. Проверка её прочности. Проверка того, как она отреагирует навторжение в интимную зону, на прикосновение, балансирующее на грани междуутешением и обладанием.

Она замерла. Абсолютно. Дыхание её перехватило. Её широкораскрытые глаза смотрели на меня, полные шока, страха, но и чего-то ещё…острого, живого, запретного. Её губы чуть приоткрылись под моим пальцем. Весьеё мир в этот момент сузился до точки соприкосновения моего шершавого пальца иеё дрожащего рта.

Я убрал руку. Резко. Как будто меня самого обожгло.

– Теперь умывайся и выходи, – сказал я, и мой голос прозвучалхриплее, чем я хотел. – Десять кругов по периметру вместо пяти. Наказание засаботаж. И за истерику. У тебя есть пятнадцать минут.

Я развернулся и вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь.Остановился в коридоре, прислонившись лбом к прохладной каменной стене. В ушахстучала кровь. В пальцах ещё жило ощущение её кожи – шёлковой и плачущей.

Это было опасно. Это выходило за рамки «реабилитации». Это былоличное. Слишком личное. Она была ребёнком моего друга. Почти ребёнком. Хрупкой,сломанной девушкой под моей защитой.

Но в тот момент, когда мой палец коснулся её губы, она не быларебёнком. Она была женщиной. Испуганной, мятежной, невероятно живой женщиной вмоей постели, в моём доме. И этот простой факт ударил по мне с силой, которой яне ожидал.

Я услышал за дверью шорох, торопливые шаги к умывальнику. Небыло больше стонов, протестов. Было тихое, быстрое послушание.

Бунт был подавлен. Ноцена… цена могла оказаться выше, чем я рассчитывал. Я раздул уголёк. Теперьнужно было следить, чтобы пламя не спалило нас обоих.

Глава 9.2. Испытание на прочность (POV Карина)

Утром я решила: всё. Хватит. Мышцы горели огнём, спина ныла, аэтот железный ритм — подъём, холодная вода, бег, работа — начинал душитьсильнее, чем шелковые платья и светские ужины. Я не для этого сюда приехала. Яхотела убежища, а не казармы.

Когда за дверью раздались его шаги, я натянула одеяло на голову,зажмурилась. Пусть зовёт. Не встану.

Дверь открылась без стука. Я вздрогнула под одеялом.

— Подъём, — его голос, как всегда, без эмоций.

— Я не выйду сегодня, — выдавила я из-под ткани, стараясьзвучать твёрдо. — У меня всё болит. Я устала.

Тишина. Потом — звук распахивающегося окна. Холодный, режущийвоздух ворвался в комнату, заставив меня вскрикнуть и сесть. Я вжалась вподушки, закутавшись в одеяло.

— Что вы делаете?! Здесь холодно!

— Тебе будет ещё холоднее, когда побежишь, — он стоял между мнойи окном, огромный, заслоняя свет. — Ты нарушила правило номер один: дисциплина.Дисциплина — это не когда легко. Дисциплина — это когда не хочется, но ты встаёшь.Ты не ребёнок, чтобы валяться в кровати. Или ты сдаёшься? Уже готова?

— Я не сдаюсь!» — крикнула я, и одеяло соскользнуло, обнажив моёплечо и сползшую футболку. Я не обращала внимания, меня переполняла ярость. —«Я просто устала от вашей тирании! Я не просила вас меня исправлять, делать изменя солдата! Я хотела просто переждать!

Я выкрикивала всё, что накопилось: про его бесчувственность, прогрубую одежду, про бесконечные круги, про то, что он такой же контролирующий,как мои родители, только в другом обличье. Я кричала, пока не охрипла, а онстоял и слушал. Его молчание было хужелюбых упрёков.

Потом он сделал шаг вперёд. Так близко, что я почувствовалаисходящее от него тепло, запах свежести и чего-то сугубо мужского, древесного.Я отпрянула к стене, сердце заколотилось где-то в горле.

— Твои старые хозяева, — заговорил он тихо, почти шёпотом, и отэтого по спине побежали мурашки, — ломали тебя. Лестью, давлением, покупками,чувством долга. Они сгибали, чтобы ты приняла удобную для них форму. Я… несгибаю. Я даю тебе структуру. Каркас. Прямо сейчас ты — желе. Дрожащее,бесформенное, сладкое желе. Ты можешь остаться им. И тогда тебя съедят. Илиможешь застыть в той форме, которую выберешь сама. Но для этого, Карина, нужноперестать ныть. Нужно принять тяжесть. Принять то, что сейчас больно. И идти.

Его слова били прямо в цель, обнажая ту самую дрожащую, слабуюсуть, которую я в себе ненавидела. Слёзы хлынули сами, горячие и унизительные.Я попыталась отвернуться, смахнуть их.

И тогда он прикоснулся.

Его большой палец, шершавый и тёплый, провёл по моей мокройщеке, стирая слезу. Жест был неожиданным, почти нежным. Но он не остановился.Его палец скользнул к уголку моих губ, к тому месту, где дрожала ещё однакапля. И замер там.

Мир остановился.

Всё моё существо сосредоточилось на этом крошечном участке кожи,где его палец касался моих губ. Шершавая, живая плоть на моей невероятночувствительной, обнажённой границе. Это не было утешение. Это была проверка напрочность. Вторжение. Обладание. От его прикосновения по всему телу пробежалаэлектрическая дрожь — смесь шока, страха и какого-то дикого, запретноговозбуждения. Дыхание перехватило. Губы сами собой приоткрылись под его пальцем,будто ища… чего? Больше? Я замерла, не в силах пошевелиться, глядя в его тёмные,непроницаемые глаза.

Он убрал руку, резко, будто обжёгся.— Теперь умывайся и выходи. Десять кругов по периметру вместо пяти. Наказаниеза саботаж. И за истерику. У тебя есть пятнадцать минут.

Он вышел. Я сидела, прижав пальцы к тому месту, где секундуназад была его кожа. Оно горело.

Десять кругов. Я бежала их, а в ушах всё ещё звучал его шёпот, ана губах жило прикосновение. Усталость была уже не важна. Важно было стеретьэту дрожь внутри, это предательское смятение. Я бежала до тех пор, пока в лёгкихне стало жечь, а ноги не превратились в вату.

Он ждал за завтраком. Молча кивнул на тарелку с омлетом. Я ела,не глядя на него.

— Сегодня ты готовишь обед», — заявил он, допивая кофе.

Я только кивнула. Голоса не было. Протестовать? После утра?Бессмысленно.

Он ушёл куда-то на ферму, оставив меня одну на кухне с пустымикастрюлями и холодильником, полным простых продуктов. Паника нахлынула с новойсилой. Я не умела! Мама всегда говорила, что у нас есть повар, что мои рукисозданы для искусства, а не для плиты. Телефона, чтобы найти рецепт, не было.

Пришлось импровизировать. Я нарезала овощи, которые мы вчерачистили, бросила их в кастрюлю с курицей, вспомнила, как пахли супы дома,добавила то, что показалось нужным. С головой погрузилась в процесс: шинковка,обжарка, помешивание. Это было похоже на медитацию. Мои руки работали, головабыла занята расчётами: соль, перец, лавровый лист. Никаких мыслей об Артуре, опрошлом.

Когда он вернулся к обеду, суп уже булькал на плите, а на столестоял простой салат из помидоров и огурцов с маслом. Не проронив ни слова, онналил себе, попробовал. Я замерла, ожидая уничижительной критики.

— Неплохо, — сказал он, доедая ложку. — Перец бы чуть меньше. Носъедобно. Молодец.

Эти два слова — «молодец» — прозвучали для меня громче любойпохвалы в жизни. В них не было снисхождения. Было признание. Я справилась.

После обеда мы снова пошли к озеру. Солнце уже клонилось кзакату, окрашивая воду в золото. На этот раз я не ждала его команды. Сама, свызовом глядя на него, стянула с себя свитер и штаны. Осталась в том же мокром,почти прозрачном от вчерашнего купания белье. Я видела, как его взгляд на мигзадержался на моей груди, на кружевах лифчика, откровенно обрисовывающих форму,но не опустился ниже. Он лишь кивнул, снимая свою футболку.

Вода, как всегда, была ледяной и живой. Я оттолкнулась от берегаи поплыла к буйку мощными, яростными гребками. Всё, что было во мне — обида,злость, смущение, эта странная дрожь — я выливала в движение. Доплыла докрасного поплавка, коснулась его, развернулась…

И тут нога резко дернулась, зацепившись за что-то скользкое иживущее в глубине — за водоросль, за корягу, не знаю. Паника, та самая,животная, слепая, нахлынула мгновенно. Я захлебнулась, пытаясь вырваться, водахлынула в рот и нос. Я начала тонуть, беспомощно барахтаясь.

— Арт…, — успела выдохнуть я, и тут сильные руки подхватилименя.

Он оказался рядом в миг, будто ждал этого, наблюдал. Одной рукойон обхватил меня за талию, прижимая к себе так плотно, что я ощутила каждуюмышцу его торса, каждую выпуклость его пресса через мокрое бельё. Другой рукойон поддерживал мою голову. Я инстинктивно вцепилась в него, уткнувшись лицом вего мокрую, горячую грудь, в тёмные, курчавые волосы. Отдышаться не получалось,я всхлипывала, дрожа от страха и холода.

— Тихо, — его голос гремел прямо у моего уха, низкий иуспокаивающий. — Всё. Я тебя держу. Дыши. Просто дыши.

Его большая, тёплая ладонь легла мне на затылок, нежно прижимаяк себе. Он гладил мои мокрые волосы, медленно, ритмично, как укачивают ребёнка.«Всё хорошо. Ты в безопасности».

Я плакала. Не от боли. От того, что эта безопасность, эта сила,которая держала меня сейчас над бездной, была так невероятно… нужна. И такпугающе притягательна. Я чувствовала его сердцебиение — ровное, сильное — сквозьсвою щеку. Чувствовала, как его тело, твёрдое и надёжное, полностьюконтролирует моё, хрупкое и испуганное.

Он не спешилотпускать. Мы просто держались так, пока мои рыдания не стихли, пока дрожь несменилась странным, всепоглощающим теплом, исходящим от него. И в этот момент японяла, что утонула. Но не в озере. В чём-то другом. Более глубоком и опасном.

Глава 10.1 Отлитая в новой форме

После того дня на озере что-то внутриперевернулось. Не сразу. Но подобно тому, как осенняя прохлада постепенно вытесняетостатки летнего зноя, новое ощущение себя медленно, но верно вытесняло прежнююКарину.

Неделя подходила к концу. Утром я проснуласьза минуту до того, как его шаги остановились у моей двери. Тело, привыкшее кпассивности и вечной, изматывающей критике, теперь отвечало мне иначе. Мышцыног, которые раньше лишь уставали от бесконечного стояния на высоких каблуках,теперь приятно ныли после пробежки, напоминая о силе, а не о слабости. Я моглаподнять полное ведро воды, и в этом была странная гордость — не эстетическая, афункциональная.

Сон стал глубоким, бездонным, без привычныхкошмаров с Артёмом и свадьбой. Просыпалась я не от внутренней тревоги, а отпервого луча солнца или от запаха кофе, который он варил на кухне. Паническиемысли, эти вечные осы, жужжащие в голове, отступили, заглушенные физическойусталостью и простыми, понятными задачами.

И в этих задачах я начала находить неожиданноеудовольствие. В нарезке овощей для супа — ровные ломтики моркови, хруст свежеголука, сочная плоть помидора под ножом. В мытье полов — чистота, которую видишьсразу, а не скрытая за коврами грязь светских условностей. Моё тело, бывшеелишь «пышным украшением», оживало. Оно работало, оно уставало, оно чувствовало.И это было… честно.

Вечером я сидела на краю старого причала, свесив босые ноги над тёмной, зеркальнойводой. Закат растянул по небу мазки багрянца и золота. Я не услышала его шагов— он двигался слишком тихо для такого крупного мужчины. Просто почувствовалаего присутствие, как изменение давления в воздухе.

Он сел рядом, но не близко, оставив между намиметр пустого, скрипучего дерева. Достал пачку сигарет, прикурил. Дым, едкий ипряный, смешался с запахом воды и увядающей осенней листвы. Мы молчали. Но этомолчание уже не было гнетущим. Оно было… общим.

— Спасибо, — сказала я вдруг, не глядя нанего. Голос прозвучал тихо, но уверенно.

Он повернул голову, вопросительно поднявбровь, и тёмные глаза зацепились за мой профиль.

— За что? За то, что чуть не утопил?

— Нет. За правила. — Я повернулась к нему. — Мояголова… она стала тише. Действительно. Я не думала, что это возможно.

Он затянулся, выпустил струйку дыма в сторонуот меня, изучающе всматриваясь в моё лицо, будто проверял на искренность.

— Это только начало, — произнёс он на выдохе,его голос был низким, немного хрипловатым от дыма. — Ты просто разгрузилаперегретый процессор. Снесла хлам. Завтра нужно решать, что строить нарасчищенном месте. И будешь строить ты. Не я.

Завтра. Слово повисло между нами, тяжёлое имногообещающее. Неделя отсрочки заканчивалась. Пора было определяться: кто яздесь и что дальше.

Он потушил окурок о дерево, встал. Его теньнакрыла меня, высокая и плотная. Я почувствовала лёгкий озноб, не от холода.

Он сделал шаг, чтобы пройти мимо, но вдругостановился. Его взгляд, точный и неумолимый, как прицел, упал на мои губы. Нес вожделением. С холодным, аналитическим интересом. Я невольно провела по нимязыком, вспомнив его палец.

И он сделал это снова.

Медленно, почти церемониально, он протянулруку. Не ладонью. Тыльной стороной указательного пальца. И провёл им по моейнижней губе, от одного уголка к другому. Касание было призрачным, невесомым,как дуновение. Но от него по всему телу пробежал электрический разряд,сконцентрировавшись в той точке, где его шершавая кожа коснулась моейневероятно чувствительной, мягкой плоти. Это не было лаской. Это был актвладения. Осмотра. Как будто он проверял качество отлитой им новой формы. Иконстатировал: да, губы больше не покусанные, не дрожащие от нервов. Ониспокойны. И принадлежат ему в этот миг.

— Завтракаешь в семь, — сказал он тем жеровным, командирским тоном, убирая руку. — Не опаздывай.

И он ушёл, его шаги быстро растворились ввечерних сумерках. А я осталась сидеть, прижав пальцы к губам, которые горели,будто от поцелуя, хотя он даже не коснулся их по-настоящему.

Внутри всё перевернулось. Страх — знакомый,липкий — снова подполз к горлу. Но теперь к нему примешивалось нечто острое,щекочущее нервы. Азарт.

Период новобранца закончился. Его недвусмысленное, тихоеприкосновение было линией разграничения. Теперь начиналась игра. И правила вэтой игре были куда сложнее и опаснее простого подъёма в шесть утра. Он сделалсвой первый, невербальный ход. И я, к своему ужасу и волнению, сгорала отжелания понять, какой будет мой.

Глава 10.2 Разведка боем (POV Артур)

Неделя. Срок для первой оценки. Она сидела на причале, спинапрямая, уже не сгорбленная, как в первый день. Я наблюдал за ней со ступенеккрыльца перед тем, как подойти. Не ребёнок. Не тень. Что-то началокристаллизоваться. Из дрожащего желе понемногу выступал контур. Ещё хрупкий, ноуже определённый.

Я подошёл, сел рядом, дав ей пространство. Закурил, давая тишинесделать свою работу — ту, которую не сделают слова. Она сама заговорила.

— Спасибо... За правила. Моя голова... она стала тише.

В её голосе не было лести или подобострастия. Была констатация.И в этом была её первая, настоящая победа. Не надо мной. Над своим собственнымхаосом.

— Это только начало, — сказал я, выпуская дым. Правда. Мы лишьрасчистили площадку. Самые сложные решения — что строить — были впереди, и онидолжны были быть её. — Ты просто разгрузила перегретый процессор. Снесла хлам.Завтра нужно решать, что строить на расчищенном месте. И будешь строить ты. Нея.

«Завтра» повисло между нами, как неразорвавшаяся граната. Еёнедельный «карантин» заканчивался. Пора было определять статус: беглянка навременном постое или кто-то ещё.

Я встал, отряхиваясь. И тут мой взгляд, сам по себе, прилип к еёгубам. Не к форме, не к цвету. К состоянию. Они были спокойны. Расслаблены. Неискусаны в кровь от нервов, не поджаты от страха. Мягкие, чуть влажные отязыка, которым она только что провела. Знак внутреннего затишья. Моя работа.Мой результат.

И я, против всякой тактики, против собственных правилневмешательства, потянулся к ней. Не чтобы обладать. Чтобы... закрепитьрезультат. Отметить территорию. Тыльной стороной пальца, чтобы не было и намёкана нежность, я провёл по нижней губе. Шёлк под шершавой сталью. Она замерла, неотстраняясь. В её глазах вспыхнула не паника, а та самая живая, острая искра —вызов, смешанный с любопытством. Хорошо. Очень хорошо.

— Завтракаешь в семь. Не опаздывай.

Я ушёл, оставив её с этим прикосновением, с этим невысказаннымвопросом. Период нейтралитета закончился. Начиналась игра, где ставки сталивыше.

Я сидел на кухне в полной темноте, кроме узкого лунного луча настоле. В голове строились планы, сценарии, расклады. Нужно было связаться сВиктором, осторожно, прощупать почву. Нужно было решить, как интегрировать еёздесь дальше, если она останется. Нужно было...

Дверь скрипнула. Вошла она. Не в привычных грубых штанах, а втом самом длинном свитере племянника, который теперь, после стирок, сидел наней мягче, обрисовывая линию бёдер. Босиком. Волосы были распущены, тёмнымводопадом.

Она не сказала ни слова. Просто подошла и остановилась передомной, в луне света. Смотрела снизу вверх, её глаза в полутьме казалисьбездонными. А губы... те самые губы, которые я только что метил, былиполуоткрыты, будто ждали приказа или... чего-то другого.

Все планы, вся тактика, вся железная логика рассыпались в прахпод этим немым, вопрошающим взглядом. Сдержанность, которую я выстраивалгодами, лопнула, как паутина.

Я не помню, как двинулся. Одно мгновение — я сидел, следующее —моя рука уже в её волосах, сжимая их в кулаке, мягко, но необратимо оттягиваяеё голову назад. Она вскрикнула — коротко, не от боли, от неожиданности. Итогда мои губы набросились на её.

Это не был поцелуй. Это было взятие. Жадно, властно, без правана отступление. Я пил её, чувствуя, как её губы сначала замерли, а потомответили — робко, неумело, но ответили. Весь мой организм взревел. Кровьударила в виски, а ниже... ниже всё напряглось, моментально и болезненно,упруго упираясь в ткань штанов. Мой член, предательский и неудержимый, чётко далпонять и ей, и мне, на какую территорию мы вышли.

Она приняла это. Не оттолкнула. Её маленькие, прохладные ладонилегли на мои предплечья, не пытаясь отодвинуть, а просто находя опору. Этомолчаливое согласие, эта доверчивая хрупкость в её пальцах свели меня с умаокончательно.

Я не думал. Действовал на чистой животной ярости и желании.Второй рукой я подхватил её под мягкие, пышные ягодицы, поднял, как пушинку, иусадил на кухонный стол. Дерево глухо стукнуло. Раздвинул её ноги, встал междуними. И толкнулся в неё — нет, не в неё, в тёплую плотность между её бёдер,через слои ткани, — чтобы она прочувствовала каждую пульсацию, каждый сантиметрэтого дикого, неконтролируемого возбуждения, которое она во мне разожгла.

Она ахнула, её глаза расширились, но руки не убрала. Дышалабыстро, поверхностно, грудь вздымалась под толстой тканью. В её взгляде былиспуг, да. Но и ошеломление. И — чёрт побери — тот самый азарт, который язаметил у озера.

Я пригнулся к её уху, голос сорвался на низкий, хриплый рык.

— Вот что ты со мной делаешь. Видишь?

Она кивнула, едва заметно. Не в силах вымолвить слово.

Это была точка невозврата. Мы оба это знали. Я оторвался от неё,отступил на шаг, давая холодному ночному воздуху кухни ворваться между нами.Моё дыхание срывалось, её — тоже. Мы просто смотрели друг на друга в серебряномсвете луны: командир и новобранец, нарушившие все уставы. Стол, на котором онасидела, теперь был не просто мебелью. Он был алтарём, на котором только чтопринесли первую, молчаливую жертву.

— В койку, — выдохнул я, и это прозвучало не как приказ, а какпризнание поражения. Своего собственного. — Сейчас.

Она медленно, будто в трансе, соскользнула со стола и, необорачиваясь, вышла из кухни. Её след, сладкий и тревожный, висел в воздухе,смешиваясь с запахом моего желания и холодной стали.

Я остался один. Стоял, опершись о столешницу, пока пульсациявнизу не утихла, сменившись ледяной, беспощадной ясностью. Я сорвался. Далслабину. И эта слабина пахла её волосами и страхом, и была опаснее любогооткрытого боя. Завтра нужно будет всё исправлять. Или не исправлять. А пойти доконца.

Я посмотрел на стол,где она только что сидела. На тёмной деревянной поверхности остался едвазаметный, влажный отпечаток — от её тела или от моих ладоней, я уже не могразобрать. След. Первый след от новой реальности, в которую мы только чтошагнули. И назад пути не было.

Глава 11.1. Контроль огнем (POV Артур)

Дверь в её комнатузахлопнулась негромко, но с тем финальным звуком, что ставит точку. Илимноготочие.

Я остался стоятьпосреди кухни, врезавшись пальцами в кромку стола, где секунду назад были еёягодицы. Воздух гудел. В нём висел её запах – не парфюмерии, а кожи, испуга ичего-то сладко-возбуждённого. И мой собственный – агрессии и потери контроля.

«В койку. Сейчас».

Слова висели в тишине,грубые и беспомощные. Я приказал ей уйти. Потому что ещё одна секунда, ещё одинеё взгляд снизу вверх, и я взял бы её прямо на этом столе. Разорвал бы этотдурацкий свитер, впился в её мягкую плоть и забыл бы всё: про её возраст, проВиктора, про свою роль спасителя-надзирателя.

Это было неприемлемо.

Я выдохнул, разжалпальцы и направился в ванную. Движения были чёткими, но внутри всё дрожало отадреналинового похмелья. Я защёлкнул замок, хотя это было абсурдно – замок былнужен мне от самого себя.

Включил воду. Неледяную, но прохладную. Резкой струёй умыл лицо, смывая с губ её вкус –сладковатый, с привкусом страха. Но это не помогало. Внизу всё ещё стоял колом,туго пульсируя, требуя разрядки. Одежда, мокрая от её тела и моего пота,душила.

Я стянул штаны ифутболку, швырнул в угол. Встал под душ. Вода была почти холодной, но тело,раскалённое яростью и желанием, лишь шипело от неё. Я закрыл глаза, прислонилсялбом к кафельной стене. Одна рука, сжавшись в кулак, упёрлась в плитку дляопоры. Другая… другая медленно опустилась вниз.

Моя ладонь обхватиластвол. Он был тяжёлым, горячим, налитым кровью до боли. Каждая прожилкапульсировала под пальцами. Я сжал, провёл от основания к головке, медленно,представляя, что это не моя рука. Что это её… её узкое, неподготовленное лоно.Что я раздвигаю её бёдра, вижу испуг и ожидание в её глазах, чувствую, как онаобхватывает меня изнутри – тесная, влажная, невероятно запретная плоть.

Я застонал, глухо,стиснув зубы. Голова закружилась. Картинки насиловали сознание: её спина,выгнутая на столе, её губы, приоткрытые в беззвучном крике, её грудь, которую явидел через мокрый лифчик… Чёрт.

Я ускорил движение,рука работала чётко, безжалостно, как автомат. Вторая рука впилась в кафельтак, что костяшки побелели. Я представлял её стоны, её пальцы, впивающиеся мнев спину, её ноги, обвивающие мою талию. Её полную, пышную грудь в моей ладони.Её покорность и одновременно тот чёртов вызов в глазах.

Дыхание сталопрерывистым, живот сжался. Я был на грани. И в этот миг в голове, сквозь туманпохоти, вспыхнуло её лицо у озера, когда она благодарила за правила. Лицо нежертвы, а человека. Хрупкого, но живого.

Это было как удархлыста. Я замер, рука сжалась в последнем, конвульсивном движении, и волнанакатила, вырывая из горла приглушённый, хриплый крик. Тёплая влага брызнула накафель и смешалась со струями душа. Оргазм был острым, почти болезненным, иоставлял после себя не удовлетворение, а горькую, едкую пустоту. Слабость.Поражение.

Я простоял так ещёминуту, пока вода не смыла всё. Пока пульс не успокоился. Пока я непочувствовал ледяную тяжесть в конечностях. Выключил воду. Вытерся грубымполотенцем, с силой растирая кожу, будто пытаясь стереть и память оприкосновении, и следы своей слабости. Обернул полотенце вокруг бёдер и вышел.

В коридоре было тихо итемно. Лёгкий луч света падал из-под её двери. Она была приоткрыта. Небрежно,на сантиметр. Возможно, она не закрыла её плотно. Возможно… оставила щельнамеренно.

Я замер. Разум кричалидти спать, закрыть эту дверь ногой, забыть. Но ноги сами понесли меня вперёд.Я остановился у щели, став незримым наблюдателем в её ночи.

Она лежала на спине.Одеяло сползло до талии. На ней была только та самая футболка, задраласьвысоко, открывая длинные, бледные ноги и тёмную полоску трусов. Одна её рукабыла закинута за голову, сжимая подушку. Другая… другая медленно скользила поеё телу.

Ладонь поглаживалаживот, скользила выше, под одеждой. Пальцы нашли грудь, сжали её через тонкуюткань, затем залезли под неё. Я видел, как её сосок напрягся под пальцами, какона закинула голову глубже в подушку, её губы приоткрылись в беззвучном стоне.Её рука двигалась ниже, скользнула под резинку трусов, исчезла внизу.

Я задохнулся. Кровь,только что утихшая, снова ударила в виски и ринулась вниз. Полотенце на бёдрахнапряглось, предательски выдавая меня, даже если она меня не видела. Чёрт.В этот момент яхотел быть этой рукой. Я хотел быть теми пальцами, что сейчас искали её скрытуюнежность. Я хотел видеть её лицо, когда это происходит. Я хотел контролироватьеё удовольствие, давать его или отнимать.

Она задвигаласьбыстрее, её бёдра приподнялись в едва уловимом ритме. Тихие, прерывистые вздохидоносились до меня. Она была близка. Щёки покраснели, губы были влажными. Вся онабыла воплощением тайного, запретного, невероятно сладкого греха. Мой член,будто и не было разрядки, снова стоял колом, жаждал её, требовал войти в этутёплую, трепещущую плоть, почувствовать её изнутри в момент кульминации.

Я уже протягивал руку,чтобы оттолкнуть дверь, шагнуть внутрь и забрать то, что она так щедропредлагала вселенной в эту секунду. Взять то, что было по праву моим – я еёразбудил, я зажёг в ней этот огонь…

И в этот миг с улицы,сквозь тишину ночи, донёсся резкий, неприятный звук. Сигнал машины. Короткий,визгливый. Потом ещё один, чей-то грубый смех. Мир, от которого она сбежала,напомнил о себе.

Карина вздрогнула, какот удара. Её глаза, закрытые от наслаждения, широко раскрылись. Рука замерла.Взгляд метнулся к окну, потом – к двери. Прямо на меня. Она увидела тень?Угадала присутствие?

Наша взглядывстретились в полутьме через узкую щель. В её глазах был не испуг, аошеломление, стыд, и… вопрос. Огромный, беззвучный вопрос.

Я отступил от дверитак резко, будто меня отбросило взрывной волной. Сердце колотилось о рёбра. Яразвернулся и почти бесшумно, на цыпочках, ушёл в свою спальню, закрыв дверь наключ. Встал спиной к холодному дереву, пытаясь перевести дух.

На улице сновазатрещали сигналы, перекликаясь, как стая ворон. Внешний мир стучался в нашиворота. А внутри дома мы только что подошли к самой опасной черте.

Завтра утром за завтраком нас будет ждать непросто неловкость. Между нами ляжет эта ночь. Её тихие стоны. Моёподглядывание. И твёрдое, неоспоримое знание: дистанция нарушена. Игра началасьвсерьёз. И следующим ходом должен был быть я. Или она. Но отступать было уженекуда.

Глава 11.2 Игра в слепую (POV Карина)

— В койку. Сейчас.

Его голос прозвучал как выстрел — глухой,хриплый, полный чего-то такого, что заставило дрожь пробежать по коже. Не отстраха. От осознания. Это не был голос командира, отдающего приказ новобранцу.Это был голос мужчины, который вот-вот потеряет контроль.

Я медленно, чувствуя каждое движение мышц,соскользнула с кухонного стола. Дерево было прохладным под моими горячимиягодицами. Я не поспешила. Развернулась к нему спиной, зная, что он смотрит, и…улыбнулась. Тихо, только для себя. Уголки губ сами потянулись вверх.

Ему было больно. Или не больно. Ему было…нужно. Меня. Он, Артур,железный и непробиваемый, хотел меня так явно, так по-животному, что эточувствовалось в воздухе, густея, как пар. И это знание наполняло меня непаникой, а странной, тёплой и опасной силой. Я сделала это. Я разбудила в нём это.Моя победа была крошечной, но она была. Я была не просто обузой. Я былажеланием.

Я вышла из кухни, не оглядываясь, но кожейспины чувствуя его горящий взгляд между лопаток. В комнате я закрыла дверь, ноне до конца. Щель осталась — нечаянно, будто замок не сработал. Свет изкоридора лёг на пол тонкой полоской.

Я стянула с себя большой, пахнущий им и потомсвитер, бросила его на стул. Надела только простую хлопковую футболку — его же,чистую, пахнущую солнцем и жестким порошком. Ткань была мягкой и тонкой. Ялегла на кровать, на спину, и потянулась.

Глаза закрылись, и картина нахлынула снова,ещё ярче, без прикрас. Не поцелуй. Взятие. Его рука в моих волосах,оттягивающая голову назад, лишающая воли. Его губы, грубые и жадные, заявляющиеправа. А потом… потом твёрдая, неоспоримая плотность, которую я почувствоваламежду своих бёдер, когда он толкнулся в меня. Это был не намёк. Это был факт.Мужской, первобытный, пугающий и манящий факт его желания.

Между моих собственных ног что-то отозвалось.Глухая, нарастающая пульсация. Тепло разлилось по низу живота. Я несопротивлялась. Зачем? Я была одна. В безопасности своей комнаты. И это желаниебыло моим. Моей ответной реакцией на его агрессию, на его власть. Это было моетайное оружие.

Раньше, в своей прежней жизни, в розовойспальне с бархатными шторами, я тоже это делала. Не часто. Стыдливо, пододеялом, замирая от каждого шороха за дверью. Это был мой маленький, грешныйспособ убедиться, что моё тело — всё ещё моё, что оно может чувствовать что-токроме смущения и давления. Это был побег в ощущения, когда все другие побегибыли перекрыты.

Сейчас стыда не было. Было чистое, обострённоелюбопытство и жажда. Я хотела посмотреть, куда заведёт меня эта ниточкавозбуждения, которую он так грубо дёрнул.

Я провела ладонью по животу под футболкой.Кожа была горячей. Пальцы скользнули выше, нашли грудь, уже твёрдую,чувствительную. Я сжала её, представив, что это его рука — большая, шершавая,покрытая шрамами. Что он сжимает так, что становится больно и хорошоодновременно. Я закинула голову на подушку, другой рукой потянувшись ниже.

Ткань трусов была тонким барьером. Я провелапальцем по той тёплой, скрытой щели, что уже была влажной. Вздох вырвался самсобой. Я приподняла бёдра, стягивая трусы, и сбросила их с кровати. Теперьничто не мешало.

Воздух коснулся обнажённой кожи, и явздрогнула. Пальцы вернулись на своё место, уже напрямую. Осторожноеприкосновение к собственному клитору заставило всё тело выгнуться дугой. Да.Вот оно. То самоеместо, где копилось всё напряжение этих дней — страх, гнев, неопределённость, этотновый, острый интерес к нему. Всё смешалось и требовало выхода.

Я начала двигать пальцами, медленно, изучающе.В голове — он. Его взгляд на причале. Его палец на моей губе. Его тело,прижимающее меня к себе в озере. Его дыхание у моего уха: «Вот что ты сомной делаешь».

Я делала. Я делала с ним то же, что он сомной. Пусть и в своём воображении. Я ускорила движение. Дыхание сбилось,превратилось в короткие, прерывистые вздохи. Я сжала грудь сильнее, представляяего вес на себе, его торс, прижимающий меня к матрасу, его руки, держащие моибёдра.

Я была близко. Очень близко. Всё тело сжалосьв тугой, дрожащий комок ожидания. Волны удовольствия накатывали от самогоцентра, грозясь вот-вот захлестнуть с головой. Я зажмурилась, губы приоткрылисьдля беззвучного крика. Ещё секунда… Ещё…

БИИИП! БИИИП!

Резкий, визгливый, абсолютно чуждый звукворвался в комнату сквозь приоткрытое окно. Сигнал машины. Потом грубый, пьяныйсмех. Реальность. Та самая, от которой я сбежала. Она была тут, за стенами, онанапоминала о себе.

Я вздрогнула, как от удара током. Руказамерла. Пульсация внутри сменилась ледяным спазмом страха. Глаза распахнулись.Я смотрела в потолок, слушая, как на улице спорят пьяные голоса, как хлопаютдвери.

И тут я увидела её. Тень в щели двери.Высокую, широкоплечую, неподвижную. Он. Он стоял и смотрел. Сколько? Всё этовремя?

Стыд нахлынул мгновенно, горячей, удушающейволной. Я рванулась, натягивая на себя простыню, прикрывая обнажённое тело.Сердце колотилось, пытаясь вырваться из груди. Наши взгляды встретились вполумраке через эту злосчастную щель. Я видела только очертания его лица, ночувствовала его взгляд насквозь. Он видел. Всё видел.

Сигналы на улице смолкли. Наступила гробоваятишина, в которой стоял только тяжёлый звук моего собственного дыхания. Тень вщели дрогнула и бесшумно исчезла. Я услышала тихие, но чёткие шаги, удаляющиесяпо коридору, и потом — щелчок замка в его комнате.

Я осталась лежать, прижав ладони к лицу, всёещё горящему от стыда и незавершённого возбуждения. Он видел. Он знал. И теперьмежду нами лежала не просто неловкость. Лежала эта ночь. Моя наглая улыбка емув спину. Моё тайное, прерванное удовольствие. И его немой, всевидящийнаблюдатель у двери.

Игра изменилась. Мыоба сняли по маске. Завтра нужно будет смотреть друг другу в глаза. И я незнала, чего бояться больше: его гнева или того молчаливого понимания, котороетеперь висело в воздухе между нашими комнатами, густое, как предгрозовая туча.

Глава 12. Тактическое отступление (POV Артур)

Утро было не таким,как всегда. Тишина в доме была не мирной, а тяжёлой, налитой, невысказанной. Япроснулся до рассвета, и первой мыслью были не планы на день, а та тень в щелидвери и её стоны, оборванные сигналами с улицы. Я натянул штаны и вышел накухню, заварил крепкий кофе, вдвое крепче обычного.

Чёрный прибор лежал настоле, на том самом месте, где вчера сидела она. Холодный, бездушныйпрямоугольник. Я должен был это сделать. Неделя прошла. Играть в прятки свнешним миром дальше было не только опасно, но и глупо. Я поднял телефон,ощущая его вес как гирю. Набрал номер. Не личный Виктора. Его рабочий, которыйвсегда на связи.

Ответили почти сразу.

— Виктор.

— Это Артур.

На том конце проводаповисло короткое, но красноречивое молчание. Удивление, быстро сменившеесяхолодным расчётом.

— Артур. Неожиданно. Кделу.

— Карина у меня.

Пауза на этот раз быладлиннее. Я слышал, как он отодвигает кресло, вероятно, отгораживаясь отпосторонних.

— Объясни.

— Она приехала ко мнев ночь своей свадьбы. В платье. В шоке. Я дал ей прийти в себя.

Я не стал рассказыватьпро слёзы, про панику, про то, как она чистила морковь дрожащими руками. Этобыли не те факты, которые его интересовали.

— Живёшь на отшибе. Несразу найдёшь. Браво, — его голос был ровным, без тени благодарности илиосуждения. Просто констатация. — Я выезжаю. Через три часа буду у тебя.

— Виктор, подожди.Она… Ей нужно время. — Это было слабо. Слабее, чем я хотел.

— Ей нужно вернуться кжизни, которую она так безответственно разрушила. У неё учёба. Обязательства.Она уже достаточно пропустила. Твоя сентиментальность, Артур, неуместна. Черезтри часа.

Он не спросил, какона. Не спросил, что с ней, здорова ли, в порядке ли рассудок. Только «учёба» и«обязательства». Товар нужно вернуть на полку. Сделка, пусть и сорвавшаяся,оставляла свои обязательства. Передо мной внезапно встал не отец, а тот самыйчеловек, который ломал её лестью и давлением. И я понял, что моя «структура»,мои правила — лишь временная ширма перед монолитом его мира.

— Я понял, — сказал я,и слова были горькими на языке. Я сдался. Не из-за его угроз. Из-за еголедяной, неоспоримой логики. Она была его дочерью. Ей — двадцать. Я былпосторонним. Бывшим военным, отшельником, другом, который вышел за рамки. Я немог позволить себе ничего лишнего. Не сейчас. Я помог ей собрать осколки.Теперь она должна была склеить их сама. Или нет. Это был её выбор. Больше немой.

— Три часа, — повторилон и положил трубку.

Я опустил телефон настол. Звук был громким в тишине кухни. Я отпил кофе. Он был горьким ибесполезным.

Потом вошла она.

Она была в тех жерабочих штанах, волосы всё ещё были распущены, чёрным водопадом по плечам. Онане смотрела на меня. Её взгляд скользил по полу, по стенам, по всему, кромемоего лица. Стыд висел на ней плащом. Она слышала сигналы. Она видела тень вдвери. Она знала, что я знаю.

Я встал и подошёл кней. Она замерла, будто ожидая удара. Я поднял руку, и она инстинктивноотшатнулась. Но я лишь медленно, почти невесомо, провёл ладонью по её щеке,убирая прядь волос за ухо. Кожа под пальцами была шёлковой и горячей.

— Тебе нечегостыдиться, — сказал я тихо. — То, что происходит между тобой и твоим телом —только твоё дело. Ничье больше.

Она подняла на меняглаза, и в них была буря: стыд, растерянность, гнев, благодарность. Она кивнула,не в силах говорить, и выскользнула из-под моей руки, направляясь к выходу. Яне стал её останавливать. Пусть побегает. Пусть выплеснет всё это в движение.

Она пробежала своипять кругов, вернулась румяная, с мокрым от пота затылком, и молча принялась заприготовление обеда. Я наблюдал, как она режет овощи с новой, почти яростнойрешимостью. Как будто в последний раз.

Ровно через три часа кворотам подъехал чёрный внедорожник. Виктор. Точно, как в аптеке.

Я вышел встречать его,оставив Карину на кухне. Виктор вышел из машины, бегло окинул взглядом дом,периметр, меня. Его лицо было маской деловой учтивости.

— Артур. Показывай.

— Она внутри. Давайсначала поговорим.

— Говорить я буду сней в машине. По дороге. Где она?

В этот момент дверьраспахнулась, и на крыльцо вышла Карина. Увидев отца, она побледнела так, чтогубы стали синими. Весь её только что обретённый румянец испарился.

— Папа…

— Собирай вещи.Быстро. У меня мало времени, — бросил он, даже не подойдя ближе.

— Я… я не хочувозвращаться, — её голос был тихим, но чётким.Виктор усмехнулся, сухо, беззвучно.

— Ты уже не ребёнок,Карина, чтобы хотеть или не хотеть. Ты нанесла серьёзный ущерб репутации семьии сорвала важную сделку. Твои «хочу» теперь в последнюю очередь. В машину.

Она посмотрела наменя. В её взгляде была мольба, надежда, последняя апелляция к тому, кто дал ейправила и структуру. Кто держал её над водой. И в этот момент я видел, как этанадежда в ней гаснет, сменяясь леденящим пониманием.

— Ты… Ты меня предал!— крик вырвался у неё, хриплый, полный такой боли и гнева, что у меня сжалосьсердце. — Ты позвал его! Ты сказал!

Она развернулась ибросилась обратно в дом. Виктор двинулся за ней, но я шагнул, преградив емупуть.

— Я сам.

Я вошёл внутрь. Онастояла посреди гостиной, трясясь как в лихорадке, сжимая кулаки.

— Зачем? — прошепталаона. — Ты же… ты же сказал, что я в безопасности.

— Ты в безопасности отнего? Нет. Никто не в безопасности от родителей, — сказал я жёстко, заглушаясвою собственную слабость. — Я дал тебе передышку. Имей смелостьвоспользоваться ею. И прими решение. Остаться здесь — это не решение, Карина.Это побег. А ты уже не беглянка. Ты — взрослая женщина, которая устроиласкандал. Разберись с последствиями. Или они разберутся с тобой.

— А ты? — её глазасверкали слезами. — А что ты?

Здесь нужно былоотрезать. Жёстко и бесповоротно. Иначе она не уедет. Иначе она сломается здесь,на моих глазах, и это будет хуже.

— Я — друг твоегоотца, который на неделю приютил его сбежавшую дочь. Всё. Ты думала, это что?Роман в горах? — я позволил своему голосу стать ледяным, презрительным. — Тыдля меня неинтересна как женщина, Карина. Ты — проблема. А проблемы я решаю.Сейчас я решаю, тебя — отправляю обратно в твой мир. Справишься — молодец. Нет…— я пожал плечами. — Твои проблемы.

Я видел, как каждоеслово входит в неё как нож. Видел, как её лицо искажается от боли, какпоследние искры гаснут. Я добил её. Своими руками. Чтобы спасти? Или чтобыоттолкнуть, потому что она слишком близко подошла к моим собственным демонам?

Она смотрела на меняещё несколько секунд, потом медленно, будто автомат, повернулась и пошла в своюкомнату. Через пять минут она вышла с маленьким свёртком в руках — её грязноесвадебное платье. Ничего больше у неё здесь не было.

Она прошла мимо меня,не глядя, вышла на улицу и, не оглядываясь на отца, села на заднее сиденье егомашины. Дверь захлопнулась с глухим звуком.

Виктор кивнул мне.

— Спасибо забдительность. Не беспокойся, мы всё уладим.

Он сел за руль, ичерез минуту внедорожник исчез за поворотом, подняв облако пыли.

Я стоял на крыльце,пока звук мотора не растворился в тишине леса. В доме пахло кофе и недовареннымсупом, который она так старательно готовила. Было тихо. Непривычно,оглушительно тихо.

Я вернулся на кухню,допил остывший кофе. Моя рука сама потянулась к столу, к тому месту, где онасидела. Но я сжал её в кулак и опустил.

Тактическоеотступление — не поражение. Это перегруппировка сил. Я отправил её в бой,который она должна была выдержать сама. Выдержит ли — не знал. Но одно зналточно: та Карина, что приехала сюда неделю назад, уже не существовала. А та,что уехала только что… она теперь знала цену и правилам, и предательству. Имоему последнему, самому жестокому уроку: ни на кого не надеяться. Особенно натех, кто даёт тебе приют.

Я вышел, чтобызапереть ворота. Механическое действие. А внутри была только пустота и горечьот осознания, что самый сложный бой — это тот, где ты сражаешься не с врагом, ас собственной честью. И сегодня я его проиграл.

Глава 13. Осада (POV Карина)

Когда на пороге появился отец, мир, который яначала выстраивать из обломков, рухнул со звуком тише, чем хлопок двери машины.Он рухнул раньше, секундой раньше, когда Артур посмотрел на меня ледяными,пустыми глазами и сказал те слова.

«Ты для менянеинтересна как женщина, Карина. Ты — проблема. А проблемы я решаю».

Воздушные замки, которые я, оказывается, ужеуспела потихоньку достраивать в своём воображении, рассыпались в пыль. И падатьс этой высоты оказалось в тысячу раз больнее, чем прыгать в мусорный мешок изокна туалета. Потому что тогда я бежала к чему-то. Пусть к опасному, пусть к неведомому. А сейчасменя просто… выставили. Вернули, как бракованный товар.

Я села в машину, на холодное кожаное заднее сиденье.Пахло дорогим очистителем воздуха и властью. Отец завёл двигатель, и мытронулись. Едва скрылся из виду дом Артура, как он начал. Его голос был ровным,деловым, без повышения тона, и от этого каждое слово било точно в солнечноесплетение.

— Поздравляю, Карина. Ты добилась того, чегохотела? — он посмотрел на меня в зеркало заднего вида. — Ты унизила нашу семью,моих деловых партнёров, и самое главное — себя. Ты думаешь, история обеглянке-невесте добавит тебе ценности на брачном рынке? Теперь о тебе будутзнать как об истеричке, неспособной держать слово. Спасибо.

Я молчала, уставившись в своё отражение втёмном стекле. Я была бледной, с синяками под глазами, в грубой, чужой одежде.

— Артём, кстати, проявил неожиданнуюсдержанность. Он готов дать тебе второй шанс. После соответствующей… коррекцииповедения. Его отец, разумеется, требует компенсации за сорванную сделку. И яеё предоставлю. За счёт твоего доверия. Твоей свободы. Твоего будущего. Потомучто доверять тебе больше нельзя.

Он сделал паузу, будто давая словам впитаться.

— Ты неделю скрывалась у этого… солдафона.Артура. — В его голосе прозвучало откровенное презрение. — Что, надеялась, онтебя защитит? Сделает из тебя свою дикарку? Он тебе что — пообещал что-то? — Онфыркнул. — Артур всегда был хорошим инструментом для грубой силы. Но он нестроит иллюзий. Особенно насчёт таких, как ты. Рад, что он быстро понял, что тыне стоишь его времени, и позвонил.

Это было самое больное. То, что отец озвучилэто так просто, как очевидный факт. Что Артур «понял». Что я «не стоитвремени». Артур не предал меня ради высших соображений. Он просто избавился отназойливой проблемы. Как от комара.

— Твоя мать в истерике. Придётся ещё долго всёрасхлёбывать. Надеюсь, ты осознаёшь масштаб нанесённого ущерба. И то, что всятвоя дальнейшая жизнь будет посвящена его исправлению.

Он больше не говорил со мной до самого дома. Ябыла фоном. Шумом. Проблемой, которую теперь предстояло решать.

Дом встретил меня ледяным молчанием. Матьстояла в прихожей, застывшая, как статуя изо льда и разочарования. Её взглядпрошёлся по мне с ног до головы — по грязным штанам, по спутанным волосам, полицу, на котором не осталось ничего, кроме пустоты. В её глазах не было нирадости, ни облегчения. Было омерзение. И стыд. Стыд за меня.

— Заходи, не задерживайся, — процедила онасквозь стиснутые зубы, когда я пыталась проскользнуть мимо на лестницу. — Вид утебя, как у бомжихи. Всю грязь Артура в дом принесла. И запах.

Я не обернулась. Её слова, острые и ядовитые,впивались мне в спину, но я уже почти ничего не чувствовала. Я поднялась в своюкомнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Розовые обои, кружевнойбалдахин кровати, куклы на полке — всё это казалось теперь бутафорией, дешёвойдекорацией к чужой пьесе. Я была не в своей комнате. Я была в музее Карины,которой больше не существовало. Той послушной, тихой девочки.

Я просидела так до ужина. Меня позвали вниз.За столом царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь звоном приборов. Отец читалгазету. Мать, отодвигая тарелку, заговорила, глядя не на меня, а куда-то впространство перед собой.

— Завтра Артём заедет за тобой в восемь утра.Отвезёт тебя в институт. Ты будешь ездить с ним. Каждый день. Он будет следитьза тем, чтобы ты никуда не сворачивала. В свободное время вы будете вдвоём.Исправлять впечатление. Учиться общаться заново. Без дурацких выходок.

Она посмотрела на меня, ожидая реакции.Протеста, слёз, чего угодно. Я просто смотрела в свою тарелку с супом, которыйне могла заставить себя есть. Моё молчание, моя полная отрешённость, видимо,злили её больше криков.

— Ты меня слышишь, Карина? Или неделя всвинарнике отшибла последние остатки воспитания?

Я медленно подняла на неё глаза и так жемедленно опустила их обратно. Не ответив.

Она резко встала, её стул грохнул.

— Как хочешь. Завтра будешь милой иблагодарной. Или мы найдём другие методы вернуть тебя к реальности.

Ужин закончился. Я поднялась к себе. Тишина вдоме снова сгустилась, но теперь она была другой. Не защитной, а тюремной.

Я взяла в руки старый, забытый в ящике столателефон. Села на пол, спиной к двери. Набрала номер Лены. Она ответила напервом гудке, её голос полный тревоги:

— Кара? Боже, что случилось? Ты где? Твоя мамавесь город на уши подняла, а потом вдруг замолчала!

— Лен… я дома, — мой голос звучал чужим иплоским.

— Что?! Как?! Ты… ты сбежала от него? ОтАртёма?

— Нет. Я сбежала к другому. К Артуру. Другуотца.

На том конце провода повисло ошалелоемолчание.

— К… какому Артуру? Тому, про которого твойпапа говорил, что он руки ломает тем, кто ему не нравится?

— Да. Он… дал мне пожить. А потом позвонилотцу и сдал меня.

— Охренеть, — просто сказала Лена. — И… и чтотеперь?

— Теперь завтра за мной приедет Артём. Отвезётв институт. И будет следить за мной. Каждый день. Чтобы я «исправлялавпечатление».

— Карина, ты не можешь… это же…

— Я знаю, что это, — перебила я её. Голос всётак же не имел интонаций. — Я просто хотела, чтобы кто-то знал. Где я. Что сомной. На случай если… — я не закончила.

— Если что? Кара, послушай, ты должна сновауйти! Сейчас же! Я могу…

— Нет, — сказала я твёрже. — Не можешь. И я немогу. Не сейчас. Спасибо, Лен. Просто… знай.

Я положила трубку, выключила телефон испрятала его обратно в ящик. Сидела в темноте, глядя на свет фонарей за окном.Внутри была не боль, не ярость, не страх. Была пустота. Та самая, с которой яприехала к Артуру. Только теперь она была тяжелее. Потому что теперь я знала,что бывает иначе. Была неделя, когда голова была тихой, а тело — сильным. Былиего прикосновения, двусмысленные и властные. Было чувство, что я могу быть нетолько проблемой. И это знание было хуже любого неведения.

Завтра приедет Артём.И начнётся новая жизнь. Или продолжение старой. Но уже без права на ошибку. Ибез права на воздушные замки. Их строительство оказалось смертельно опаснымзанятием.

Глава 14. Пустота как нож (POV Артур)

Шум двигателя егомашины растворился в лесу, и тишина, которая накрыла дом, была иного качества.Не мирная. Не рабочая. Гробовая. Та, что наступает после взрыва, когда в ушахещё звенит, а дым уже рассеялся, обнажив руины.

Я запер ворота.Механическое действие. Рука сама тянулась к щеколде, мозг отдавал команды, авнутри была одна сплошная, звенящая пустота. Я предал её. Самые жестокие слова,какие только мог подобрать, чтобы оттолкнуть, чтобы защитить... кого? Её? Себя?Чтобы она не цеплялась, не надеялась. Чтобы она шла и разбиралась с дерьмомсвоей жизни, не оглядываясь на того, кто дал ей на неделю иллюзию крепости.

Иллюзию. Всё, что я ейдал, оказалось иллюзией. И в этом была моя собственная, горькая слабость.

Я вошёл в дом. Накухне стоял запах её незавершённого супа и кофе. На столе — два стакана. Наполу у стула — случайно оброненная её резинка для волос, чёрная, простая. Яподнял её, сжал в кулаке. Пластмасса впивалась в ладонь.

Пустота становиласьфизической. Давила на грудную клетку изнутри, мешала дышать. Мне нужно было еёзаполнить. Чем угодно. Болью, яростью, огнём.

Я направился вподсобку, в дальний угол, за ящиками с инструментами. Там, в пыли, десять летстояла нераспечатанная бутылка «Белуги». Подарок от сослуживцев при увольнении.«На чёрный день, командир». Похоже, этот день настал.

Я вынес бутылку накухню, поставил на стол. Достал единственный гранёный стакан. Не стал искатьзакуску. Просто налил до краёв прозрачной, обжигающей холодом жидкости.Посмотрел на стакан. За ним в окнеотражалось моё собственное лицо — измождённое, с тёмными провалами глаз. Яподнял стакан.

— За здравый смысл, —прохрипел я в пустоту и опрокинул его в себя одним движением.

Огонь прошёл попищеводу, разлился в желудке тлеющим углём. Хорошо. Гораздо лучше, чем этаедкая, беспомощная горечь. Я налил ещё. Выпил. Стало жарко. Голова загудела, нопустота не уходила. Она становилась больше, гулкой, как пещера, и в её глубинемаячил её взгляд — последний, полный не боли даже, а полного, абсолютногокрушения веры. «Ты меня предал».

— Чёрт! — я рванулся сместа, с силой швырнув пустой стакан в раковину. Стекло разбилось соглушительным треском, разлетевшись осколками. Звук на секунду заполнил тишину.Потом стало ещё тише.

Нужно было двигаться.Действовать. Я вышел наружу. Сначала просто прошёлся по периметру, но ноги самипонесли меня туда — к причалу. К месту, где она сидела вчера. Где я коснулся еёгуб. Я сорвал с себя футболку и ботинки, нырнул в озеро. Вода, всегда ледяная,теперь обожгла кожу, как кипяток. Я плыл изо всех сил, яростными, разрывающимиводу гребками, пытаясь уйти от самого себя, от её лица в окне машины. Доплыл добуя и обратно. Вылез, тяжело дыша. Сердце колотилось, мышцы горели. Но внутри,под слоем физического истощения, пустота лишь зияла ещё чернее, подпитываяськонтрастом. Раньше после такой нагрузки в голове была чистота. Теперь — толькоеё имя, отскакивающее от стенок черепа.

Вечер. Я вернулся вдом. Темнота сгущалась за окнами. Я зажёг свет на кухне, и он высветил одинокуюбутылку на столе. Я снова налил. И снова. Третья порция притупила остроту, ноне заполнила пустоту. Она сделала её вязкой, тягучей, как смола. Мысли сталимедленными, тяжёлыми, но от этого не менее мучительными. Я видел, как оначистит морковь. Как плывёт, старательно и сосредоточенно. Как смотрит на меняснизу вверх, с вызовом и страхом одновременно. «Ты для меня неинтересна какженщина». Ложь. Громадная, чудовищная ложь, которую я вбил в неё, как гвоздь.Интересна. Слишком. Опасным, запретным, сводящим с ума интересом.

Мне нужно было сменитьобстановку. Вырваться из этих стен, которые теперь дышали её отсутствием. Янатянул куртку, сунул в карман пачку сигарет и вышел. Не к воротам. Черезчёрный ход, напрямик через лес, к просёлочной дороге, что вела к посёлку.

«У дяди Васи» горелсвет. У входа толпились местные пацаны, лет по семнадцать-восемнадцать. Громкоспорили о чём-то, матерились, потягивали дешёвое пиво из банок. Я проходилмимо, пытаясь не замечать, уткнувшись взглядом в асфальт.

— О, смотри-ка, нашотшельник вышел погулять! — раздался громкий, нарочито-нахальный голос. — Чеготакой кислый, дядь? Девчонка, что к тебе приезжала, свалила?

Я замер. Повернулголову. Говорил долговязый парень в спортивном костюме, с наглой ухмылкой. Онивсе смотрели на меня, оценивающе. Видимо, слухи уже разошлись.

— Иди своей дорогой, —глухо бросил я, пытаясь обойти их.

— А чего он такойважный? — вступил другой, пониже, коренастый. — Думает, раз бывший спецназ, товсем тут крут. Девку отберёт, а потом выгонит, как щенка. Не понравилась, чтоли? — он фыркнул. — Может, мы бы её потешили, раз у тебя не вышло.

Это было последнейкаплей. Вся ярость, всё отчаяние, вся бессильная злоба на себя самого нашливыход в этом тупом, подростковом вызове. Я не думал. Я развернулся и двинулсяпрямо на того, что говорил последнее.

— Повтори, — мой голосбыл тихим и скрипучим, как ржавая пила.

Он отступил на шаг, ноего дружки подначивающе загудели. Он выпрямился.

— Я сказал, что…

Мой удар пришёлся ему точно в солнечное сплетение. Онсложился пополам с хриплым выдохом. Но я не рассчитал силу, пьяный, ослеплённыйяростью. Или рассчитал, но мне было всё равно. Второй, тот долговязый, сразмаху ударил меня сбоку по корпусу. Тупая боль разлилась по рёбрам. Я даже некрякнул, просто развернулся и всадил ему кулак в лицо. Хруст. Крик.

На мгновение япочувствовал старую, почти забытую ясность. Чистый, примитивный гнев. Не наних. На себя. На мир. На Виктора. На неё, за то, что вломилась в мою жизнь ивсё перевернула. Они были просто громоотводом.

Но их было трое. Покая возился с двумя, третий, поменьше, ловко подсек меня, и я рухнул на асфальт,ударившись плечом. Они набросились, туманя пьяными, злыми ударами. Я пыталсяприкрыться, выбраться, но ноги заплетались, а в висках гудела водка и её глаза.Кто-то пнул меня по рёбрам — туда, куда пришёлся первый удар. Боль, острая ичистая, пронзила пустоту.

Хозяйка магазинавыскочила на крыльцо с криком:

— Да что вы, сволочи!Артура бьёте! Я полицию вызову!

Пацаны, пошатываясь,отступили, что-то бормоча. Долговязый держался за нос, из которого текла кровь.Они быстро ретировались в темноту.

Я лежал на холодномасфальте, пытаясь отдышаться. Бок горел огнём. Вкус крови и водки стоял во рту.Я смотрел в чёрное, беззвёздное небо. Физическая боль была отличной.Конкретной. Она заполняла. Она была моей.

Хозяйка, тётя Валя,подошла, помогая подняться.

— Артур, ты чего?Пьяный? С этими отбросами связался? Девчонка-то твоя… она в порядке?

Я отстранился от её помощи,встал сам, пошатываясь.

— Не моя девчонка, —прохрипел я. — И никогда не была.

И,игнорируя её возмущённые оклики, побрёл обратно к лесу, к своему дому, к своейпустоте, которая теперь хотя бы ныла в такт сломанным, наверное, рёбрам. Этобыло хоть какое-то чувство. Не то слабое, липкое, что оставила после себя она.А настоящее, мужское, простое. Боль и злость. С ними я знал, что делать. Ихможно было перетерпеть. А вот как перетерпеть эту тишину на кухне и резинку дляволос, сжатою в кармане, я не знал.

Глава 15. Сделка с дьяволом (POV Карина)

Ровно в восемь под окном заурчал знакомыйдвигатель. Я смотрела вниз, как Артём вышел из машины, поправил идеальный рукавпиджака и направился к подъезду. В его походке не было и тени сомнения. Онпришёл забрать своё. То, что ему, по его мнению, принадлежало.

Я надела то, что приготовила мать: строгуююбку-карандаш и светлый свитер. Бросила в рюкзак книги, которые не собираласьоткрывать. Внутри была ледяная, пустая тишина, как в доме Артура после отъезда.Но теперь эта тишина была моим щитом.

Он ждал в прихожей, разговаривая с моим отцомо чём-то деловом. Увидев меня, кивнул отцу и сделал шаг навстречу, на лице —подобранная, снисходительная улыбка. Он потянулся, чтобы обнять меня за талию ипоцеловать в щёку. Я не отстранилась. Я просто выставила ладони вперёд, создавмежду нами небольшой, но непреложный барьер из воздуха и собственной воли.

Его улыбка сползла.

— Что такое? — его голос стал на полтона ниже,предупреждающим.

— Поговорим в машине, — сказала я ровно,обходя его и выходя на улицу. Я слышала за спиной его возмущённое фырканье иодобрительное молчание отца.

В машине пахло дорогим ароматизатором«свежесть альпийских лугов». Он резко тронулся с места.

— Ну? Какие ещё представления? Ты хотьпонимаешь, какой ущерб нанесла? Моя семья, моя репутация… все эти дурацкиевопросы…

— Я не люблю тебя, Артём, — перебила я его,глядя прямо перед собой на убегающую дорогу. Мои слова повисли в надушенномвоздухе. — Это свадьба, этот «альянс» — никогда не было моим желанием.

Он сжал руль так, что побелели костяшки.

— И что? Желания — для детей. У взрослых естьобязанности.

— Вот потому я и предлагаю сделку, —повернулась я к нему. Его профиль был напряжённым. — Ты не трогаешь меня.Никаких попыток, никаких «прав мужа». А я… я буду продолжать играть роль. Твояневеста. Послушная, приличная. На людях. Мы закончим институт, может быть, дажесыграем свадьбу для галочки. Но это будет спектакль. Только спектакль.

Он ничего не ответил. Просто смотрел надорогу, а по его скуле бежала нервная дрожь. Молчание было страшнее крика. Я незнала, принял он моё предложение или просто копил злость.

В институте косые взгляды, шёпот за спиной иоткровенные усмешки преследовали меня по коридорам. Я была главной сплетнейсезона. «Сбежавшая невеста». На паре по философии местная «мисс совершенство»,дочка какого-то ректора, сидевшая сзади, запустила в меня карандашом. Он ударилв плечо и отскочил с глухим стуком.

— Слышала, ты сбежала прямо из-под венца, — еёголосок, сладкий и ядовитый, пронёсся по рядам. — Чем тебе Артём не угодил? Красавчик,богатый, из хорошей семьи… Ума не хватило оценить?

Я обернулась. Не злясь. Просто посмотрела наеё кукольное, самодовольное личико.

— Вот и выходи за него сама, раз он так хорош,— сказала я тихо, но так, что услышали все вокруг. — Свободен, насколько язнаю.

Она покраснела от злости, а я повернуласьобратно к доске. Защита была выстроена. Хлипкая, но была.

После пар я встретилась с Леной в маленькомсквере возле института. Увидев меня, она чуть не расплакалась.

— Кара, ты как? Он… он тебя не трогает?

— Пока нет, — я пожала плечами, пытаяськазаться небрежной. — Я предложила ему сделку. Видимость взамен на…неприкосновенность.

— И он согласился? — в голосе Лены былскепсис.

— Не сказал ни да, ни нет. Молчит.

— Это плохо, — прошептала она. — Молчание —оно всегда против тебя.

И как будто в подтверждение её словам, кскверу, визжа шинами, подъехал его Lexus. Он вышел, и по его лицу было видно —плохо. Очень плохо. Он шёл к нам быстрыми, жёсткими шагами, игнорируя Лену, какпустое место.

— Домой. Сейчас.

— Я ещё…

Он не стал слушать. Его рука, как стальнойкапкан, впилась мне в запястье. Больно. Он потащил меня к машине. Ленавскрикнула, пытаясь встать между нами, но он отшвырнул её взглядом, полнымтакой холодной ярости, что она отступила.

Он втолкнул меня на пассажирское сиденье, селза руль и рванул с места. Мы ехали не домой. Он свернул на какую-то пустыннуюпросёлочную дорогу, ведущую в лесопарк, и резко затормозил на обочине, вглухом, безлюдном месте.

Тишина в салоне стала звенящей. Я прижалась кдверце, сердце колотилось где-то в горле.

— Артём…

— Заткнись, — его голос был сдавленным. Онповернулся ко мне, и в его глазах, всегда таких самодовольных, я увидела боль.Настоящую, дикую, искажённую обидой и унижением боль. — Мне всё рассказал твойотец.

Лёд пробежал по спине. Что? Что он мограссказать?

— Что? — выдавила я.

— Всё! — он крикнул, ударив ладонью по рулю. —Что ты сбежала к этому… к этому отбросу! Королёву! Что ты жила у него! Неделю!— Он схватил меня за плечи, тряся. — Ты трахалась с ним? Ответь! Ты отдаласьэтому грубому быдлу, а мне, своему жениху, ты даже поцеловаться нормально недаёшь?!

Его лицо было искажено гримасой настоящегострадания. Он был не просто зол. Он был уничтожен в своём мужском эго.

— Нет! — выкрикнула я, пытаясь вырваться. —Ничего такого не было!

— Врёшь! — он не верил. Его пальцы впились вмои плечи. — Он тебя трогал? Целовал? Говори!

— Нет!

Внезапно его хватка ослабла. Но это было неотпускание. Это было переключение. Его взгляд упал на мою юбку. Быстрым, резкимдвижением он задрал её, обнажив мои бёдра и простые хлопковые трусики. Явскрикнула, пытаясь прикрыться, но он схватил мои запястья одной рукой и прижалк сиденью.

— Докажи, — прошипел он, и в его голосе вдругпрорвались слёзы. Слёзы бешенства, беспомощности и жестокости. — Докажи, что онтебя не трогал.

И его свободная рука рванулась вперёд. Не дляласки. Для проверки. Грубые пальцы с силой просунулись под резинку моихтрусиков, впиваясь в самую интимную, защищённую часть меня.

Боль. Унижение. Паника. Всё смешалось в одинсплошной, оглушающий крик в моей голове. Я билась, но его хватка была железной.Он искал там… что? Признаки другого мужчины? Следы чужого владения?

— Прекрати! Вытащи руку! — я рыдала,задыхаясь, чувствуя, как его пальцы царапают нежную кожу, как отвращениеподнимается к горлу.

— Он был здесь? — его лицо было близко, мокроеот слёз и пота, страшное в своей искажённой муке. — Отвечай! Он был внутритебя?

— Нет, чёрт тебя дери, нет! Он не такой, какты! — выкрикнула я последнее, что пришло в голову.

Он замер. Его пальцы внутри меня дрогнули. Онсмотрел на меня, и в его взгляде будто что-то надломилось. Не раскаяние.Какое-то другое, более страшное осознание. Что даже если физически её нет, онаесть. Тень другого мужчины. Того, кто не просил, а брал. Но брал не так. Не дляпроверки. А потому что… хотел.

Он медленно, почти нехотя, вытащил руку.Отстранился. Сел на своё место, уставившись в лобовое стекло пустым взглядом.Я, рыдая, судорожно поправила юбку, отползая как можно дальше к двери, стирая скожи ощущение его прикосновения, которое жгло хуже огня.

Он завёл машину. Без слов. Мы поехали обратнов город. Тишина в салоне теперь была другой. Насыщенной. Насыщенной егосломанной гордостью и моим свежим, глубоким ужасом.

Сделка быларасторгнута, даже не успев вступить в силу. Война объявлена. И я только чтопоняла, на чьей территории будут проходить самые жестокие бои. Не на людях. Авот здесь, в закрытой машине, на пустой дороге. Где некому услышать мой крик.

Глава 16. Право собственности (POV Артём)

После разговора сВиктором я был в бешенстве. Не злости. Не раздражения. Это было животное,слепое бешенство, от которого темнело в глазах и сводило челюсти.

Мы сидели в егокабинете, он наливал мне коньяк — дорогой, выдержанный, а я чувствовал его вкускак бензин.

— Она провела у негонеделю, Артём, — сказал Виктор, отставляя бокал. — В отрыве от мира. У мужчины.Ты понимаешь, о чём я?

Я понимал. Каждаяклетка моего тела понимала. Картинки лезли в голову самопроизвольно: этотгрубый солдафон, этот дикарь с руками, как ломы, касается её. Смотрит на неё. Аона… она сбежала к нему. Ко мне — нет. К нему — да.

— Я поговорю с ней, —скрипнул я, сжимая бокал.

—Говори. Но помни:теперь это не просто ваша ссора. Это вопрос репутации. Моей, твоей, нашейсемьи. Если там что-то было… это нужно пресечь. На корню. И доказать ей, и ему,кто здесь хозяин.

Хозяин. Да. Именно этослово жгло мне мозг. Я был хозяином. По договору. По праву. А какой-тоотщепенец в лесу посмел покуситься на мою собственность.

Всю дорогу доинститута я пытался успокоиться. Но стоило ей выйти с этой своей подружкой, сэтим вызовом в опущенных глазах… Я видел, как они шепчутся. Наверное, смеютсянадо мной. «Смотри, жених-рогоносец приехал». Я не выдержал. Я вытащил еёоттуда на глазах у всех. Пусть видят. Пусть знают, что она моя, и я её никомуне отдам.

Но в машине онамолчала. Это молчание было хуже любых оскорблений. В нём читалось презрение. Итогда я свернул туда, на пустырь. Мне нужно было посмотреть ей в глаза. Узнатьправду.

— Ты трахалась с ним?

Её «нет» было такимискренним, таким полным отвращения — но не к тому дикарю, а ко мне — чтобешенство перехлестнуло через край. Разум отключился. Остался только инстинктсамца, чью территорию нарушили. Мне нужно было доказательство. Не словесное.Физическое. Я должен был убедиться, что её самое сокровенное, то, что должнобыло принадлежать мне, не несёт на себе следов другого.

Я задрал её юбку. Еёкожа была бледной, гладкой. Трусики — простые, хлопковые, не те кружевные, чтоя дарил. От этого стало ещё больнее. Как будто она специально. Я сунул руку.Она вскрикнула, забилась, но я был сильнее. Я искал… не знаю, что.Сопротивление, напряжение, что-то, что подтвердило бы мои худшие опасения. Авнутри было тесно, девственно, и от этого осознания — что физически он её небрал — стало не легче. Стало в тысячу раз хуже. Потому что это значило, что онвзял что-то другое. Что-то более важное.

— Он не такой, как ты!— её крик прозвучал как приговор.

Я отдернул руку, будтообжёгся. Сел за руль. В глазах стояла мгла. Любовь? Нет. Это было нечто другое.Жестокое, удушающее чувство собственности, смешанное с болью от того, что моявещь, моя красивая, пышная, дорогая вещь, мечтала о другом. О грубом,примитивном куске мяса в лесу.

Она всю дорогу рыдала,тихо, в спазме, уткнувшись лицом в окно. Мне хотелось её ударить. Или прижать ксебе. Я не сделал ни того, ни другого.

Я привёз её домой.Она, не глядя на меня, вытерла лицо, поправила волосы и юбку, и вышла из машиныс таким видом, будто выходила из такси. Я проводил её до двери. Её матьвстретила нас в прихожей, её взгляд скользнул по заплаканному лицу дочери,потом ко мне — вопросительно, но без осуждения. Она всё понимала.

— Артём, Виктор вкабинете. Хочет обсудить с тобой кое-какие вопросы, — сказала она ровнымголосом.

Я кивнул и прошёлмимо, поднимаясь по лестнице. На втором этаже, проходя мимо её комнаты, яуслышал глухие, подавленные всхлипы. Рыдания, которые она душила в подушку.Звук бился о дверь и впивался мне прямо в грудь.

Карина плакала. И яснова был причиной. Не он. Я.

Проблема была в том,что я любил её. Да, именно так. В моём искажённом, собственническом понимании —любил. Я выбрал её из десятков других не просто для альянса. Мне нравилось, какона выглядит. Её мягкость, её покорность - казавшаяся тогда покорностью, дажеэта её лёгкая неуверенность, которую, как я думал, я смогу исправить. Она былаидеальным проектом. Моей будущей женой, матерью моих детей, лицом моей семьи. Итеперь этот проект был испорчен. В него вторгся вирус. Имя ему — Артур.

Я постучал в кабинет ивошёл. Виктор сидел за столом, на столе лежали бумаги.

— Садись. Поговорили?— спросил он, отложив папку.

— Поговорили.

— И?

— Она отрицает. Чтомежду ними что-то было.

Виктор внимательнопосмотрел на меня, оценивая моё состояние.

— Верю. Артур —человек принципов, хоть и с придурью. Он бы не стал. Но дело не в факте. Дело внамёке. В тени. Эта тень теперь будет всегда между вами, если её не устранить.

Он сделал паузу.

— Наши общие планы,Артём, никуда не делись. Брак должен состояться. И он состоится. Но теперьусловия меняются.

Он подвинул ко мнелисток.

— Это — дополнение кнашему соглашению. В случае, если брак по каким-то причинам не будет заключёнили будет расторгнут по инициативе Карины, твоя семья получает полнуюкомпенсацию всех убытков, включая репутационные. Плюс процент от будущих сделокмоей компании на следующие пять лет.

Я просмотрел цифры.Они были астрономическими. Это был кабальный документ, который практическипродавал Виктора мне в рабство на годы вперёд в случае провала.

— Вы уверены? —спросил я.

— Я уверен, что моядочь больше не совершит глупостей, когда поймёт, во что они обойдутся её семье,— холодно сказал он. — И я уверен, что ты сделаешь всё, чтобы этих глупостей небыло. Любыми методами. Я даю тебе карт-бланш, Артём. Верни её в русло. Сделайеё твоей по-настоящему. Чтобы она и думать забыла о том, что есть какая-тодругая жизнь. Ты же её любишь, не так ли?

Последняя фразапрозвучала как издевательство. Но в ней была и правда. Да. Люблю. Каксобственник. Как хозяин. Как человек, который уже вложил в этот проект слишкоммного, чтобы отступать.

— Я понимаю, — сказаля, подписывая бумагу без колебаний.

— И ещё кое-что, —Виктор достал маленький, элегантный коробок. — Свадьба. Мы не будем откладыватьеё надолго. Через месяц. Тихая, семейная церемония за городом. Без лишних глаз.Чтобы раз и навсегда поставить точку в этой истории.

Месяц. У меня былмесяц, чтобы стереть из её головы и сердца всё, что было связано с темчеловеком. Чтобы доказать ей, кто здесь главный. Кто её мир.

Я вышел из кабинета.Всхлипывания за её дверью уже стихли. Была тишина. Глубокая, беспросветная.

Я спустился вниз,вышел на улицу, сел в машину, но не завёл её. Просто сидел, глядя на освещённыеокна её комнаты на втором этаже. Любовь. Да, это была любовь. Уродливая,токсичная, как болотный газ, но от этого не менее реальная. Я не мог отпуститьеё. Не мог позволить, чтобы её мысли, её тело, её будущее принадлежали кому-тоещё.

Она будет моей.Полностью. Безраздельно. И если для этого нужно сломать её волю, уничтожитьпоследние воспоминания о той неделе свободы — я сделаю это. Потому что та теньв лесу, этот Артур, уже проиграл. Он отдал её обратно. А я — никогда. Даже еслией от этого будет больно. Даже если она будет ненавидеть меня до конца своихдней. Лучше ненависть в моих руках, чем чья-то ещё призрачная защита в глухомлесу.

Я завёл двигатель иуехал в ночь, твёрдо зная свой путь. Путь завоевателя, возвращающего своё.Любой ценой.

Глава 17. Шёлковая клетка (POV Карина)

Каждое утро ровно в8:05 раздавался звонок домофона. Не Артём лично — он не позволял себе такихнеконтролируемых визитов. Доставщик в белых перчатках вручал консьержу коробку.И каждый день — пионы. Не розы, не гладиолусы, не те показные, безликие букеты.Пионы. Пышные, бархатные, цвета спелой клубники или сливочного крема. Моилюбимые. Я ни разу не говорила об этом при нём. Но он спросил маму. И теперьэто оружие — знание моей слабости — прибывало ежедневно, как дань, какнапоминание: я тебя изучил. Я всё про тебя знаю.

Они стояли вхрустальной вазе в моей комнате, и их тяжёлый, сладковатый запах смешивался сзапахом пыли на моих старых книгах и казался мне удушающим. Я смотрела на них идумала: сколько он заплатил, чтобы достать их не в сезон? И понимала — не вденьгах дело. В демонстрации. Он мог. Для меня. Посмотрите все, какой онвнимательный.

Вечера были расписаны,как боевой график. Театр — премьера сезона, на которую невозможно было достатьбилет. Кино — закрытый показ фильма, который выйдет только через полгода, вобществе режиссёра и пары кинокритиков. Ужины — не просто в ресторанах, а затем самым столиком у панорамного окна, откуда весь город лежал, как ковёр унаших ног. Он был безупречен. Открывал дверь машины, подавал руку, угадывалблюдо, которое я выберу из меню взглядом, и заказывал его первым. Он говорилправильные слова.

— Я понимаю, чтопричинил тебе боль. Дай мне шанс всё исправить, — звучало за десертом. — Мыможем начать с чистого листа. Без давления. Просто узнавать друг друга заново,— произносилось под тихую музыку в машине по пути домой.

Он не пытался менякасаться. Его руки были всегда на виду — на столе, на руле, в карманах. Онсоздавал идеальную картинку для внешнего мира: раскаявшийся жених и прощающая,постепенно оттаивающая невеста. Для моих родителей это было лучше любойсвадьбы. Мама, заваривая вечерний чай, вздыхала:

— Видишь, Кариночка,какой он терпеливый? Как старается. Надо ценить. Не каждый мужчина послетакого... ну, ты понимаешь, будет так терпеть.

Я кивала. Маленькие,аккуратные кивки. Моё молчание они принимали за согласие. За возвращение в лоноздравого смысла.

Внутри не было ниблагодарности, ни оттепели. Была холодная, кристаллизирующаяся ярость. Иотточенная, как скальпель, наблюдательность. Я сравнивала. Раньше он былснисходителен, как хозяин к милой, но глуповатой собачке. Теперь он был почти угодливым.Но в этой угождении, в слишком мягком голосе, в слишком внимательном наклонеголовы сквозила железная воля. Не просьба. Тактика.

Он брал в осаду не моёсердце. Он брал в осаду мою реальность. Кирпичик за кирпичиком, он выстраивалстену из правильных, безупречных поступков. Обед в университете, который я непросила. Билет на лекцию профессора, о работах которого я упоминала в разговорегод назад. Прогулка в ботанический сад, потому что «ты любишь тишину». Каждыйшаг был рассчитан, чтобы изолировать меня от негатива, засыпать «добром»,вызвать чувство вины и долга. Смотри, какой я хороший. А ты? Ты сбежала. Тыунизила. А я всё терплю и забочусь.

Я училась играть. Моималенькие уступки — принятый из его рук цветок, слабая, натянутая улыбка заужином в ответ на его шутку, случайно оброненное «спасибо» — были некапитуляцией. Это были мины замедленного действия. Я давала ему ложное ощущениепобеды. Пусть думает, что стена даёт трещину. Чем увереннее он будет, темгрубее ошибётся.

Иногда, глядя на егопрофиль в свете фонарей, я думала об Артуре. Не с тоской по спасению илинежностью. С ясностью, которая была почти физической болью. Его жестокость былачестной. Он не притворялся благодетелем. Он сказал: «Ты — проблема. Мои правила— закон». Он не дарил цветов. Он заставлял чистить морковь и плавать в ледянойводе. И в этой чудовищной, грубой честности была своя, извращённая свобода.Жестокость Артёма была лицемерной. Она пряталась за бантами и шёлковымилентами, притворяясь заботой. И это было в тысячу раз отвратительнее.

Однажды, послепремьеры в театре, мы стояли в роскошном фойе. Я поправляла прядь волос, глядяв огромное, позолоченное зеркало. И в нём поймала его отражение. Он смотрел нена моё лицо. Он смотрел на меня целиком — на платье, которое он выбрал, напричёску, которую он одобрил, на свою руку, лежащую на моей талии в качестведекоративного аксессуара. И в его глазах не было любви, нежности или дажевожделения. Было удовлетворение. Глубокое, спокойное удовлетворение охотника,который, наконец, загнал своенравную добычу в самую красивую, самуюпозолоченную клетку в своём питомнике. Он смотрел на меня, как на завершённыйпроект. Идеально упакованный актив.

Я отвела глаза, и нагубах у меня дрогнуло нечто, что он, наверное, принял за смущённую улыбку. Насамом деле это был оскал. Беззвучный, внутренний.

Онне завоевывал моё сердце. Он брал в осаду мою реальность. И с каждым днём завысокой, безупречной стеной его «заботы» всё труднее было разглядеть ту самуюдевушку в свадебном платье, что отчаянно прыгнула в мусорный мешок, чтобыспасти хоть крупицу себя. Иногда мне казалось, я и сама её уже почти не помню.И это было самым страшным.

Глава 18. Игра на опережение

Это была не осада. Осада — для крепостей. Это была хирургическаяоперация. Точечная зачистка территории её памяти и чувств. Каждое моё движениебыло просчитано, как ход в шахматах, где на кону стояла не просто девушка, амоя победа, моя репутация, моё будущее, на которое уже легла тень того лесногоотшельника.

Разведка дала свои плоды. Лена, её подружка, после двух встречза кофе и одного неловкого разговора о «будущем Карины», сболтнула лишнего.Оказалось, на третьем курсе Карина мечтала попасть на гастроли балета Ла Скала,но билеты разлетелись за секунды, и она проплакала весь вечер. Невыносимая,дешёвая сентиментальность. Но я использовал её. Через два дня мы сидели в ложе,а на сцене неслись в вихре па-де-де итальянские танцовщики. Я наблюдал не заспектаклем, а за ней. Сначала её поза была скованной, затем пальцы разжались набархате подлокотника, а в самый драматичный момент я увидел, как она затаиладыхание. Моя первая победа. Не эмоция для меня. Эмоция, вызванная мной.

— Спасибо, — сказала она после, в машине, глядя в окно. Словобыло тихим, но не механическим, как раньше. В нём был крошечный скол льда.

— Всегда рад, — отозвался я, и в груди что-то ёкнуло — не тепло,а удовлетворение от точно выполненной задачи.

Я перестал говорить с ней свысока. Вместо «тебе бы понравилось»я спрашивал: «Как ты думаешь, режиссёр здесь был слишком буквален втрактовке?». Я вступал с ней в дискуссии об абстрактной живописи на вернисаже,о новых экономических санкциях за ужином. Я искал точки интеллектуальногосоприкосновения, создавая иллюзию диалога равных. Мой цель была ясна: вытеснитьобраз того дикаря. Заменить его собой — сильным, но цивилизованным, властным,но уважающим невидимые границы. Я предлагал ей не грубую силу, а изысканноевлияние. Не приказ, а тонкое предложение.

Но внутренний конфликт точил меня, как ржавчина. Я видел, как еёхолодность даёт трещины. Она впервые сама выбрала фильм — мрачную скандинавскуюдраму, которую я бы никогда не смотрел. И я сидел рядом, терпеливо, чувствуяпризрачную победу. Она стала принимать мои звонки без той ледяной паузы вначале разговора. Казалось, стена рушится.

Однако сомнение было моим чёрным тенью. Иногда, за ужином, еёвзгляд становился отсутствующим, задумчивым. Она смотрела сквозь меня, поверхменя, куда-то в пространство за моей спиной. В такие моменты мне казалось, явижу в её гладах отражение другого — леса, озера, грубых брусьев забора и паризо рта на холодном воздухе. Она смотрела на него. На того. И тогда моё«терпение» сжималось в тугой, болезненный комок ярости под рёбрами.

— Карина, ты с нами? — спросил я вчера, когда она застыла свилкой в руке.

Она вздрогнула, и её глаза фокусировались на мне с такойрезкостью, будто я выдернул её из глубокого сна.

— Да, прости. Просто задумалась.

— О чём? — не удержался я, голос прозвучал острее, чемпланировалось.

Она медленно опустила вилку.

— О том, как быстро всё меняется. Как будто вчерашний день ужене твой.

Это была не просто фраза. Это был намёк. На ту неделю, котораяне принадлежала мне. Которая принадлежала ему.

Вечером, оставшись один в своей безупречной квартире с видом наночной город, я не мог успокоиться. Я наливал виски и ходил от окна к окну. Моя«любовь» к ней была болезненной одержимостью чистотой проекта. Она должна былабыть безупречной. Непорочной. И не в физическом смысле — хотя и это тоже. Еёмысли, её воспоминания, её душа должны были быть чисты от любого стороннеговлияния. Особенно от такого примитивного, животного, как то, что мог предложитьКоролёв. Я должен был быть единственным, кто оставит на ней след. Единственнымавтором её новой биографии.

И снова, как проклятая мантра, в голове крутились её слова,выкрикнутые тогда в машине, полные ненависти и… чего-то ещё, чего я не хотелпризнавать: уважения? «Он не такой, как ты!»

Эти слова горели во мне язвой, которая не затягивалась. Ониозначали, что даже в моём поражении, в моей агрессии, я проиграл. Он был «нетакой». Лучше? Нет, черт возьми, нет! Грубее, примитивнее, опаснее. Но в еёкартине мира он занял место чего-то… настоящего. А я остался картонным злодеемиз плохой мелодрамы.

Я не просто ухаживал. Я проводил точечную зачистку. Каждой нашей«идеальной» прогулкой по набережной, где я ненавязчиво касался её спины,направляя против ветра. Каждым «случайно» верно подобранным подарком — первымизданием её любимой поэтессы, найденным у букиниста за безумные деньги. Каждойдемонстрацией моей «цивилизованной» силы — решённым вопросом с её академическимотпуском, звонком ректору по поводу некорректного преподавателя. Всё это былимины, которые я закладывал под тот гнилой сарай в лесу, где она пряталась. Ясобирался взорвать это воспоминание на молекулы, чтобы от него не осталось ипыли.

Но сегодня, глядя в тёмное стекло, в котором отражалось моёсобственное, напряжённое лицо, я поймал себя на мысли: а что, если сарай не из дерева?Что, если он из гранита? И что, если все мои мины — всего лишь петарды, которыетолько оглушают, но не разрушают?

Я отхлебнул виски,ощущая его жгучую пустоту. Нет. Я не допущу этого. Мой день рождения черезнеделю. Я устрою праздник, который станет финальным аккордом, точкойневозврата. Она выйдет со мной в свет, как моя победа. И там, на виду у всегонашего мира, я окончательно закреплю свою победу. А потом… потом, когда иллюзиябудет завершена, когда она перестанет оглядываться на лес, я займу своёзаконное место. Не как проситель, а как победитель. Тот, кто стёр все другиеследы. Навсегда.

Глава 19. Ловушка захлопывается (POV Артем)

Перелом наступил в субботу. Я предложил простосъездить за город, в новый ландшафтный парк. Не театр, не ресторан. Простовоздух. Она, после секундной паузы, кивнула. — Хорошо.

Это было больше, чем согласие. Это былодоверие. Или его иллюзия, которая в тот момент для меня значила одно и то же.

Она молчала почти всю дорогу, но это была невраждебная тишина. Она смотрела в окно. В парке мы бродили по дорожкам, и онавдруг остановилась у искусственного озера. Замерла, глядя на воду. В её профилебыло что-то такое… отстранённое и острое, что мне в грудь кольнула ревность.Она видела не этот жалкий пруд. Она видела другое озеро. Большее. Холодное. Сбуем посредине.

Я уже готов был сказать что-то резкое,перебить этот момент, но она обернулась первой. И неожиданно спросила:

— Ты думаешь, мне стоит вернуться на кафедруистории искусств? Или выбрать что-то более… прикладное?

Вопрос был о будущем. Нашем общем будущем.Оборона пала. Крепость открыла ворота. Я почувствовал прилив такой мощной,сладкой победы, что едва сдержал улыбку.

— Думаю, тебе стоит делать то, что нравится, —сказал я, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — А мы со всем остальным поможем.

Она кивнула, и мы пошли дальше. Она больше несмотрела на воду.

Именно тогда я решил: день рождения будет нетихим ужином при свечах. Это должна быть демонстрация. Парад победителя. Я —центр мира, в который она теперь наконец-то интегрирована. И весь мой мирдолжен это увидеть.

Я забронировал «Лебедя» — не простой клуб, а закрытый.Попасть туда мог либо тот, чья фамилия была в определённых списках, либо тот,кого привёл такой человек. Я разослал приглашения всему своему кругу:наследникам, молодым топ-менеджерам, паре медийных лиц. Успешные, красивые,отполированные до блеска люди. И в центре этого бриллиантового роя — она. Мойглавный трофей.

Я сообщил ей о вечеринке за завтраком, которыймы, по новоиспечённой традиции, теперь иногда делили.

— В пятницу у меня день рождения. Я организуюнебольшой вечер в «Лебеде». Хочу, чтобы ты была там.

Она отложила ложку с йогуртом, не глядя наменя.

— В «Лебеде»? — её голос был плоским. — Тамбудет много людей.

— Только наши. Самые близкие, — солгал я.Близких у меня не было. Были полезные.

Она долго молчала, ковыряя ягоду в тарелке. Яуже готов был к отказу, к новой битве.

— Я приду, — наконец сказала она. — Но толькос Леной. Мне будет… комфортнее.

Условие. Маленькое, женское. Она боялась. Ейнужна была подружка-защитница. Это не было поражением. Это была капитуляция,прикрытая последней кружевной слюнявкой стыдливой девичьей скромности. Я почтирасчувствовался.

— Конечно, дорогая. Лена — всегда желанныйгость. Я всё устрою.

В душе я ликовал. Она выходила из скорлупы. Налюдях. Со мной. Всё шло по плану.

Я заказал для неё платье. Лично. У того самогодизайнера, который одевает жён олигархов и голливудских звёзд на красныедорожки. — Мне нужно что-то, что подчеркнёт её форму, — сказал я. — Но безвульгарности. Она не блондинка с силиконом. Она… натуральная.

Платье привезли за час до вечеринки. Чёрное,из какой-то матовой, струящейся ткани, с одним открытым плечом и разрезом,который обещал открыть ногу ровно настолько, чтобы свести с ума, но не вызватьосуждения. Идеальное оружие.

Когда она вышла из своей комнаты, у меняперехватило дыхание. Не от красоты. От совершенства картинки. Платье сидело наней как влитое, облегая пышные грудь и бёдра, делая талию тоньше, а осанку —королевской. Лена, рядом в простом коктейльном платье, выглядела служанкой.Мама ахнула. Отец кивнул с одобрением.

— Ты выглядишь потрясающе, — сказал я, подаваяруку. Мои пальцы сомкнулись на её локте, ощущая под тканью тепло кожи. Моё.

В «Лебеде» нас уже ждали. Зал сиялхрустальными люстрами и самодовольством. Мои «друзья» обрушились на нас волнойпохвал, приветствий, подмигиваний.

— Артём, старина, и где ты такую скромницупрятал?

— Карина, вы затмеваете всех здесь!

— С днём рождения, жених! Когда свадьба-то?

Она улыбалась. Той самой, отработанной, слабойулыбкой, которая теперь казалась мне признаком покорности. Она держалась рядом,отвечала односложно, но была здесь. В моём мире.

Я представил её ключевым фигурам: сынусенатора, вице-президенту нашего банка, владельцу сети отелей. Она пожималаруки, кивала. Я видел, как мужчины смотрят на неё — оценивающе, с вожделением.И видел, как женщины смотрят с завистью. Это был пик. Апогей. Удовлетворениебыло настолько полным, что хотелось закрыть глаза и просто купаться в нём.

Алкоголь лился рекой. Шампанское, виски,авторские коктейли. Я пил больше обычного. За каждое произнесённое«поздравляю», за каждый взгляд, брошенный на мою невесту. Чувствовседозволенности опьяняло сильнее алкоголя. Моя охрана, двое крупных парней вчёрном, растворялись в толпе, но я знал — они здесь. Они гарантировали, чтоздесь мне всё можно. Что здесь я — бог.

Лена пыталась быть рядом с Кариной, но толпа,мои друзья, постоянные тосты разлучали их. В какой-то момент я увидел, какКарина что-то говорит Лене на ухо, и та хмурится. Но я уже был пьян ипобедоносен.

— Друзья! — я поднял бокал, стуча ножом посвоему. Шум стих. — Спасибо, что разделили со мной этот день! И особое спасибо…— я обернулся, пьяно, театрально, и потянул Карину к себе, обнимая за талию.Она замерла в моих объятиях, как статуя, — …моей невесте, которая сегодня здесьсо мной, которая простила старого дурака и дала нам всем шанс снова поверить влюбовь!

Громкие аплодисменты, смешки, крики «Горько!».Я наклонился, чтобы поцеловать её в щёку, но пьяная координация подвела, и моигубы скользнули к уголку её рта. Она отстранилась, едва заметно, но япочувствовал. В её гладах мелькнула не улыбка, а что-то острое, как стекло. Нотолпа ревела, музыка снова набирала громкость, и этот момент потонул вовсеобщем ликовании.

Всё было идеально. Она была здесь. Она быламоя. На виду у всех. Ловушка, которую я выстраивал неделями, тихо, терпеливо,захлопнулась. Теперь можно было переходить к следующему этапу. К настоящемуобладанию. Но не здесь, не на людях. Здесь нужно было просто наслаждатьсяпобедой.

Я откинул голову, смеясь чьей-то шутке, ипоймал её взгляд через зал. Она стояла, прислонившись к колонне, с пустымбокалом в руках, и смотрела на меня. И в этом взгляде, в последний раз за вечер,я прочитал не покорность. Я прочитал холодную, бездонную, нечеловеческуюясность. Как у хирурга, который уже приготовил скальпель. Но я был слишком пьянот триумфа, чтобы это испугаться. Я поднял в её сторону бокал. За нас.

А потом, когда музыка достигла максимума, а атмосфера — точкикипения, я решил, что пора. Пора уединиться. Сделать нашу маленькую личнуюпобеду окончательной. Я подошёл к ней, взял за руку.

— Пойдём. Отдохнём от шума, — сказал я, и мои пальцы сжали еёзапястье так, что она не могла вырваться. — Там есть одна комната… очень тихая.

Глава 20. Чаша терпения (POV Карина)

Вечеринка в «Лебеде» была кошмаром в кристальных софитах и подаккомпанемент приторного техно. Каждый сантиметр этого места кричал о деньгах,лишённых вкуса, и о власти, лишённой ума. Я сделала видимость, что смягчаюсь.Играла в оттаивающую невесту, чтобы усыпить бдительность Артёма и, что важнее,моих родителей. Моя цель была проста: выиграть время и чуть больше свободыпередвижений. Один неосторожный взгляд в сторону, один самостоятельный поход вкнижный — и я могла бы… Я сама ещё не знала, что. Связаться с кем? Сделать что?Но нужен был хотя бы шанс.

Лена была моим якорем в этом море лощёного лицемерия. Она жаламою руку под столом, когда тосты становились слишком похабными, и скалилась вусмешке, когда чья-нибудь ботоксная подруга Артёма оглядывала меня с ног доголовы.

— Держись, — шептала она мне на ухо. — Ты королева здесь. Онивсе — обслуга.

Но королевой чувствовала себя не я. Артём. Он расхаживал, какпетух на насесте, принимая поздравления и похлопывания по плечу. Я видела, какон менялся с каждым новым бокалом. Напускная галантность, которой он пичкалменя последние дни, таяла, как дешёвый лак. Его смех становился громче игрубее, взгляд — влажным, заинтересованным, цепким. Он смотрел на меня уже некак на ценный проект, а как на добычу, которую вот-вот подадут к столу.

— Друзья! — он взгромоздился на стул, чуть не пошатнувшись, изастучал ножом по бокалу. — Особое спасибо моей невесте!

Все повернулись ко мне. Десятки глаз. Голодных, любопытных,насмешливых. Он потянул меня к себе, его рука обхватила мою талию с такойсилой, что я едва не вскрикнула. Его губы, липкие и пахнущие коньяком, приземлилисьгде-то между щекой и углом моего рта. Толпа взревела: «Горько!» Я отстранилась,чувствуя, как по спине бегут мурашки отвращения.

Музыка снова взметнулась вверх, заглушая стук собственногосердца. Лену оттеснили куда-то в сторону, ко мне же прилипла какая-то девушка ссияющими от шампанского глазами.

— Ты просто счастливица! Артём — золото! А этот побег… это жетак романтично, правда? Как в кино!

Я не ответила. Я искала глазами выход, воздух, любое спасение. Ив этот момент его рука, тяжёлая и влажная, снова впилась мне в запястье.

— Пойдём, — его голос прозвучал прямо у уха, хрипло, интимно. —Отдохнём от этого шума.

Он не спрашивал. Он констатировал. И потащил. Я попыталасьвырваться, но его хватка была железной. Его друзья, видя это, заулюлюкали, засвистели.

— Артём, не торопись! — кто-то крикнул.

— Поздравляю, жених! — заржал другой.

Этот смех был последней соломинкой. Он звучал как одобрениенасилию.

Он втолкнул меня в небольшую комнату с бархатными стенами иглухой, звуконепроницаемой дверью. Щелчок замка прозвучал громче любого взрыва.Внезапная тишина оглушила. Пахло дорогим табаком, кожей и опасностью.

Его маска спала. Окончательно. Он прижал меня к стене, его тело,тяжёлое и пьяное, вдавилось в моё. Дыхание хлестало в лицо — алкоголь, агрессия,торжество.

— Ты моя, — прошипел он, и в его глазах не было ничегочеловеческого. Только голод. — Сегодня. Окончательно.

Его губы нашли мои в грубом, безобразном поцелуе, больше похожемна укус. Я отворачивалась, но он схватил меня за подбородок, заставляя менясмотреть на него. Его свободная рука рванула вниз — раздался противный звукрвущейся ткани. Платье на плече расступилось, обнажив кожу. Холодный воздух иего жадный взгляд обожгли одновременно.

Паника, знакомая, леденящая, поднялась к горлу. Но онанаткнулась на что-то новое. Не на страх. На ярость. Белую, кристальную,всесжигающую ярость.

Я боролась молча, отчаянно, пытаясь вывернуться, ударить,укусить. Но он был сильнее. Он оторвал меня от стены и швырнул на низкийкожаный диван. Воздух вырвался из лёгких. Он навис надо мной, его рукирастерзали пояс моего белья, грубые пальцы впились в кожу бёдер.

— Никуда ты не денешься, — хрипел он, его лицо было искаженогримасой, в которой смешались похоть, злость и слёзы. — Я терпел… я столькотерпел…

И в этот момент, глядя на егоперекошенное лицо, я вспомнила. Не Артура. Его урок. Его железную, безжалостнуюлогику. В бою нет места эмоциям. Есть цель. И уязвимые точки.

Паника испарилась. Осталась толькохолодная, смертельная ярость и чёткий расчёт. Он пытался прижать меня сильнее,его тело искало моё. Я перестала вырываться. На секунду замерла, будто сдалась.Он прошептал что-то победное, его хватка ослабла на долю мгновения.

И я ударила.

Не кулаком. Не беспорядочно. Я собралавсю силу, всю ненависть, всю отчаяние в ладонь и рванула её снизу вверх,основанием ладони, точно под диафрагму, в солнечное сплетение — туда, где нетзащиты, только нервные узлы.

Удар получился коротким, резким,невероятно сильным. Он даже не успел вскрикнуть. Из его горла вырвался толькохриплый, захлёбывающийся звук, как у рыбы, выброшенной на берег. Его глазаокруглились от непонимания и дикой боли. Он отпустил меня, схватившись заживот, и откатился, задыхаясь, на пол.

У меня не было ни секунды на раздумья. Явскочила, наступив на подол разорванного платья, едва не упав. Он лежал,скрючившись, давясь воздухом. Я наклонилась, подхватила с пола оторванный поясот платья и, не думая, со всей силы отшвырнула его в сторону — прочь от себя.Потом я посмотрела на него.

Он лежал на полу «Лебедя», в своёмсмокинге за несколько тысяч евро, жалкий, пьяный, уничтоженный. Не физически —моим ударом его не убить. Но морально. Полностью.

Я стояла над ним, поправляя остаткиплатья на плече, и дышала так тяжело, что в ушах звенело. Но внутри была тишина.Абсолютная, ледяная тишина.

— Ты никогда не будешь мне мужем, —сказала я, и мой голос в тихой комнате прозвучал звонко и чётко, как удархлыста. — Ты даже мужчиной перестал быть в моих глазах. Ты — жалкая, ничтожнаяпародия. На человека. На силу. На всё.

Он попытался что-то сказать, но смогтолько сдавленно закашлять.

Я не стала ждать. Я повернулась,откинула щеколду на двери, он даже не запер её на ключ, такой был уверен всвоей победе, и вышла в гулкий зал.

Музыка била в виски. Я прошла сквозьтолпу, не видя лиц, цепляясь взглядом за знакомое платье Лены. Она увидела меняпервой. Её улыбка мгновенно сменилась ужасом.

— Карина! Боже, что с тобой? Твоёплатье!

— Веди меня отсюда. Сейчас, — перебила яеё, хватая за руку. Мои пальцы дрожали, но голос был твёрдым. — И не спрашивай.Просто выведи.

Мы с Леной метались у служебного выхода,она пыталась поймать такси на пустой ночной улице, а я прижимала к плечуоборванный рукав платья, пытаясь скрыть дрожь, которую уже не могла остановить.В ушах всё ещё гудело от музыки и адреналина.

И тут с оглушительным, яростным грохотомраспахнулась тяжёлая дверь главного входа.

— КАРИНА!

Голос Артёма, хриплый, пьяный, полныйуничтожающей ярости, прорезал ночь. Он вывалился на паперть, смяв на своём путидежурного швейцара. Его смокинг был помят, волосы взъерошены, а в глазах горелчистый, нечеловеческий бред.

— Где ты, сука! — Он озирался, шатаясь,и его взгляд наконец упал на нас. — Ты думала, сбежишь?!

Лена вскрикнула и встала передо мной,выставив вперёд руки, словно могла его удержать.

— Отстань, Артём! Я уже вызвала полицию!

— Полицию? — он дико захохотал и сделалшаг вперёд, спотыкаясь. — Меня? Да я здесь… я здесь всё куплю! А ты… — он тыкалв мою сторону дрожащим пальцем, — ты сегодня кончишь со мной! Поняла? Я тебя…

Он не договорил. Из темноты за рядомприпаркованных машин возникла высокая, плотная тень. Она двигалась стремительнои беззвучно. Свет уличного фонаря упал на него, когда он уже был в двух шагах.

— А ты кто? — прохрипел Артём, замечаядвижение сбоку, но было уже поздно.

Тень заслонила свет, и в следующий мигАртём с диким, удивлённым воплем слетел с паперти, будто его смахнула лапамедведя. Он тяжело рухнул на асфальт, ударившись боком о бордюр.

Я замерла, не веря своим глазам.

Артём, кряхтя и ругаясь, пыталсяподняться.

—Ты что делаешь?! Да ты знаешь, кто я?! — он шипел, как раненый зверь,выплёвывая кровь и ярость. — Я тебя сломаю! Я тебя…

Тень наклонилась над ним. Голос, которыйраздался, был низким, тихим и от этого в тысячу раз страшнее любого крика. Внём не было злости. Была ледяная, абсолютная уверенность.

— Увижу тебя рядом с ней — уничтожу.

Это был голос Артура.

Сердце у меня остановилось, а потомзаколотилось с такой силой, что стало трудно дышать. Он повернулся ко мне. Еголицо в полутьме было вырезано из гранита — жёсткие скулы, твёрдый подбородок,чёрные, невидящие глаза, которые в эту секунду смотрели только на меня. Онпротянул руку. Не для помощи. Для захвата.

— Идём.

Я машинально шагнула к нему, моя рукасама легла в его широкую, шершавую ладонь. Его пальцы сомкнулись вокруг моейкисти — не больно, но так окончательно, что любое сопротивление было немыслимо.

В этот момент Артём, с рыком безумца,поднялся с земли и с размаху бросился на Артура со спины.

— Руки прочь! Она моя!

Артур даже не обернулся. Он просторезко, почти небрежно, отбросил локоть назад. Удар пришёлся Артёму точно всолнечное сплетение. Тот сложился пополам с булькающим, захлёбывающимся звукоми рухнул на колени, а потом и на бок, скрутившись калачиком на асфальте,беззвучно ловя ртом воздух.

Лена стояла как вкопанная, её лицо былобелым от ужаса.

— Карина… что… кто это? — её голосдрожал.

— Это… это Артур, — смогла выдохнуть я,сама не понимая, что говорю.

Лена посмотрела на огромную фигуру,заслонявшую меня, на его безразличное, жестокое лицо, потом на хрипящего наземле Артёма.

— Охренеть, — простонала она. — Ты… ты сним поедешь?

Артур обернулся к ней, перехватив еёвзгляд.

— В машину, — сказал он коротко, непредставляясь, не объясняясь. Просто приказ.

— Я… я поеду с вами! — выпалила Лена,пытаясь собрать остатки решимости.

— Нет, — отрезал Артур, уже отводя меняк чёрному, заляпанному грязью внедорожнику, который стоял тут же, в тени, какбудто ждал.

Он открыл дверь пассажира и буквальновсадил меня на сиденье. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Он обошёл машину,сел за руль, завёл двигатель. В зеркале заднего вида я видела, как Лена, всёещё в шоке, судорожно что-то пишет в телефоне, а потом подбегает к окну и протянуламне его.

— Возьми! На всякий… — её голос былпрерывистым.

Артур не стал ждать. Он тронулся сместа, и «Лебедь» со своей позорной сценой остался позади, поглощённый ночью.

В салоне пахло бензином, кожей, холоднымметаллом и им. Молчание было оглушительным. Я сидела, прижав к груди телефонЛены, глядя на его профиль, освещённый приборной панелью. На его руки, лежащиена руле. Широкие, с выпуклыми костяшками, на одной из которых краснела свежаяссадина.

— Как ты узнал, что я тут? — прошепталая наконец, не в силах выдержать эту тишину.

Он не ответил. Не повернул головы. Еговзгляд был прикован к дороге, убегающей в темноту. В его молчании не былопренебрежения. В нём была та же яростная концентрация, что и тогда, когда онучил меня плавать или рубил дрова. Концентрация человека, который только чтопровёл операцию по извлечению и теперь везёт груз в безопасную зону.

А я была этим грузом. Снова. Только наэтот раз я не прыгала в мусорный мешок сама. Меня выдернули из самого пекла.Предатель. Тиран. Спаситель.

В головене было мыслей. Был только рёв мотора, биение крови в висках и ледяное,бездонное понимание: назад дороги нет. Совсем. Я снова ехала к нему. Но тадевушка, что ехала к нему в свадебном платье, осталась там, на асфальте у«Лебедя». А эта… эта не знала, кто она. Знало только то, что руки, сжимающиеруль, были единственными, которые сейчас не вызывали в ней желания кричать.

Глава 21. Избавление (POV Артура)

Я тихо сходил с ума.Это был не бурный психоз, а медленное, тотальное отравление. Я — взрослыймужик. Ей — двадцать. Мне — сорок два. Я прошел Чечню, теракты, предательства ипотерю боевых братьев. А теперь не мог выбросить из головы образ девчонки,которая чистила морковь на моей кухне, глядя на меня с ненавистью и надеждойодновременно.

Чёрт возьми. Чёрт.Возьми.

Я пытался её забыть.Отправился в трёхдневный поход вглубь тайги с палаткой, будто физическимрасстоянием мог убить мысль. Встретил на тропе охотников, местных, потрёпанныхжизнью мужиков. Сидели у костра, делились самогоном.

— Артур, а чегохмурый? — спросил один, Сева, с лицом, изрезанным морозами и водкой. — Мужикодинокий, хозяйство большое, а ходишь, будто по миру тебя пустили.

— Дело, — буркнул я, отхлёбываяиз горла обжигающую жидкость.

— Дело женское, —хмыкнул другой, Генка. — По глазам видно. Бегаешь от него в лес, а оно внутрисидит, как заноза. Выковыривай сразу, браток. Или забирай к себе. А так —только травишься.

Я не ответил. Вылилостатки самогона в костёр, пламя взметнулось синим языком. Они засмеялись.

Вернувшись, я сголовой ушёл в работу. Урожай на грядках надо было убирать — я копал картошку,с силой вгоняя лопату в землю, пока спина не начинала гореть. Кормил кроликов,механически насыпая зерно, глядя, как они жмутся к кормушке. Заходил в конюшнюк своим двум лошадям, гнедому Грому и вороной Буре. Клал лоб на тёплую шеюГрома, вдыхал запах кожи, сена и пота.

— Глупо, — говорил яему тихо. — Всё это глупо. Просто слабость.

Но слабость неотпускала. Она жгла по ночам, когда в тишине дома слишком явственно слышалосьэхо её шагов, её смеха, когда она впервые съела всю тарелку супа. И её рыданий,когда я отправил её обратно.

Потом я увиделновости. Местный, пафосный телеканал. Светская хроника. И там — Виктор. Мой«друг». Уверенный, гладкий, дающий интервью о перспективах бизнеса. И небрежно,вскользь: «…да, семейные дела тоже налаживаются. Скоро порадуем хорошейновостью». Ведущая хихикнула: «Слухи о свадьбе вашей дочери с Артёмом Семёновымподтверждаются?» Виктор сделал загадочную паузу и улыбнулся: «Молодые сами всёрешат. Но мы, родители, только «за».

У меня в рукахтреснула кружка с чаем. Керамика впилась в ладонь, но я почти не почувствовалболи. Они снова вели её под венец. К этому… мальчишке. К этому хаму в дорогомкостюме.

Я не стал раздумывать.Раздумья — для слабаков. Я действую.

Достал старый,«чистый» телефон. Набрал номер, который не набирал года три.

— Слушаю, — голос натом конце был спокойным, без эмоций.

— Макс, это Королёв. Нужнаинфа на одного. Артём Семёнов, сын Сергея Семёнова, строительный холдинг«Строй-Вест». Всё, что есть. Особенно грязь. И приставь к нему своего человека.На постоянку. Я должен знать, где он и с кем. Каждый шаг.

— Будет сделано,командир. Сроки?

— Вчера.

— Понял.

Через два дня пришлапервая информация. Чистенький, вылизанный парень. Парочка мелких скандалов сДТП, замятых папиными деньгами. Несколько недовольных подрядчиков. Ничегосерьёзного. Но меня интересовало не это.

А потом, вечером, нателефон пришло сообщение от «тени», приставленной к Артёму.

«Объект с субъектомприбыли в клуб «Лебедь». День рождения субъекта. Много шума, охрана. Вход дляпосторонних закрыт».

Я сидел на крыльце,курил, смотрел на звёзды. Во рту был вкус пепла. Она там. С ним. На его днерождения. Улыбается, пьёт шампанское, играет в счастливую невесту. Возможно,уже простила. Возможно, уже… забыла. Или смирилась.

Я швырнул окурок втемноту. Слабость. Всё это — слабость. Не твоё дело, Королёв. Отпусти.

Но отпустить неполучилось. Через час пришло новое сообщение, короткое: «Вышли в соседнийпереулок. Субъект в ярости, ищет субъекта. Кажется, ссора».

Я уже был в машине,даже не помня, как оказался за рулём. Двигатель взревел в ночной тишине, когдая выруливал на трассу. Разум отключился. Остался только холодный, острыйинстинкт, знакомый по зачисткам: там свой в беде.

Я припарковался впереулке, в ста метрах от сияющего фасада «Лебедя». Видел, как она выскочиланаружу с подругой, бледная, в разорванном платье. Видел, как он повалился заней, пьяный, растрёпанный, животный. Слышал его крик, полный грязи и обладания.

— Где ты, сука!.. Тыдумала, сбежишь?!.. Ты сегодня кончишь со мной!

Эти слова, этискотские интонации выжгли во мне последние остатки сомнений. Я вышел из машины.Я не шёл — я нарастал из темноты, как материализовавшаяся кара.

Всё, что было потом,происходило быстро, чётко, на автопилоте. Его тупое удивление «А ты кто?».Короткий, сбивающий с ног удар. Его жалкие угрозы, полные мальчишеской,беспомощной злости «Да ты знаешь, кто я?!». Мой ответ, вырвавшийся из самойглубины, из того чёрного места, где хранится готовность на смерть: «Увижу тебярядом с ней — уничтожу».

Я взял её руку. Онабыла холодной и маленькой.

— Идём.

Он попытался напасть сзади — смешно. Локоть всолнечное сплетение, и всё. Детские игры.

Я усадил её в машину,отрезав попытки подруги вмешаться.

И вот мы мчим поночной дороге. Тишина в салоне гулкая, как после взрыва. Она сидит, сжавшись вкомок, прижимая к груди чужой телефон. И задаёт тот самый, единственный вопрос,на который у меня нет ответа.

— Как ты узнал, что ятут?

Я смотрю на дорогу,убегающую в свете фар. Что я могу сказать? Что я сошёл с ума? Что поставил нанего хвост, как на опасного цель? Что я часами смотрел на её пустую комнату ислушал тишину, которая стала невыносимой? Что её образ в разорванном платье напороге того клуба перечеркнул все мои принципы, всю мою железную логику?

Нет. Я не знаю, чтоответить. Потому что правда слишком проста и слишком страшна: я не мог иначе. Иточка.

Поэтомуя молчу. Пусть думает, что это случайность. Что я просто проезжал мимо. Любаяверсия будет лучше правды. Правды о том, что я, Артур Королёв, сломался. Из-занеё.

Глава 22. Плен ипричал (POV Карина)

Он молчал. Всю дорогу.Словно высеченный из гранита монумент самому себе — грозный, непроницаемый ибесконечно далёкий. Я тоже молчала. Что можно сказать человеку, которыйпоявляется из ночи, как призрак, чтобы выдернуть тебя из ада, в который ты, посути, вернулся по его же воле? Спасибо? За то, что исправил свою же ошибку? Илипроклясть? За то, что позволил этой ошибке случиться?

Напряжение виселомежду нами, густое, как смог, и ощутимое, как невидимый электрический ток. Ясмотрела в тёмное окно, на убегающие огни, на знакомый поворот, ведущий всторону гор. Я снова ехала по этой дороге. Снова к нему.

Злость клокоталавнутри, горькая и ядовитая. Он предал меня. Отдал, как ненужную вещь, тем, ктосломал бы её окончательно. Он видел мои слёзы, мою беспомощность — и всё равнооткрыл ворота и указал на дверь. А с другой стороны… с другой стороны, в этоймашине, пахнущей бензином и его кожей, я чувствовала то, чего не было ни вроскошном «Лебеде», ни в отцовском доме за высоким забором: абсолютную,животную безопасность. Он был силой. Хаотичной, непредсказуемой, опасной, носилой. И сейчас эта сила была на моей стороне. Противоречие разрывало меняизнутри.

Ворота, дом, двор. Всёто же, только темнота была гуще. Машина заглохла. Я сама, резким движением,откинула тяжёлую дверь и вышла на холодный, пахнущий прелой листвой и дымомвоздух. Я не собиралась ждать, пока он обойдёт и откроет. Я не его собачка.

— Проходи в дом, немерзни, — его голос прозвучал сзади, низкий, привычно командный. Он пробиралсяпод кожу, заставляя мурашки бежать по спине.

Я обернулась. Он стоялв двух шагах, его фигура заслоняла свет из окон дома. Я смотрела на него — наэто каменное, нечитаемое лицо — и не могла пошевелиться. Всё, что копилосьнеделями: боль, унижение, страх, предательство, — поднялось комом к горлу.

— Карина! — его голосстал резче, когда я не двигалась.

— Не кричи на меня! —вырвалось у меня, и плотину прорвало. — Я не пойду в этот дом! Ты понял? Непойду! — мой собственный голос звенел в ночной тишине, истерично и громко. —Вези меня обратно! К отцу, к матери, к чёрту на рога! Куда угодно! Я не хочуздесь быть!

Он сделал шаг вперёд,но я отпрыгнула назад, как ошпаренная.

— Ты думаешь, язабуду? Как ты отдал меня? Как сказал, что я для тебя — проблема? «Неинтереснакак женщина»? — я передразнила его ледяной тон, и от этого самой стало больно.— Я поверила тебе! Один раз, как последняя дура, я поверила, что ты — другой!Что ты не такой, как они! А ты… ты при первой же возможности просто избавилсяот меня! Отправил обратно в клетку, как нерадивую служанку! Ты знаешь, что былотам? Что он делал? — голос срывался на крик, слёзы текли по щекам, но я их несмахивала. — Он тыкал в меня пальцами и спрашивал, трогал ли меня Артур! Онрвал на мне одежду сегодня! И всё это — потому что ты не захотел разбираться!Потому что я была тебе «проблемой»! Ну так и вези свою проблему обратно! Я ненуждаюсь в твоём спасение, когда тебе удобно!

Я развернулась,намереваясь идти куда глаза глядят — к воротам, в лес, неважно. Любое местобыло бы лучше этого двора, который напоминал мне и о неделе надежды, и о днесамого горького предательства.

Я не успела сделать идвух шагов, как его рука, словно стальной капкан, схватила меня за запястье. Ирванула на себя.

Я вскрикнула, потерявравновесие, и ударилась лицом о его мускулистую, твёрдую грудь. От толчка вголове помутнело. Я пыталась вырваться, но его вторая рука обхватила меня заспину, прижимая так плотно, что стало трудно дышать.

— Глупая, — его голосгремел прямо у моего уха, сдавленный, хриплый. — Какая же ты глупая.

И прежде чем я успелачто-то выкрикнуть, его губы накрыли мои.

Это не был поцелуй.Это было наказание. Взятие. Утверждение власти. Его губы были жёсткими,безжалостными, они не просили — они заявляли. Я вырывалась, била его кулакамипо плечам, по груди, но это было, как биться о скалу. Он даже не дрогнул. Онлишь сильнее прижал меня к себе, и я почувствовала всю разницу в нашей силе —подавляющую, непреодолимую. Он поглощал мой гнев, мои слёзы, моё отчаяние, недавая вырваться ни звуку. В этом грубом, лишающем воли контакте была странная,извращённая справедливость. Он брал на себя вину. И брал меня. Всю. Безостатка.

Когда в моёмсопротивлении уже не осталось сил, когда тело обмякло, а рыдания стали тихими,глухими всхлипами, он оторвался. Его дыхание было тяжёлым и неровным. Он всёещё держал меня, не давая упасть.

— Успокоилась? —спросил он, и его голос был неожиданно тихим, почти обыденным.

Я не ответила. Немогла. Я просто смотрела на него сквозь мокрые ресницы, чувствуя, как губыгорят от его поцелуя, а сердце колотится где-то в самом горле.

Он легко, почтинебрежно, перекинул меня через плечо, как мешок с картошкой. Я ахнула отнеожиданности, но протестовать уже не было сил. Он нёс меня к дому, его шагибыли твёрдыми и быстрыми. Распахнул дверь ногой, пересёк прихожую и опустил надиван в гостиной, где ещё пахло старым деревом и его сигаретами.

Он зажёг свет, и язажмурилась от внезапной яркости. Когда открыла глаза, он стоял передо мной,скрестив руки на груди, глядя сверху вниз. В его взгляде не было ни злости, ниупрёка. Была усталость. И та же самая железная решимость, что и в первый день.

— Теперь поговорим, —сказал он. — Но сначала — чай. И переодеться. Ты вся дрожишь. И выглядишь… — онбросил взгляд на моё разорванное платье и смялся, — как после бомбёжки. Правилапомнишь? Чистая одежда в шкафу. Иди. Я буду на кухне.

Он развернулся и ушёл,оставив меня сидеть на диване, разбитую, поцелованную догола его поцелуем, исовершенно сбитую с толку. Он не оправдывался. Не просил прощения. Он просто…взял ситуацию под контроль. Снова. И странным образом, в этой тираничной,неоспоримой манере было больше уважения, чем во всей лицемерной галантностиАртёма.

Я медленно поднялась ипобрела в свою старую комнату. Всё было на своих местах. Даже резинка для волослежала на тумбочке. Как будто я не уезжала. Как будто эта неделя в аду былалишь дурным сном.

Но губы всё ещёгорели. И это было не сном. Это было заявлением. Яростным, несправедливым иабсолютным. И я, к своему ужасу, понимала, что в этой войне между моим разумоми моим израненным сердцем, сердце только что получило мощнейшее, запретноеподкрепление.

Глава 23. Исцелениераной (POV Артур)

Яждал её на кухне. Слышал, как льётся вода в душе. Эти звуки, которых не былоцелую вечность, теперь впивались в сознание, напоминая о той хрупкой норме, чтобыла нарушена. Я поставил на плиту чайник, достал заветную баночку с протёртойоблепихой и мёдом — лучшее от простуды и шока. Всё должно было быть поправилам. Но правила уже трещали по швам.

Онапришла через пятнадцать минут. Стояла в дверном проёме, будто не решаясь войтив круг света от лампы. Влажные тёмные волосы спадали тяжёлыми прядями на плечи.Чистая белая футболка, моя старая, доходила ей до середины бёдер, делая еёпохожей на подростка. Босые ноги, бледные на тёмном полу. Она смотрела на своипальцы ног, избегая моего взгляда.

—Ты простудиться хочешь? — голос прозвучал резче, чем я планировал.

Ясделал к ней два шага, и прежде чем она успела отпрянуть, подхватил её подколени и спину. Она легче пуха. Вскрикнув от неожиданности, она вцепилась мне вплечи, её пальцы впились в ткань футболки. Я не стал нести её к дивану. Яусадил прямо на кухонный стол. Дерево глухо стукнуло. Она сидела, широкораскрыв глаза, дыхание сбилось.

Яотвернулся, достал из комода пару толстых шерстяных носков. Опустился перед нейна одно колено.

Первоекасание. Мои пальцы обхватили её лодыжку. Кожа была холодной, влажной,невероятно гладкой. Я чувствовал, как она вздрагивает. Медленно, с непривычнойдаже для себя концентрацией, я натянул носок на её ступню, проводя ладонью посводу, по пятке, чувствуя под пальцами каждую косточку. Потом вторая нога. Таже процедура. Мои руки скользили выше, по икрам, мимо коленей, поправляя крайноска. Я поднял взгляд. Она смотрела на меня, заворожённая, испуганная, стёмным пламенем в глубине глаз.

Недумая, повинуясь импульсу, который был сильнее любого расчёта, я наклонился иприкоснулся губами к её левому колену. Легко, почти невесомо. Потом к правому.Это не был поцелуй страсти. Это был обряд. Я чувствовал, как под моими губамизадрожали её мышцы.

Яподнялся, заслоняя её собой от света. Раздвинул её колени и встал между ними,так близко, что наши тела почти соприкасались. Она откинула голову, чтобысмотреть мне в лицо. Я потянулся за кружкой с дымящимся чаем.

—Пей. С облепихой.

Онавзяла кружку двумя руками, её пальцы выглядели хрупкими на грубой керамике.Сделала первый, робкий, обжигающий глоток. Потом ещё. Я наблюдал, как двигаетсяеё горло. Затем я накрыл её руки, обхватывающие кружку, своими ладонями.Приблизил кружку к своим губам. Не отрывая от неё взгляда, сделал глоток.Горячо, сладко, горьковато от ягод. Наш совместный глоток. Ритуал доверия,которого не было.

—Расскажи мне, — сказал я, мои пальцы всё ещё лежали поверх её. — Что было послетвоего отъезда. Что этот молокосос делал?

Онапокрылась густым, тёмным румянцем. Стыд. Унижение. Они полыхали на её щекахярче любого огня. Она опустила глаза, но заставила себя говорить. Сначала тихо,сбивчиво. Потом громче, и слова полились потоком — цветы, театры, еголицемерная галантность, его пытливые, жадные взгляды. А потом — пустырь.Машина. Его руки. Его пальцы, проверяющие её, как товар. Его пьяное, искажённоелицо сегодня.

Скаждым её словом во мне, глубоко внутри, где годами спала холодная, спящаяярость, что-то закипало. Поднималось по позвоночнику чёрной, вязкой лавой. Явидел это. Видел его руки на ней. Слышал его слова. Я готов был встать, найтиего сейчас же и разобрать на молекулы. Медленно. Безжалостно.

Румянецна её щеках спал так же внезапно, как и появился. Осталась мертвеннаябледность. И слёзы. Тихие, беззвучные, они катились по её щекам одна за другой,оставляя мокрые дорожки. Я не дал им упасть. Я ловил их губами. Солевые каплина моём языке были горше любого яда. Я давал ей выплакаться, прижимая лоб к еёплечу, чувствуя, как бьётся её сердце — часто-часто, как у пойманной птицы.

—Меня нельзя любить, — прошептала она в моё плечо, и её голос был поломанным,детским.

Яотстранился, взял её лицо в свои ладони, заставляя смотреть на себя.

—Почему?

Онапопыталась отвернуться, но я не позволил.

—Ты меня видел? — её шёпот был полон такой боли, что у меня сжалось сердце.

—Видел. И в чём проблема?

—Ни в чём, — она вырвалась из моих рук и спрыгнула со стола, отступив на шаг. Еёглаза блестели от новой, оборонительной злости. — Можешь позвонить отцу. Пустьприедет. Забирает свою проблему.

—Ты не вернёшься к нему, — сказал я ровно.

—Что? — она фыркнула, и в этом звуке была истерика. — Я же проблема, Артур! Самсказал! Или забыл? Проблему решают! Так реши её, как умеешь! Отправь обратно!Или в полицию! Или к чёрту!

Онакричала, трясясь, выплёскивая на меня всю накопленную боль, всю ярость на себяи на меня. Я молчал, давая ей излиться. Потом, когда её голос стал срываться, ясделал шаг вперёд. Она отступила к стене.

—Думал, пару раз поцелуешь, и я всё забуду? — её губы дрожали. — Нет! Давай,решай! Решай свою проблему!

Онабыла прекрасна в своей ярости. Живая. Настоящая. Не та замкнутая, испуганнаятень, что приехала ко мне в свадебном платье. Не та кукла, которую наряжали дляпоказных ужинов. А вот эта — плачущая, кричащая, с глазами, полными огня иболи. И вдруг, сквозь туман её слов, сквозь её самоуничижение, до меня дошло.Щелчок. Прозрение.

—Я понял, — сказал я, и на моём лице, против воли, появилась улыбка. Не весёлая.Просветлённая. — Ты стесняешься своего тела.

Оназамерла, будто я ударил её.

—Нет! — выкрикнула она, но в её протесте была паника. Паника от того, что еёраскусили.

—Да, Карина, — я сделал ещё шаг, сокращая дистанцию до нуля. Мои руки легли настену по обе стороны от её головы, запирая её. — Ты говоришь о «проблеме». Отом, что тебя «нельзя любить». Ты не про душу. Ты про это. — Мой взглядмедленно, не скрывая, прошёлся по её фигуре под тонкой футболкой, по изгибамгруди, по линии талии, по бёдрам. — Тебе стыдно за то, что ты пышная. За то,что ты не костлявая манекенщица. Ты считаешь, что это — твой недостаток. Из-закоторого тебя можно только использовать или терпеть. Так?

Онане ответила. Она смотрела на меня, и в её глазах был настоящий, животный ужас.Ужас быть понятой. Быть разоблачённой до самой сокровенной, самой уязвимойсердцевины. Она закрыла лицо руками.

И я понял, что именно это и было корнем. Не её побег. Не еёнепокорность. А эта глубокая, въевшаяся в неё ненависть к самой себе. И это…это я мог исправить. Это была та самая мишень, по которой можно и нужно былобить. Не словами. Делом

Глава 24. Ночной дозор и утренние демоны(POV Артур)

Я впервые в жизни проспал. Рассвет ужеразмывал тёмные пятна на стене, а я всё ещё лежал, не в силах пошевелиться,потому что рядом, спиной ко мне, спала она. Всё в той же белой футболке,которая задралась за ночь, открыв бледную кожу поясницы и мягкий изгиб бедра.Её дыхание было ровным, глубоким, и каждый её тихий выдох казался мненарушением всех законов физики и здравого смысла. Режим, мой железный каркас,был сломан. И мне было плевать.

После нашего разговора она ушла в своюкомнату, хлопнув дверью с такой силой, что стекла задрожали. Я не пошёл за ней.Давление нужно сбрасывать постепенно, иначе взорвётся. Я отправился к себе, лёги долго смотрел в потолок, слушая тишину, которая теперь снова была наполненаеё присутствием.

Среди ночи тишину разорвал крик. Короткий,пронзительный, полный животного ужаса. Потом ещё. Я был на ногах раньше, чемосознал это. Распахнул дверь её комнаты.

Одеяло лежало на полу. Она металась наподушке, её лицо было искажено гримасой страха, волосы прилипли ко лбу.

— Нет! Не трогай меня! Отстань! — её голос былхриплым, надрывным, не спящим.

Кошмар. Её личный демон пришёл в гости.

Я подошёл к кровати, осторожно, чтобы не напугатьрезко, коснулся её плеча.

— Карина. Проснись. Это сон.

Она вздрогнула всем телом и распахнула глаза.Они были огромными, тёмными, полными неотступного ужаса. Она не узнавала меняпервые секунды, дыхание её было частым и прерывистым.

— Это… я…

— Ты в безопасности, — сказал я твёрдо, садясьна край кровати. — Это был сон.

Она смотрела на меня, и постепенно паника в еёглазах стала уступать место растерянности, а потом — стыду. Она потянула футболкувниз, пытаясь прикрыться.

— Прости… я, наверное, кричала…

— Не извиняйся.

Я не думал. Просто легонько подтолкнул её кстене, сам улёгшись с краю, и притянул к себе. Она замерла, напрягшись. Но япросто обнял её, положил свою руку ей на голову, прижимая к своему плечу.

— Спи. Я тут.

Она сначала оставалась жёсткой, как доска,потом постепенно, медленно, расслабилась. Её дыхание начало выравниваться. Итогда она задала вопрос, шёпотом, в темноту:

— Ты когда-нибудь любил?

Прямота вопроса застала врасплох. Я могсоврать. Уклониться. Но после сегодняшнего вечера ложь казалась предательством.

— Да, — ответил я, и слово прозвучало неожиданногромко в тишине комнаты.

— Почему ты не с ней? — её шёпот стал ещётише.

Я закрыл глаза. Картинки, которые обычнодержал за семью замками, полезли наружу. Тёплое южное солнце. Смех, звонкий,как колокольчик. Тёмные, как смоль, волосы и глаза, в которых отражалось небо.Мадина.

— Её убили, — сказал я ровно, без пафоса. —Это было в Чечне. Она была медсестрой в полевом госпитале. Пришла «гостеваяракета». Никто не виноват. Просто война.

Я рассказывал. Не всё. Не про то, как искал еёсреди обломков. Не про то, как два дня не мог разжать челюсти. Я рассказывалпро то, какая она была. Упрямая. Весёлая. Не боялась ничего и никого. Любилачерешню и старые советские фильмы. Она была моей тихой гаванью помимо всегоэтого ада.

Карина слушала, не перебивая. Я чувствовал,как её тело окончательно расслабляется, приникая ко мне. Когда я закончил, вкомнате повисла тяжёлая, но уже не неловкая тишина.

— Жаль, — прошептала она. — Она, наверное,была счастлива с тобой.

— Да, — согласился я. — Наверное.

Через несколько минут её дыхание сталоглубоким и ровным. Она уснула. Я лежал, глядя в потолок, чувствуя вес её головына своём плече, и думал о том, как странно устроена жизнь. Одна война забрала уменя женщину. Другая — привела ко мне девушку, которую нужно было защищать отвойны её же собственной семьи.

Я задремал лишь под утро. А разбудил меня небудильник, а резкий, незнакомый звук машины за воротами. Не тихий гулдвигателя, а наглый, требовательный гудок. Потом — удар кулаком по металлу.

Я осторожно, чтобы не разбудить Карину,высвободился из-под неё, переложил её голову на подушку и натянул штаны ифутболку. Вышел на крыльцо, хмурый и невыспавшийся.

У ворот стоял Виктор. Один. Его лицо былосерым от злости и бессонницы.

— Артур! Открывай! Немедленно!

Я медленно подошёл к воротам, но не открыл засов.

— С чего визит, Вить?

— Не Вить мне тут! — он почти кричал. — Гдемоя дочь?! Верни её! Сию же минуту!

— Она спит, — ответил я спокойно.

— Выводи её, Артур! Ты что, совсем охренел? Тыже сам её вернул! Ты понимаешь, что ты натворил вчера?!

— Представляю.

— Нет, не представляешь! — Виктор вцепилсяпальцами в прутья ворот. — Артём в больнице! Сломанные рёбра, сотрясение! Егоотец рвёт и мечет! Это же сын его, единственный наследник! Он меня сожрёт! Всюсделку к чёрту! Я всё потеряю!

В его голосе был настоящий, панический ужас.Не за дочь. За деньги, статус, договорённости.

— Ну и что? — спросил я.

— Как «что»?! — он опешил. — Артём подастзаявление! У него связи! Тебя посадят, Артур! Надолго! За нанесение тяжких! Тычто, хочешь сгнить в тюрьме из-за этой дуры?!

Это было слишком. Я резко дёрнул щеколду ираспахнул ворота. Виктор отпрянул на шаг. Я вышел наружу, подойдя к немувплотную.

— Послушай меня внимательно, Виктор. Тыхочешь, чтобы Карина закончила, как Алина?

Маска с его лица спала мгновенно. Онпобледнел, глаза стали пустыми. Алина — его младшая сестра. Которая всемнадцать выбросилась из окна после того, как её выдали замуж запятидесятилетнего «друга семьи». Об этом не говорили. Этого стыдились. Я знал. Отсвоего отца слышал, давно.

— Ты… как ты… — он не мог вымолвить слово.

— Я помню, — отрезал я. — И не хочу, чтобы утебя на совести была вторая. Делай что хочешь. Дави на Артёма и его семью.Подними те замятые ДТП с его участием, компромат, если есть. Пусть они самизашевелятся, чтобы дело не завели. Карина — вне игры. Понял?

Он смотрел на меня, и в его глазах шла борьба.Страх потери денег боролся со старым, запрятанным глубоко страхом и виной.

— А моя дочь? — наконец выдавил он.

— Она со мной, — сказал я без тени сомнения. —Пока не захочет уйти. А если захочет — уйдёт туда, куда захочет она. Не тырешишь. Пара моих людей тебе помогут. А тех пор, пока ты не уладишь, забудь одочери и помни об Алине.

Он молчал ещё минуту, потом медленно, будтосостарившись за эти полчаса, повернулся и поплёлся к своей машине. Не прощаясь.Не оглядываясь.

Я закрыл ворота, щёлкнул засов и обернулся. Иувидел её.

Карина стояла на крыльце, босая, в моейфутболке, накинув на плечи моё же старое армейское пальто. Она всё слышала. Поеё лицу текли слёзы, но это были не слёзы горя.

Она сделала шаг, потом другой, и вдругбросилась ко мне, вцепившись в меня так сильно, что я едва устоял. Её лицоуткнулось мне в грудь, пальцы впились в спину.

— Спасибо, — прошептала она, голос срывался. —Спасибо, что не отдал.

Я не ответил. Простообнял её, прижимая к себе, чувствуя, как её худенькое тело дрожит от эмоций. Мыстояли так посреди двора, в холодном утреннем воздухе, а за спиной у нас былмир, который только что отступил. Ненадолго ли — я не знал. Но знал одно: ясвою позицию сдавать не собирался. Никому.

Глава 25. Новая норма(POV Артур)

Послеутренних событий весь мой режим пошёл к черту, и это меня не просто неволновало — это было почти приятно. Карина, не сказав ни слова, ушла на кухню —я слышал, как она возится с посудой. Нужно было выдохнуть. Осмыслить. Янаправился в конюшню.

Холодныйвоздух пахнул сеном, навозом и чем-то простым, честным. Гром, мой гнедой мерин,фыркнул, узнавая шаги, и просунул голову через дверь денника. Буря, воронаякобыла, была спокойнее, лишь повернула ко мне свои бархатные уши.

—Ну что, старики, — сказал я, почесав Грому холку. — Беспокойство завезли.Опять.

Громбодро тряхнул гривой.

—Да, виноват, — согласился я вслух. — Девочка в доме. Та самая. Испуганная,смотрит волчонком. — Я взял скребницу, начал чистить Грому бок, проводякруговыми, успокаивающими движениями. — И красивая. Небось видели, когда я её смашины высаживал. Не та красота, что на картинках. Настоящая. Живая. И ломанаявся. Её там… поломали. И я в том числе.

Бурятихо заржала, будто одобряя моё признание.

—Да знаю я, что дурак, — проворчал я. — Но сейчас… сейчас она готовит завтрак.И, кажется, не плачет. Это уже что-то.

Покончивс лошадьми, я достал телефон. Чистый. Набрал номер.

—Макс. Королёв.

—Командир, слушаю. — Голос на том конце был деловитым.

—Нужно помочь Виктору Петровичу. Негласно. Скинь ему всё, что есть по Артёму.Особенно то, что можно пригрозить публикацией. ДТП, долги, девушки, если былинесовершеннолетние — всё. Чтобы у папаши было чем пригрозить сынку, если тотвздумает в

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.