Брент Уикс
Орден Разбитого глаза

Brent Weeks

The Broken Eye

Copyright © 2014 by Brent Weeks

Опубликовано с разрешения автора и его литературных агентов: Литературное агентство Дональда Маасса (США) при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия)

Перевод с английского Владимира Иванова

Оформление Елены Куликовой

Карты 7Narwen

© В. Иванов, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Посвящается Кристи, которая со временем становится только лучше, – и я стараюсь следовать ее примеру, и моей маме, сумевшей зажечь пожизненную любовь к чтению в семилетнем ребенке, который терпеть не мог читать

Тот, кто довольствуется жизнью в одиночестве, – либо животное, либо бог.

Аристотель

Глава 1

Братья Грейлинги нерешительно топтались перед покоями Белой. Младший нервно похрустывал костяшками правого кулака. «Хруп-хруп… Хруп-хруп-хруп…»

Старший, Гилл, посмотрел на брата, пытаясь копировать тяжелый, как утюг, взгляд их командующего. Гэвин терпеть не мог, когда Гилл так делал, однако хрустеть перестал.

– Ожиданием мы ничего не добьемся, – сказал наконец Гилл. – Давай стучи.

Было раннее утро. При обычных обстоятельствах Белая оставалась бы в своих покоях еще по меньшей мере два часа. Оберегая ее ухудшающееся здоровье, Черная гвардия делала все, чтобы облегчить пожилой женщине ее последние месяцы.

– Почему всегда именно я… – начал Гэвин.

Девятнадцатилетний Гилл был на два года старше, но рангом братья не различались и в Черную гвардию были приняты одновременно.

– Если она опоздает из-за того, что ты тут со мной препираешься… – оборвал Гилл и не закончил: так звучало более угрожающе. – Стучи, – повторил он. Это был приказ.

Насупясь, Гэвин Грейлинг бухнул кулаком в дверь. Выждав обычные пять секунд, он открыл, и братья вошли в комнату.

Белая уже встала и молилась, простершись на полу вместе со своей комнатной рабыней, невзирая на почтенный возраст обеих. Восходящее солнце заливало комнату светом через открытую балконную дверь, и женщин овевал холодный ветерок.

– Верховная госпожа, – приветствовал ее Гилл. – Прошу прощения, но вам нужно кое-что увидеть.

Бросив на братьев один взгляд, Белая тотчас их узнала. Далеко не все знатные господа и люкслорды принимали младших гвардейцев всерьез. Такое отношение задевало в том числе и потому, что было частично заслуженным. Гэвин понимал, что еще год назад не имел бы никаких шансов стать действительным Черным гвардейцем в свои семнадцать лет. Тем не менее Белая никогда не давала понять, что считает его в чем-то ниже других. Гэвин бы с радостью умер за нее, даже если бы ему сказали, что ей самой осталась всего лишь пара дней.

Белая прервала молитву, и братья помогли ей забраться в кресло на колесах. Однако, когда пожилая рабыня подковыляла к балконной двери, собираясь ее закрыть, Гэвин остановил ее, мягко сказав:

– Ей нужно будет выйти наружу, кали́н.

Он закутал Белую в одеяла – заботливо, но плотно. Они уже знали в точности, сколько внимания способна вынести ее гордость, сколько боли способно вынести ее тело. Гэвин выкатил кресло на балкон. Белая не протестовала, не говорила, что способна справиться сама, как поступила бы еще недавно.

– Вон там, в заливе, – подсказал Гилл.

Перед ними, сверкая, раскинулась бухта Малой Яшмы. Сегодня был праздник Света и Тьмы – равноденствие, – и он обещал стать одним из тех осенних дней, на какие можно только надеяться: в воздухе прохлада, но небо ослепительно синее, а море спокойно, без обычного волнения. Сама бухта была заметно пустынной – большая часть флота все еще оставалась под Ру, где сражалась с Цветным Владыкой, пытаясь воспрепятствовать его дальнейшему продвижению. Гэвин тоже должен был быть там, но вместо этого его с тремя товарищами в самый канун битвы отослали на глиссере с рапортом о местоположении и планах флотилии.

Конечно же, к настоящему моменту сражение уже закончилось. Им оставалось только ждать вестей, чтобы знать, радоваться ли победе или собираться с силами, готовясь к войне, которая разорвет Семь Сатрапий на части. «Наверное, Белая об этом и молилась, – предположил Гэвин. – Но есть ли смысл молиться об исходе события после того, как оно уже произошло? Разве молитвы все еще будут действовать? Да и действуют ли они вообще?»

Белая молча ждала, разглядывая бухту. Гэвин боялся, что она так ничего и не увидит. Может быть, они пришли слишком поздно? Но Белая верила им – она не задавала никаких вопросов, просто ждала. Минуты тянулись нескончаемой чередой.

И вот наконец возле выступа Большой Яшмы появилась какая-то фигура. Вначале было трудно определить ее размер. Она всплыла из морской пучины в сотне шагов от высокой стены, окаймлявшей по периметру весь остров Большой Яшмы. Верхушка стены была усеяна людьми, они толкались, пытаясь рассмотреть получше. Вначале местонахождение морского демона можно было определить только по следу, который он оставлял на воде, словно плугом вспахивая морскую гладь.

Приблизившись, морской демон набрал скорость. Его полуоткрытая крестообразная пасть вбирала в себя морскую влагу, всасывала ее в круглую гортань и выбрасывала фонтаном через жабры, так что поток окатывал все тело, теперь уже полностью показавшееся из воды. С каждым гигантским судорожным глотком пасть разверзалась все шире, струи поглощенной воды через каждые пятьдесят шагов омывали бока и спину чудовища, после чего массивные мышцы сокращались, и вода за его спиной с шипением смыкалась бурлящим водоворотом.

Демон приближался к волнолому, защищавшему Западную бухту. Какая-то галера неслась изо всех сил, торопясь к проходу в волноломе, чтобы выбраться в открытое море. Капитан не мог знать, что, учитывая скорость демона, это было самое неудачное направление, какое он только мог выбрать.

– Бедолага, – пробормотал Гилл.

– Зависит от того, случайность это или намеренное нападение, – отозвалась Белая с неестественным спокойствием. – Если демон заплывет внутрь бухты, они могут оказаться единственными, кто сумеет спастись.

Гребцы одновременно вытащили весла из воды, стараясь как можно меньше потревожить морскую поверхность. Морские демоны – не хищники, хотя и ревностно охраняют свою территорию. Демон миновал галеру и продолжал двигаться в прежнем направлении. Гэвин Грейлинг испустил облегченный вздох и услышал такие же вздохи со стороны остальных.

Но вдруг демон нырнул, скрывшись в туманном облаке. Когда он появился вновь, его тело было раскаленным докрасна; вода вокруг кипела. Он развернулся и ринулся обратно в открытое море.

Сделать было ничего нельзя. Отплыв подальше от берега, демон вновь повернулся, набирая скорость и взяв курс прямо на галеру, словно собирался протаранить нарушителя своего спокойствия.

Кто-то вполголоса выругался.

Морской демон с невероятной силой врезался в галеру. Нескольких моряков сбросило с палубы – кто-то полетел в море, а одного расплющило о шишковатую, шипастую голову чудовища.

Какое-то мгновение казалось, что корабль все же выдержит. Потом нос галеры затрещал, во все стороны брызнули щепки и куски дерева, мачты переломились. Весь корпус судна – а точнее, оставшуюся от него половину – отшвырнуло назад на десять, двадцать, тридцать шагов. В воздух взметнулись огромные фонтаны воды. Продвижение морского демона, однако, замедлилось лишь совсем чуть-чуть. Затем его огромная молотоподобная голова высунулась из воды и навалилась на остатки галеры сверху, пока обожженный для крепости деревянный корпус судна не треснул, словно брошенный об стену глиняный горшок.

Демон опять нырнул, и разбитый корабль, припутанный сотнями тросов к его огромной шипастой голове, канул в пучину следом за ним.

В сотне шагов от этого места всплыл огромный пузырь воздуха – это последние остатки судовых палуб уступили натиску морских вод. Корабль так и не появился на поверхности, от него остались лишь плавающие обломки, да и тех оказалось гораздо меньше, чем можно было ожидать. Галера попросту перестала существовать. От команды в несколько сотен человек осталось, может быть, полдюжины. Они отчаянно барахтались – большинство из них не умело плавать. В ходе гвардейской подготовки Гэвина Грейлинга обучали плаванию, и то, что большинство моряков беспомощно в воде, всегда поражало его и казалось полнейшим безумием.

– Вон он, – показал Гилл. – Вон там, видите, цепочка пузырьков?

Хвала Орхоламу, демон не оказался заперт за стеной волнолома. Однако судя по тому, куда он направлялся, дело могло обернуться еще хуже.

– Верховная госпожа, прошу прощения… – раздался голос позади них.

Голос принадлежал люкслорду Карверу Черному. Он отвечал за более приземленные аспекты управления Хромерией, не подпадавшие под юрисдикцию Белой. Это был высокий лысеющий человек с оливковой кожей, одетый по илитийской моде в рейтузы и дублет. Остатки его длинных черных волос обильно перемежались седыми прядями.

«И как это я его не заметил? – с досадой подумал Гэвин. – Тоже мне Черный гвардеец!»

– Я стучал, но не получил ответа, – пояснил Карвер. – Эта тварь делает уже шестой круг вокруг Яшм. Я отдал распоряжение, чтобы пушки на Батарейном острове не открывали огонь, если не будет прямого нападения. Они желают знать, следует ли им расценивать произошедшее как угрозу.

Строго говоря, оборона Малой Яшмы находилась в его ведомстве, но Черный люкслорд был осторожным администратором и стремился по возможности избегать любых упреков.

«Что может пушечное ядро против такого монстра?»

– Передайте им, пускай обождут, – сказала Белая.

– Вы слышали! – вскричал Черный, поднеся ко рту сложенную рупором ладонь. Его пальцы были унизаны кольцами.

На крыше, всего лишь на уровень выше балкона Белой, находился его секретарь, который слушал их разговор, перегнувшись через край. В руках он держал полированное зеркало поперечником в один шаг.

– Так точно, верховный владыка!

Он поспешил прочь, чтобы вспышками зеркала передать сигнал, а его место возле края заняла молодая женщина. Она изо всех сил старалась слушать незаметно, чтобы ненароком не услышать чего-нибудь неподобающего.

Морской демон тем временем огибал линию побережья. Теперь он плыл в таких мелких водах, что была видна его спина. Он протаранил личный причал начальника порта, кажется, даже не заметив этого, и продолжил путь к дальней, северной оконечности Большой Яшмы.

– Вот дерьмо!

Это подумал каждый из них, но голос принадлежал Белой. «Что?! Она действительно это сказала?» – поразился Гэвин Грейлинг. Он даже не подозревал, что Белая способна ругаться.

Люди, столпившиеся на Лилейном Стебле, потеряли чудовище из виду, когда оно приблизилось к Большой Яшме вплотную. Демон несся к мосту на такой скорости, что вряд ли кто-либо из них успел бы вовремя отреагировать.

Этот мост парил над морской поверхностью без всяких опор, вровень с гребнями волн. Составляющие его желтый и синий люксины образовывали решетку, которая в сумме казалась зеленой – конструкция, сдерживавшая натиск моря на протяжении сотен лет. Для создания чего-либо подобного требовалась хроматургия такого уровня, какой находился, вероятно, за пределами возможностей даже самого Гэвина Гайла. Не единожды этот мост исполнял роль волнолома для кораблей, не успевших добраться в шторм до берега, и спас сотни человеческих жизней.

Первое, непреднамеренное столкновение морского чудища с мостом сотрясло все сооружение, сбив с ног несколько сотен людей. Огромная тень скользнула вдоль гладкой поверхности люксина – десять, двадцать шагов, – затем замедлила движение, очевидно недоумевая, что произошло. Однако заминка продлилась лишь несколько мгновений. Вокруг морского демона взвились в воздух столбы свежего пара, его голова зарылась в волны, и тварь понеслась в открытое море, напоследок хлопнув огромным хвостом рядом с Лилейным Стеблем и окатив его пенными струями чуть не по всей длине. Выйдя на простор, чудовище развернулось.

– Огонь! – выкрикнула Белая. – Батарея, огонь!

Батарейный остров располагался в том же заливе, напротив Лилейного Стебля. Шансы на то, что пушкарям удастся сделать точный выстрел, были невелики.

«Однако даже небольшой шанс как-то отвлечь эту тварь все же лучше, чем ничего».

Выстрел первой кулеврины прозвучал незамедлительно – очевидно, расчет ждал команды. Тем не менее от цели их отделяло больше тысячи шагов, и они промахнулись как минимум на сотню. Остальные пять пушек острова, уже повернутые в нужном направлении, также высказались по очереди: сперва яркая вспышка, чуть позже – рев выстрела; звук достигал верхушки башни примерно одновременно со всплеском. Промахнулись все. Ближайшее ядро упало в воду более чем в пятидесяти шагах от демона, ничуть не замедлив его продвижения.

Команды бросились перезаряжать орудия со скоростью и слаженностью, какие достигаются лишь непрестанными тренировками. Тем не менее демон двигался слишком быстро, и у них не было шанса успеть вовремя.

На Лилейном Стебле царил хаос. Одна упряжка опрокинулась, лошади запаниковали и развернули повозку боком поперек моста, заблокировав проезд, так что на Большую Яшму могла просочиться лишь тонкая струйка людей. Мужчины и женщины лезли через повозку и под нее, уворачиваясь от мельтешащих копыт и лязгающих зубов. На другом конце моста возникла давка; люди падали, и на них тут же наступали. Было очевидно, что лишь немногие успеют убраться вовремя.

– Карвер, – отрывисто произнесла Белая, – ступайте и проследите, чтобы о погибших и раненых позаботились как надо. Вы подвижнее меня, к тому же я должна увидеть, чем все закончится.

Черный люкслорд оказался у дверей раньше, чем она успела договорить.

Оставалось четыре сотни шагов… Три сотни… Белая протянула руку, словно могла остановить демона усилием воли, ее губы непрерывно шевелились, истово шепча молитвы.

Две сотни шагов… Одна сотня…

Внезапно из-под моста с противоположной стороны выскользнула еще одна темная фигура и с огромной силой врезалась в морского демона. Фонтаны воды взметнулись в воздух на сотню стоп. Выброшенный из воды, демон изогнулся: вторая тень, хотя и далеко не настолько массивная, нанесла ему мощный удар снизу. Противники обрушились в воду в каких-нибудь двадцати шагах от Лилейного Стебля.

Благодаря огромной массе тело демона все же достигло моста. Стена воды обрушилась на трубчатую конструкцию и перехлестнула сверху. Мост содрогнулся от мощи волны, но устоял.

Среди клочьев пены в облаке брызг показался черный хвост со сдвоенным плавником. Взметнувшись, он обрушил на тело демона могучий удар, после чего его обладатель ринулся в бухту Малой Яшмы – в море, прочь от моста.

– Кит! – выдохнула Белая. – Это же…

– Кашалот, верховная госпожа, – подтвердил Гилл. Он любил слушать рассказы об этих морских драчунах. – Настоящий гигант! По меньшей мере тридцать шагов в длину, и голова что твой таран! Я даже не знал, что они бывают такими большими.

– В Лазурном море не видели кашалотов уже…

– Четыреста лет, с тех пор как закрылись Врата Вечной ночи. Хотя ведь некоторые из них живут по нескольку сотен… – Гилл осекся. – Прошу прощения, госпожа.

Но она даже не заметила: все были слишком поглощены случившимся. Морской демон явно тоже был ошеломлен. Его ярко-красное туловище стало сизым и погрузилось под воду, но не успело еще море успокоиться после столкновения, как красное свечение начало разгораться вновь. Вода зашипела. Огромное тело повернулось в пучине вод и устремилось прочь – в погоню за китом.

– Я слышала, что этот вид китов считается довольно агрессив… – начала Белая.

В четырех сотнях шагов от берега вода опять взметнулась вверх: два морских чудовища столкнулись заново.

Кашалоты были единственными природными врагами морских демонов в Лазурном море, но морские демоны давным-давно их всех перебили – по крайней мере, так считалось.

Они наблюдали с вершины башни за новой стычкой гигантов, на этот раз еще дальше в море. Спасатели тем временем торопливо эвакуировали людей с Лилейного Стебля.

– Но мне казалось, что эти животные обычно… синего цвета? – продолжила наконец Белая, не отрывая взгляда от моря.

– Темно-синего или серого, – подтвердил Гилл. – Упоминаются еще белые, но это, вероятно, миф.

– Но этот ведь был черным, не так ли? Или мои старые глаза меня подвели?

Братья переглянулись.

– Верно, – сказал Гилл.

– Определенно черным, – откликнулся Гэвин.

– Бильха, – проговорила Белая. Гэвин впервые слышал, чтобы она обратилась к своей комнатной рабыне по имени. – Какой сегодня день?

– Праздник Света и Тьмы, госпожа. День, когда свет и тьма ведут битву за то, кому из них владеть небом.

По-прежнему не поворачиваясь, Белая тихо произнесла:

– И в это равноденствие, когда мы знаем, что свет должен умереть, когда ни о какой победе не может быть и речи, нас спасает кит – причем кит не белый, но черный…

Окружающие значительно закивали. Гэвин переводил взгляд с одного на другого, чувствуя, что упускает какой-то существенный момент.

– Ну и? – не выдержал он. – Что это может значить?

Гилл легонько шлепнул его по затылку:

– В том-то и вопрос, дубина!

Глава 2

Из ладоней Гэвина Гайла сочилась теплая густая серая жидкость, заливая склизкое весло в его руках. Еще недавно он считал себя обладателем достаточно внушительных мозолей для человека, который работает преимущественно со словами, однако ничто не может приготовить тебя к десяти часам гребли в день.

– Эй, Стропа! – проговорил седьмой номер, повысив голос и обращаясь к их бригадирше. – Еще бинтов для его святейшества!

Его слова вызвали несколько бледных улыбок на лицах рабов, однако ни один не замедлил скорость. Огромные, обтянутые телячьей кожей барабаны отбивали «китовый пульс» – ритм, который опытные гребцы могли выдерживать весь день, хотя и не без труда. На каждой скамье помещалось по три человека, так что двое могли какое-то время держать темп, пока их напарник утолял голод или жажду или пользовался отхожим ведром.

Стропа подошла к ним со свертком материи и знаком показала Гэвину, чтобы тот протянул к ней руки. Ему не доводилось встречать более крепких и мускулистых женщин, а ведь он был знаком со всеми Черными гвардейками за последние двадцать лет.

С трудом Гэвин отодрал от весел свои окровавленные клешни. Ни разжать, ни сжать пальцы было невозможно, а ведь солнце даже еще не добралось до зенита! Грести предстояло до темноты – в это время года это значило еще пять часов.

Надсмотрщица размотала бинты. Они не выглядели свежими. «Впрочем, стоит ли бояться подцепить инфекцию? Бывают вещи и похуже».

Когда она принялась бинтовать ему руки скупыми, эффективными, но лишенными всякой мягкости движениями, Гэвин ощутил резкий запах, смолистый и, кажется, с ароматом гвоздики, и услышал тихий звон лопающегося сверхфиолетового люксина. На мгновение вновь превратившись в старого Гэвина, он моментально принялся прикидывать, как можно воспользоваться оплошностью его тюремщиков. Извлекать непосредственно из разрушающегося люксина довольно трудно, но трудности не пугали Гэвина Гайла. Он – Призма, для него нет ничего невоз…

Увы! Теперь для него было невозможно все. Он больше не различал цвета, а значит, и не мог ничего извлечь. Мир, тихо покачивавшийся вокруг в жидком свете светильников, весь состоял из оттенков серого.

Стропа затянула последний узел на тыльной стороне его ладони и что-то нечленораздельно буркнула. Поняв приказ, Гэвин поднял усталые руки и вновь взялся за весло.

– Это… уф… чтобы не воспалилось, – проговорил восьмой номер, его напарник по веслу (его называли Математиком, Гэвин понятия не имел почему; здесь уже сложилось нечто вроде сообщества с собственным сленгом и шутками для своих, в число которых он не входил). – Тут, в трюме… уф… грязь прихлопнет тебя быстрее, чем, уф… удар копытом.

Сверхфиолетовый люксин помогает от инфекции? В Хромерии ничему подобному не учили, но это еще ничего не значило. Или, может быть, это открытие сделали уже после войны и просто забыли ему сообщить? Он снова вспомнил своего брата Дазена, который разрезал собственную грудь. Как случилось, что он не поддался инфекции в том аду, который Гэвин для него устроил?

«Может быть, то, что я решил убить в темнице своего брата, вовсе не было безумием, а всего лишь действием лихорадки?»

Но сейчас было уже поздно об этом думать… Воображение вновь нарисовало ему кровь и мозги Дазена, разлетающиеся из его простреленного черепа и стекающие по стене его темницы.

Гэвин взялся перебинтованными руками за рукоять весла, истертую и отлакированную потом, кровью и жиром множества рук.

– Держи спину, уф… прямо, шестой, – посоветовал номер восемь. – Будешь, уф… тянуть спиной, помрешь от прострела.

«Столько слов и ни единого ругательства? Почти чудо».

Кажется, восьмой в какой-то степени принял Гэвина под свою опеку. Впрочем, Гэвин понимал, что жилистый ангарец помогает ему не из чистого милосердия. Гэвин был членом их тройки; чем меньше работы он выполнял, тем больше оставалось на долю седьмого и восьмого. Темп следовало выдерживать любой ценой. Капитан Пушкарь не собирался сбавлять скорость – ему вовсе не улыбалось оставаться поблизости от захваченного Ру.

Еще неделя, и Хромерия спустит на пиратов своих цепных псов – каперов, имеющих позволение перехватывать суда работорговцев. Как всегда, те слетелись к останкам разбитой флотилии и вытаскивали из воды людей лишь для того, чтобы посадить их за весла. За тех, у кого найдутся состоятельные родственники, будет взят выкуп, но большинство пиратских кораблей, несомненно, направится прямиком на огромные илитийские рынки рабов, где они смогут безнаказанно сбыть свой человеческий груз. Кто-то сумеет найти покупателей поближе – места, где беспринципные чиновники выдадут им поддельные документы, в которых будет утверждаться, будто эти рабы были приобретены легально в каком-нибудь отдаленном порту. Многих рабов лишат языка, чтобы они не смогли рассказать правду о себе.

«Вот, Каррис, к чему я привел своих людей: к рабству и смерти!»

Гэвин убил бога – и все же проиграл эту битву. Поднявшись из глубин, погань уничтожила хромерийскую флотилию. Все их надежды оказались за бортом, словно мусор.

«Если бы меня назначили промахосом, этого бы не произошло».

По-настоящему, Гэвину следовало убить не только своего брата, но также и своего отца. Даже в самом конце, если бы он помог Кипу пронзить Андросса Гайла мечом, вместо того чтобы пытаться их растащить, Андросс сейчас был бы мертв, а Гэвин находился бы в объятиях своей жены…

– У тебя никогда не было чувства, будто тебе в какой-то момент не хватило твердости? – спросил он седьмого.

Тот сделал три мощных гребка, прежде чем наконец ответил:

– Знаешь, как меня тут кличут?

– Кажется, я слышал, что тебя называют Орхоламом. Наверное, потому, что ты занимаешь седьмое место на скамье?

Шестерка считалась числом человека, семерка – числом Орхолама.

– Не поэтому.

«Приветливый парень, ничего не скажешь…»

– А почему?

– Ты не получаешь ответов на свои вопросы, потому что не желаешь дождаться, пока тебе ответят, – произнес Орхолам.

– Старик, я ждал достаточно!

Еще два долгих гребка.

– Нет, – сказал наконец Орхолам. – Все три раза ответ «нет». Некоторые считают, что, когда что-то появляется трижды, на это стоит обратить внимание.

«Я не из таких людей. Иди ты в ад, Орхолам! И тот, в честь кого тебя назвали, может отправляться туда же!»

Скривившись от знакомой боли во всем теле, Гэвин вновь взялся за греблю, войдя в привычный ритм: наклониться, напрячься, упереться ногами, потянуть… На «Шальной кляче» было полторы сотни гребцов – восемьдесят на этой палубе и семьдесят на верхней. Звук барабанов и выкрикиваемые приказы долетали к ним благодаря специальным отверстиям, проделанным в настиле. Однако кроме звуков с верхней палубы проникало и кое-что другое. Гэвин надеялся, что через пару дней, проведенных здесь, его обоняние притупится, однако всегда находился какой-нибудь новый аромат, чтобы оскорбить его нос. Ангарцы считают себя чистоплотными людьми, и, возможно, это действительно так – Гэвин не видел среди гребцов никаких признаков дизентерии или потницы. Каждый вечер по кругу передавали ведра – сперва с мыльной водой, чтобы мыться, а затем с чистой морской, чтобы ополаскиваться. Тем не менее все пролитое, разумеется, просачивалось сквозь щели и капало на рабов нижней палубы, после чего, загрязнившись еще больше, стекало вниз. Палубы вечно были скользкими, внизу стояла жара и сырость, люди постоянно потели, воздуха, проникавшего через порты, не хватало для вентиляции, разве что при сильном ветре. Жидкость, стекавшая с верхней палубы на голову и спину Гэвина, имела подозрительно дурной запах.

Кто-то сбежал вниз по трапу – легкие шаги выдавали опытного моряка. Сбежавший прищелкнул пальцами рядом с Гэвином, но он даже не поднял головы. Теперь он раб; он должен выполнять свои обязанности, если не хочет быть избитым за непослушание. Однако и чересчур раболепствовать тоже не было нужды; к тому же он все равно должен был грести, и это отнимало все его силы.

Стропа оторвала руки Гэвина от весел, расстегнула его наручники и свистнула, подзывая к себе второй номер. Первый и второй находились на самом верху зыбкой иерархии рабов. Им позволялось сидеть впереди и отдыхать, им доверяли выполнять мелкие поручения, сняв с себя цепи, а за весла они садились лишь тогда, когда кто-нибудь из других рабов заболевал или падал в обморок от изнеможения.

Лишь когда Стропа снова застегнула наручники Гэвина за его спиной, он наконец поднял взгляд. Капитан Пушкарь стоял на верхушке трапа. Это был илитиец с черной как ночь кожей и буйной курчавой бородой, одетый в богатый парчовый дублет на голое тело и просторные матросские шаровары. Он был красив броской красотой безумцев и пророков. Он разговаривал сам с собой и с морем. Он не признавал себе равных ни на небе, ни на земле – и в том, что касалось стрельбы из пушек любого калибра, это было вполне оправданно. Еще не так давно Пушкарь спрыгнул в море с корабля, который Гэвин поджег, предварительно понаделав в нем дырок. Поддавшись порыву, Гэвин не стал его добивать.

«Твори добро, и когда-нибудь оно убьет тебя».

– Поднимайся наверх, Гайлуша, – пригласил капитан Пушкарь. – У меня кончаются поводы сохранять тебе жизнь.

Глава 3

Скользкие весла были ярко-красными от крови, сочившейся из Киповых ладоней. Там набухали волдыри, наполненные бесцветной сукровицей. Нежная кожица под ними прорывалась, и в сукровицу вторгались струйки крови, похожей на красный люксин. От непрестанного трения о весло волдыри лопались и начинали сочиться. Кип перехватывал весло по-другому, и волдыри начинали формироваться на новых местах – сперва бесцветные, потом набухающие кровью, потом лопающиеся.

Впрочем, он не видел, какого они цвета. Он вообще ничего не мог видеть, мог только представлять цвета, ожидавшие его, когда он наконец сорвет с себя повязку, которую Зимун надел на него, чтобы не дать ему извлекать.

Зимун, полихром из свиты Цветного Владыки. Зимун, который пытался убить Кипа еще в Ректоне, а потом совершил покушение на Гэвина в Гарристоне. Зимун, в настоящий момент целивший в голову Кипа из пистолета. Зимун, его единокровный брат.

Зимун, которого ему рано или поздно предстояло убить.

– Чему ты улыбаешься? – с подозрением спросил Зимун.

Все последние два дня шлюпка подпрыгивала и покачивалась на волнах. Лишенный возможности видеть, Кип не мог прокладывать путь среди хаоса волн, делая гребки в нужный момент и пережидая очередной вал. Время от времени, наваливаясь на весло, он чувствовал, что оно вырвалось из воды. Тогда он сбивался с ритма и греб как попало, пока Зимун не выкрикивал резкую команду. Так продолжалось уже два дня. Два мучительных дня.

В первый день повязка была излишней: глаза у Кипа настолько распухли, что все равно не открывались. Во время сражения он случайно попал себе по лицу, а после еще Зимун добавил пару зуботычин. Его левую щеку и руку покрывали десятки мелких порезов от осколков мерлона на вершине зеленой погани, когда туда попало пушечное ядро. Вдобавок еще и Андросс Гайл проткнул ему ножом плечо и полоснул по ребрам.

Если бы не подготовка, полученная в Черной гвардии за последние месяцы, и не направленное на него оружие, Кип вряд ли был бы способен шевельнуться. Его мышцы дрожали от непривычки к подобным упражнениям, движения были неуклюжи, спина вопила при каждом гребке. Мускулы ног, которые приходилось постоянно напрягать, чтобы удерживать равновесие в прыгающей лодке, убивали его, руки и плечи чувствовали себя еще хуже. А ладони! Благой Орхолам! Ему казалось, что он окунул обе руки в источник боли. Его обожженная левая ладонь, начавшая было понемногу исцеляться, снова превратилась в клешню, которую было больно сжимать, больно разжимать и больно держать неподвижно.

Толстый, напуганный, Кип был в отчаянии.

– Немного левее, – лениво проговорил Зимун.

Кип не казался ему достаточной угрозой, чтобы выяснять значение его улыбки. Зимун был слишком осторожен, чтобы приближаться к пленнику вплотную при каждой мелкой провокации; к тому же волнение сегодня было слишком сильным, чтобы рисковать потерей равновесия ради минутной забавы.

Он ни разу не предложил сменить Кипа на веслах.

Единственным, что заставляло Кипа держаться, был страх. Но бояться двое суток подряд – дело утомительное, и Кип понемногу начинал закипать.

«Однако что я могу? Я ослеплен, сил у меня не хватит, чтобы сразиться даже с котенком – при любом резком движении мышцы наверняка сведет или они просто откажутся мне повиноваться. Зимун накрыл поле и держит на руках все карты: шесть рабочих цветов и пистолет».

Впрочем, стоило Кипу посмотреть на ситуацию как на игру в «девять королей», как его ужас стал убывать. Он представил, что анализирует стратегию со всем терпением синего извлекателя. Может ли Зимун хоть в чем-то оказаться противником настолько же грозным, как Андросс Гайл? Едва ли. «Тем не менее, имея на руках плохие карты, можно проиграть и неумелому противнику».

Зимун мог в любой момент с легкостью убить Кипа, не опасаясь суда или каких-либо последствий, поскольку никто никогда не узнал бы об этом.

«Да, да, это мы уже выяснили. Что дальше?»

Лучшей картой Кипа была Зимунова лень. Зимун понимал, что грести необходимо, иначе они попадут в лапы к пиратам и будут угнаны в рабство. Садиться на весла сам, однако, он не желал, а значит, Кипу ничто не грозило до тех пор, пока он не разозлит своего захватчика настолько, что тот позабудет о своей лени… «Или пока я не перестану быть ему нужен».

У Зимуна на руках были отличные карты, но даже лучшая карта бесполезна, если ты ее так и не выложил.

Зимун обладал чудовищно раздутым самомнением. Уже сейчас он пространно разглагольствовал обо всем, что собирается сделать, когда доберется до Хромерии. Ни в одной из этих историй Кип не участвовал – что недвусмысленно говорило о том, какое будущее для него уготовано. Однако преувеличенное мнение Зимуна о себе самом означало, что его мнение о других было пропорционально низким. Кип разыгрывал из себя побежденного – и Зимун с готовностью верил. Конечно же, он превосходит Кипа по всем статьям; конечно же, Кип наверняка ошеломлен этим фактом и осознает собственную беспомощность…

– Я и вправду думал, что тебя сожрали акулы тогда, под Гарристоном, – сказал Кип, умело вплетая в тон ворчливое восхищение.

Невзирая на всю свою самонадеянность, Зимун не был идиотом. После захода солнца он потерял преимущество в цветоизвлечении. Теперь у него оставалось только три карты: пистолет, Киповы телесные повреждения, а также то, что его собственные мышцы не были обессилены десятками часов тяжелого труда. Прошлой ночью Кип спал под банкой на носу их маленькой шлюпки, и каждый раз, стоило ему только шевельнуться, Зимун тотчас просыпался с уже взведенным и наставленным на него кремневым ружьем в руке. Киповы шансы быть случайно застреленным, если Зимун вдруг дернется во сне, были удручающе высоки.

– Не сказал бы, что купание мне понравилось, – отозвался Зимун и, немного помолчав, в свою очередь заметил: – А я не ожидал, что ты выберешься из того водопада под Ректоном.

Уязвленный, Кип едва не упомянул об их следующей встрече в лагере мятежников, когда Зимун его не узнал. Однако, даже если у тебя язык без костей, подначивать человека, в чьем распоряжении более десятка надежных способов с тобой покончить, – не самое благоразумное из занятий.

– Что ж, похоже, у нас все же есть кое-что общее, – сказал Кип. – Нас обоих трудно убить.

Он мог бы и не пытаться выискивать между ними какие-то иллюзорные связи. В глубине души Зимун был совершенной рептилией – Кип предполагал, что большую часть времени ему приходилось это скрывать. С Кипом он не скрывал ничего: еще один признак того, что Кипово время было ограничено.

– В нас течет кровь Гайлов, – сказал Зимун. – Но ты всегда будешь ублюдком. А я покажу деду, чего я стою, и стану его наследником. Единственным наследником.

Какое-то время Кип продолжал грести.

– Ты уверен? – спросил он. – Что Каррис была твоей матерью? Я никогда не слышал даже слухов на этот счет.

Как неудачно, что у него завязаны глаза! Ему приходилось вылавливать правду из интонаций Зимунова голоса, вместо того чтобы следить за непроизвольными гримасами его лица.

– Когда я был зачат, она была помолвлена с Призмой. В глазах большинства это делает меня законным наследником. Потом он разорвал помолвку, и она уехала жить к родственникам.

– В Тирею? – недоверчиво спросил Кип.

Именно там он впервые увидел Зимуна – когда тот спорил со своим господином, а потом принялся швырять в Кипа огненные шары и заставил его прыгнуть в водопад.

– В Кровавый Лес. Там есть маленький городок под названием Яблоневый Сад. В Тирею я перебрался позже. Это было единственное место, кроме Хромерии, где меня могли обучить извлечению.

– Дед придумал? – спросил Кип.

Действительно, это было похоже на Андросса Гайла: позаботиться о том, чтобы мальчика обучили, натаскали, – и держать его подальше от себя. Идеальный козырь в рукаве. К тому же, пока из Зимуна делали абсолютное смертоносное оружие, он не имел возможности завести собственных союзников в Хромерии. Таким образом, Андросс получал возможность с успехом использовать мальчика против Гэвина или Спектра, но тот не мог стать угрозой для него самого.

Зимун даже не осознавал, с каким цинизмом Андросс его использовал.

«Пожалуй, я и сам становлюсь немного циником, если вижу это с такой ясностью. Или, может быть, я становлюсь циником только там, где замешан Андросс?»

Как бы там ни было, Зимун не ответил на его вопрос – или, возможно, ответил кивком.

За два дня Зимун ни разу не спросил его о Каррис. По-видимому, он считал ее приемлемой в качестве матери благодаря ее положению в Черной гвардии, но не обладающей действительной властью, а следовательно, не интересной для него. Все свои вопросы он оставлял про запас для грядущей встречи с Андроссом Гайлом. Кип подумал, что хотел бы на это поглядеть.

В следующий раз, когда Кипово весло соскользнуло с гребня волны, он сильно закашлялся. Тяжело дыша и прикрывая рот ладонью, он ухитрился немного сдвинуть повязку вверх по переносице. Кашлять, даже притворно, было мучительно больно – он вдохнул немало соленой воды, когда спрыгнул с корабля в Лазурное море, чтобы спасти Гэвина Гайла.

Когда-то давно он вообразил себя черепахой-медведем, животным, наделенным особым даром терпеть боль. Пожалуй, стоило бы придумать для себя какой-нибудь другой талант – этот никуда не годился.

Он снова взялся за весло. Зимун заставил его снять рубашку – для того, чтобы видеть, не прячет ли Кип на теле люксин, а также чтобы получше утеплиться самому. Небо закрывали облака, почти все утро и вечер дул зябкий осенний ветер, однако Кип, потея за греблей, почти не замечал дискомфорта.

В конце каждого гребка его голова естественным образом отклонялась назад, и под повязку попадал крошечный проблеск голубизны. В жидком сером свете, профильтрованном сквозь облака, море было похоже на суп; к тому же ресницы вкупе с повязкой блокировали почти весь цвет, но Кипу и не было нужно много. Он мог вытягивать лишь по капле зараз, иначе Зимун бы заметил. Его кожа была достаточно темной, чтобы маскировать люксин по мере его продвижения от глаз через закрытое повязкой лицо и дальше по спине. Кип накапливал его под кожей с нижней стороны ног и ягодиц, там, где его не было видно. Зимун несколько раз проверял кожу его головы и лица под повязкой, так что предосторожность не была излишней.

Уверенный, что Кип не может извлекать, Зимун ожидал от него нападения ночью, когда его собственные возможности будут на низшей отметке. Однако Кип, сам будучи полихромом полного спектра, знал, что сила и слабость не зависят от количества используемых цветов. При достаточно быстром развитии событий неважно, имеешь ли ты в своем распоряжении десяток надежных способов убить противника или только один. Фактически большое разнообразие могло сбить Зимуна с толку, а значит, все это богатство выбора лишь ослабляло его.

Есть мнение, что, играя в «девять королей», ты играешь против человека, а не расклада. Звучит заманчиво, но это редко оказывается верным.

К ночи у Кипа уже накопилось достаточно люксина. Ему потребовалась вся его концентрация, чтобы одновременно грести, игнорируя боль, и медленно переправлять люксин вверх по спине и затылку к макушке головы.

Чтобы извлекать, необходимо, чтобы люксин имел контакт с кровью. Большинство цветомагов предпочитают разрывать кожу на своих запястьях или под ногтями. Через какое-то время на этих местах формируется шрам, тело приспосабливается. Однако нет никакой необходимости выталкивать люксин через то же место, которое ты использовал прежде. Кип и не собирался этого делать. Сейчас каждая потерянная доля секунды делала его смерть более вероятной.

Несколько крошечных глотков синего позволили ему видеть все в свете логики. Его чувства были обострены, так что он смог отфильтровать среди шумов ветер и собственное тяжелое дыхание. Он определил, что Зимун сидит к нему лицом. Он знал, где находится банка, и знал также, что Зимун сидит посередине, поскольку шлюпка не кренилась на сторону. Время от времени он слышал, как Зимун меняет положение, видимо оглядываясь через плечо или глядя в сторону берега.

Впрочем, синий мог лишь отфильтровывать, но не заглушать звуки. Случайные порывы ветра порой уничтожали необходимую Кипу информацию. Также не мог синий и облегчить боль в его теле. Кип с величайшей осторожностью распоряжался своими убывающими ресурсами, притворяясь более изнуренным, чем был в действительности, и ловя секунды отдыха между гребками. Он ставил на изнеженность и неосмотрительность Зимуна, вполне осознавая, что может поплатиться за это жизнью.

Это необходимо сделать сегодня. И скоро. У него оставалось не так много сил.

Кип вскрикнул от боли, выпустил весла, нагнулся вперед и схватился за ногу, якобы сведенную судорогой. Движение было настолько резким, что, вероятно, у него был шанс получить мушкетную пулю между глаз. Он принялся массировать ногу обеими руками, оценивая, прикидывая, разминая не только ноги, но заодно руки и спину.

Рядом послышался короткий всхрап и тихий возглас. Расставив ноги шире, чем прежде – так будет сложнее грести, но зато, возможно, проще вскочить с места, – Кип снова уселся и стал вслепую нащупывать весла. Он сделал вид, будто ничего не заметил, хотя внутренне уже попрощался с жизнью. Видимо, Зимун позволил себе задремать, а Кип разбудил своего врага. Если бы он выждал еще хотя бы несколько мгновений, учитывая, что его чувства были обострены синим…

Но этого не случилось. Нет смысла жалеть. Командующий Железный Кулак учил их: «От оглядки нет никакого толку. Обсасывать свои ошибки вы сможете, когда окажетесь в безопасном месте. Но сперва туда нужно попасть».

– Если ты думаешь, что я стану тебе помогать, ты совсем спятил, – сказал Зимун.

Кип застонал, так больно было двигать руками. Он сомневался, что у него хватит сил хотя бы упасть на своего противника через пространство шлюпки. Он слепо зашарил вокруг, ища выпущенные весла.

– Чем дольше я их ищу, тем больше у меня времени для отдыха, – заметил он.

– Правую руку вверх и вперед. Еще выше… Да возьмись ты за цепь, недоумок!

Весло, повернувшись в уключине под действием волн, ударило Кипа рукояткой по ногтям, и он хрюкнул от боли. Изогнув запястье, чтобы дотянуться до своих кандалов, он стал перебирать цепь и понемногу добрался до весла. На самом деле он не забыл о том, что так можно, – просто всегда лучше прикинуться глупее, чем ты есть на самом деле. Стараясь не выдать, что прикидывает на ощупь длину цепи, Кип взялся за весло. Потом повторил то же самое левой рукой – и наконец вновь принялся грести.

– Немного левее, – скучающим тоном проговорил Зимун. – Да, вот так.

«Это можно сделать только одним способом: я должен вытолкнуть Зимуна из лодки и при этом не полететь за борт сам. Когда Зимун окажется в воде, от его пистолета не будет толку. Времени у него хватит только на одно действие. Однако любой люксин обладает массой, а значит, какой бы цвет он ни выбрал, бросок толкнет на глубину его самого».

Если Зимун промахнется с этим первым ударом, у Кипа будет шанс. Ему придется грести как сумасшедшему. Когда он наконец увидит, насколько они далеко от берега, можно будет решить: либо вернуться и убить Зимуна, либо оставить его в море на произвол судьбы… Впрочем, после невероятного спасения Зимуна из кишащих акулами вод в их прошлую встречу Кип предпочитал не рисковать и покончить с ним раз и навсегда.

«Но если я промедлю, Зимун меня пристрелит. Или ранит. Учитывая мою слабость и то, что я понятия не имею, куда грести, – это неизбежная смерть. Да и, если мы оба свалимся в воду, мне тоже ничего не светит…» Даже когда Кип был в полном здравии, Зимун плавал гораздо лучше его. «У меня будет только один крошечный шанс. Надо приготовиться к нему заранее».

Зрачки его глаз, закрытые от света повязкой, были естественным образом расширены. Кип попытался сознательным усилием сузить зрачки – действие, которое любой опытный цветомаг должен уметь производить мгновенно.

«Если меня ослепит свет, я промахнусь. Если…»

Зимун передвинулся на скамье.

– Орхолам! – произнес он.

Нужный момент наступил так внезапно, что Кип едва его не прозевал.

– Галера, – сказал Зимун. Судя по приглушенному звуку его голоса (как подсказал Кипу синий люксин в его теле), он говорил, отвернувшись и глядя куда-то вбок. – Кажется, пираты.

«Сейчас!»

Люксин прорвал кожу на его висках. Синими люксиновыми пальцами Кип стащил с головы повязку – и прыгнул вперед.

Глава 4

– Если от тебя хоть чуточку понесет смолой, моя палуба покроется мелкими кусочками, слышишь, Гайлуша? Такими красными, серыми и костяными. Смекаешь, о чем я? Я знаю все ваши люксинические запахи, – продолжал Пушкарь, выводя его на палубу «Шальной клячи». – Хотя в твоем случае это скорее будут не кусочки, а такая коричневая жижа, а? Скажи, я прав?

Гэвин выбрался на свет, чувствуя свинцовую тяжесть в сердце.

– Угу, – откликнулся он.

«В смысле, у меня дерьмо вместо мозгов. Очень смешно».

– Люксинические? Или люксические? Люксинские? – не унимался Пушкарь. – Как правильно?

Этот человек любил родной язык, как домашний тиран любит свою жену, над которой регулярно измывается.

– Люксиновые. Но твой вариант нравится мне больше.

– Ха!

Время близилось к полудню. Крутые волны швыряли легкую галеру сильнее, чем можно было ожидать, – ангарские корабли были не похожи на те, к которым он привык. Однако свет дня, всегда игравший в его жизни наиболее заметную роль, сейчас показался Гэвину совсем невыразительным. Несмотря на сплошную облачность, для Призмы освещения должно было быть предостаточно. И все же прикосновения этого света к его коже были словно поцелуи любовницы, задержавшейся дольше желаемого. Разнообразие оттенков серого, белого и черного приводило его в отчаяние, так же как прежде искрящееся буйство красок давало невообразимую силу.

Гэвин считал, что приноровился к потере цветов, но одно дело, мириться со своей утратой в сумраке темницы, и совсем другое – видеть, что твоей темницей стал весь мир. И Пушкарь это понимал. Ему достаточно было одного взгляда на глаза Гэвина в тот вечер, когда он выудил его из воды, чтобы понять.

Тогда почему же он нервничает сейчас?

«Потому что он Пушкарь».

– Вставай на кости! – велел капитан.

Гэвин опустился на колени, расставив их пошире, чтобы качка не опрокинула его навзничь. Все тело болело, и он не мог бы сказать, на пользу ему эта разминка или во вред, но если он сумеет не лишиться головы или какого-нибудь другого важного для себя органа, любая передышка от гребли была благословением.

Пушкарь взглянул на него.

– И куда же подевался великий Гэвин Гайл, вертевший весь мир на черенке своих прихотей?

С одной стороны, это был, наверное, самый внятный вопрос из всех, что задавал ему Пушкарь до сих пор. Но ведь Гэвин сказал ему, что на самом деле он не Гэвин! Вероятно, одна из глупейших ошибок, совершенных им за последний год, хотя на это звание было много претендентов.

– Он умер.

Такой ответ был верным с любой стороны, какого бы Гэвина Пушкарь ни имел в виду.

– Вот несчастье! Как же это случилось?

Когда имеешь дело с помешанными, главное – ничем не показывать своего замешательства. И не рассчитывать вызвать его у своего оппонента. Туманные речи – оружие, которым Гэвин тоже умел владеть.

– Милости судьбы закончились, осталась только милость мушкетной пули. Трик-трак, щелк, бабах! Последняя милость – мешок мяса. Была клетка желтая, стала красная. Была печенка живая, стала мертвая.

Пушкарь сложил руки на груди. Посмотрел на Гэвина долгим взглядом, словно перед ним была интересная головоломка.

– Ты бредишь.

– Я грежу.

– Ты грубишь.

– Я гребу.

– Мне прибыль.

– Волной прибило?

– С тобой приплыло!

Пушкарь указал на большой белый мушкет, прислоненный к дверному косяку в нескольких шагах от него.

Гэвин не стал отвечать, чтобы оставить за Пушкарем последнее слово. Ему хотелось получше рассмотреть это странное оружие, но Пушкарь, хотя и явно был не прочь им похвастаться, в то же время, кажется, ужасно боялся, что кто-нибудь его украдет. Не следовало обращать слишком много внимания на то, чем Пушкарь дорожил. Слишком мало, впрочем, тоже.

Пушкарь рассмеялся, закрепляя свою победу – он принял колебания Гэвина за признание поражения. Когда-то они уже играли в эту игру, много-много лет назад… Гэвин подумал, что, если бы он не находился всецело во власти Пушкаря, а тот не был настолько безумен, капитан мог бы даже вызвать в нем теплые чувства.

Пушкарь сказал:

– Я не особо доверяю тем, кто побывал на грудях Азуры. Ее водяные поцелуи сводят людей с ума, а все Гайлы и поначалу не блистали ясным рассудком. Итак, скажи мне прямо, как выстрел в лоб: ты и впрямь Дазен Гайл, восставший из мертвых? Рассказывай с начала до конца, во всех подробностях!

Разумеется, это не следовало понимать буквально: терпение Пушкаря было короче, чем фитили его орудий. Поэтому Гэвин постарался сделать свой ответ покороче:

– Я и не умирал. Там, у Расколотой Скалы, я захватил своего брата в плен и занял его место. Его друзья понравились мне больше моих, так что я надел его одежду и взял его имя. Но месяц назад я обнаружил, что мой пленный братец окончательно слетел с катушек, и мне пришлось его убить.

Произнести это вслух оказалось так просто! Гэвину казалось, что он никогда не сможет сказать правду, которую так тщательно скрывал. Однако теперь он не чувствовал ничего.

«Я ведь должен почувствовать хоть что-то, правда?»

– Поистине, море посылает мне самые бодрящие загадки, – объявил Пушкарь (на этот раз Гэвин не сомневался, что он употребил непривычное слово намеренно). – Ты меня бодришь! Немудрено, что Азура тебя любит.

Пушкарь сплюнул в воду, но Гэвин видел, что он доволен.

– Так ты Дазен? Чисто в яблочко?

– Я так долго пускал стрелы в темноту, что уже сам не уверен, кто я. Но я был Дазеном. Чисто в яблочко.

Гэвин сам не мог бы сказать зачем, но стоило ему встретить человека, говорящего как-то по-особому, как он начинал ему подражать. Это происходило постоянно: он копировал акценты, подхватывал необычные словечки, стоило ему какое-то время пробыть на одном месте.

– Ты так говоришь, потому что знаешь, что Пушкарь работал на Дазена, – сказал Пушкарь. – Ты лжешь мне. Чтобы втереться.

«Втереться? А-а, в смысле, в доверие!»

– Конечно. А перед тем как умереть от моей руки, мой брат сообщил мне, что при рождении тебя назвали Улуш Ассан. Это были его последние слова. Настолько ты был для него важен.

Глаза Пушкаря опасно блеснули.

– Для Призмы не так уж невозможно узнать старое имя.

– Хорошо. Прежде чем согласиться работать со мной – то есть с Дазеном, – ты наплел мне с три короба небылиц про то, как убил морского демона. Мы сидели в квартале рабов и пили какую-то отвратительную персиковую настойку. Потом ты сказал, что не веришь в то, что сверхфиолетовый люксин действительно существует, и мне пришлось взять перо и устроить небольшую демонстрацию, чтобы избавить тебя от этого заблуждения.

Лицо пирата исказилось озабоченной гримасой.

– Да-а… Пушкарь потратил три заряда, чтобы сбить это проклятущее пляшущее перо! Только вот никакого демона там не было.

Решив не углубляться в этот вопрос, Гэвин продолжал:

– Ты так разозлился, что я боялся, что ты откажешься иметь со мной дело, только поэтому я позволил тебе в него попасть. Но на шестом выстреле, а не на третьем, будем уж честны!

Лицо Пушкаря закаменело. Проклятие! Этот человек настолько привык лгать, чтобы придать себе значимость, что вполне мог считать свою версию правдой. «Ох, Гэвин, зря ты взялся спорить…»

Пушкарь внезапно повернулся и зашагал к середине корабля, оставив Гэвина стоять на ноющих коленях. Однако было ясно, что сейчас не тот момент, чтобы разминать конечности. Два стороживших его пирата выглядели обескураженными, явно не понимая, что от них требуется.

– Рассупоньте ему хваталки! – крикнул Пушкарь, роясь в каком-то бочонке.

С него сняли кандалы, но оставили стоять на коленях.

Пушкарь вытащил что-то из бочонка и швырнул в Гэвина. Тот не удержал это в своих негнущихся, замотанных бинтами руках, и предмет заскакал по палубе. Один из матросов подхватил его и подал Гэвину. Это было большое сморщенное яблоко.

– Отведите его на нос, – приказал Пушкарь. – И следите за ним зорче, чем за аборнейскими козами! Загнанный в угол Гайл – все равно что морской демон в твоей лохани для мытья.

«А я-то думал, что ты никогда не моешься». Впрочем, Гэвин не стал говорить это вслух. Насмешки над человеком, который взял его в плен и распоряжался его жизнью, ничего бы ему не дали, но могли многого лишить. Зубов, к примеру.

Матросы подняли его и потащили на нос. Там его развернули и снова поставили на колени. Пушкарь был в сорока шагах, на корме, в самой дальней от них точке. В его руках поблескивал белый мушкет. «Или все же меч? Хорошо, пусть будет меч-мушкет».

Вдоль всего клинка оружия, до рукояти, шел узор из двух черных извивающихся пересекающихся линий, в промежутках между которыми сверкали драгоценные камни. В тыльную сторону почти на всю длину было вделано дуло небольшого мушкета, оставляя лишь последнюю часть лезвия длиной в ладонь.

Гэвин подумал, что, кажется, где-то уже видел этот клинок, но воспоминание ускользало. Не в ту ли ночь, когда у него была стычка с отцом при участии Гринвуди и Кипа? Ему и прежде доводилось становиться жертвой серьезных столкновений и терять многие часы своей жизни на восстановление; также он знал на войне людей, потерявших память о своих ранениях… «Вроде бы Пушкарь выудил меня из моря, а потом бил плашмя этим самым клинком? Да, наверное, это оно…» От ушибов Гэвин оправлялся до сих пор, но колотых ран у него не было, иначе он был бы уже давно мертв.

«И вообще – что за дурацкая идея? Чтобы выдержать силу взрывающегося пороха, мушкетное дуло должно иметь достаточную толщину, но тогда оружие получается слишком толстым и тяжелым для годного клинка. Что это, чья-то неудачная шутка?»

– Если ты действительно Дазен, то должен помнить нашу маленькую игру! – крикнул Пушкарь.

Разумеется, об этой части их встречи Гэвин Гайл – настоящий Гэвин Гайл – наверняка должен был слышать, так что, даже если бы он сейчас «вспомнил» то, о чем говорил капитан, это ничего не могло доказать. Но Пушкарь, очевидно, этого не понимал.

– В тот день море было спокойнее и ты был от меня в двадцати шагах, – сказал Гэвин.

В тот день юнга обмочил штаны, трясущейся рукой держа яблоко над его головой. Позднее Гэвин слышал версию, будто яблоко располагалось на голове самого юнги – никто не объяснял, каким образом парнишка мог удержать его, стоя на качающейся палубе. Но история, конечно, от этого только выигрывала.

Однако то, что на двадцати шагах было забавной историей, на сорока превращалось в чистое самоубийство. Пусть даже Пушкарь был лучшим стрелком в мире, это не имело значения. Даже с точно таким же зарядом пороха и настолько же туго забитым пыжом, даже если пуля будет идеально круглой, без единого литейного изъяна, даже если не принимать в расчет ветер и пляшущую палубу – на сорока шагах мушкет способен точно поразить цель размерами, может быть, в пределах Гэвиновой головы. Кто бы что ни говорил, но, если быть честным, любое попадание в более мелкую мишень с такой дистанции – это чистая удача. Гэвин знал, как хорошо стреляет Пушкарь. Он не верил в его историю об убийстве морского демона, но если в мире и был человек, способный провернуть такую штуку исключительно благодаря меткости, то это был Пушкарь.

Вот в чем проблема самоуверенности в сочетании с мастерством и безумием: в таком союзе изначально слишком много партнеров. Никакое вмешательство реальности здесь не приветствуется. Двадцать лет Пушкарь убеждал окружающих, что он не способен промахнуться, и теперь, по-видимому, поверил в это сам.

– У Пушкаря теперь пушка получше, чем… чем…

Пират разразился ругательствами, разъяренный тем, что ему на ум не приходит достаточно замысловатого способа сказать «чем двадцать лет назад». Это был не гнев, просто раздражение; однако Гэвину как-то довелось видеть, как Пушкарь застрелил человека только потому, что был голоден.

Было ясно, что пират не шутит. У Гэвина засосало под ложечкой. Что он будет делать, лишенный способности извлекать? Может быть, попробовать вырубить обоих матросов, стоявших рядом, – и что потом? Прыгать за борт? Берега поблизости видно не было. Пираты просто развернут корабль и подберут его. К тому же верить в то, что у него хватит сил, чтобы вырубить двоих человек и прыгнуть прежде, чем Пушкарь успеет выстрелить, было в лучшем случае слишком оптимистично. Вполне возможно, что он не сможет даже плыть, учитывая, сколько издевательств выпало на долю его тела за последнее время.

Обуревавшая его усталость была более чем просто физической. «И что же? Вот таким будет мой конец?»

Гэвин побывал в слишком многих битвах, чтобы верить, будто существует некая сила, защищающая тех, кому необходимо остаться в живых. Один из величайших фехтовальщиков в мире был убит рядом с ним, хотя врага не было даже видно – случайная пуля, отрикошетив, прошила ему почку. Жеребец, стоивший нескольких сатрапий, споткнулся о труп после того, как сражение было уже закончено, и сломал себе ногу. Генерал заболел дизентерией, потому что делил со своими людьми воду и пищу, а не ел за отдельным столом. Тысячи нелепостей, тысячи унизительных историй, не имевших ни морали, ни смысла. Просто превратности войны. Война – причина, все остальное – следствие.

Гэвин с хрустом надкусил свое яблоко. Оно было сладким, но с кислинкой. Лучшего яблока он не едал за всю жизнь.

«Эй, гордость! Ты хотела оттяпать от меня кусок? На, держи все целиком!» Гэвин возвысил голос, заговорив громко, как с трибуны:

– Капитан Пушкарь! Я не думаю, что в мире найдется человек, способный сделать такой выстрел. Ты считаешь себя хорошим стрелком? Я – нет. Я считаю, что ты – лучший! Вот тебе цель! Попав в нее, ты навсегда войдешь в легенды. Промахнувшись – окажешься всего лишь еще одним пиратом, который любит прихвастнуть.

Гэвин сунул яблоко себе в рот, прихватил зубами и повернул голову вбок, профилем к Пушкарю.

Вся деятельность на палубе встала.

«Итак, я погибну с яблоком в зубах. У отца, без сомнения, найдется что сказать по этому поводу. И Каррис будет в гневе, совершенно оправданном».

Отвернувшись, Гэвин не мог видеть, как принял его речь Пушкарь – рассердила она его или позабавила. Не видел он и реакции матросов. Перед ним было лишь серое море и серое небо… «Мне больше не даровано иного света, кроме этой мерзости». Он еще только начинал сожалеть о том, что потратил свои последние слова на подначивание пирата, когда его лицо залепили брызги чего-то влажного.

«Что это? Пуля выбила мне зубы? Всегда бывает несколько секунд задержки, когда ты сильно ранен, но еще не успел понять, что произошло. Или я уже мертв? Может быть, эта вспышка перед моими глазами была оттого, что взорвался мой череп?» Гэвин не слышал мушкетного выстрела, но так порой случается.

Палуба разразилась криками. Яблоко, которое он держал во рту, исчезло.

Один из матросов подобрал с палубы пару кусков, сложил вместе, поднял вверх и заорал:

– Кэп пробил его насквозь!

Сам Пушкарь, казалось, не слышал восторженных воплей. Положив белый меч-мушкет на плечо, он вразвалочку приблизился к Гэвину. Его самодовольный вид испугал Гэвина даже больше, чем его обычное безумие, – это означало, что Пушкарь и сам не ожидал, что попадет.

«Орхоламовы яйца!»

– Ни один человек в мире не способен на такой выстрел! – провозгласил он. – Но капитан Пушкарь это сделал!

– Капитан Пушкарь! – взревела команда.

Торжествующий Пушкарь встал перед Гэвином, прикусил конец своей крысиной бороденки и задумчиво пожевал.

– Кандалы! – рявкнул он матросам, сторожившим Гэвина.

Те снова заковали Гэвина в кандалы, но тот почти не заметил.

«Благодарение Орхоламу! Если бы он меня пристрелил, Каррис бы мне этого никогда не простила». Гэвин подумал, что, когда он наконец окажется на свободе, этот случай будет единственным, о чем он ей не станет рассказывать.

Пушкарь положил меч-мушкет на ладони и протянул ему. Поскольку пират сам показывал оружие, Гэвин решил, что будет безопасно и даже желательно проявить к нему интерес. Клинок был настоящим произведением искусства. Он был покрыт слоем чего-то белого («должно быть, лак», – подумал Гэвин) и украшен крупными камнями («наверняка полудрагоценные, слишком уж большие»). Хотя и не знаток в этих делах, Гэвин решил, что перед ним скорее церемониальное, нежели боевое оружие. Камни, похоже, проходили через клинок насквозь, ослабляя его структуру. «А этот белый лак с черным рисунком? Это ж нужно держать при себе мастера, чтобы подкрашивать его после каждой стычки!»

В клинке имелась выемка, чтобы поддерживать оружие снизу при стрельбе – но это еще больше ослабляло конструкцию. К тому же Гэвин не увидел ни кремня, ни курка, ни полки для пороха; не было и никакого приспособления для балансировки приклада, чтобы добиться хоть какой-то точности выстрела или компенсировать отдачу. «Что это, шутка? В любом случае дуло слишком тонкое, чтобы из этой штуковины мог выйти приличный мушкет».

– Я его даже не заряжаю! – похвастался Пушкарь, знавший, что Дазен разделяет его пристрастие к огнестрельному оружию. – Он сам делает для себя пули и стреляет точнее… ну, ты сам видел. Когда он заряжен, вот здесь выскакивает спусковой крючок.

– Но как?.. – потрясенно спросил Гэвин.

Разумеется, это было невозможно. Тем не менее у него только что выбили изо рта яблоко – выстрелом с сорока шагов, на палубе качающегося корабля. В данный момент он находил в себе гораздо больше предрасположенности к вере, чем обычно.

Пушкарь взялся за эфес оружия, повернул его вдоль оси и оттянул назад, открыв маленькую, наполненную дымом камеру. Насыпал туда пороху из рожка, забил потуже, после чего вернул эфес на место – и тот раздвинулся, превратившись в небольшой приклад. Пушкарь улыбался во весь рот, словно дисципул-первогодок, удачно провернувший какую-нибудь шалость.

И снова у Гэвина мелькнуло ощущение, что его сумасшествие, по крайней мере наполовину, показное. Сейчас Пушкарь говорил без всяких выкрутасов. Подумав об этом, Гэвин сразу понял, что такая тактика имеет смысл. Пушкарь был человеком эксцентричным, он никогда не мог выбрать нужное слово. В кругу закаленных бойцов, бывших у него под началом, если тебя считают эксцентриком или глупцом, ты быстро становишься мишенью для насмешек. Поэтому ему пришлось сделать из себя полного безумца. При виде безумия люди начинают нервничать, боятся заразиться и держатся на расстоянии – идеальный вариант для капитана, который желает не только продолжать капитанствовать, но и войти в легенды.

– И точно он бьет? – поинтересовался Гэвин.

– Подбил землеройку с четырехсот шагов. И пуля ни на волос не ушла в сторону! Эта магия получше всей той магии, которую ты когда-то называл своей, Гайлуша-гоготунчик!

Пушкарь поднес мушкет к плечу и прицелился в чайку, парившую в двух сотнях шагов от корабля. Дождавшись, пока чайка снизится, он выстрелил… и промахнулся.

– Нет, конечно, эта красотка не делает за меня все, но от этого я ее еще больше уважаю. Она как море: требует от человека выкладываться по полной.

Гэвин, впрочем, не следил за выстрелом. Он разглядывал сам мушкет. На той части ложа, которая обнаружилась после увеличения приклада, виднелись какие-то бугорки и кружочки с делениями, помеченные крошечными рунами. То, что Пушкарь никак их не упомянул, подсказывало, что пират пока что сам не разгадал, для чего они предназначены.

– Можно взглянуть? – спросил Гэвин.

Пушкарь поглядел на него и расхохотался.

– Хоть ты больше и не Призма, Пушкарь не такой глупец, чтобы давать тебе в руки магическое оружие! – Он сплюнул в море, потом взял тряпку и принялся обтирать осевшую на клинке черную пороховую гарь. – С ней надо обращаться очень аккуратно! Это дама опасная, не хуже Азуры.

Он погрузился в свои мысли. «То есть меня вывели на палубу только для того, чтобы Пушкарь мог похвастаться своим приобретением?» – подумал Гэвин. Нет, он не возражал; любая передышка от гребли была более чем кстати. Конечно, было бы приятнее, если бы, пока он отдыхал, по нему не палили из мушкетов, но, как говорится, в нужде выбирать не приходится.

– Какой бы мне запросить за тебя выкуп? – задумчиво проговорил Пушкарь.

«Ага, так ты вывел меня сюда поговорить? Просто не смог удержаться, чтобы не пальнуть мне разок в голову, а сам тем временем думал о выкупе? М-да, возможно, твое сумасшествие не такое уж и притворное…»

– Мой отец считает меня мертвым. Ха, да я сам еще недавно считал себя мертвым!

…И внезапно воспоминание накатило на него, горячее и острое: схватка на палубе, нападение Гринвуди, два клинка на четверых человек… и как он понял, что нет способа спасти Кипа из этой путаницы сплетенных рук и острых углов, кроме как направить острие в собственную грудь.

«И что на меня нашло? Ох, Каррис, неужели я сделал это только для того, чтобы дать тебе повод мной гордиться?»

Но думать о Каррис было слишком мучительно. Она была единственным сгустком цвета в этом потерявшем краски мире.

«А ведь моему отцу был нужен только кинжал!» Похоже, именно это оружие теперь превратилось в меч-мушкет. Как там назвал его Андросс – «Ослепляющий нож»? Одно дело, когда твоему отцу более важны богатство или положение в обществе, нежели собственный сын, это беда едва ли не всех наследников сильных мира сего. Но чтобы отец был готов убить сына из-за какого-то кинжала? Его собственный отец?

– Тот мальчик, – проговорил Гэвин, – что с ним сталось?

– А-а, я выбросил его за борт. В подарок Азуре. Теперь мы с ней квиты! – Пушкарь неприятно улыбнулся. – Так сколько же я за тебя получу, малыш Гайл? О пять адов, я даже не знаю, как мне тебя теперь называть! Дазен? Все равно что разговаривать с призраком.

– Можешь называть меня Гэвином, так будет проще. Выкуп проси любой, какой захочешь. Чем нелепее будет сумма, тем лучше. Он будет тянуть до тех пор, пока его шпионы не подтвердят, что я действительно я. Вообще-то, скорее всего он попытается сорвать переговоры, чтобы ты меня убил, а он потом смог открыть на тебя охоту. Он выставит тебя кровожадным чудовищем, а сам избежит каких-либо обвинений. Видишь ли, Пушкарь, я ему не нужен.

На лице Пушкаря мелькнула улыбка, словно неожиданное препятствие его обрадовало, но маска тут же вернулась на место.

– Но если ты ему нужен не больше, чем чесотка в штанах, с какой стати Пушкарю хлопотать о тебе, как о собственных драгоценных причиндалах?

«М-да, вопрос…»

Впрочем, золотой язык Гэвина уже заработал снова:

– Если ты меня убьешь, ему больше не нужно будет делать вид, будто он хочет меня вызволить. А значит, вместо корабля с сокровищами он сразу пошлет к тебе военную эскадру.

Пушкарь насупился. Он вспрыгнул на планширь и присел на корточки, придерживаясь за ванты одной рукой.

– Ну ладно, ты мне страсть как помог! – Он снова задумчиво сплюнул в море. – Забавные ребята эти ангарцы. Обихаживают своих галерных рабов, как свободных, ты заметил? Холят и лелеют их, словно родных! Лучшим рабам в команде выдают портвейн, кормят настоящей едой, даже пускают к проституткам! Конечно, бывает, что кто-нибудь и пропадает, но в целом команда так работает гораздо лучше. От кормежки люди крепнут. Правда, на них приходится брать больше еды, соответственно, остается меньше места для груза. Зато эта вот маленькая галера летает в два-три раза быстрее любого другого корабля на Лазурном море! Есть пара галеасов, которые при попутном ветре могли бы за мной угнаться, но и тогда, если дело будет в открытом море, я просто поверну против ветра и оставлю их за кормой. Этот самый кораблик прошел через Врата Вечной ночи! Легкий, как пробка, и шустрый, как ласточка! Для пирата ничего лучше не придумаешь, если с добычей нет проблем. Прекрасный кораблик! И только четыре вертлюжные пушки и одна дальнобойная. Это лучшая галера с лучшей командой на всем Лазурном море… – Пушкарь понизил голос до шепота: – И я ее ненавижу! Только одна большая пушка! Одна! Пожалуй, я потребую себе флагман Паша Веккио, как его там?..

– «Гаргантюа»?

– Точно!

– С этим могут быть проблемы…

– Брось, твой отец же Красный люкслорд, он богаче самого Орхолама! А сам ты – Призма. Да они найдут как возвратить девственность старой проститутке, лишь бы вернуть тебя обратно!

– Дело в том, что я лично потопил «Гаргантюа». Перед битвой в Руской гавани.

В глазах Пушкаря полыхнул убийственный гнев. Одним движением он вытащил из-за пояса пистолет, взвел его и ткнул Гэвину в лицо, едва не выбив ему правый глаз. Если в его безумии что-то и было показным, то не это. Лишь с большим трудом он взял себя в руки и снова поставил курок на предохранитель.

– Этот пленник стал чересчур избыточен, – объявил Пушкарь. – Пристегните его обратно к веслу и не отстегивайте, пока он не отработает свое!

Глава 5

Солнце понемногу выбиралось из-за горизонта. Тея и несколько других Черных гвардейцев заканчивали утреннюю разминку на юте «Странника». Кроме нее, Перекреста и еще пятерых отличников, на этом корабле не было никого с их курса; остальных, вместе с другой половиной старших гвардейцев, распределили на второй корабль. И хотя им постоянно напоминали о том, что они еще не принесли присягу, а следовательно, не могли считаться настоящими Черными гвардейцами, это вовсе не значило, что «нулям» давались какие-либо послабления в их тренировках. Перекрест мужественно старался следовать примеру старших, а остальные, насколько могли, следовали примеру Перекреста, продираясь через сложные комплексы движений, которые они пока еще только видели, но не успели выучить.

Командующий Железный Кулак вел тренировку, не обращая внимания на тех, кто выбивался из темпа. Этот легендарный воитель и прежде был загадкой, но в последние недели понять его было еще сложнее, чем обычно. Тея тщетно гадала, были ли эти упражнения (и то, как позорно они выглядели в исполнении новичков) каким-то особым педагогическим приемом или же командующий Черной гвардией действительно попросту ничего не замечал.

Так или иначе, Железный Кулак довел упражнения до конца и обтер бритую голову влажной тряпкой, чтобы охладиться. Его голова уже поросла жесткой щетиной – он перестал ее брить и мазать маслом после Руской битвы, а точнее, после «Чудесного Выстрела», когда по его молитве пушечное ядро поразило нарождающегося бога с шести тысяч шагов. Бросив мрачный взгляд на восходящее солнце, диск которого еще не полностью оторвался от горизонта, командующий намотал на голову гхотру и стал спускаться по трапу на палубу.

Разминая лодыжку, которую она подвернула, споткнувшись о брошенную веревку («Не веревку, а конец! Мы ведь на корабле!») во время выполнения незнакомой формы, Тея подошла к планширю в том месте, откуда неделю назад свалились в море Кип и Гэвин Гайл.

– Трудно поверить, да? – сказал Перекрест, подходя и опираясь на ограждение рядом с ней. С ним был малыш Дейлос: вечная тень, сопровождающая его сияние.

Замечание Перекреста могло относиться к сотне вещей – трудно поверить, что они участвовали в настоящем сражении? Что битва была проиграна? Что им пришлось сражаться с богом? Что Гэвин Гайл действительно мертв? Впрочем, Тея знала, что он имеет в виду другое.

– Невозможно, – тусклым голосом отозвалась она.

– Что ты вообще об этом думаешь?

Продолжая опираться локтями о перила, Тея повернулась и недоверчиво воззрилась на него. Порой Перекрест казался почти идеальным человеческим существом, а в следующую минуту вел себя как полный идиот.

– Конечно же, это ложь, Перекрест. Это все ложь!

– Красный люкслорд не может лгать, – слабо возразил тот.

Возможно, в этом и не было его вины. Перекрест вырос под влиянием сильных, но добрых людей и сам обладал безупречной нравственностью, поэтому не испытывал того рефлекторного недоверия и презрения к носителям власти, каким обладала девочка-рабыня.

– Брось, Тея, – вмешался Дейлос. – Ты сама знаешь, что Молот обвинял Андросса в том, что тот пытался помешать ему вступить в Черную гвардию. В ту ночь Молот напился, мы все это видели. Он был горячий парень; что может быть такого уж невероятного…

– Не был, а есть, – оборвала Тея.

– Что?

– Как вы смеете списывать Кипа со счетов! Убирайтесь, оба! Мне тошно на вас смотреть!

Дейлос закатил глаза, словно не мог поверить в ее безрассудство – отчего Тее тут же захотелось продемонстрировать ему, как выглядит, когда она действительно безрассудно себя ведет. Перекрест только побледнел. Он оттолкнулся от борта и двинулся прочь. Тея понимала, что он подходил просто проверить ее состояние, как и подобает хорошему командиру, но добрые намерения не искупают всего.

Они удалились без единого слова.

«Ты была с ними грубой и несправедливой, Ти. Тебе следует извиниться». Но она так и не сделала этого.

Андросс Гайл сказал, что в тот вечер он, как обычно, поддразнивал Кипа. Он признал, что никогда не любил своего внука. Может быть, он и сказал что-нибудь лишнее, чего не следовало бы говорить сразу после сражения. Но откуда он мог знать, что Кип пьян? Ему и в голову не приходило, что тот может напасть. Когда это произошло, Гэвин Гайл и раб Андросса были вынуждены вмешаться. Кип случайно ткнул Гэвина кинжалом, и когда тот упал за борт, мальчик был в таком расстройстве, что прыгнул в воду следом за ним.

И на этом с делом было покончено. Капитан гвардии Каррис Белый Дуб (хотя она ведь вышла замуж за Гэвина, так что ее теперь следовало называть «капитан гвардии Гайл»?), обезумев, кричала, что этого не может быть, что Андросс лжет. Кажется, она была готова наброситься на Андросса, но командующий Железный Кулак вмешался и буквально на руках унес ее с палубы. С тех пор она не выходила из своей каюты.

Больше никто не осмелился возразить Красному. Между командующим и Черными гвардейцами, которым было поручено в ту ночь охранять Гэвина, произошло несколько жестких бесед. Но Призма ведь сам велел людям отправляться по койкам; и кто бы мог подумать, что ему может грозить какая-то опасность сразу после того, как он еще раз доказал, какой он герой? Ведь он убил бога!

«Ничего подобного, – возражала Тея. – Это сделал Кип!» Однако теперь, когда Призмы больше не было, попытки исправить их версию событий почему-то казались людям неуместными, и на нее смотрели так, словно она хотела плюнуть на его могилу. Этим человеком восхищались, и каждый из тех, кто остался в живых после разгрома флотилии, доказал свою верность Гэвину в тот самый день, сражаясь рядом с ним.

Это не уменьшало бремени вины, лежавшей на гвардейцах. Они не справились с заданием. Они возвращались домой, в то время как их подопечный был мертв. Такое пятно невозможно стереть.

Снизу послышался звук голосов, прогнав ее дальнейшие размышления. Тея огляделась, удостоверяясь, что на нее не смотрят. Основную часть команды составляли мужчины, и хотя матросы старались не разглядывать Черных гвардеек слишком откровенно – побаивались с тех пор, как Эссель сломала одному из них нос, – они все же это делали. Впрочем, Тея-то никого особенно не интересовала: узкобедрая безгрудая пигалица с короткой стрижкой. Максимум, на что она могла надеяться, – это что большие сильные мужчины согласятся взять ее под крыло в качестве талисмана. Девятерых из десяти этих мужчин она могла бы избить до полусмерти, но они этого не знали.

Впрочем, в настоящий момент она была только рада остаться незамеченной. Внизу, прямо под ней, располагалась каюта Андросса Гайла. На протяжении последней недели Тея подслушивала на этом месте, пользуясь любым удобным случаем. Время от времени она для разнообразия взбиралась на ванты и следовала указаниям матросов, обучаясь крохам их ремесла. Порой делала вид, будто молится, и подолгу сидела неподвижно. Или притворялась скорбящей – ведь именно здесь Кип прыгнул (или был выброшен) за борт. Однажды притворные слезы даже сменились настоящими. Кажется, она привязалась к Кипу больше, чем предполагала.

К ней подошел Железный Кулак. Тея хотела подняться с палубы, но командующий жестом показал, чтобы она оставалась сидеть. Какое-то время он просто стоял рядом. Тея была бы рада такой молчаливой поддержке, если бы не боялась, что он может догадаться, почему она выбрала для сидения именно это место. В конце концов он произнес:

– Кип… Молот… просил меня позаботиться о том, чтобы документы о твоем освобождении никуда не затерялись. Я сделаю это. Ты сама знаешь, что ты одна из наших лучших курсантов, а в Черной гвардии отчаянно не хватает хороших бойцов. Но выбирать тебе. Когда я был в твоем возрасте, я принес присягу, потому что от меня этого ожидали, а не потому, что хотел этого или считал правильным. Я не стану поступать так с тобой, Тея.

Договорив, командующий удалился.

Тея обняла колени и задумалась: «Допустим, меня освободят – и что дальше? Вернуться домой? Выйти за какого-нибудь лавочника? Обучиться ремеслу? Но какому?» Все это было слишком непривычно, слишком далеко от всего того, что случилось с ней за последние месяцы.

Пообещав себе, что подумает об этом позже, она снова напрягла слух, пытаясь уловить голос Андросса Гайла. В начале пути он никогда не оставлял окно своей каюты открытым, но в последние дни его открывали то и дело. По утрам было больше всего шансов что-нибудь услышать; потом поднимался ветер и начинал сносить все звуки. Тем не менее семь дней спустя она так и не узнала ничего сто́ящего. Большей частью Андросс просто отдавал распоряжения – вполне невинные – своему комнатному рабу Гринвуди, старому парийцу, которому Андросс, кажется, полностью доверял.

Вот и сегодня день был снова потерян впустую. Тея не услышала почти ничего нового. Андросс с Гринвуди так давно работали вместе, что их речь была обрывочной, полной умолчаний и пауз, имевших смысл лишь для них двоих.

– И никаких свидетельств, что он не заблуждается?

– Никаких, сэр. Разумеется, когда мы получим свидетельства, для одного из нас будет уже слишком поздно…

– Будет слишком поздно в любом случае, – отозвался Андросс. Его голос звучал громче: он стоял возле иллюминатора. – Проклятие, Гринвуди! Он был практически у меня в руках! Я почти держал его за рукоятку!

– Это моя вина, господин.

– Да нет же! Ты снова спас мне жизнь.

– У меня не так много сил, как прежде, господин. Я позволил застать себя врасплох.

Тея нахмурилась и плотнее закуталась в свой серый курсантский плащ, ища тепла. Так, значит, Гринвуди застали врасплох? Кто, Кип? То есть Кип действительно на них напал? Но как это возможно? Кип никогда в жизни не совершил бы такую глупость, верно?

«Ну, то есть глупость-то он мог совершить запросто – но покушение на убийство? Нет. Кто угодно, только не Кип!» Он мог ударить с целью причинить боль, но не искалечить и не убить. Ей уже доводилось видеть его в гневе.

– Есть и светлая сторона, мой господин: в этом году вас не ждет Освобождение.

Тон Гринвуди был шутливым, но у Теи по спине побежали мурашки. Что?! Андросс Гайл собирался прорвать ореол? Но почему Гринвуди говорит об этом так беззаботно?

Из иллюминатора высунулась рука, и в небо, хлопая крыльями, рванулся почтовый голубь, заставив Тею вздрогнуть. Впрочем, никто на палубе, кажется, не обратил особого внимания ни на ее испуг, ни на голубя – в последние несколько дней их отправляли часто.

Потом голоса стали глуше: Андросс закрыл иллюминатор. Тее хотелось немедленно подняться и уйти, но она прекрасно понимала, что сидит на палубе непосредственно над Андроссовой каютой, и даже при ее малом весе доски палубы могут заскрипеть от перемещения тяжести. Поэтому она выждала еще несколько минут, делая вид, будто медитирует.

Кип был ее партнером по тренировкам. Он выиграл у Андросса Гайла ее бумаги – Тея до сих пор не знала, что ему пришлось поставить на кон, – после чего немедленно попытался ее освободить. Он прислушивался к ней, когда они обсуждали стратегию. Впервые за всю жизнь Тея чувствовала, что она, рабыня, действительно может сказать что-то важное и умное.

Поймав себя на том, что мертвой хваткой сжимает флакончик с оливковым маслом, висевший у нее на шее, Тея заставила себя разжать пальцы. Это был символ ее рабского положения – подарок от Аглаи Крассос, служивший одновременно угрозой и напоминанием. Предположительно, оливковое масло должно было облегчить ей работу в рабских борделях – оливковое масло, благодаря которому она сможет выжить, обслуживая от тридцати до пятидесяти мужчин в день. Каждый раз, когда Тее казалось, что у нее не остается больше сил, она прикасалась к этому маленькому напоминанию о своем рабстве. О том, что может с ней случиться. О том, от чего Кип пообещал избавить ее навсегда.

За те несколько коротких месяцев, что они тренировались вместе, Кип стал для нее больше чем просто напарником – он стал ее лучшим другом. И она осознала это только сейчас. Ее не оказалось рядом, когда она была ему нужна.

«Не может быть, чтобы Кип действительно погиб! Если он не поддался панике, то вполне мог продержаться на плаву до утра. Про акул в этих водах вроде бы ничего не слышно… Хотя, конечно, выжившие вряд ли охотно обсуждают ужасы, которые запросто могли случиться и с ними тоже… Если Кип дотянул до рассвета, то его могло подобрать какое-нибудь судно работорговцев. Учитывая, сколько он извлекал накануне, у него наверняка был приступ световой болезни, даже если он не был ранен. Даже его сумка с очками осталась лежать на койке! Он там совсем беспомощен…»

То есть, даже если Кипу удалось остаться в живых, сейчас он, скорее всего, был прикован к какому-нибудь веслу. И ни Тея, ни кто-либо еще ничего не могли для него сделать.

Глава 6

Зимун стоял в лодке, заслонив ладонью глаза и глядя вдаль; его тяжелый пистолет был опущен дулом вниз. Кип бросился на него, вырвав весла из уключин. Внезапный шлепок весла о воду отвлек внимание Зимуна – он посмотрел сперва в направлении звука и лишь потом на Кипа.

Руки Кипа были слишком слабы, чтобы поднять их вместе с тяжестью прикованных к ним весел, однако он и не стремился к тому, чтобы это выглядело красиво. Его плечо врезалось в бок Зимуна на уровне ребер, заблокировав руку, державшую пистолет. От силы столкновения обоих подбросило вверх, и тут Кипово массивное телосложение объявило: «А вот тебе, братец, вся моя инерция в подарок!»

Более щуплый Зимун отлетел, как пробка, ударился лодыжками о борт шлюпки, уморительно перекувырнулся в воздухе и плюхнулся в воду на некотором расстоянии от лодки. Кип тоже рухнул, врезавшись щекой в палубу – его руки, на которых гирями висели весла, вывернуло назад, так что он не смог предохраниться от удара. Тем не менее он остался внутри шлюпки, а это главное.

С силой, которой сам за собой не подозревал, Кип вернулся в вертикальное положение, одновременно наполняясь синим люксином. Прилив удовольствия от процесса извлечения и от вида его барахтающегося в воде мучителя был настолько мощным, что он едва не упустил самое главное: шлюпка была пропитана люксином! Красным и желтым. И от этого люксина отходил длинный люксиновый шнур, тянувшийся к Зимуну.

Молодой цветомаг показался на поверхности, и Кип увидел в его руке зияющее дуло пистолета. Зимун целился в него! Вот он нажал на спуск, кресало ударило по кремню…

Ничего не произошло. Вода намочила порох. Зимун снова скрылся в волнах.

Поспешно соорудив в каждой ладони по синему лезвию, Кип перерезал зеленые люксиновые кандалы, приковывавшие его запястья к рукояткам весел.

Зимун повел рукой, описывая широкий полукруг, и Кип понял, что он нащупывает люксиновый шнур. Без размышлений Кип бросился в воду с противоположной стороны шлюпки.

Уже погружаясь в волны, он понял, что совершил ошибку. «Почему вместо того, чтобы спешить избавляться от оков, ты сразу не перерезал этот треклятый шнур? Глупо, Кип, глупо!»

Он все еще барахтался под водой, отчаянно дрыгая ногами, чтобы оказаться как можно дальше от Зимуна, когда море вокруг содрогнулось, словно в него рухнул морской демон. Вынырнув, Кип увидел на месте лодки взметнувшуюся вверх башню черного дыма и красно-оранжевых языков пламени. Зимуна не было видно: их разделяла шлюпка.

Даже если бы Кип был вполне цел и здоров, Зимун все равно плавал лучше. «Похоже, сегодня отомстить не удастся… Если Зимун меня увидит, то наверняка постарается догнать, а если догонит, то утопит».

Еще несколько мгновений Кип просто покачивался на волнах. Он не мог плыть! Руки были словно свинцовые грузила, а ноги хоть и не отнялись, но это должно было случиться очень скоро. Если он не будет паниковать, жир позволит ему продержаться на воде – но никакой жир не спасет его от Зимуна и тем более от пиратской галеры.

Кип огляделся, ища ее глазами, но с воды корабля видно не было. Ну, для пиратов-то не будет проблемы найти их с Зимуном, учитывая, какой фейерверк Зимун устроил из шлюпки.

«А-а! Все просто!»

Кип втянул в себя столько синего, сколько смог удержать, и начертил вокруг кистей своих рук полые трубки. Подождал, пока они наполнятся водой, а потом выбросил люксин из кончиков пальцев, выталкивая воду наружу. Словно отдача при выстреле из мушкета, выброшенная назад вода толкнула его вперед. Кип удлинил трубки, чтобы опираться на них подмышками, набрал в легкие побольше воздуха, нырнул и развернулся головой к берегу.

Главное, что Зимун ничего не заметил.

Его скорость была гораздо меньше, чем у Гэвина Гайла, когда тот сражался с морским демоном. Кип понимал, что делает что-то не так, но не мог взять в толк, что именно. Тем не менее он все равно двигался в три-четыре раза быстрее, чем если бы плыл обычным способом. Вскорости до него дошло, что сравнительно небольшая скорость на самом деле была благословением: он не оставлял после себя кильватерный след, по которому пираты могли бы отследить его местоположение.

Часом позже (или, может быть, ему только показалось, что это заняло так долго) Кип, пошатываясь, выбрался на берег. «Нужно укрыться где-нибудь под деревьями. Если я рухну и отключусь прямо здесь, где меня видно с моря, все мои усилия пойдут прахом». Он двинулся вперед, заставляя себя передвигать босые ноги, поскрипывая нагретым на солнце песком. На аташийском побережье полно таких вот великолепных пляжей. Над его головой молчаливо покачивались пальмы. Дотащившись до тени ближайшей из них, он наконец обернулся, чтобы поискать взглядом Зимуна.

Их шлюпка уже догорела и ушла под воду, и даже черный дым постепенно развеивался по ветру. Галера, однако же, болталась возле того места, где это произошло. Кип не очень хорошо разбирался в морских судах, но это показалось ему довольно маленьким. Может быть, шагов тридцать в длину… хотя на таком расстоянии трудно сказать. Никакого флага он не разглядел. В любом случае это был не корабль Пушкаря.

Тем не менее галера сбавила ход, и Кип увидел, что с дальнего борта в воду сбрасывают конец.

Так, значит, Зимун все же остался жив! У Кипа упало сердце. Если бы пиратское или даже самое обычное судно подобрало его самого, он бы наверняка волновался, что его сделают рабом. Он бы считал, что его шансы остаться на свободе исчезающе малы. Но у Зимуна, конечно же, не было ни подобных опасений, ни подобных надежд. Не пройдет и недели, как он скорее всего будет капитаном этой галеры. «Да поразит его Орхолам! Да ослепит его Орхолам! Да заберет Орхолам его свет в жизни и в смерти!»

Впрочем, на данный момент Кипу ничего не угрожало. Нужно было найти воду, потом еду, потом путь домой. «Однако вряд ли мне встретятся серьезные препятствия. Все это неважно, и моя жизнь тоже неважна. Важно лишь то, что я должен донести людям». Той ночью несколько человек видели, как Гэвин Гайл свалился за борт после того, как его проткнули мечом. Наверняка его считали мертвым. Но Кип знал, что это не так, и только Кип знал, что Гэвин попал к Пушкарю.

Он вернет своего отца, пусть даже против него будут сами боги!

Глава 7

Пистолет оказался бесполезен. Хуже того, в припадке раздражения Зимун вышвырнул его в море.

Лежа на воде, он следил за приближением пиратского судна. Без сомнения, эти люди считают, что сделают его рабом. Без сомнения, они предпримут такую попытку. Зимун не мог удержаться от улыбки: в жизни так редко выпадает шанс убивать, не думая о последствиях!

«Хорошо бы иметь больше цветов, но должно хватить и синего». Синий люксин он накопил в плечах и спине, там, где кожа была закрыта рубашкой. Зимун плохо умел прятать люксин – это вызывало неприятные ощущения, и к тому же его никогда не удавалось полностью убрать с поверхности кожи. Она вечно оставалась голубоватой, словно он замерз до полусмерти. Зимун мог в совершенстве делать тысячу вещей, но умение скрывать свое совершенство в их число не входило.

Пылающий остов шлюпки наконец догорел, и последний дымящийся брус с шипением погрузился в воду. «Будем надеяться, что пираты не зададутся вопросом, почему от какой-то шлюпки оказалось столько дыму. Может быть, они решат, что на ней перевозили смолу или черный порох».

По крайней мере, Кип, кажется, наконец-то сгинул. Зимун не видел и не слышал его после того, как лодка взорвалась, и не верил в то, что парню удалось выбраться. Он и сам был вынужден нырнуть поглубже, чтобы избежать взрывной волны и разлетающихся обломков. Жаль, что с лодкой пришлось расстаться. Следовало предвидеть, что Кип выкинет что-нибудь этакое: парнишка оказался скользким типом, да и двигался быстрее, чем можно было предположить, учитывая его массу и повязку на глазах.

«Ну да ладно, все это неважно. Сейчас меня выудят из воды… Они бы все равно меня подобрали, даже если бы я был в шлюпке. Надо только подождать». Плавал Зимун свободно; в городке Яблоневый Сад, где он вырос, все дети плавали часами просто для забавы, прыгая в воду с длинной веревки или соскальзывая по гладким камням водопада.

Спустя несколько минут галера была уже рядом. Ему бросили конец, потом перебросили через борт сеть, и беззубый матрос крикнул, чтобы он поднимался.

«А что еще мне делать, кретин? Мокнуть в воде?»

Зимун вскарабкался на борт и проворно перепрыгнул через ограждение, игнорируя направленные в его сторону обнаженные мечи в руках четверых пиратов. «Мушкетов не видно. Это хорошо». Тем не менее пока что он не поднимал взгляда, дожидаясь, кто заговорит первым.

– Молодой, – заметил помощник капитана, тот самый беззубый моряк, отвратительный, как жизнь галерного гребца. – Тощий, но вроде не заморыш. В таком возрасте они быстро крепчают. Да-а, как раз то, что нужно… Тренч вчера кашлял кровью, вот мы его и заменим. Орхолам улыбнулся нам!

– Вы что, хотите сделать меня рабом? – спросил Зимун тоном перепуганного мальчишки.

Тут заговорил капитан. Это был аташиец с заплетенной в косички бородой. Впрочем, его глаза были карими, а не синими, как обычно у представителей его племени.

– «Рабом»? Какое мрачное слово! У нас здесь не рабство, а работа. Разве Орхолам не сказал, что все люди братья? Вот ты и будешь трудиться рядом со своими братьями за веслом!

– А если я откажусь? – спросил Зимун.

Он позволил люксину стечь по внутренней стороне руки к пальцам – поскольку его руки были опущены, это было совсем незаметно.

– Работать должны все, – с нажимом повторил капитан. – Мой корабль – мой мир.

Сейчас был самый подходящий момент, чтобы сделать ему предложение, открыть, что он имеет дело с полихромом. Капитан не казался особенно воинственным типом. Он даже ни разу не ударил Зимуна, хотя имел для этого все возможности.

– У меня есть идея получше, – сказал Зимун. – Как насчет…

Он швырнул дротик синего люксина в лицо пирата, который стоял к нему ближе всех. Острие раздробило крючковатый нос моряка и прошло прямо в мозг. Зимуна развернуло отдачей, и он использовал энергию поворота, чтобы выпустить еще один люксиновый снаряд, отхвативший другому моряку кисть руки возле запястья. Третьему он швырнул в грудь люксиновый ком, сбив его с ног. Спустя мгновение Зимун снова замер, уже держа наготове новый дротик. Тот медленно вращался в его левой руке, направленный острием на капитана.

Его действия, столь внезапные и стремительные – и столь же внезапно прекратившиеся, – привели моряков в ступор. Они никак не отреагировали на нападение. Не двигался и Зимун: сейчас любое движение могло побудить их к действию. Если бы пираты набросились на него все разом, он, возможно, и смог бы перебить всю команду, но тогда у него бы не осталось людей, чтобы управлять кораблем. Сам он не имел ни малейшего представления о навигации. Он воспользовался паузой, чтобы пополнить свой запас люксина.

– Как насчет того, – продолжил Зимун, словно ничего не случилось, – если я на время присоединюсь к вашей команде? Видите ли, капитан, я полихром. Сейчас я использовал только один цвет – а у меня их шесть. Вы отведете мне каюту вашего помощника. Я обязуюсь драться за вас в трех сражениях или плавать с вами три месяца, если сражений не будет. Моя магия обеспечит вам верную победу. Только подумайте – три сражения, которые вы гарантированно выиграете! А потом, когда мы с вами будем в расчете, вы отвезете меня на Большую Яшму и позволите сойти с корабля вместе с той долей добычи, какую сочтете нужным для меня определить. Вы по-прежнему останетесь капитаном. Я не возьму с вас ничего лишнего. Мы расстанемся друзьями.

– А если я не соглашусь? – спросил капитан. Его рука подергивалась в направлении пистолета, висевшего в кобуре у него на поясе.

– Тогда я вас убью и повторю свое предложение вашему первому помощнику. Может быть, он не станет спешить бросаться вам на выручку, зная, что бездействие сделает его богатым.

– Баррик был хорошим человеком, – проговорил капитан, глядя на убитого.

Второй, лишившийся кисти, был уже без сознания от потери крови, но его еще можно было спасти.

– К вашему сведению, – добавил Зимун, игнорируя его слова, – очень скоро я стану самой значительной персоной в Семи Сатрапиях. Возможно, в будущем мне пригодится человек с вашими талантами.

Капитан перевел взгляд с Зимуна на своего помощника – тот стоял с каменным лицом. Капитан запустил пальцы в кисет с табаком. Вытащил щепоть, засунул за щеку. Поглядел на моряка, обливавшегося кровью на палубе.

– Роул, перевяжи его.

Помощник – которого, очевидно, и звали Роулом – поспешил выполнить распоряжение. Зимуну капитан так ничего и не ответил. Тот не торопил его. Смертоносный дротик по-прежнему медленно вращался в его руке, нацеленный в капитанскую грудь.

Капитан сплюнул на палубу. Коричневый от табака плевок угодил в лужу крови. Капитан нахмурился.

– Согласен, – выдавил он наконец. – У меня есть пара счетов, с которыми ты можешь мне поспособствовать. В особенности один пират… Если ты поможешь мне с ним разобраться, я отпущу тебя сразу после этого боя. Клянусь честью сына моряка и потаскухи!

С легкой опаской он протянул Зимуну руку. Это проявление страха окончательно успокоило Зимуна. «От человека, который так меня боится – а ведь он еще даже не видел всего, на что я способен, – вряд ли можно ждать попытки предательства. Вот и славно!»

– Что за пират? – небрежно спросил Зимун.

– Он воображает себя чем-то вроде канонира. «Капитан Пушкарь» – так он себя называет.

Глава 8

Когда «Странник» подошел к пирсу, Тея уже стояла на своем привычном месте у планширя. В дополнение к обычной толпе моряков, портовых рабочих, купцов и рыбаков, среди которых порой попадались и благородные господа, сейчас причал Большой Яшмы был забит простым народом – люди жаждали узнать, вернулись ли домой их родные и близкие. Вместе с ними на причале теснились рутгарские солдаты, грузившиеся на корабли, чтобы присоединиться к той самой битве, откуда уже вернулись Тея и ее друзья.

Пассажиры корабля столпились посередине палубы у борта, откуда на берег спускали сходни. Придерживаясь рукой за ванты, Тея вспрыгнула на планширь, шагнула наружу, взялась обеими руками за пеньковую сеть и ловко съехала по ней на берег. Ее пронзила вспышка радости от того, что она еще помнила, как это делается. Вначале ее уроки включали в себя ежедневные занятия акробатикой, но с тех пор, как она начала тренироваться с Черными гвардейцами, от них пришлось отказаться.

Еще цепляясь за сетку, Тея увидела, что причал усеян людьми, жаждавшими услышать новости. Флагман Андросса Гайла был первым из кораблей их разбитой флотилии, добравшимся до родного берега. Почтовый голубь уже донес до Яшм известие о поражении, но всем не терпелось узнать подробности. Борт судна стукнулся о причал, и движение прекратилось. Матрос, повисший на сетке рядом с Теей, ухмыльнулся ей и первым спрыгнул на берег, тут же бросившись к кнехтам, чтобы закрепить причальный конец. Тея соскочила мгновением позже – хотя и не так далеко, ввиду своего щуплого телосложения, – и нырнула в кипящий водоворот тел, болтовни, друзей и родственников, продавцов еды и спиртного, готовых обслужить любого, кому не терпелось набить живот настоящей пищей и промочить глотку после застоялой корабельной воды.

Погружение в толпу, которой не было до нее никакого дела, принесло Тее странное облегчение. Она была достаточно мала ростом, чтобы полностью раствориться среди окружающих. Ее аборнейская наставница по акробатике и боевым искусствам, лишь ненамного выше ее ростом, рекомендовала Тее исследовать людские массы, учиться различать их настроения. Одно дело – разъяренное скопище болельщиков, покидающих ипподром после того, как их фаворит проиграл соревнование, и совсем другое – радостная толпа, высыпавшая навстречу танцорам и диковинным зверям, привезенным в Одессу к празднованию Солнцедня.

Есть особого рода осознанность, которую можно развить, лишь находясь в когтях подобного зверя. Даже если вокруг тебя движутся тысячи или десятки тысяч тел, ты можешь уследить только за тем десятком или дюжиной, что находятся непосредственно рядом с тобой, особенно если ты мала ростом. И прежде всего ты должна следить за собственными перемещениями. Существует некий неопределенный предел, до которого твои движения, какими бы они ни были напористыми, даже грубыми, не будут сочтены агрессивными. Здесь важно чувство момента: если к тому времени, как задетый тобой человек повернется, тебя уже не будет рядом, его минутное недовольство будет тут же забыто. Тея ныряла, толкалась, уворачивалась, протискивалась между людьми; ее движения были текучими, а ум полностью погружен внутрь тела.

Ее наставница, магистр Лиллифилд, женщина с телом молодой девушки и лицом, изрезанным морщинами, как фасад Красных Утесов, однажды даже хотела взять Тею вместе с дочкой ее хозяина в Темный квартал, когда там были массовые волнения, – для получения опыта. Это ангарское гетто существовало в Одессе уже несколько веков, и в нем царила ужасающая нищета. Хозяин Теи, впрочем, никогда бы не позволил ничего подобного.

Знакомое великолепие семи башен Хромерии, сверкающих на солнце, сегодня не принесло Тее радости. Ей было некуда податься. Командующий Железный Кулак дал своим гвардейцам только одно напутствие: «Этот день ваш. Завтра с утра встречаемся на тренировочной площадке, как обычно».

Тею переполняла беспокойная энергия. Ей было необходимо побродить. Обычно это было хорошей практикой: чем лучше ты знаешь город, тем проще потом даются учебные задания в Черной гвардии. Однако сегодня ее ждало дело.

Она поймала себя на том, что опять сжимает этот треклятый флакон. Задействует руку, которая ей нужна, чтобы пробираться через толпу.

«Ты слишком много думаешь, Ти!»

* * *

Тея уже выбиралась из портового квартала, когда на нее налетел какой-то человек. А ведь, казалось бы, она отодвинулась достаточно, чтобы миновать его, лишь слегка задев. Столкновение могло быть только преднамеренным – но к тому времени, как она сообразила это, человек уже исчез. Зато в ее руке появилось что-то новое, чего там не было прежде.

Она остановилась и повернулась, потеряв движение, потеряв ритм. Толпа вынесла ее на базар, примыкавший к порту. «Я даже не успела заметить, как он выглядел! Темный плащ… И под ним, кажется, что-то серое… Проклятие, нет, потеряла!» Как будто она была каким-нибудь дилетантом.

Выбравшись из людского потока, Тея поглядела на то, что держала в руке. Записка. Она сразу же поняла, что ей не понравится то, что там написано.

«Тея, посмотри в парилле. Прямо сейчас».

Формальное обучение, полученное Теей касательно своего особого цвета, было коротким, однако магистр Марта Мартаэнс успела ей вдолбить, что при виде зрачков, расширяющихся настолько, что белков практически не остается, люди не просто чувствуют беспокойство – они приходят в ужас. Тем не менее подобная манипуляция с глазами необходима, чтобы видеть парилл – цвет, располагающийся в спектре настолько же ниже под-красного, насколько под-красный расположен ниже видимого красного диапазона. В прошлом Тея просто расширяла зрачки и тут же сужала их обратно, стараясь сделать это как можно быстрее, но эта процедура была утомительной. Сейчас она надела темные очки, выданные ей командующим специально для этой цели, и принялась расслаблять глаза. «Еще… еще немного…»

Первым, что она увидела в парилловом диапазоне, была надпись поперек груди широкоплечего хромерийского охранника. Мерцающие, переливающиеся буквы плавали в воздухе, тончайшие, невесомые. Они гласили:

«Подкуплен».

У Теи перехватило дыхание. «Что?.. Почему?..» Внезапно на нее навалилась пассивность. Она стояла, словно мишень, разинув рот, как какой-нибудь провинциал, впервые оказавшийся на Яшмах. Глазея перед собой – вместо того чтобы двигаться, работать, планировать.

– Вам чем-нибудь помочь, мисс? – прогудел охранник, заметив ее взгляд.

Тея покачала головой и поспешно прошмыгнула мимо него. Она вышла на рынок, где на нее бросил взгляд глашатай, стоявший на своем маленьком возвышении. Над его головой плавали три буквы:

«Наш».

«Погоди-ка, он действительно смотрит на меня? Но что это вообще за люди? Чем они занимаются? Почему мне все это показывают?» Ясно было одно: у них имелся извлекатель парилла, причем очень искусный. Более искусный, чем Тея, – написанные им слова не растворялись сразу же в воздухе… «Или он находится где-то поблизости и расставляет эти маячки за несколько секунд до того, как я туда посмотрю?»

На стене переулка светились слова:

«Тея, тебе сюда».

Она замерла.

На стене напротив:

«Мы не сделаем тебе ничего плохого».

И на той же стене поодаль – облачко высвобожденного света: там какой-то человек опирался рукой о стену, где виднелись призрачные слова:

«Только мы можем…»

На этом надпись обрывалась, и даже то, что было видно, на ее глазах рассыпалось и исчезло после того, как человек, ничего не подозревая, провел рукой дальше по стене.

У нее заколотилось сердце. «Дыши, Тея, дыши… Вот так люди и слетают с катушек. Начинают видеть то, чего не видит никто другой. Воображают скрытые заговоры…»

Однако безумцы безумны потому, что того, что они видят, нет на самом деле.

Тея за свою жизнь встречала лишь двоих извлекателей парилла, помимо себя. Одна была магистр Мартаэнс, которая дала ей несколько уроков по поручению ее прежней владелицы, Аглаи Крассос. Вторым был тот незнакомец, что проткнул парилловой иглой шею женщины и оставил ее посреди улицы умирать.

Переулок лежал перед ней, словно приглашая.

«Тея, тебе сюда».

Тот незнакомец – очевидно, наемный убийца – убивал при помощи твердого парилла, как рассказывалось в историях. Однако магистр Мартаэнс клялась, что твердый парилл извлечь невозможно; по крайней мере, она сама этого не умела. «Но если я научусь извлекать твердый парилл, то смогу и защищаться от него, верно? Может быть, эти люди покажут мне, как это делается?»

Парализованная нерешительностью, ругая себя за собственную пассивность, Тея поглядела в дальний конец переулка.

Главное преимущество парилла состоит в том, что никто, за исключением нескольких человек во всем мире, не может его видеть. Если бы свидетелем их убийств мог стать любой, парилловые убийцы лишились бы своего главного оружия. Что делало Тею угрозой для их могущества. Она ведь видела, как совершилось убийство, – возможно, они боялись, что она видела и убийцу?

«Итак, Тея, желаешь ли ты оказаться в обществе человека, который, как тебе известно, уже убил одну невинную жертву и для которого само твое существование представляет угрозу?»

Когда Тея задала себе вопрос таким образом, все, что оставалось от ее любознательности, съежилось, словно маленькая уродливая изюмина, занявшая место большой сочной виноградины.

Тея любила виноград. И терпеть не могла изюм. Это вовсе не то же самое, что бы там ни говорили люди.

Но если этот человек просто желал ее убить, он бы это уже сделал. Его парилловые послания свидетельствовали о способности подобраться к ней вплотную незаметно для нее. Значит, он хотел сперва встретиться с ней наедине. Зачем?

«Это не может кончиться ничем хорошим. Этот человек – убийца! Если твоему врагу что-то нужно, ни в коем случае не давай ему этого».

Тея бросилась бежать.

* * *

Несколько человек бросили на нее удивленные взгляды, когда она рванула с места, но ей было наплевать. Пока никто не заорал «Держи вора!», никому не было дела до бегущей по улице молодой девушки. Следующий перекресток оказался оживленным, и Тея нырнула в толпу на такой скорости, какая только была в пределах человеческих возможностей. Перепрыгнув через упряжь, она проскользнула между быками и высоченным возом сена, который они тащили, так что возница даже не успел вскрикнуть от неожиданности. Потом пробежала по бортику небольшого фонтана, установленного в центре перекрестка, и просочилась сквозь очередь стоявших за водой. Кинулась к следующей улочке, потом остановилась, вернулась на несколько шагов и юркнула в боковой проход. Пробежала его до конца, едва не поскользнувшись на каком-то мусоре и помоях, выбежала на параллельную улицу, свернула в противоположную сторону, после чего тут же нырнула в новый переулок.

Начинало моросить. Тея даже не заметила, что небо затянулось облаками. Остановившись, она стащила с себя темные очки, швырнула под ноги сумку, вывернула плащ тускло-синей стороной наружу, снова повесила сумку на шею, но на этот раз спереди, и натянула плащ поверх нее. Подняла капюшон и влилась в поток людей, торопившихся убраться с дождя. Когда спешишь, сложнее изменить походку. При неторопливой ходьбе Тее без труда удавалось крутить бедрами, изображая женщину более пышного телосложения, – для этого нужно всего лишь ставить одну ногу перед другой, словно идешь по канату. Но сейчас она двигалась бодрой рысцой, делая вид, что боится вымокнуть, и ее профессионализма уже не хватало.

На ходу она принялась рыться в сумке. У нее при себе было не так много вещей, которые можно было использовать для маскировки, но среди них нашлась ярко-желтая шаль и головной платок. На следующем перекрестке Тея нырнула в лавку какого-то торговца, как бы для того, чтобы срезать угол и выйти через нее в следующий переулок. Здесь она опустила капюшон и вытащила платок – то ли красный, то ли зеленый, она не знала точно. Гвардейцы любили подшучивать друг над другом, и поскольку все были в курсе, что у Теи проблема с цветами, никто так и не удосужился сообщить ей, какого он цвета.

Платок она повязала на голову, а шаль набросила на плечи и поспешно завязала. Опустила подбородок и не спеша вышла в ту же дверь, в которую вошла, придерживая плащ рукой, чтобы он не распахнулся. Выпуклость сумки спереди придавала ей вид беременной, а положение руки еще больше подчеркивало эту видимость. Тея терпеть не могла медленные обличья – маскировки, не позволявшие ей моментально убраться с места. Однако именно медлительность отводила от нее подозрения, что делало такую маскировку весьма эффективной при бегстве.

Выходя, она едва не столкнулась с высоким человеком в сером плаще, который, как и она, вошел в лавку и направился к выходу в переулок. Может быть, это было просто совпадение. Может быть, это был самый обычный человек, спешивший домой в дождь.

Протащившись два квартала вынужденно медленным шагом, с рукой на раздутом животе, Тея снова пустилась бежать. Но не домой. Ее целью была пивоварня, в которой Марта Мартаэнс, по ее словам, снимала комнату.

Это заведение, носившее название «Поцелуй девы», располагалось в приземистом квадратном здании. Как у большинства домов на Большой Яшме, его стены были выбелены, а сверху имелся купол – в данном случае вызывающе розовой окраски. Деревянные двери украшало только стилизованное изображение женского профиля с вытянутыми губками. Никакой надписи тоже не было.

Тея решительно постучала. Дверь открыла девочка не старше десяти лет, очевидно, ученица пивовара.

– Здесь снимает комнату Марта Мартаэнс? – спросила Тея.

Большие карие глаза девчушки расширились. Она поколебалась.

– Подождите, пожалуйста, я сейчас вернусь. Две секундочки!

«Странная какая-то…» Тее не нравилось, когда люди вели себя странно в моменты, когда ее жизнь висела на волоске. Ее гортань по-прежнему была стиснута, но девушка постаралась перевести напряжение в тело, готовясь к возможному нападению. Она знала, что тело двигается быстрее, когда ты насторожен и одновременно расслаблен, однако сейчас едва ли был шанс найти в себе достаточно спокойствия.

Она огляделась, всматриваясь в дождь, оценивая каждого из проходящих, но на улицах оставалось уже совсем немного людей, а ливень все усиливался.

Последний разговор Теи с ее наставницей сложился не лучшим образом. Та считала, что даже упоминание о возможности использования парилла как орудия убийства может привести к тому, что на извлекателей парилла снова начнется охота. Вскорости после этого Тея потеряла возможность обучаться у магистра Мартаэнс, поскольку Андросс Гайл каким-то способом заставил Аглаю Крассос переписать бумаги Теи на него. С тех пор они больше не виделись.

Дверь снова отворилась, и сухощавая женщина в переднике жестом пригласила Тею в дом.

– Бел! – гаркнула она. – Ты что это оставляешь гостей ждать за порогом? Чему тебя учили?

Лицо малышки Бел поникло. Она бросилась в глубь дома.

– Любит поплакать, – со вздохом пояснила хозяйка.

На ее голове был повязан платок, накрученный на манер мужской гхотры, чтобы густая копна каштановых волос не мешала работать. А работа в пивоварне, очевидно, шла полным ходом: кожа женщины блестела от пота, на жилистых руках выпукло проступали вены.

– Мне нужно приглядывать за суслом, так что простите за прямоту, но кто вы такая и что вам нужно?

– Меня зовут Тея… Адрастея. Я зашла проведать мою бывшую наставницу, Марту Мартаэнс, если она еще здесь.

Тея стащила с головы промокший платок и скинула с плеч плащ, открыв висевшую на животе сумку.

– Ха! Я-то уж было решила, что вы на шестом месяце! Даже подивилась, почему она ничего мне не сказала на этот счет, – ухмыльнулась хозяйка, кивая на фальшивый живот. – Марта съехала. И вы не первая, кто о ней спрашивает. Я скажу вам то же самое, что сказала тому человеку, поскольку это чистая правда. Мы с Мартой ладили – она малость с норовом, но человек хороший. Понятия не имею, куда она направилась. Работу в Хромерии она потеряла, а других причин оставаться здесь у нее не было, так что ничего странного, что она решила уехать.

Пивоварша прошла к стойке и сунула под нее руку.

– Однако я скажу вам еще кое-что. Она оставила записку, которую я должна отдать только девушке, которую зовут Теей. И чтобы вы знали: тот человек, который о ней справлялся, предлагал мне деньги, чтобы я вас задержала.

Тея тут же вскинулась, готовая к схватке. Ее взгляд переместился с лица женщины на середину корпуса. Именно здесь, в центре, рождается движение, все остальное можно охватить периферийным зрением.

– Я их не взяла, – невозмутимо продолжала хозяйка. – Я вам не какая-нибудь дикарка. К тому же он был какой-то странный, рыжие волосы этакой бахромой, а за ними лысина. И еще это ожерелье – я его особо не разглядывала, но… Мой папаша раньше был зубодером. Так вот, его ожерелье было сплошь из человеческих зубов! Какая-то мерзость, лучше уж вообще не знать о таких вещах. Давайте побыстрее читайте свое письмо и уходите. Не поручусь, что он не следит за домом, с такого станется… Ах да, только не перегибайте записку – Марта почему-то на этом настаивала. Выйти можете через черный ход, если пожелаете.

Чтобы выйти через черный ход, Тее пришлось бы пройти сквозь незнакомый дом, одной, вдали от людских глаз. «Весьма уязвимая позиция… Но, может быть, эта женщина действительно хочет мне помочь? В конце концов, ее ведь никто не просил рассказывать о том, что этот человек вообще был здесь». Однако Тея слишком много времени провела в рабстве. Она не была готова отдавать себя ни на чью милость.

Тея осторожно взяла письмо и медленно открыла, краем глаза следя за хозяйкой.

– Если хотите, сожгите его потом в печке, – предложила та. – Ладно, меня сусло ждет. Да присмотрит за вами Орхолам, девочка!

Повернувшись, пивоварша удалилась в глубь дома.

Письмо гласило:

Тея, твое обучение закончено. Я узнала, что мой брат тяжело заболел, поэтому возвращаюсь на нашу семейную ферму в Маэлансе. Прости, что покидаю тебя так поспешно, однако не сомневаюсь, что наша госпожа позаботится о тебе. Да пребудет на тебе благословение Орхолама!

Это было все. Письмо было подписано ее именем и аккуратно сложено.

Насколько знала Тея, у Марты Мартаэнс никогда не было брата. Не теряя времени, она расширила зрачки до предела, чтобы войти в парилловый диапазон.

Оказавшись на свету, парилловая надпись тотчас начала расплываться. Неудивительно, что Марта не желала, чтобы письмо перегибали: это уничтожило бы секретное послание.

Это все правда – про убийства и остальное. Орден Разбитого глаза действительно существует, и теперь этим людям нужна ты. Да простит меня Орхолам за то, что покидаю тебя в такой момент, но бороться с этими людьми немыслимо. Беги, Тея!

Марта Мартаэнс.

Глава 9

Гайл, урожденная Каррис Белый Дуб, устало взобралась по лестнице, ведущей с верхнего уровня Башни Призмы на крышу. Она явилась прямиком из порта. Однако, едва она успела швырнуть сумки на пол своих новых покоев – строго говоря, это были покои Гэвина, – его комнатная рабыня Марыся молча вручила ей послание.

«Странно, что Белой вздумалось вызвать меня на крышу сейчас, в разгар ливня».

Высунув голову из дверного проема, Каррис сразу же увидела Белую. Закутанная во множество одеял, старуха сидела в своем кресле на колесах, повернув лицо навстречу ветру и ливню. Она явно наслаждалась. По бокам от нее стояли двое юношей – Гилл и Гэвин Грейлинги. Как и Каррис, братья были Черными гвардейцами и принесли клятву оберегать и защищать Белую и самого Призму. «Различие между нами лишь в том, что Грейлинги выполнили свой долг…»

В руках у каждого из гвардейцев был зонтик из вощеной ткани, которым они пытались прикрыть Белую от непогоды. Однако та, кажется, получала удовольствие от того, что ветер швыряет ей в лицо пригоршни дождя, невзирая на все старания ее защитников.

– Капитан, – в унисон приветствовали ее братья, кивнув ей вместо салюта, поскольку руки у них были заняты.

– Вы можете идти, – отпустила их Белая. – Прошу вас, подождите меня на лестнице внутри. Каррис позаботится о моей защите.

Гилл отдал Каррис свой зонтик, и юноши удалились. Каррис взялась двумя руками за рукоять, пытаясь прикрыть Белую, насколько возможно. На лице старухи, впрочем, читался детский восторг.

Глаза каждого цветомага через какое-то время наполняются тем цветом, который он извлекает, однако рисунок у каждого свой. Глаза Каррис были зелеными с красными звездочками. Светло-серые глаза Ореи Пуллавр состояли из двух полукружий: синее сверху и зеленое снизу. За последние годы, с тех пор как она перестала извлекать, чтобы продлить собственную жизнь, эти цвета поблекли, выцвели. Тем не менее после попытки покушения на ее жизнь в ее же собственных покоях синее вновь налилось сочным цветом, рвавшимся за пределы сетчатки. Это Каррис была готова увидеть. Чего она не ожидала, так это что и зеленый цвет окажется таким же ярким.

«Так, значит, Белая извлекала и зеленый тоже. У нее остается совсем немного времени…»

– Я надеялась, что это вновь приведет воздействия в равновесие, – объяснила Белая. – Не раз на протяжении многих лет буйство зеленого уравновешивало для меня тяжеловесную логику синего. После покушения я обнаружила, что мне вполне достаточно просто сидеть, наблюдать и ждать. Но время сидеть и ждать прошло, не так ли, дитя?

– Прошу вас, не покидайте меня, – попросила Каррис.

У нее стиснуло грудь. Подавив непрошеный всхлип, Каррис сделала глубокий вдох. Ей казалось, что она способна лучше контролировать себя.

– Но ведь именно так устроен этот мир, разве нет? – отозвалась Белая. – Мы идем вперед в одиночку – или остаемся позади, снедаемые горечью утрат. Все дорогие мне люди, друзья моей юности, уже мертвы. Остался лишь один старый враг, и я порой не знаю, что буду делать без него… Каррис, лишь взваливая на себя бремя более тяжелое, чем мы считали себя способными вынести, мы становимся сильнее. Готова ли ты?

– Вы не можете просто так сдаться и умереть! – горячо возразила та. – Вы – лучшая! Вас никто не заменит.

Неожиданно для нее Белая рассмеялась.

– Слова, желанные для слуха всех одержимых манией величия! Однако они верны лишь в отношении настоящих злодеев или поистине великих людей. Я не та и не другая, Каррис. Я всего лишь компетентна; мои недостатки весьма существенны, а промахи – прискорбно часты. Я не дурной человек, и это, возможно, делает меня лучше многих моих предшественниц, однако хорошие люди и великие люди – это две совершенно разные категории, которые редко пересекаются.

Каррис вздохнула. Она не была уверена, что сможет заговорить о Гэвине и не разрыдаться. Не в силах выносить сострадание в глазах Белой, она отвела взгляд.

– Я чувствую себя преданной.

– И кто же тебя предал? Гэвин? Тем, что погиб?

Хромерия не признавала его смерти, по крайней мере пока: Гэвин слишком много для всех значил. К тому же никто не знал наверняка, что он мертв. Однако Белая говорила не о фактах, а о страхе и гневе, которым не требовались ни доказательства, ни синие добродетели.

– Нет, Третий Глаз. Она сказала, что если Гэвин уцелеет в сражении, то после этого будет жить по меньшей мере до дня, предваряющего Солнцедень. Я думала… я уже решила, что у нас все получилось. Сражение ведь закончилось, верно? Я легла спать, ожидая, что меня разбудят поцелуями…

Но вместо поцелуев ее ждали вопли и смерть. Кип пытался убить Андросса Гайла – так ей сказали. Гэвин вмешался, был случайно ранен и выпал за борт. После чего Кип прыгнул следом. Судно не смогло отыскать в темноте ни Кипа, ни тела Гэвина.

– Даже если она действительно безошибочно видит истину, в чем лично я сомневаюсь, никто не говорил, что Третий Глаз должна правдиво рассказывать обо всем, что видит, – сказала Белая. – Может быть, солгав тебе, она помогла миру избежать еще более страшной трагедии.

– Я ей поверила, – просто отозвалась Каррис.

Она чувствовала в себе огромную пустоту. Она чувствовала, будто попала в ловушку. Ей не хотелось отказываться от надежды, потому что она ведь не видела своими глазами, как он погиб; к тому же, сдавшись, она тем самым как бы предавала его. Но, с другой стороны, она не могла не видеть на лицах людей, что они уже приняли его смерть. Гэвин погиб, а их ждали неотложные дела. Имелся ужасающий вакуум власти, а также люди, жаждавшие его заполнить; необходимо было бороться с еретиками, и так далее без конца. Каррис не могла предаться скорби, пока не знала наверняка, что произошло, но понимала, что может этого никогда не узнать.

– Я слышала, здесь тоже были знамения? – спросила Каррис. – Будто бы морской демон сражался с китом?

– Да, две недели назад. Как раз в день битвы.

Белая не стала рассказывать подробнее: она понимала, что Каррис просто пытается сменить тему.

Дождь продолжал хлестать. Становилось холодно.

– Вам надо возвращаться внутрь, – сказала Каррис.

«Уйди от разговора. Отложи. Подумай об этом позже, когда будешь одна».

– Нет.

Белая умела остановить одним словом. Говоря, она ожидала безоговорочного подчинения.

– Дай-ка мне посмотреть на твои глаза, девочка.

Каррис встретила взгляд пожилой женщины с трепетом. Если прежде собственные глаза были для нее предметом гордости, то сейчас она их стыдилась. Нет, конечно, это было красиво: рубиновые звездочки на изумрудном поле, расцветающие чистыми, яркими, сочными красками… но теперь звезды занимали гораздо больше места.

«Глаза женщины, которой осталось лишь несколько лет жизни. Которой недостало самоконтроля, чтобы дотянуть до сорока».

– Ты должна прекратить извлекать, – объявила Белая. – Полностью и немедленно.

«С тем же успехом она могла бы велеть мне перестать дышать!»

– Я знаю, о чем прошу, – сказала Белая.

«Ну да, она ведь и сама через это прошла… Но от этого не легче».

– И вообще-то это не просьба, – добавила Белая. – Это приказ.

– Слушаю, верховная госпожа, – механически отозвалась Каррис.

А она-то думала, что после смерти мужа Белая станет относиться к ней с бо́льшим сочувствием! «Но, очевидно, здесь не стоит ждать мягкости…» Каррис крепко стиснула зубы и постаралась согнать со своего лица всякое выражение.

– Я могу идти? – спросила она, уже поворачиваясь.

– Нет, не можешь, – резко отозвалась Белая.

Каррис застыла: для Черной гвардейки неукоснительное повиновение является второй натурой. Тем не менее она осталась стоять к Белой вполоборота, пытаясь совладать со своими чувствами.

– Ты заключила брак с Призмой Гэвином Гайлом, – продолжала Белая. – Ввиду этого ты освобождаешься от всех своих обязанностей в Черной гвардии. Тебе надлежит написать рапорт об увольнении, начиная с настоящего момента.

Дыхание Каррис остановилось, колени подогнулись. Порыв ветра вырвал зонтик из ее ослабевших пальцев и зашвырнул его за край крыши прежде, чем она успела моргнуть.

Она стояла, покорно принимая хлесткие удары дождевых струй, онемев снаружи и изнутри. Черная гвардия составляла самую суть ее существа, с тех самых пор, как она отказалась быть наивной дурочкой, которой нравилось, что мальчики дерутся из-за нее. Это была та Каррис, какой она сделала себя сама. Она приложила немало усилий, чтобы добиться места в этом элитном подразделении, после чего дослужилась до капитана гвардии, и эта должность вполне ее удовлетворяла.

На протяжении двух дней у нее было все: любимый мужчина и любимая работа, ясная цель впереди и путь, чтобы ее достигнуть; ее окружали те, кем она восхищалась, кого она любила. Новые братья и сестры, заменившие тех, что погибли в том пожаре в дни ее молодости.

Потом она потеряла Гэвина – и думала, что хуже быть уже не может. Однако теперь Белая – Белая! не кто-нибудь другой! – выбивала у нее из-под ног последнюю опору.

– Не понимаю, почему это такое потрясение для тебя, – спокойно проговорила Белая. – Черная гвардейка замужем за Призмой? Ты сама должна была понимать, что, скорее всего, дело кончится именно так. Или ты была настолько охвачена страстью, что вообще ни о чем не думала?

– Вы говорили… вы сами сказали, что мой случай – это исключение, которое подтверждает правило!

– Только в том смысле, что тебе было позволено пойти за своей любовью и достойно уйти в отставку, вместо того чтобы быть выгнанной из гвардии с позором.

– Какая разница?! – завопила Каррис.

Гилл Грейлинг высунул голову из двери. Они с Гэвином вышли наружу, но Белая сделала гвардейцам знак, и они остановились – две бесстрастные фигуры под дождем. Тем не менее Каррис была знакома эта стойка: словно у охотничьей собаки на сворке, ожидающей лишь команды, чтобы напасть.

– Если ты не видишь разницы между честью и позором, твои проблемы еще серьезнее, чем мы предполагали.

– Но ведь… его больше нет! Он мертв! Это все меняет! Я… я думала…

Каррис думала, что к Гэвину неприменимы обычные правила; что после того, как она выйдет за него, он станет ее защитой и по крайней мере в этот раз обычное течение вещей не коснется и ее тоже. Она думала, что, может быть, заслуживает этого крошечного кусочка счастья. Что Орхолам в конце концов смилостивился над ней.

– Не мертв, а пропал без вести. Это не одно и то же. По крайней мере, на данный момент и для меня. Кое-кто в Спектре, разумеется, попытается поскорее объявить его мертвым, но тогда нас ждут новые проблемы касательно кандидатуры нового Призмы. Тем не менее хотя бы имя нового избранника должно быть названо уже к Солнцедню. А значит, мы обязаны его найти до этого времени.

Белая снова повернула лицо к дождю, наслаждаясь влагой на своей коже и всем видом показывая, что их разговор с Каррис закончен.

– И это все? – не отставала та. – Я выполнила свою задачу, и значит, теперь меня можно выбросить?

– В этой жизни, Каррис, мы – не одежда, которую можно постирать и надеть заново. Мы как свечи. Мы даем тепло и свет, пока не закончимся. Твое пламя горело ярче, чем у других, и цена оказалась более высокой. Ну а посредственности вроде меня… Тусклый огонь горит дольше.

– Со мной еще не покончено! – яростно запротестовала Каррис.

– В таком случае, возможно, ты не настолько хрупкий цветок, каким сама себя считала, – отрезала Белая.

Она больше ничего не добавила и так и не посмотрела на Каррис. Той хотелось гневно удалиться прочь, разразиться ругательствами или слезами. Вместо этого она продолжала стоять под дождем, позволяя ему остудить свой гнев, усмирить бушевавшие в ней чувства, чувствуя, как холодные струи пропитывают ее волосы, как намокшие пряди свисают со лба. Только с третьей попытки ей удалось заговорить:

– Я очень долго откладывала этот вопрос, но… Почему вы послали меня лазутчицей в армию Раска Гарадула? Именно меня?

– Ты имеешь в виду еще тогда, в Тирее?

– Это было не так уж давно, – возразила Каррис. – Раск был в меня влюблен. О чем я не подозревала. Вы поставили меня в такую ситуацию, даже не предупредив! Меня взяли в плен – а ведь могли бы и убить!

Белая окинула ее оценивающим взглядом.

– Тебе никогда не приходилось брать в руки первое попавшееся оружие посередине битвы? Скажем, после того, как ты потеряла свое?

– Да, я подобрала мушкет однажды, под Гарристоном. Когда я попыталась из него выстрелить, он дал осечку.

– Хм-м… Так случается.

Белая снова замолчала.

– И что? Вы имеете в виду, что я была таким оружием, которое вы просто подобрали, не зная, сумею ли я выполнить задачу? Да подите вы! Кому меня и знать, как не вам! И едва ли я была так уж необходима для вас в битве. Вы могли послать любого из Черной гвардии, любого из сотен других солдат или даже рабов. Половина из них справилась бы не хуже.

– Моей целью было не выиграть сражение, а проверить крепость оружия.

– Что?! – вскричала Каррис.

– У тебя много сильных сторон, Каррис Гайл, но ты снова и снова используешь одни и те же. Ты боишься выходить за рамки. Я не раз давала тебе шанс, ставя задачи, которые можно было бы легко решить с помощью небольшой лести или подкупа, но ты всегда выбирала прямой путь, опираясь на свой авторитет и положение. И все же каждый раз, когда я уже готовилась к мысли, что тебя придется освободить от должности, ты совершала какой-нибудь замечательный поступок, показывавший, что ты вполне способна думать самостоятельно. Тебе просто нравится, когда тебе приказывают другие. Поэтому я и поставила тебя в такую ситуацию, где перед тобой имелась критическая задача, но никаких указаний относительно того, как ее решать. Конечно, я понимала, что ты можешь погибнуть и твоя смерть легла бы на меня тяжелым бременем, поскольку это была бы моя ошибка. Тем не менее ты прошла проверку – и теперь у меня есть нечто большее, чем просто доверие к тебе.

– А именно? – нахмурилась Каррис.

– То, что ты сама себе доверяешь. По крайней мере, немножко больше, чем прежде.

Каррис покачала головой:

– Зачем тогда снимать меня с должности? Я бы поняла, если бы Андросс Гайл захотел забрать у меня то, что я люблю, но вы? Почему вы не боретесь за меня?

И снова она ощутила, что на глазах вот-вот вскипят горячие слезы. Ее горло сжалось. Белая подалась вперед, и ее черты на мгновение преобразились от порыва, вдохнувшего молодость в ее лицо.

– Поверь мне, Каррис Гайл: я никогда не переставала бороться за тебя!

Она поежилась. Внезапно ее лицо вновь стало старым.

– Что-то я замерзла на этом дожде. Отвези меня внутрь. Но прежде… У меня есть для тебя новое задание, Каррис Гайл. Такое, которое приличествует твоему новому положению.

– Это какому же? Положению вдовы? Или бывшей гвардейки?

– Положению женщины, у которой нет работы и вдоволь свободного времени.

Каррис взвилась, как от пощечины:

– И что я должна буду делать, верховная госпожа? Вязать свитера и штопать носки?

– Моя подвижность теперь ограничена, из-за чего другим слишком легко проследить, с кем я встречаюсь. Я хочу, Каррис, чтобы ты взяла на себя моих шпионов.

Глава 10

Еще не успев пересечь Лилейный Стебель и добраться до Хромерии, Тея увидела группу молодых Черных гвардейцев, возвращавшихся в свои казармы. Это были люди с ее корабля. Неужели ее отлучка заняла так мало времени, что остальные новобранцы только сейчас успели добраться до моста?

Она снова оглядела близлежащие переулки и, несмотря на дождь, еще раз на минутку надела темные очки. Широко открыла глаза, расширяла зрачки до тех пор, пока они не заняли все пространство глаз. Посмотрела влево, вправо, заглянула в глубину улицы за перекрестком. Оглянулась назад, в переулок, из которого вышла, ища какие-нибудь следы парилла – или того наемного убийцы. Ничего. Тея сняла очки, засунула их в карман и поспешила влиться в текущий по мосту нескончаемый людской поток. В караульных будках, которые обычно пустовали, теперь стояли стражники Хромерии, облаченные в зеркальную броню.

Война. Война стала реальностью, и они готовились отразить нападение.

«Нападение? Здесь? Я как будто сплю…»

– Это правда? – спросил у Черных гвардейцев один из стражников. – Призма действительно погиб?

– Пропал.

– То есть как пропал? Что он, монета? Если он пропал посреди моря, это не просто потерялся. Я слышал, вы много дней прочесывали берега, ища его. Разве это не ваша работа – следить за тем, чтобы он никуда не пропал?

Один из новобранцев, Феркуди, что-то крикнул и набросился на стража, но остальные оттащили его и повели к башне.

– Вы позволили нашему Призме погибнуть! – крикнул им вслед стражник. – Что от вас толку, если вы даете Призме утонуть во время вашей смены? И что, никто из вас даже не прыгнул вслед за ним?

Феркуди выругался. Круксер вернулся и встал прямо перед стражником. Он не сделал никакого движения, только что-то тихо сказал – Тея не расслышала слов. Больше стражник их не оскорблял. Тея заметила на его лице слезы.

«Эти люди любили Гэвина. Будучи едва с ним знакомы, они оплакивают его».

Нет, пожалуй, не совсем так. Они ведь не знали его лично. Тем не менее Гэвин был у всех на виду еще с тех пор, когда Теи не было на свете. Он был хорошим Призмой. Сейчас слухи облетели уже обе Яшмы, хотя официальное сообщение содержало в себе так прискорбно мало информации, что фактически не сообщало ничего.

«Пропал… Что это значит вообще?»

«Пропал». Слово, которым едва ли стоит разбрасываться в начале войны, особенно учитывая, что первые две битвы были… неудовлетворительными для Хромерии, скажем так.

Гэвин был для этих людей почти что богом, и тем не менее они проиграли два сражения, хотя он сражался на их стороне. Что же они будут делать без него? Этот вопрос Черные гвардейцы задавали себе ежедневно. И то, что ответа так и не нашлось, также не ускользнуло от их внимания.

Тея, впрочем, не стала ввязываться, а прошла мимо, склонив голову.

Несмотря на то что Лилейный Стебель был накрыт куполом из синего и желтого люксина, прозрачного и невероятно прочного, Тея прошла еще двадцать или тридцать шагов, прежде чем опустила капюшон. Поднимался ветер, взбивая на гребнях волн белые барашки пены. Лилейный Стебель располагался на уровне воды, так что теперь волны разбивались о его люксиновый купол, который даже не вздрагивал под ударами. Это был символ самой Хромерии: все бури и неурядицы мира могли вздыматься и обрушивать на нее свою мощь, но Хромерия продолжала стоять – незыблемая, неизменная, не подвластная никому. Тем не менее это всегда вызывало у нее жутковатое чувство – идти по световому туннелю, видя потоки воды, пенящиеся высоко над ее головой, а то и вообще перехлестывающие через купол.

В истории было несколько попыток взорвать мост при помощи бочонков с черным порохом. По меньшей мере три из них удалось предотвратить. Один раз фургон с бочонками добрался до туннеля, и правивший им телларийский сепаратист-фанатик, уже умирая от ран, все же умудрился поджечь свой груз. Ограниченный стенами туннеля, взрыв вырвался из обоих его концов, как из мушкета, стреляющего сразу в двух направлениях. Десятки людей погибли, однако мост устоял.

Аххана Искусная – так звали желтую суперхроматку, которая руководила постройкой моста более двух столетий назад. Даже сейчас находились строители, возводившие линию своего обучения через цепочку наставников к этой женщине, настолько она была знаменита. Тея постаралась напомнить себе о невероятной прочности сооружения, когда очередная волна врезалась в люксиновую стену и взметнулась до самого верха.

Девушка держалась поодаль от остальных – Феркуди и его друзей, с которыми они вместе проходили обучение на подготовительном курсе Черной гвардии. Тем не менее, глядя, как они радостно смеются, спустя две минуты уже позабыв, что только что горевали и были готовы броситься в драку, она на мгновение увидела их глазами их гвардейских инструкторов – как подростков шестнадцати-семнадцати лет, готовых ржать над чьими-то неуклюжими попытками целоваться, и в то же время воинов: смертоносных и ленивых, безупречных и глупых, мужчин и детей одновременно.

«Ты слишком много думаешь, Ти».

Ей удалось добраться до лифта, оставшись не замеченной однокурсниками. Вот почему хорошо быть такой маленькой: иногда удобнее, когда на тебя не обращают внимания. Тее не хотелось ни с кем разговаривать. «Может быть, из-за этого меня сочтут недружелюбной? Да нет, они слишком поглощены собой».

Когда курсанты вышли из лифта, Тея осталась и поднялась до уровня, на котором находилась комната Кипа. В те несколько дней, что предшествовали отплытию флотилии, канцелярии были слишком завалены работой, чтобы нормально функционировать. Это означало, что Тея с Кипом не имели возможности подать свои бумаги на рассмотрение. Что, в свою очередь, означало, что формально она так и оставалась рабыней. Тея понимала, что сейчас, после исчезновения Кипа, ей необходимо подать бумаги как можно скорее. Если старый Андросс Гайл вспомнит о ней, то наверняка поспешит завладеть имуществом внука, хотя бы для того, чтобы ему насолить.

«Кип, ты идиот! Зачем тебе понадобилось нападать именно на Андросса? Неужели нельзя было выбрать кого-нибудь более подходящего?»

Где он сейчас вообще? И вернется ли когда-нибудь домой?

«Домой? В смысле, сюда, где его поджидает Андросс с петлей наготове?»

Может быть, Кип и остался жив, но едва ли им суждено когда-нибудь увидеться… Хотя он был ее напарником всего лишь несколько месяцев, это время, проведенное вместе, было наполнено событиями. Оба изгои, они сражались бок о бок как в переносном, так и в прямом смысле.

У Теи защемило сердце. Ее рука снова потянулась к флакону с оливковым маслом, висевшему у нее на шее. Она не снимет его до тех пор, пока не получит из канцелярии подтверждение, что ее бумаги прошли полную проверку и одобрение и процесс не может быть обращен вспять. Тогда она швырнет этот флакон об каменную стену.

Тея надеялась, что это случится скоро.

* * *

Ключ легко повернулся в замке. Тея открыла дверь и быстро шмыгнула внутрь.

– Привет, пташка, – раздался в темноте мужской голос. – Повернись ко мне.

Тея на мгновение замерла, потом повернулась, держа руку на защелке.

– Кто вы? – спросила она. – Что вы здесь делаете?

– Два вопроса, один лучше другого, – отозвался мужчина.

У него была светлая, усеянная веснушками кожа; на черепе болталась бахрома оранжевых волос в тщетной попытке скрыть блестящую шишковатую плешь. Одет он был как богатый торговец, поверх всего был накинут тонкий черный плащ, а в одной руке он держал шляпу-петассос с широкими, обшитыми бархатом полями. Однако наиболее сильное впечатление производили его глаза. Они были янтарными – не потому, что он извлекал желтый или оранжевый люксин; это был их натуральный цвет.

Мужчина улыбнулся, показав блестящие белые зубы.

– На людях ты можешь называть меня «мастер Шарп».

Следующий вопрос напрашивался сам собой:

– А наедине…

– Мертвый.

– Что?!

Страх пронзил Тею с головы до ног, и ей это совсем не понравилось.

– Мертвый. Это, можно сказать, что-то вроде титула. «Мертвый Шарп». Когда-то у меня было имя, но я от него отказался.

Что приводило к еще более очевидным вопросам… А впрочем, ну его к черту!

– Что вы здесь делаете? – требовательно повторила Тея.

– Вербую тебя.

– Это бесполезно. Убирайтесь.

«В каком смысле, вербую?»

Человек не двинулся с места.

– Ты приняла хорошее решение там, в порту, хотя это и несколько усложнило мне жизнь. Ты девочка сметливая, не так ли? Увидела надписи, но предпочла их игнорировать. Неизвестный враг, возможностей которого ты не знаешь, предложил тебе встретиться в месте, которое он заранее выбрал, – и ты предпочла не вступать в эту схватку. Мудрое решение… не по годам мудрое! После него я еще больше захотел, чтобы ты работала со мной. У меня есть для тебя задание. Если ты его выполнишь, я отдам тебе твои бумаги.

– Какие бумаги? – спросила Тея, разыгрывая непонимание.

– Ты серьезно? – колко парировал он. – А я-то только что похвалил тебя за сообразительность! Но, похоже, ты всего лишь ребенок, хоть в тебе и скрыты сокровища. Если ты сегодня выполнишь для меня работу, я отдам тебе твои бумаги, клянусь моей душой и надеждой на просветление! В противном случае я отдам их Андроссу Гайлу, на которого я работал в прошлом. Будет достаточно просто напомнить ему о том, кто ты такая и что собой представляешь, чтобы значительно усложнить твою жизнь, тебе не кажется? Как ты думаешь, будет у этих бумаг хоть один шанс когда-либо увидеть свет, если они попадут в руки верховного люкслорда Гайла?

«Ну, здесь ответ очевиден».

– Откуда мне знать, что вы мне их отдадите?

– Я свято держу свои клятвы. Тем не менее, если ты предпримешь попытку вновь сорвать мои планы, обратившись к постороннему…

Тея бросилась на него, направив удар кулака в его глотку.

…И бессильно упала на его подставленные руки. Странный человек, которого следовало называть «Мертвым», легко поднял ее, перенес к Киповой кровати и бережно уложил, словно любовник. Она не чувствовала абсолютно ничего – тела просто не было, на его месте был провал. Тем не менее Тея ощущала запах незнакомца: от него пахло апельсиновой коркой, имбирем и мятой. Свежий, бодрящий аромат, даже в чем-то приятный… Это было еще более отвратительно.

Он улыбнулся ей, обнажив белейшие, идеальнейшие зубы, какие она только видела, и аккуратно поправил ее руки и ноги. Потом поднес два пальца к ее верхней губе – не в смысле запрета говорить, а чтобы проверить, дышит ли она. Кажется, результат его удовлетворил.

– Ты можешь говорить?

Тея открыла рот, но обнаружила, что не контролирует свои голосовые связки. Она не могла ни закричать, ни даже прошептать что-нибудь. Что-то было очень сильно не в порядке, и непонимание грозило перерасти в панику.

– Человеческое тело – настоящая загадка, ты согласна? Только подумать, какое количество всего должно правильно работать в каждый момент, чтобы заставить эту гору мяса делать то, что тебе надо! – Он поднял ее вялую руку в воздух и отпустил. Рука безжизненно шлепнулась обратно. – И знаешь, что самое интересное? Чем больше ты о нем знаешь, тем больше понимаешь, насколько эта загадка велика. Мудрейшие хирургеоны всех сатрапий до сих пор верят, будто кровь стоит в наших членах, как вода в пруду, что в ней, как в море, бывают приливы и отливы, возможно, даже связанные с луной… Наши люди, с другой стороны, уже много веков назад выяснили, что кровь по телу циркулирует, а роль насоса играет сердце. Мы это знаем, потому что мы это видели. И все же даже для нас, способных ясно видеть то, что до сих пор не обнаружили поколения хирургеонов, все равно остаются тайны. Мы в конечном счете не настолько уж их превосходим. Другой уровень, но порода та же. Например, я знаю, что щепотка определенного вещества, пузырек определенной жидкости могут, если повезет, привести к тому или иному результату… Кстати, ты так быстро двигалась! Очень быстро. У тебя в стопах еще не покалывает? Моргни один раз, если да, и два раза, если нет.

Тея не чувствовала ничего. Абсолютно. Она была пленницей в оковах собственной безответной плоти. Кажется, на ее глазах выступили слезы… Потом в стопах действительно появилось покалывание – сперва в одной, потом в другой. Тея моргнула, почти непроизвольно.

– Прекрасно. В пальцах тоже в любой момент могут появиться ощущения.

Он был прав. Невзирая на все свое предполагаемое невежество – абсолютно прав! Но чувство ужаса от этого вовсе не уменьшилось, скорее наоборот.

– Перестань думать о своих страхах, – сказал Мертвый, словно подслушав ее мысли. – Ощущения скоро вернутся. Я мастер своего дела. Мне бы хотелось, чтобы, когда к тебе вернется речь, ты сказала мне, как именно я это сделал.

Тея ненавидела себя за то, что ее оказалось так легко уговорить, однако в этом человеке было что-то опьяняющее. Более того, он действительно знал, о чем говорил. Она глубоко вдохнула – и поняла, что ощущает воздух в своей груди. Хвала Орхоламу!

Ей пришлось сделать еще несколько вдохов и выдохов, прежде чем она сумела преодолеть скованность и расслабиться в достаточной степени, чтобы расширить зрачки и заглянуть в парилловый диапазон.

То, что она увидела, снова лишило ее дыхания. Вся комната была заполнена париллом! Газообразное светящееся облако этого вещества затекало в каждый угол, в каждую щель. Более того, парилл, по всей видимости, также пропитывал их с Шарпом тела – его нити проходили прямо сквозь них! И Шарп, очевидно, воспользовался этим, чтобы забраться внутрь ее тела и что-то там изменить.

Ее гвардейское обучение пока что давало Тее лишь начальное понимание того, какие действия к каким повреждениям приводят. В Черной гвардии эти вещи изучали лишь после принесения присяги. Да, ей довелось побывать в сражении, она видела и раненых, и умирающих, и мертвых, но этот опыт был еще слишком свеж, чтобы Тея могла разъять свои воспоминания на части и бесстрастно рассмотреть, как именно были нанесены раны.

Тем не менее она видела, как забивают животных в имении леди Лусигари, где она выросла: коз, свиней, коров. Повариха предпочитала перерезать им глотку, чтобы кровь вытекала из туши, но ее муж Амос любил действовать топором. Он был из тех людей, что никогда не бывали на войне, но любят поговорить о том, какими великими воинами они бы стали, если бы все сложилось иначе. Убийство животных было единственной доступной для него заменой. Тея не раз была свидетельницей того, как его тяжелый колун взлетал – и бык падал замертво с перерубленным хребтом. Однажды, будучи пьян, он не попал с первого раза, и неловкий удар лишь размозжил быку позвонок. Задние ноги животного подкосились, но передние продолжали стоять.

– Вы защемили мне позвоночник, – сказала Тея.

Мертвый нежно погладил ее по щеке:

– Умница! Ты права, в некоторой степени. Тем не менее я не рекомендую тебе ходить и защемлять кому попало позвоночник, чтобы понять, как это делается. Одна ошибка, и ты можешь остановить сердце или легкие. У меня только с шестой попытки получилось то, что нужно. И то – даже, казалось бы, вполне овладев этим приемом, я как-то раз безвозвратно парализовал одного мальчишку. Пришлось устроить так, чтобы это выглядело, будто он упал в колодец. Он прожил еще шесть месяцев, но потом ему забыли вовремя принести воды, и он покинул этот мир.

– И много еще таких, как вы? – спросила Тея.

– Настолько мало, что мы вынуждены постоянно искать пополнение. Но не настолько, чтобы брать тех, кто не годится для нашего дела… Ты уже способна двигаться?

– Да. А можно?

Тея ненавидела себя за то, что спрашивает, но этот человек был как дикий зверь: любое неосторожное движение могло вывести его из равновесия.

– Открой рот, – велел Мертвый.

Тея повиновалась.

– Вот так, хорошо.

Большим и указательным пальцами он оттянул ей губы, словно смотрел зубы лошади. Тея отдернула голову.

– А ну смирно! – прошипел Шарп. Тея замерла.

Он принялся двигать ее губы вверх и вниз, отводя их так, чтобы было лучше видно. Потом засунул внутрь длинный чуткий палец и стал один за другим ощупывать ее зубы, выискивая любые несовершенства, постепенно продвигаясь от передних к задним. В его глазах читалось странное удовольствие.

Тею охватило внезапное дикое побуждение откусить ему палец. Она сама не понимала почему, но эти прикосновения казались ей почти изнасилованием, она чувствовала себя оскверненной. В расширенных глазах Шарпа плескалась не магия, а похоть.

А потом все закончилось. Он вытащил палец у нее изо рта. Палец был влажным. Мертвый понюхал его, потом поднес к ее носу.

– Петрушка. Если жевать петрушку, твое дыхание будет не таким вонючим. – Он пососал свой палец. – Вот, понюхай.

Он снова сунул палец ей под нос. Тея понюхала. Пахло слюной.

«Фу! Зачем я его послушалась!»

– Гораздо лучше, не так ли? – настаивал мастер Шарп.

Тея не ответила, чувствуя спазмы в животе и не доверяя собственному голосу. Внезапно до нее дошло, что Мертвый искушал ее специально: проверял, не укусит ли. «И что бы он сделал, если бы я дала ему повод?»

Это был словно какой-то кошмарный сон, из которого она никак не могла проснуться.

Мастер Шарп выпрямился.

– Умная. И молодая. Из тебя выйдет опасная штучка, Адрастея… если ты выживешь. Если тебя не отдадут такому владельцу, который решит сломить твой дух самым эффективным способом, каким только можно сломить дух молодой девушки. Я знаю, ты считаешь себя такой сильной, что ничто не сможет тебя одолеть. Эта ложь утешительна, но не стоит проверять ее на практике. Поверь мне, настолько сильных людей не бывает… Тем не менее, Адрастея, я не предлагаю тебе жить в страхе – я всего лишь прошу тебя прибегнуть к здравому смыслу, который ты уже проявляла прежде. Подумай не только о том, что случится с тобой, если ты кому-нибудь расскажешь об этом, – подумай, например, что случится с командующим Железным Кулаком, если он за тебя вступится? Возможно, из этого что-то и могло бы выйти, если бы я отдал твои бумаги обычному рабовладельцу; но стравить с Андроссом Гайлом командующего? Как ты думаешь, кто из них победит в противостоянии? Железный Кулак – человек праведный, он пожертвует собой ради тебя, если ты ему расскажешь.

Тее хотелось его задушить. «Как он смеет угрожать Железному Кулаку?»

– Или, возможно, ты решишь обратиться к Каррис? В конце концов, вы ведь тренировались вместе.

Такой вариант даже не приходил Тее в голову, хотя теперь, когда мастер Шарп его озвучил, он показался вполне очевидным. «Каррис служит в Черной гвардии, она лучница, то есть знает все о тяготах женщин-гвардеек, и вдобавок хороший человек…» Однако при мысли, что мастер Шарп успел подумать и об этом, ее сердце упало. Казалось, этот человек знал все – и при этом действовал быстро, быстрее, чем это было возможно. «Впрочем, он, конечно же, тоже готовился к этой встрече».

За этим стояла какая-то важная мысль, но Тея не могла пробиться к ней сквозь свой страх.

– А с ней что может случиться?

– Может быть, и ничего. Верховный люкслорд Гайл и без того ее ненавидит. Впрочем, теперь, когда она стала женой – или вдовой – Гэвина, это значит, что они стали родственниками. Могу предположить, что Белая будет склонять Каррис к примирению со стариком. Вряд ли Каррис будет гореть особенным желанием браться за новое дело, которое поставит ее в непосредственную оппозицию к одному из самых знаменитых склочников в Семи Сатрапиях. Как ты думаешь, до какой степени ты для нее действительно важна? Или, допустим, она все же возьмется за твое дело – и не только потеряет из-за тебя шанс к примирению, но еще и кончится тем, что Андросс выиграет. А закон ведь на его стороне, так что он наверняка выиграет. И что он после этого сделает с тобой, просто чтобы досадить Каррис?

Тея облизнула губы.

– Как знать, может быть, он тоже захочет мира. Может быть, он откажется от меня в качестве жеста доброй воли.

– Доброй воли? – Мастер Шарп рассмеялся, словно эта мысль его позабавила. – Воли у Андросса Гайла хоть отбавляй, это верно. Но сомневаюсь, что в ней есть хоть что-то доброе.

Прихоти великих губительны для тех, кто пытается выжить в их тени. Привлекать к себе их внимание всегда рискованно. Тея была обречена.

– Но, разумеется, ты права, – продолжал мастер Шарп. – Рассуждая логически, такая возможность действительно есть. Однако необходимо иметь в виду ее вероятность. Одним словом, советую тебе держаться тише воды, ниже травы. Вскорости ты получишь от нас указания. Одно несложное задание, и ты свободна!.. Прошу прощения, я должен поправиться: одно несложное задание и одна встреча после него, если ты справишься, – поскольку мое начальство, несомненно, захочет само попытать счастья и завербовать тебя в наши ряды.

Он прошел к двери.

– Хорошенько подумай о том, чего тебе могут стоить опрометчивые действия. У тебя такой потенциал, Адрастея!

Шарп выскользнул наружу и прикрыл за собой дверь. В последний момент она успела разглядеть эмблему на спине его плаща: сова, бесшумная ночная охотница с распростертыми крыльями и выпущенными когтями, почти невидимая, вышитая серыми нитками на серой ткани.

Тея вскочила и подбежала к двери, на ходу схватив с крюка на стене кинжал. Положила руку на защелку, готовая распахнуть дверь…

И остановилась. Секунды текли одна за другой. «Открой дверь, Тея! Открой, догони его и вонзи этот кинжал ему в спину!»

Она закрыла дверь и заперла ее на защелку. Тяжело опустилась на кровать. Крошечный флакончик с оливковым маслом тянул ее, словно якорь, – вниз, на дно. Снова рабыня! А ведь свобода была уже так близка! Это было хуже смерти.

Тея заползла под одеяло и свернулась клубочком. Она не плакала. Слезы текли из ее глаз, но она не могла даже разрыдаться по-настоящему.

«Проклятие!»

Глава 11

Гэвин все греб и греб. Боль в теле стала то ли переносимой, то ли настолько знакомой, что больше не привлекала внимания. Шел десятый день с тех пор, как Пушкарь выбил мушкетной пулей яблоко у него изо рта. Время от времени звучала барабанная дробь, отвечающая на неслышное для рабов приказание.

Гэвин обвел взглядом своих собратьев по веслу. От раба, сидевшего рядом с ним, Орхолама, он не ожидал многого. Прозвище тот получил из-за своего номера: Орхолам был седьмым. Впрочем, через какое-то время Гэвин понял, что чувство юмора у ангарских рабов было еще чернее, чем он думал. Седьмой лучился добротой, однако почти всегда молчал, а если что-нибудь и говорил, от его слов обычно не бывало никакого проку. Мысль, что именно этими качествами гребец мог заслужить свое имя, была настолько чудовищно непочтительной, что Высочайший люксиат, глава культа Орхолама на земле, смеялся добрых десять минут, когда до него наконец дошло.

Раскаты его хохота уже стихали, когда Математик разразился бранью:

– Чтоб тебя… уф… Мать-и-мать-и-мать…

Внезапно до Гэвина дошел смысл и этого прозвища. Что, в свою очередь, вызвало новый истерический приступ. В конце концов их бригадирша, Стропа, была вынуждена, оправдывая свою более очевидную кличку, хлестнуть его стропой, чтобы он заткнулся.

И снова гребля. Он мог бы составить каталог разнообразных болевых ощущений в своем теле, но даже такое занятие через какое-то время надоедало. Гэвин понял, что его сотоварищи ему более интересны, нежели собственные мозоли, волдыри, потертости, прострел и судороги.

От Математика было больше помощи, чем от Орхолама, к тому же он был гораздо более разговорчив. Гэвину доводилось слышать, что моряки непрерывно ругаются, но, как правило, это была просто фигура речи. Но Математик, у которого было что-то не в порядке с головой, изрыгал непрерывный поток проклятий совершенно непроизвольно, днем и ночью.

Услышав сигнал барабанов, он ухмыльнулся Гэвину.

– Скоро… уф… скоро сражение, – проговорил он и хмыкнул. Его челюсть и шея непрерывно подергивались. – Нас предупреждают, чтобы мы бы… уф… были готовы навалиться, если понадобится.

И он снова принялся шептать ругательства, словно это приносило ему облегчение.

– Нас ведь отстегнут от весла? – спросил Гэвин, не переставая грести. – Вдруг мы начнем тонуть?

Это, конечно, была шутка. Ну, почти.

– Победа или смерть! – завопила Стропа.

– Греби в ад! – отозвались рабы в один голос.

– Темный Джек будет рад! – продолжала она.

– Греби в ад!

– Туда и назад!

Гребцы ускорили темп, подчиняясь ритму барабанов.

– Навались! – кричала Стропа в такт гребкам.

– В ад и назад!

– Навались!

Меньше чем через минуту корабль уже летел по волнам, как птица. Бригадирша бросилась наверх, потом вернулась.

– Мы приблизились на лигу. Ветер мешает. Еще двадцать минут, если они продолжат удирать, – прибавила она сдавленным от волнения голосом. – Третий, Четвертый, Пятый, если вы и на этот раз не успеете убрать весло до удара, получите по пять плетей каждый!

– Надо предупреждать заранее, – буркнул Третий.

Гэвин ожидал, что его выпорют за дерзость, но бригадирша была в хорошем настроении.

– Что за корабль? – спросил Третий.

– Аборнийская галера.

Гребцы забормотали: новость была не из лучших.

– Груженая? – спросил еще кто-то.

– Сидит высоко.

Бормотание сменилось проклятиями. Обычно, если капитан знает свое дело, исход погони зависит от того, чьи гребцы находятся в лучшем состоянии или имеют лучшую мотивацию (главным образом в виде бича). То, что судно высоко сидело в воде, означало, что оно будет двигаться быстрее обычного, и если им все же удастся его догнать, добычи скорее всего будет немного. Для команды ничего хуже нельзя было и придумать.

– Ну что, рыбки мои, поплаваем? – крикнула Стропа.

– Прямиком в ад! Туда и назад! – отозвался нестройный хор, однако теперь в голосах гребцов слышалось гораздо меньше воодушевления.

– Навались!

Повинуясь неслышному сигналу, барабаны ускорили темп. Гэвин, поднатужась, налег на весло. При каждом гребке рабы вставали со скамей и упирались в рукоять, потом снова садились, таща весло на себя, и все повторялось сначала. У их ангарской галеры имелась одна деталь, о какой, по словам одного из рабов, до этого бывшего гребцом на рутгарском судне, не слыхивали нигде на Лазурном море – упор под ноги, позволявший рабам вкладывать в гребок всю силу своего тела. («Так легче», – пояснил раб. «Так быстрее», – подумал Гэвин).

– Удирают! – весело крикнула Стропа. – Ну, посмотрим, удастся ли им от нас убежать, а, парни?

Рабы продолжали грести в прежнем темпе.

Две минуты спустя она снова заглянула к ним:

– Мы их догоняем! Теперь-то уж они никуда не денутся!

По рядам гребцов прокатилась волна нестройных возгласов радости.

– Уф… уф… по две… уф… чарки крепкого для первых… уф… шести скамей… уф… вот что нас ждет сегодня! – выговорил Математик.

Он дюжину раз подряд громко выругался, словно с трудом сдерживал эту лавину для того, чтобы закончить предложение.

– Или смерть! – добавил он и расхохотался.

Только для первых шести скамей, то есть у тех, кто сидит дальше, будет причина вести себя хорошо в надежде на повышение. Это была лишь одна из ангарских традиций, которые Пушкарь сохранил после того, как взял на себя управление кораблем и его командой. У ангарцев имелось множество способов мотивировать своих гребцов. «Интересно, почему? – подумал Гэвин. – Значит ли это, что ангарцы более благородны, чем мы? Или более умны? Или у них просто не так много рабов?»

«Ах, Каррис, мне приходится вкалывать бок о бок с сумасшедшими и убийцами!»

«Ну, то есть, по сути, ничего не поменялось?» – отозвался внутри ее голос. Как же он ее любил!

«Каррис, ты не сменишь меня ненадолго на весле?»

«Если бы я только могла, любимый!»

Он увидел, как ее лицо исказилось сочувствием, и тут его пронзило. Кем он стал? Грязный, потный, вонючий, бородатый, коротко остриженный, на службе у работорговцев! Сморгнув слезы, Гэвин сосредоточил внимание на гребле.

– Леонус, принеси воды, – велела Стропа. – Не хватало, чтобы кто-нибудь вырубился в самый горячий момент.

Леонус, горбун с неизменной презрительной ухмылкой на лице, был угольно-черным, словно илитиец, но его выговор звучал не по-илитийски. Его жесткие, как проволока, волосы были выбриты по бокам головы, а оставшийся посередине гребень завязан в узлы. Леонус считал, что другие рабы ненавидят его за уродство, и вымещал это на них при любой возможности, давая им множество поводов действительно себя ненавидеть.

Сейчас он двигался между скамьями с кружкой, прикрепленной на длинной рукоятке. На самом деле эта задача требовала значительной ловкости – давать воду людям, которые непрерывно встают и садятся, при том что на пути неизбежно оказывались длинные рукояти весел и множество рук. Леонус пользовался любой возможностью, чтобы, когда бригадирша смотрела в другую сторону, выплеснуть кружку рабам в лицо, порой разбивая им губы, а то и зубы. Тем не менее они так отчаянно жаждали воды, что не отказывались даже от такого обслуживания – и это нравилось Леонусу больше всего. Такой вот он был подонок.

В прошлой жизни Гэвина одной из его самых обременительных задач как руководителя было обнаруживать и удалять подобных людей с любых ответственных должностей. Даже если им и удавалось добиться минутного успеха ввиду страха, который испытывали перед ними подчиненные, в конечном счете подорванная мораль и боязнь проявить инициативу приводили к краху любого начинания.

Гэвин услышал позади себя удар бича и вопль Леонуса.

– А ну не дури! – крикнула Стропа. – Будешь мешать моим ребятам грести, я тебе прочищу задницу пучком водорослей! Вместе с ракушками, ты понял меня?

Даже Орхолам улыбнулся, услышав эту угрозу, хотя, когда Леонус добрался до их скамьи, все постарались согнать с лица любое выражение, кроме сосредоточенности. Стропа была могуча как море, вонюча как латрина и имела больше татуировок, чем любые четверо других моряков, вместе взятых, так что Леонус имел причины ее бояться.

Горбун покорно выдал воду каждому из них, сверля их ненавидящим взглядом.

Теперь, когда темп убыстрился, рабы потели все больше и больше, и в трюме, и без того душном и сыром, становилось еще более душно и сыро. Один из рабов вскрикнул и свалился со скамьи, сжимая ногу, сведенную судорогой. Его напарники навалились на весло, стараясь выдержать темп без него.

В одно мгновение Стропа набросилась на несчастного, безжалостно избивая его плетью. После шестого или восьмого удара она расстегнула на нем оковы и швырнула его в задний конец прохода. Его место торопливо занял второй номер.

Очевидно довольная тем, что они не замедлили темп, бригадирша прошлась по проходу взад-вперед, осматривая людей на предмет признаков измождения. Потом она отошла в заднюю часть трюма, и Гэвин услышал крики несчастного раба и щелканье кожаного бича, удары кулаков и ног, врезающихся в живую плоть. Казалось безумием избивать человека за то, чего он не мог контролировать, – и на протяжении нескольких длинных гребков Гэвин недоумевал, что заставило, казалось бы, разумную женщину поступить таким образом.

«Хотя, конечно… Превентивная жестокость. Избить человека, не сумевшего совладать с судорогой, чтобы другие не симулировали судороги с целью получить передышку. Несправедливо, но, вероятно, эффективно». Гэвин не знал, восхищаться Стропой за этот поступок или еще больше ее ненавидеть.

Двумя пролетами выше приоткрылась дверь на главную палубу, и на скользкие от пота ступени упал луч дневного света. Бригадирша поднялась наверх, а Леонус занял ее место внизу, чтобы передавать ее приказания.

– Сотня шагов! Не сворачивать! – крикнула бригадирша.

– Сотня шагов! – завопил Леонус. – Барабанщики, по местам!

Никто не объяснял Гэвину, что делать или чего ожидать. К первому барабанщику присоединился еще один, который, впрочем, выстукивал на своем большом барабане тот же самый ритм. Он встал перед рабами, сидевшими вдоль левой стороны судна.

– Уф… уф… слушай… уф… нашего барабанщика, а не того, – посоветовал Математик. – В последний, уф… Мать-и-мать-и-мать…

Он разразился ругательствами, которые перемежались тяжелой отдышкой. Это продолжалось какое-то время, на протяжении которого раб приходил все в большее возбуждение от того, что не может договорить свою мысль. В конце концов он все же преодолел себя:

– В последний, уф… момент надо будет сложить весла. Хотя сперва, уф… уф… придется попотеть.

– Семьдесят шагов, левый поворот! – крикнула бригадирша.

Прозвучал приглушенный выстрел из длинной дальнобойной пушки, смонтированной на носу «Шальной клячи», от которого палуба содрогнулась, словно от удара в грудь. На верхней палубе послышались крики, затопали десятки ног. Кто-то пальнул из мушкета, потом раздался крик Пушкаря: он запрещал людям стрелять с палубы на такой дистанции. «Не хочет, чтобы кто-либо, кроме него, имел возможность поразить столь трудную цель».

Гэвин скрипнул зубами. Его ноги дрожали от напряжения, мышцы рук горели, пот скатывался в глаза. При таком темпе гребли ягодицы рабов едва успевали прикасаться к деревянным скамьям.

Прозвучал громкий, звучный хлопок – явно мушкетный выстрел, но Гэвин не мог понять… Это было совсем не похоже на…

«Ах да! Это, конечно же, мушкет Пушкаря».

«Шальная кляча» резко накренилась на правый борт. Гэвин решил, что они, видимо, пытаются обогнуть преследуемый корабль сзади, чтобы уберечься от бортового залпа. Это могло сработать лишь в случае, если их собственное судно будет двигаться гораздо быстрее.

– Штирборт, полный вперед! – выкрикнула Стропа.

– Штирборт, полный вперед! – вторил ей Леонус.

Барабанщик с правой стороны ускорил темп, отбивая по три удара там, где барабанщик с левой отбивал по два. Благодаря этому «Шальной кляче» удалось сделать левый поворот, практически не потеряв скорости.

– Оба борта, полный вперед!

– Оба борта, полный вперед!

Они понеслись по волнам, вкладывая весь вес своего тела в каждый гребок. Теперь уже не было слышно никаких припевок: людям и без того едва хватало дыхания. Жара была невыносимой. Гэвин услышал щелчок кнута, но весь его мир сузился, сконцентрировался на боли в плечах, в легких, в ногах, в спине, в икрах, в руках…

– Бакборт! По моей команде сложить весла! – крикнула бригадирша и, прежде чем Леонус успел закончить повторять приказ, продолжила: – Давай!

Барабанщики отбили три оглушительных удара и резко смолкли.

Рабы навалились сверху на рукоятки весел, так что лопасти поднялись из воды, а затем, по очереди перебирая руками, затащили их в трюм на всю длину, чтобы они не переломились во время столкновения.

На какой-то момент все затихло. Барабаны молчали, рабы переводили дыхание, люди на верхней палубе замерли, готовясь к столкновению. Был слышен лишь мирный плеск волн о борта галеры.

А затем разверзся ад.

Глава 12

Кип добрый час шел по пляжу без обуви, пока у него на ногах не образовались волдыри. Он прошел еще полчаса, после чего волдыри вскрылись и начали кровоточить. Он попытался двинуться дальше и прошел еще около минуты, после чего до него дошло очевидное.

Тяжело опустившись на песок, Кип вздохнул. «Сколько месяцев ты уже занимаешься цветомагией? В Хромерии учат, что нельзя думать о цветоизвлечении как о первом средстве для решения своих проблем – но на самом деле ровно наоборот. Магию можно использовать для чего угодно. Просто она тебя убивает. Тем не менее о ней необходимо думать в первую очередь. А уже после этого можно решить, стоит ли твое дело маленького глоточка смерти… По сути, возможно, разницы особой и нет. При условии, что ты вспомнишь о цветомагии раньше, чем до смерти истечешь кровью на каком-нибудь пляже в глухом уголке отдаленной сатрапии. Только потому, что ты чертов тупица».

Воспользовавшись зеленым покровом джунглей в качестве источника цвета, он набросал гибкие подметки, собираясь прикрепить их к ногам; потом, подумав с минуту, сделал себе из зеленого люксина целые сапоги. Поскольку его ноги уже сочились кровью, он оставил открытым соединение между ступнями и нижним слоем подошв, чтобы иметь возможность на ходу изменять сцепление обуви с землей. Отсюда было недалеко до инкорпорации – способа использования магии, при котором люксин становится частью твоего собственного тела, – но здесь не было магистров, чтобы следить за ним. Кип продолжал идти, внося исправления, пока сапоги не устроили его полностью. Он постарался запечатлеть в памяти их конфигурацию на случай, если они ему снова понадобятся.

Этим и занимаются все извлекатели, понял он: изобретают нужные им конструкции и запоминают их, чтобы потом воспроизводить уже без раздумий. Просто деревенские олухи делают себе опорки, а настоящие профессионалы тем временем строят глиссеры. Скорее всего, с освоением новых цветов количество возможных магических шаблонов должно увеличиваться по экспоненте. А Гэвин Гайл? Пришлось ли ему запоминать десятки и сотни тысяч таких шаблонов или же он понимал магию на таком глубоком уровне, что уже не имел необходимости ничего помнить, а просто создавал то, что ему было нужно? Тебе же не приходится думать, как подниматься по лестнице, которая несколько круче, чем та, к которой ты привык, – ты просто делаешь это, и все.

Кажется, чем больше Кип узнавал о магии, тем большее восхищение в нем вызывали те, кто мог мастерски ее использовать.

«С другой стороны, ты ведь сделал из себя зеленого голема, действуя на чистом инстинкте. В тебе есть потенциал, Кип».

«Да ты хоть знаешь, что такое потенциал?» – возразил он самому себе.

– Я еще ничего не сделал, – проговорил он вслух. Фактически в том, чтобы слышать звук собственного голоса, было нечто утешительное.

Он продолжал идти вперед. Галера, что на веслах, что под парусом, покрывает за день от двенадцати до пятнадцати лиг. На большинстве галер с периодичностью раз в четыре дня возникает нужда в свежей провизии. Правда, галеры уже переставали господствовать на море – их место занимали корабли с более длительным сроком плавания, – так что прибрежные городки, жившие морской торговлей, понемногу угасали. Пройдет еще пара поколений, и они окончательно вымрут. Тем не менее их час еще не пришел, так что максимум через шестьдесят лиг Кипу должно было повстречаться какое-нибудь поселение.

Разумеется, это могло случиться и раньше, если его не вынесло ровно посередине между двумя городами – и если он шел в нужном направлении. Но из-за повязки на глазах он не знал, где вышел на берег. Он пошел на север, а ближайший город мог находиться в лиге-двух к югу.

Кстати, и между городами ведь могло оказаться жилье – наподобие той рыбацкой деревушки невдалеке от Руского Носа, где киты сошли с ума, а вслед за ними и люди.

«Это, конечно, если местные жители не покинули свои дома в страхе перед наступающей армией выцветков. В таком случае ты будешь идти и идти, пока не падешь бездыханным…»

«Хватит, Кип. Такие мысли ничему не помогут».

Ужасно хотелось есть.

«Нет, об этом думать тоже не стоит. Подумай о чем-нибудь другом».

В худшем случае, если он сможет проходить по восемь лиг в день, он должен добраться до ближайшего жилья через семь дней. Это в худшем случае. Ничего особенного. Главное, чтобы была вода. Жира в теле у него достаточно, чтобы продержаться – теоретически. Хотя… если он начнет терять силы, его темп замедлится…

Кип обнаружил, что мысленно передвигает перед собой костяшки счетов, подсчитывая числа. Как ни странно, это помогло – в смысле, помогло с арифметической стороной дела. Более умный человек, наверное, постарался бы выключить голову и просто идти вперед, но для Кипа отключить поток мыслей было примерно так же легко, как перестать болтать. «У тебя трубопровод между мозгами и ртом», – говаривала его мать.

«Хорошо, будем исходить из предположения, что я смогу проходить по восемь лиг в день». Здесь, на ровных пляжах, это казалось вполне возможным, но Кип понимал, что впереди его ждут другие участки береговой линии, где будут скалистые выступы, нависающие над морем утесы или непроходимые заросли, доходящие до самой кромки воды. Мысы, выдающиеся в море на несколько лиг. Если строго следовать линии берега, ему придется пройти гораздо больше, чем шестьдесят лиг, разделяющих города, когда плывешь по морю. С другой стороны, если удалиться от берега, то он рискует заблудиться в незнакомой местности, среди гор или джунглей.

На несколько минут Кипу пришлось сосредоточить внимание на дыхании – у него стиснуло горло, в груди закололо, он начал задыхаться. Тем не менее он не желал отказываться от задуманного. Его ум вцепился в эту мысль, словно бульдог, сомкнувший челюсти на своей жертве. «Я – черепаха-медведь, а черепаху-медведя невозможно остановить!» В конце концов, что такого ужасного с ним может случиться? Он потерпит неудачу? Ерунда, у него в жизни были сотни неудач. Он может погибнуть? Но он уже множество раз бывал близок к гибели. Порой это бывало страшно, порой вызывало оцепенение, порой возбуждало. И, как правило, с этим все равно ничего нельзя было поделать. «Прав ты или неправ – результат один. Так какой смысл останавливаться, чтобы умереть наверняка, просто потому, что продолжение пути может привести тебя к смерти?» Пусть он жалкий жирдяй-неудачник, но он не из тех, кто отступает перед трудностями!

Кип внезапно улыбнулся. «Жирдяй-неудачник»… Который – пусть даже со многими оговорками – убил короля, спас Призму и убил бога! Неплохо для жирдяя! Черт возьми, ему даже удалось разок обвести вокруг пальца самого Андросса Гайла!

«Забавно, что перехитрить Андросса кажется тебе более впечатляющим деянием, чем убийство бога».

Хотя, если подумать, с богом все выглядело чистой удачей или как будто Орхолам окинул взглядом поле брани в поисках подходящего инструмента для спасения жизни своему Призме и, не найдя ничего лучшего, остановился на Кипе, поскольку тот был ближе всех.

Кип приостановился.

«А я ведь очень дерьмово с собой обращаюсь, – подумал он. – Если бы это был мой друг, я бы никому не позволил так к нему относиться».

Спустя час ему попался ручеек. Кип утолил жажду, надеясь, что вода пригодна для питья. Впрочем, откровенно говоря, у него не было большого выбора. Он не спеша попил еще, пережидая между глотками, чтобы удостовериться, что его не вырвет. Потом встал, жалея, что у него нет какой-нибудь емкости, чтобы набрать воду.

Ему на глаза попались собственные зеленые сапоги. «Вот уж воистину, Кип, как жаль, что ты не можешь сделать себе бурдюк!»

Со вздохом он извлек люксин и сформировал из него мешок. «Магия, Кип, магия в первую очередь!» Зачерпнул побольше воды, потом принялся видоизменять зеленые стенки так, чтобы бурдюк удобно прилегал к спине. Приделал широкие лямки для плеч, а потом еще и пояс.

«Магия… С ней так удобно – просто волшебство какое-то!»

– Смотри, если будешь разговаривать с этим сумасшедшим, то и сам спятишь, – посоветовал он себе вслух.

«Забавно: можно понять, что тебе скоро крышка, когда начинаешь забывать, что это ирония».

Кип решил, что вполне может на ходу повторять все пропущенные им практические упражнения. К несчастью, на его уровне подготовка Черных гвардейцев почти полностью сводилась к рукопашным поединкам – идея была в том, что это закладывает фундамент для всего последующего обучения. На кораблях, пока они плыли к Рускому Носу, им показали, как держать оружие, обучили основным ударам мечом и научили перезаряжать мушкеты. Другие курсанты уже все это знали; некоторые из них уже много лет тренировались с оружием. Кто-то умел обращаться с луком или другими видами оружия, о которых Кип имел лишь поверхностное представление. Он очень, очень сильно отстал.

«Но зато я могу превращаться в зеленого голема».

«И много пользы тебе от этого сейчас…»

Кажется, береговая линия понемногу изгибалась, переходя в мыс, но одного взгляда на солнце было недостаточно, чтобы подтвердить его подозрения. Парень с его курса, Бен-хадад, однажды рассказал, что научился извлекать секстант, чтобы никогда не терять направление. Разумеется, кроме секстанта все равно необходим еще и компас, и хотя было вполне возможно соорудить из люксина корпус и какую-то жидкую среду, в которой будет плавать стрелка, саму стрелку сделать было не из чего – магнитного люксина просто не существовало. С некоторыми вещами по-прежнему приходилось возиться вручную.

К тому же, даже если бы задача была самой простой, у Кипа все равно недоставало умения и знаний, необходимых для спасения. Таково было последствие одного-единственного проигрыша в «девять королей»: дед запретил ему посещать практические занятия. Теперь Кипу приходилось интуитивно нащупывать приемы, которым другие обучались из поколения в поколение.

«Ну а что? Я ведь гений цветомагии, разве нет?»

«Погоди-ка, а зачем ты вообще возишься со всеми этими секстантами, компасами и емкостями для воды? Ты же можешь сделать глиссер!»

Действительно, он видел, как это делается, и даже однажды помогал Гэвину грести. Однако ошибка в изготовлении настолько сложного устройства могла обернуться тем, что он окажется посреди моря уже без всякого пути к спасению. Кип неплохо держался на воде, но едва ли мог надеяться добраться до Большой Яшмы вплавь. А если бы он попытался, копируя Гэвина, плыть при помощи выбрасываемого из ладоней люксина, то прорвал бы ореол, не преодолев и половины расстояния.

«Я ведь способен извлекать все эти цвета! Все равно как если бы у меня была коробка со всеми возможными инструментами, но не хватало бы ума их использовать».

«Знаний, а не ума», – поправил его другой, более мягкий голос.

И действительно, нельзя обвинять дикаря в том, что он не знает букв.

«Но также не стоит и надеяться, что он сможет читать тебе вслух».

Дневной свет понемногу начинал меркнуть, так что Кип обратил свои мысли к другим проблемам. Отыскав ровный участок пляжа на самом краю джунглей, где можно было укрыться в тени пальмовых деревьев, он остановился и снял с плеч бурдюк с водой. Поглядел в темнеющее небо, набрал синего и начертил синюю люксиновую коробку с отверстием наверху. Потом вышел на пляж, повернулся лицом к заходящему солнцу и постарался набрать как можно больше красного – терпеливо, не торопясь. Страстные эмоции красного затопили его, но Кип не обращал на них внимания. Он доверху наполнил синюю коробку красным люксином – это был тот тип красного люксина, который называли «огненным студнем».

Похоже, он все же недостаточно ясно соображал: к тому времени, когда коробка оказалась полна, остатков солнечного тепла уже не хватало на то, чтобы извлечь под-красный. Кип понял, что разжигать огонь придется вручную.

У него ушло полчаса на то, чтобы в сгущающихся сумерках отыскать камень, похожий на кремень. Он принялся стучать двумя камнями друг о друга. Прошло еще полчаса – искры не было. Ему хотелось заорать.

Поддернув штаны, Кип сел и потер ладонями лицо. Подтянул пояс и обнаружил, что застегивает его на последнюю дырку. Еще шесть месяцев назад он застегивал этот ремень на последнюю дырку с другой стороны – и молился, чтобы не растолстеть еще больше, потому что не знал, откуда взять деньги или кожу на новый пояс. Всю остальную одежду ему выдали в Хромерии, но выбрасывать пояс ему показалось неоправданным расточительством, тем более что этот пояс дала ему мать во время одного из своих редких трезвых моментов. Кип стащил с себя ремень. У одного из кремней имелся острый кончик, которым можно было провертеть новую дыру.

Он еще раз посмотрел на пряжку… металлическую пряжку. «Если бы ты собрался выбить из себя дурь, тебе бы пришлось работать кулаками до Солнцедня!»

Кип чиркнул пряжкой о найденный им кремень и – чудо из чудес! – тут же высек искру. «Огненный студень» вспыхнул мгновенно. Пламя было ровным и теплым. Кип сел, глядя на разгорающиеся звезды, и подтянул к себе бурдюк с водой.

«Может быть, пара глотков хоть немного утолит голод…»

Зеленый люксиновый бурдюк не имел отверстий. Кип не догадался их добавить, когда его чертил. Если бы сейчас было светло, он мог бы извлечь еще зеленого и попросту вскрыть запечатанный люксин, а затем запечатать его обратно. Но нет, теперь ему придется обращаться с бурдюком как с обычным физическим объектом.

Ему хотелось заплакать. Или заорать. Или закатить истерику. Вместо этого Кип взялся за работу и в конце концов проковырял дырку в бурдюке острым кремнем. Подняв бурдюк над головой, он хлебал теплую струю, пока не напился.

Пламя в светильнике захлопало и заметалось: «огненный студень» прогорел ниже уровня отверстия. Без фитиля, который подтягивал бы топливо к воздуху, огонь быстро иссяк и в конце концов угас. Кип посмотрел на светильник как на предателя. Конечно, он мог просто его разбить – стенки коробки не были слишком толстыми, – но тогда весь «студень» выгорел бы за какие-нибудь полчаса. «Если бы у меня были цветные очки, можно было бы из света этого пламени…»

Но очков не было: они остались на корабле. Кип не надел портупею с цветными линзами в ту ночь, когда Гэвин едва не расстался с жизнью.

«Он подставил под кинжал свою грудь вместо моей…»

Кип всегда полагал, что Гэвин относится к нему просто с сочувствием и приязнью, примерно так, как можно относиться к хорошо воспитанному домашнему питомцу. Конечно, даже здравомыслящий человек может пойти на риск ради своей собаки – но только идиот станет умирать за нее, верно? Гэвин Гайл не был идиотом. Он отдавал себе отчет в том, какую ценность представляет для окружающего мира. К тому же все складывалось для него наилучшим образом: он только что женился на Каррис, только что превратил окончательное поражение от руки Цветного Владыки в шаткую, но все же победу…

Кип увидел это в его глазах в тот момент, когда назвал Андросса красным выцветком и напал на него. Гэвин знал! По крайней мере, это он знал о своем отце. Разоблачение не вызвало в нем ни малейшего удивления. То есть он придерживал эту карту в рукаве, чтобы разыграть в нужный момент. А Кип вновь выболтал тайну всему миру – Кип-пустомеля, язык-без-костей, который треплет не подумав, подвергая опасности планы, глубины которых он не в состоянии даже постичь!

Но кроме этого, Гэвин понимал и еще кое-что. Кип увидел это в тот момент, когда они вчетвером молча боролись за два кинжала. Гэвин знал, что у Кипа не хватит рычага, чтобы помешать Андроссу и Гринвуди его пронзить. Чего Кип тогда не увидел (но знал теперь), так это что при том, как были переплетены их руки, единственным направлением, которое не было заблокировано и куда Гэвин мог направить клинок, оставалась его собственная грудь. Он сделал это намеренно! Разумеется, он не кинулся на кинжал специально – он не был самоубийцей. Тем не менее, после того как направление поменялось, Гринвуди с Андроссом продолжали по-прежнему налегать на клинок. Либо они не заметили перемены, либо были уже неспособны остановиться, либо их это не волновало.

«Зачем Гэвину понадобилось меня спасать, если он знал, что ценой будет его собственная жизнь?»

Гэвин отдал за него жизнь. Сам Призма, лучший Призма за много веков, может быть, за все времена! Что это могло значить? Что это говорило о значимости самого Кипа? Эта мысль была слишком велика, эмоции, вздымавшиеся за ней, – чересчур пугающи.

«Я по-прежнему тот потерянный ребенок, которого мать забыла в полном крыс чулане. Я не могу…»

По его щеке скатилась слеза и ударилась о выступающий живот. «Это еще откуда?»

Он вытер слезы грязной лапищей, снова превратившись в медведя.

«И вообще, куда подевался потом этот чертов кинжал? Андросс назвал его Слепящим Ножом… Клинок, который не убил Гэвина, но вырос внутри его тела… И откуда подобная штуковина могла взяться у моей матери?»

Это было лучше. Безопаснее. Интеллектуальнее. Об этом Кип был способен думать… Впрочем, как выяснилось, недолго. Он был измотан. Он не создал для себя никакой подстилки, чтобы спать, никакого одеяла (а можно ли вообще сделать одеяло из люксина?), ничего напоминающего рубашку. Он вообще не позаботился ни о чем, что могло бы сделать его сон более комфортным.

Отломав верхнюю часть синей люксиновой коробки, Кип высек внутрь нее искру.

«Мой отец меня любит. Сам Гэвин Гайл, не кто-либо другой, счел меня достойным спасения».

Люксин с шумом вспыхнул, и Кип почувствовал, как волны тепла отгоняют от него ночной холод. Пламя вскоре должно было прогореть, но Кип утешил себя тем, что к этому моменту будет уже крепко спать.

Он не ошибся. Не успело его голое плечо коснуться песка, как он погрузился в видения о зверях и богах.

Глава 13

Бывший жрец

– Война всегда становится оправданием для чудовищных деяний, – говорит мне Аурия.

Мы взобрались достаточно высоко, чтобы больше не видеть факелы налетчиков. Свет, просачивающийся сквозь туман на мысу, еще слаб, но понемногу разгорается.

– Любой, кто убивает ангарцев, делает Орхоламову работу, – говорю я.

– Дарьян, все люди – его дети, пусть даже непослушные, – возражает Аурия. – То, что ты задумал, запрещено.

Ее темные локоны потускнели и слиплись от крови, лицо, обычно цвета красного дерева, побледнело – я надеюсь, что от плохого освещения, а не от ран. Я уверен в одном: это не страх. Аурия в жизни ничего не боялась.

Мне стоило бы прислушаться к ней по сотне веских причин. Сама Каррис Слепящая Тень, вдова и наследница Люцидония, поставила Аурию выше меня в наших тренировочных занятиях. К тому же она старше меня – старше и умнее.

Зато я сильнее.

– Терпеть не могу ждать, пока рассветет, – говорю я.

У меня при себе пара чудесных очков, созданных Люцидонием собственноручно. С тех пор как его не стало, все начали относиться к ним как к каким-то святым мощам. Впрочем, сделаны они действительно здорово, тут нельзя не согласиться. Абсолютно революционная штука! Не то чтобы до Люцидония никому не приходило в голову расплавить металлическую руду, чтобы сделать из нее цветное стекло; однако температура должна быть достаточно высокой, а руда – лишенной примесей. Люцидонию удалось решить и эту проблему. Он вновь показал себя гением не только в магических, но и во вполне земных вещах. Эта черта в нем бесила – но его линзы действительно изменили мир для всех извлекателей. Великий и могучий Люцидоний – изготовитель линз! Помимо всего прочего…

Да, он изменил наши жизни в тысяче аспектов. Налетел как ураган и повлек нас за собой, словно пожухшую листву. И подобно урагану оставил за собой полнейший хаос.

– Как гордыня является первейшим грехом, так власть есть первое искушение, – повторяю я.

Люцидоний учил этому, однако сам приобрел величайшую власть, больше, чем у языческих прорицателей и жрецов… Жрецов, к которым некогда принадлежал и я.

Я начинаю извлекать.

Прежде я был каптаном в ахдар гассиз гуардьян. Слова Люцидония вызвали перемену в моем сердце, но я до сих пор сомневаюсь, удалось ли им изменить мой разум. Или, может быть, как раз наоборот? Как бы там ни было, его речей оказалось достаточно, чтобы заставить меня отказаться от удобств, положения в обществе, жилища, авторитета… Но вот теперь я смотрю на свой новый дом, на улицы, конечно же, красные от крови моих новых соседей и единственных друзей, и думаю, что, возможно, Орхолам изменил меня недостаточно.

«Все цвета исходят от Орхолама», – говорил Люцидоний, держа над головой призму и проповедуя мир и братские отношения между всеми цветами и странами. Многие сочли это разумным, но, наверное, более прочих – те, кто, подобно мне, мог извлекать не один цвет, а больше. Мои братья-гассизины восхищались мной как зеленым извлекателем, но то, что я извлекаю еще и синий, стало объектом их порицания. Даже несмотря на то, что это давало мне больше возможностей как гуардьяну.

Может быть, ни в чем из этого нет смысла. Может быть, Люцидоний был попросту более прав, чем те, кто приходил до него. Может быть, то, что я собираюсь сделать, – вовсе не грех в глазах Орхолама, странного бога пустынь, живущего в небесах и невидимо обитающего повсюду, вместо того чтобы ходить по земле, как подобает богу. А может быть, и грех. Но ему придется меня простить, поскольку, хоть я больше и не ахдар гассиз гуардьян, я не могу перестать быть гуардьяном. Это то, чем я являюсь, – и если Люцидоний говорил правду, сделал меня таким сам Орхолам.

Я вбираю в себя свет, и моя зеленая джинния оказывается рядом. Ее присутствие для меня знакомо, словно лица моих умерших жен… моих возлюбленных жен, которых вынудили вступить в оргиастическое пламя, чтобы искупить грех и позор моего отступничества.

– Мне тебя не хватало, – шепчет Аэшма, скользя вдоль моей кожи, лаская меня своими касаниями.

Мне ее тоже не хватало. Как же еще! Впрочем, она и сама это знает.

Я ожидал, что она будет злиться, надменничать, наказывая меня за то, что я от нее отвернулся. Но она более осмотрительна. Сперва она запустит в меня свои когти, наказание придет потом. Также она не обращается к моему либидо, некогда столь могучему, а теперь, очевидно, угасшему после того, как Аннайю и Сиану сожгли на костре. Возможно, по моему лицу она видит, что единственное желанное теперь для меня наслаждение – это упоение битвой, красным мщением.

Возможно, она даже продолжает чувствовать меня напрямую, хотя и прошло много времени.

– Надо было сделать тебя следующим Атиратом, – скорбно говорит она, кладя ладонь на мое запястье, и в этом месте сквозь кожу начинает изливаться люксин. – Ты должен был стать богом.

– В твоих глазах демон, – замечает Аурия. – Ты видишь ее как она есть или такой, как она хочет, чтобы ты ее видел?

И я вспоминаю, как Люцидоний повернул ко мне призму в тот момент, когда джинния стояла перед моими глазами, крича мне в уши богохульные слова. Внезапный наплыв других красок показал мне, что видят жрецы других цветов, когда смотрят на нее. В любом из других цветов Аэшма была сущим чудовищем. Ничего удивительного, что другие гассизин кулури воевали с нами, называя демонопоклонниками!

А потом Люцидоний вытащил зеркало, и в его полноспектровом свете я увидел, что даже зеленый был всего лишь непрочной маской.

Аэшма была вовсе не красавицей. В ней не было ничего, кроме болезней и уродства.

Я разбил призму и зеркало вдребезги, кляня чародея Люцидония, который обманул меня, показав мне лживую картину. Но я ошибался. Позднее я проделал то же самое самостоятельно – когда отыскал еще одного джинна, достаточно глупого, чтобы показаться в присутствии их жреца. Призма, которую мы использовали, была самой обычной, и зеркало было сделано из простого серебра и стекла. В конечном счете Две Сотни поняли, что мы можем раскрывать их сущность. Они придумали более искусные отговорки для тех, кого запутывали в свои силки, объясняя, почему не могут больше появляться. Они винили во всем Люцидония, запятнавшего мир своей ложью. Однако на деле они просто не хотели, чтобы их так запросто разоблачили.

Аэшма больше ничего не говорит. Я знаю, что прежде она была в Двух Сотнях одной из первых – едва ли не одной из Девяти. Новая Атират не может родиться только благодаря тому, что один человек победил всех других претендентов – его партнерша-джинния тоже должна победить своих соперниц.

Мое тело окутывается броней. Я оставляю открытыми только точки на суставах. Это не настолько эффективно, как бывало прежде, – броня не настолько подвижна и чувствительна, как было, когда точкой контакта была каждая пора, каждая потовая железа, каждый волосок. Прежде мои доспехи контролировала джинния, видоизменяя их в ответ на опасности, которых я даже не замечал; ее бессмертная воля дополняла мою смертную. Мы с ней были единым целым настолько, что я не смог бы объяснить эту связь даже своим женам.

Я извлекаю синий, глядя поверх оправы зеленых очков на светлеющее небо. Синий для меня безопасен. Я никогда не позволял синему завладеть своей волей. Для меня это всего лишь орудие, пусть даже и способное охлаждать страсть. Моя джинния никогда не позволила бы мне извлекать много синего, она была слишком ревнива. Я бы сказал, что такова ее натура, но теперь мне стало ясно: если она желает победить в своих схватках с другими джиннами, я нужен ей весь целиком. Атират, которая не является полностью зеленой? Абсурд!

«Как гордыня является первейшим грехом, так власть есть первое искушение…» Любопытно, что Люцидоний использовал настоящее время, хотя вроде бы рассказывал историю сотворения мира. Он не сказал: «гордыня была первейшим грехом». То есть, получается, это применимо не только к Первому Свету, но также и к нам. Ловко.

– Дарьян, мое сердце принадлежит тебе, но я не смогу тебя спасти, если ты не позволишь мне помогать, – говорит Аэшма. Ее голос настолько похож на голос моей погибшей Аннайи, что я понимаю: она украла даже это. Вот ловкая девка!

– Дарьян, ты не должен ее слушать, – произносит в земном мире Аурия, но ее голос звучит все слабее. – Ты же знаешь, она лжет.

О да. Это я знаю.

– Докажи, что я могу тебе довериться, – говорю я вслух, надеясь, что Аурия решит, будто я обращаюсь к ней; надеясь, что моя джинния решит, будто я обращаюсь к ней.

Уже совсем рассвело. Я припускаю бегом по направлению к деревне. Какой-нибудь другой цвет мог бы проникнуть туда тайком, надеясь застать налетчиков врасплох, утомленных после долгой ночи разбоя, убийства и чего еще похуже. Но такой способ – не для зеленого! Моя джинния поет боевую песнь, полную гнева и жажды крови, и я понимаю, что она по-прежнему знает меня слишком хорошо.

Красный – не единственный цвет, способный на ярость.

Я извлекаю синий и создаю острые лезвия для шипов-мечей, пробившихся из моих ладоней. Мои ноги закутаны в люксин, защищающий колени, добавляющий пружинистости каждому шагу, вкладывающий силу моей воли в каждое движение, позволяющий мне прыгать дальше любого из смертных и приземляться безопасно, бежать быстрее атакующего медведя-гризли. Я превращаюсь в зверя.

Я уже вижу мертвых: молодая женщина, Луция Мартенус, лежит на боку, ее голова раздавлена, как яйцо, раздутый живот с младенцем внутри пронзен копьями с полдюжины раз. Ее младшая сестра зарублена, ее тело лежит ближе к селению. Видимо, они вдвоем пытались спастись бегством. А вот Руй Карос – лицом вниз, выпавшие из его руки вилы валяются в липкой луже крови. Должно быть, он пытался прикрыть побег Луции. Руй всегда любил эту девушку, хоть и женился вместо нее на городской пьянчужке.

Как правило, ангарские налетчики обращались с жителями Атанова Села как со своим посевом – вырезали всех, кто мог сражаться, у молодых отрубали большой палец правой руки, чтобы они по-прежнему могли работать и плодиться, самых красивых женщин забирали себе в рабыни и наложницы. После этого ангарцы возвращались спустя годы, выждав достаточно, чтобы у населения успело скопиться немного добра, но не настолько, чтобы люди набрали достаточно силы для серьезного отпора. Разумеется, заодно налетчики убивали также всех, кто вызывал у них раздражение. Порой убивали и просто так. Порой калечили людей ради забавы.

Но это… тут что-то другое. Это настоящая резня, бойня. В живых не осталось никого.

Я вижу малыша Гонзало, местного дурачка, сына коновала, – его насадили задним проходом на пику, так что острие вышло из разинутого рта и торчало, указывая в небо.

Из моей глотки вырывается вой. Я поднимаю на ноги весь их треклятый лагерь, и моя Аэшма возвращается и покрывает меня, гнилостная и прекрасная, как изъеденная болезнью потаскуха. Она настолько же омерзительна, как то, что я собираюсь сделать, и моя душа – невеликая цена за месть.

Я становлюсь чудовищем. Я превращаюсь в зверя. Я становлюсь богом.

Мне отмщение, и аз воздам.

Глава 14

Галеры со страшным треском столкнулись. От удара половина рабов попадала назад со скамей. Один завопил: его прикованную к веслу руку вывернуло из сустава. «Шальная кляча», врезавшаяся во вражеский корабль ниже середины борта, зарылась в волны, но потом выправилась, вытащив за собой и вторую галеру, и заскользила вдоль ее борта. Со скрежетом продвигаясь вдоль корпуса судна, она, словно щепки, ломала торчащие в разные стороны весла, вырванные из рук гребцов. Оба корабля дали по фальконетному залпу с главных палуб; затрещали мушкеты, отовсюду слышались вопли ярости, страха и боли.

Схватившись за весло над своей головой, Гэвин поднялся на ноги. Он думал, что на этом его участие в сражении будет закончено, однако у ангарцев дела делались по-другому.

– А ну поднимайтесь! – заорала Стропа.

Из ее плеча торчала щепка толще Гэвинова большого пальца – плечо было проткнуто насквозь, а она даже не замечала. Орхоламова борода, ну и свирепая женщина!

– Все к веслам! Сшибайте…

Ее слова захлебнулись в пушечном реве, дождем посыпались обломки, и бригадирша исчезла в яркой вспышке: неприятельское орудие пробило дыру в палубе. Впрочем, отверстие тут же заволокло густым черным дымом, трюм наполнился удушающим запахом серы, а солнечный свет растворился в дыму.

Гэвина оглушило взрывом; он ощущал только, как двигается весло в его руках. Моргая, задыхаясь, кашляя от горячего дыма, он принялся помогать товарищам, хотя и не сразу сообразил, чем именно они заняты. Раз за разом они высовывали весло из отверстия; Математик направлял движения, Орхолам выполнял основную работу, а Гэвин главным образом мешал.

Сквозь дым, в каких-нибудь пяти шагах от себя, над волнами, он разглядел качающиеся силуэты солдат на другой галере – они пытались развернуть перекосившиеся от столкновения пушки… Заряженные пушки. Направленные прямо на их гребные скамьи. Соратники Гэвина – по крайней мере те, кому уже доводилось бывать в сражении и кто не был ранен, – тычками весел старались помешать матросам разжечь фитили, чтобы накрыть «Шальную клячу» смертоносным залпом.

Гэвин с новой силой взялся за весло, вместе с напарниками ткнув им в лицо какого-то аборнейца, появившееся из дыма. Это был юнга, совсем мальчишка, не старше двенадцати лет. Он рухнул на палубу, заливая ее кровью из разбитого лица и выронив уже зажженный фитиль.

Математик пытался выкрикивать какие-то распоряжения, но под давлением обстановки его усилия выливались лишь в неконтролируемый поток ругательств. Орхолам загораживал обзор, поэтому Гэвин тыкал веслом вслепую, вкладывая в движения все свои угасающие силы и положившись на то, что Орхолам направит удар куда нужно. Довольно часто он чувствовал, что конец весла врезается во что-то более мягкое, чем дерево.

Ветер разогнал облако дыма, и Гэвин разглядел перекинутые между кораблями абордажные сети, по которым моряки перебирались на второе судно. Ему показалось, будто откуда-то донесся смех Пушкаря, наполненный безумием битвы.

Вражеская галера была выше «Клячи», так что Гэвин видел гребцов, которые прятались, скорчившись под скамьями и прикрываясь руками в надежде, что взбиравшиеся на борт пираты их не тронут. Кое-кто действительно проходил мимо. Другие на ходу рубили беззащитных рабов клинками, раскраивая черепа, рассекая шеи, отрубая жилистые, иссохшие от голода руки. Просто потому, что могли. Просто потому, что некоторым людям нравится убивать.

– М-мать, – выговорил Математик.

Гэвин не мог не согласиться.

Когда дым понемногу рассеялся, Гэвин увидел девушку, выбежавшую из одной из кают на втором судне. Она была одета в мужские штаны и камзол, но ее длинные черные волосы развевались по ветру за плечами. Мгновением позже появился преследователь – один из людей Пушкаря. Одной рукой он поддерживал расстегнутые штаны. Должно быть, ей удалось от него вырваться.

Маленькая, полная огня и борьбы, скрывающая в себе больше, чем кажется – она напомнила ему Каррис, когда между ними впервые вспыхнула любовь. Было невыносимо думать, что кто-то…

– Поможем? – спросил Гэвин своих напарников.

Дожидаться ответа не было времени. Девушка как раз миновала их, устремившись к пролому, проделанному их галерой в борту купеческого судна. Гэвин с Математиком налегли на весло, направляемое Орхоламом, и бегущий вприпрыжку пират врезался в него лицом и шлепнулся на палубу, корчась и выплевывая зубы.

Девушка продолжала бежать. Из ниоткуда на ее пути вырос костлявый пират, преграждая ей путь к морю и свободе. Не замедлив бега, не сворачивая, она на полном ходу врезалась в него. Ее инерция пронесла обоих через оставшиеся несколько шагов; оба вывалились в пролом и исчезли из виду.

Гэвин поглядел на Орхолама. Тот вытянул голову, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь, но только пожал плечами. Судьба девушки осталась неизвестной.

Схватка длилась еще несколько минут, но от них, очевидно, больше ничего не требовалось. Дрались в основном на соседней галере, так что выбившиеся из сил гребцы «Шальной клячи» могли себе позволить распластаться на скамьях. Кого-то рвало. Гэвин поискал взглядом Стропу. С левой стороны трюма все было залито кровью: пушечное ядро разорвало на куски целую скамью с рабами, прихватив еще одного с другой стороны прохода. В противоположном борту зияла пробоина – там ядро вылетело наружу. Он увидел торчавшую из груды обломков татуированную руку, которая могла принадлежать их бригадирше.

Над разбрызганными ошметками возникла сгорбленная, прихрамывающая фигура Леонуса.

– Боги добры! – воскликнул он и засмеялся: – К некоторым из нас.

Он с трудом наклонился и подобрал что-то с пола. Это был бич Стропы, все еще зажатый в ее оторванной руке. Разогнув мертвые пальцы, Леонус вышвырнул татуированную руку в море.

– Похоже, красавчики, у вас теперь будет новый бригадир. Или кто-нибудь хочет пойти той же дорогой?

Глава 15

Кип притуплял голод цветомагией. Эмоциональное возбуждение от извлечения разнообразных цветов отвлекало его какое-то время, пока солнце взбиралось по небосводу – несколько часов, может быть, день.

Однако голод сильнее люксина. Воля подобна свинцовому ножу. В конце концов тело всегда побеждает.

В течение второго дня, проведенного без пищи, он извлекал только то, что было необходимо. Он исправил свой заплечный мешок, починил сапоги и соорудил экран, чтобы уберечь обожженную солнцем кожу, поняв, что не может придумать, как сделать одежду из люксина.

На третий день ему пришлось уйти с пляжа: впереди оказался скалистый мыс с крутыми утесами. Кип углубился в джунгли. Здесь ему приходилось влезать на кучи переплетенных корней, зигзагом взбираться на склоны, петлять, чтобы выдержать выбранное направление. Все это пожирало часы за часами; он заблудился. Полог листвы загораживал солнце. Ввиду собственной тупости и изнеможения от перегрева ему не удалось достичь многого. Найдя какой-то ручеек, он устало погрузился в него.

* * *

Он проснулся от того, что что-то коснулось его руки. На ней сидела крошечная черно-оранжевая лягушка. В месте контакта с брюшком земноводного кожа горела, как от ожога. Слизь лягушки была ядовитой! Кип дернулся, и лягушка ускакала прочь.

Потом он опустил взгляд. Казалось, будто видение отстает от взгляда, тащась за ним медленным оползнем.

Он был сплошь покрыт пиявками! Десятки пиявок шевелились повсюду на его теле. Голова кружилась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.