Элеонора Максвелл
Тень орхидеи

Глава 1

Запах тления под маской дорогого парфюма. Он висел в воздухе «Полуночного сада» невысказанной угрозой, сладковатым обещанием. Ева сделала вдох, анализируя коктейль ароматов: воск свечей, черная орхидея в напольных вазах, дубовый паркет, испарения тел и алкоголя, едва уловимая нота формальдегида – или ей это лишь мерещилось? Она училась считывать мир запахами. Запах не лжет.

Она стояла у стены в платье цвета запекшейся крови, которое стоило как ее месячная зарплата, и наблюдала. Ее звали Лила Стерлинг. Вчера она была Евой Краус, старшим профайлером федерального бюро, лучшей в отделе по раскрытию насильственных преступлений на сексуальной почве. Сегодня – новичок в самом закрытом клубе столицы, куда вхож лишь тот, кто прошел жесточайший отбор и чье состояние или происхождение можно было измерить астрономическими цифрами. Или тот, кто пришел сюда под прикрытием.

Жертвы «Садовника» находились именно здесь. Четыре женщины за восемь месяцев. Состоятельные, безупречные, желанные. Их находили в собственных спальнях, уложенными на шелковых простынях, с идеально уложенными волосами и одной-единственной черной орхидеей, вложенной в сложенные на груди руки. Не было следов борьбы, сексуального насилия в привычном понимании. Только тончайшая, почти хирургическая инцизия на шее. И выражение не ужаса, а странного, застывшего экстаза на лицах. «Садовник» не насиловал тела. Он собирал души, – написал в своем отчете один из психологов. Ева мысленно поправила: он ставил спектакль. И ждал оваций.

Ее взгляд скользнул по залу. Сводчатый потолок тонул в полумраке. В нишах стояли живые статуи – обнаженные мужчины и женщины, выкрашенные в мертвенно-бледный цвет, с ветвями орхидей, растущими, казалось, прямо из их тел. Музыка – навязчивый, пульсирующий эмбиент – не звучала, а вибрировала в костях. Пары танцевали медленный танец без правил, где касания были слишком долгими, а границы слишком размытыми. Смех, доносившийся с барной стойки, был приглушенным, как в склепе.

Ее цель находилась на антресоли, за прозрачной ширмой из черного дымчатого стекла. Маркус Вейл. Владелец этой геенны, архитектор её правил. На фотографиях – сорокалетний мужчина с лицом уставшего римского императора: резкие скулы, тени под глазами, рот с жесткой, не обещающей ничего хорошего складкой. В протоколах – чистая вода: бизнес легален, связи обширны и непрозрачны, криминальных подкопов не найдено. Но интуиция Евы, тот самый звериный инстинкт, который она ненавидела и которому доверяла, шипел на него, как кошка на чужака. Он был хищником. А «Садовник» охотился в его лесу.

– Лила Стерлинг? Наследство вкладчика в фарму, сирота, парижское образование, недавно вернулась в страну. Правильно?

Голос возник за ее спиной, низкий, с бархатной хрипотцой, будто от долгого курения или долгих ночей без сна. Он не спрашивал. Он констатировал.

Ева обернулась медленно, отрабатывая роль. Легкое недоумение, щепотка высокомерия – богатая наследница, которую побеспокоили.

Маркус Вейл вживую был опаснее фотографий. Он был выше, шире в плечах. На нем был не смокинг, а простой черный кашемировый джемпер и темные брюки. Никаких украшений. Его глаза, цвета старого коньяка, изучали ее не как женщину, а как экспонат. Как вещь, подлинность которой вызывает сомнения.

– Мистер Вейл, – она сделала легкий кивок. – Вы владеете потрясающим… заведением. Уникальная атмосфера.

– Атмосфера – продукт контроля, – парировал он, не отводя взгляда. Его взгляд скользнул по ее шее, обнаженным ключицам, задержался на губах. Это был не взгляд желания. Это была оценка. – Контроля над светом, звуком, температурой. Над людьми. Вы цените контроль, мисс Стерлинг?

Вопрос был лезвием, прикрытым шелком.

– Я ценю возможность его терять, – выдавила она из себя легкомысленный смешок, вживаясь в роль легкомысленной богачки, ищущей острых ощущений. – Иначе скучно.

Уголок его рта дрогнул на миллиметр. Не улыбка. Скорее, признак того, что он услышал именно то, что ожидал.

– Скука – признак ленивого ума, – сказал он. – Опасные игры требуют полной вовлеченности. Вы готовы быть вовлеченной?

Он шагнул ближе. От него пахло кожей, дорогим виски и чем-то холодным, металлическим. Морозом. Она не отступила. Протокол гласил: держать дистанцию. Её тело, ее тренированная психика кричали об опасности. Но где-то глубоко, в самой черной, запечатанной скважине ее существа, что-то шевельнулось. Что-то древнее и немое приподняло голову, учуяв родственную душу.

– Это зависит от игры, – сказала Ева, глядя ему прямо в глаза. Взгляд не дрогнул. Она была лучшей в своей профессии.

– Все игры здесь сводятся к одной, – его голос опустился до шепота, который перерезал гулы музыки. – К разрешению прикоснуться. Кто к кому прикасается. Как. И главное – позволит ли другой отдернуть руку.

Он медленно, давая ей все шансы отпрянуть, поднял руку. Его пальцы не коснулись ее кожи. Они остановились в сантиметре от ее щеки, ощущая исходящее от нее тепло, ее микродвижения. Ева замерла. Ее сердце заколотилось в грудной клетке не от страха. От адреналина чистейшей пробы. Он проверял ее реакцию на вторжение в личное пространство. На угрозу. Профайлер в ней фиксировал: тест на границы. Садист.

– Вы уже прикоснулись, – тихо сказала она, не меняя выражения лица. – Просто не физически. Это интересная тактика.

В его глазах вспыхнула искра интереса. Настоящего, впервые за вечер.

– О, вы умнее, чем кажетесь, – прошептал он. – Это опасно.

– Опасность – моя профессия, – сорвалось у нее, и она чуть не вздрогнула от собственной оплошности. Слишком близко к правде.

– Я так и думал, – сказал Маркус, и его рука наконец опустилась. Но ощущение ее присутствия, ее тепла, осталось на ее коже как фантомный ожог. – Наслаждайтесь садом, мисс Стерлинг. Цветы здесь очень… выразительные. Но помните: некоторые из них плотоядны.

Он кивнул и растворился в полумраке так же бесшумно, как появился.

Ева выдохнула. Дрожь, которую она сдерживала всем телом, пробежала по ее позвоночнику мелкой, предательской волной. Она поднесла руку к щеке, к тому месту, где висел его почти-прикосновение. Кожа горела.

Она была внутри. И он знал. Он знал с самого начала. Игра началась. И первое правило, которое он установил: он – охотник. Она – не жертва. Она – дичь, которую предстоит выследить и загнать. И эта мысль, вместо того чтобы вызвать леденящий ужас, разожгла в ее животе низкий, темный, невыносимо стыдный жар.

Взгляд ее скользнул вверх, на антресоль. За дымчатой ширмой силуэт Маркуса сливался с тенью. Он наблюдал. Она оторвалась от стены и двинулась вглубь зала, к танцующим парам, чувствуя его взгляд на своей спине как физическое давление, как руку между лопаток.

Она была здесь, чтобы поймать убийцу. Но первой пойманной оказалась она сама. В паутину его внимания. И паутина эта была шелковистой, липкой и бесконечно соблазнительной.

Глава 2

Три дня. Семьдесят два часа в роли Лиллы Стерлинг. Ева носила эту кожу, как слишком узкое платье из паутины – невидимое, но ощутимое на каждом движении. Ее роскошная квартира-студия, снятая Бюро, пахла новизной и тоской. Никаких личных вещей, только декорации: томик Верлена на французском с неразрезанными страницами, несколько эпатажных картин современных художников (подборка психолога из отдела), гардероб, от которого веяло холодом дорогого ателье. Она проводила здесь ночи, анализируя каждую секунду, проведенную в «Саду». Составляла досье на Маркуса Вейла на основе невербальных сигналов, которые он транслировал, как радиостанция: микрожесты рук, положение тела в пространстве относительно других, частота и длительность зрительного контакта. Он был доминантом-интровертом. Контроль для него – не публичный спектакль, а внутренняя потребность, как дыхание. Он не требовал внимания, он притягивал его, как черная дыра. И в его поле уже попали несколько спутниц: изящные, молчаливые женщины с пустыми глазами и идеальной осанкой. Они напоминали Еве тех самых живых статуй из клуба. Воспитанные, выдрессированные украшения.

Четвертый вечер. «Полуночный сад» предлагал «частный аукцион впечатлений». Настоящие торги с лотами в виде ужина с шеф-поваром-лауреатом, полета на истребителе, недели на яхте в Средиземном море. Все для избранных, все для тех, чье состояние могло позволить себе купить не вещь, а эмоцию. Ева наблюдала, сидя за столиком, с бокалом минеральной воды с лаймом. Ее задача была не покупать, а сливаться. Быть частью пейзажа.

Лот номер семь: «Ночь с Калипсо». На экране появилась не фотография, а силуэт женщины в полумраке. Описание: «Искусство повеления. Искусство подчинения. Градус – на усмотрение победителя». Торги прошли быстро и безэмоционально. Выиграл блондин с лицом уставшего ангела, постоянный гость, которого Ева в своих заметках обозначила как «Эпикуреец». Он заплатил сумму, за которую можно было купить небольшой автомобиль.

Ева почувствовала тошнотворный привкус на языке. Это был не бордель в классическом понимании. Это была лаборатория. Место, где разыгрывались персональные психодрамы, а деньги были лишь пропуском на сцену. Идеальная питательная среда для «Садовника», который искал не проституток, а жертв с безупречной репутацией и сложной внутренней жизнью. Женщин, которые приходили сюда добровольно, в поисках острых ощущений, и находили смерть.

– Скучаете, мисс Стерлинг?

Он возник из ниоткуда, как всегда. Маркус. На этот раз он был не один. Рядом с ним, чуть позади, стояла девушка. Высокая, платиновая блондинка в серебристом платье, облегающем тело, как вторая кожа. Ее звали Ирина, Ева видела ее раньше. Одна из «украшений». Глаза Ирины были прикованы к лицу Маркуса с собачьей преданностью. Он не смотрел на нее.

– Наблюдаю, – ответила Ева, делая глоток воды. – Ваш «аукцион» очень… откровенен.

– Искренность – главная валюта здесь, – сказал Маркус, пододвинув стул и сев без приглашения. Ирина осталась стоять. Он жестом велел ей принести виски. Она исчезла безмолвно. – Люди платят за возможность на несколько часов снять маску. Быть тем, кого они боятся или о ком мечтают. Вы ведь тоже пришли снять маску, Лила?

Он снова называл ее по имени, намеренно стирая формальности. Его взгляд был тяжелым и оценивающим.

– У меня нет маски, – солгала она.

– У всех есть маска, – парировал он. – Даже у меня. Просто моя маска – это отсутствие маски. Парадокс.

– Вы любитель парадоксов?

– Я любитель порядка. А парадокс – это высшая форма упорядочивания хаоса. Как ваше присутствие здесь.

Ева почувствовала, как мышцы спины напряглись. Она поставила бокал.

– Что вы имеете в виду?

– Вы не похожи на них, – он кивнул в сторону зала, где «Эпикуреец» уже обсуждал детали своего лота с менеджером. – У вас нет голода в глазах. Нет той жажды потребления, которая движет каждым в этом зале. Вы наблюдаете. Как хищник. Или как жертва, которая оценивает обстановку.

– Может, я просто новенькая и еще не влилась в компанию, – сказала Ева, заставляя губы сложиться в подобие улыбки.

– Нет, – отрезал он. – Вы не вливаетесь. Вы изучаете. Вопрос – с какой целью?

В этот момент вернулась Ирина с бокалом виски на маленьком серебряном подносе. Она опустилась на кресло рядом с Маркусом, подавая ему напиток. Он взял бокал, даже не взглянув на нее. Его пальцы на мгновение сомкнулись на запястье девушки – не ласково, а проверяя, как будто оценивая пульс. Ирина замерла, ее веки дрогнули. По ее лицу пробежала волна… чего? Страха? Наслаждения? Ева не могла определить. Это было что-то животное, первобытное.

– Спасибо, – сказал Маркус, отпуская ее. Ирина тут же поднялась и отступила в тень, на свое место – позади и чуть левее.

Ева не могла оторвать глаз от этой сцены. Это был маленький, идеально срежиссированный спектакль власти. И он был сыгран для нее. Маркус демонстрировал ей язык этого мира. Его правила.

– Вы шокированы? – спросил он, следя за ее реакцией.

– Заинтригована, – поправила она, заставляя свой голос звучать ровно. – Это часть вашего… контроля?

– Контроль – это ответственность, – сказал он, делая глоток виски. – Она пришла ко мне добровольно. Она знает правила. Я обеспечиваю безопасность. Ее безопасность – в предсказуемости моих действий. В четких границах. За этими границами – хаос. Вы ведь знаете, что такое хаос, не так ли, Ева?

Его голос упал на последнем слове до шепота. Имя прозвучало в воздухе, как выстрел.

Время остановилось. Шум зала отступил, превратившись в глухой гул. Кровь прилила к ее вискам, отчаянно стуча в них. Он знал. Он знал с самого начала. Все ее легенда, все отчеты, все прикрытие – пыль. Он играл с ней, как кошка с мышкой, позволяя ей бегать, ощущая ложную безопасность.

– Не делайте резких движений, – сказал он спокойно, заметив, как ее пальцы впились в ткань платья. – Здесь моя территория. И у нас теперь интересный диалог. Федеральный профайлер в моем клубе. Охота на «Садовника». Я должен чувствовать себя польщенным или оскорбленным?

Ева перевела дух. Паника сжала горло ледяным кольцом. Но где-то под ней, в глубине, вспыхнуло яростное, почти ликование. Маски сброшены. Игра вышла на новый уровень. Теперь это была дуэль без реквизита.

– Если вы невиновны, то польщенным, – выдавила она, глядя ему в глаза. В них не было гнева. Было холодное, почти научное любопытство. – Вы заинтересованы в поимке маньяка, который убивает ваших клиенток. Это плохо для бизнеса.

Он рассмеялся. Звук был коротким, сухим, лишенным веселья.

– Бизнес, моя дорогая Ева, только выигрывает от такой славы. Запретный плод. Ореол опасности. Нет, дело не в бизнесе. Дело в том, что кто-то охотится в моем лесу без моего разрешения. И это мне не нравится.

– Значит, у нас общая цель.

– Возможно, – он отпил виски. – Но мотивы разные. Вы хотите справедливости. Порядка. А я хочу восстановить свой порядок. Это разные вещи. Порядок может быть очень… своеобразным.

Он откинулся на спинку стула, изучая ее. Его взгляд скользнул по ее лицу, шее, остановился на быстро бьющейся жилке на ее шее.

– Вы боитесь сейчас? – спросил он.

– Да, – честно призналась она. Лгать теперь не было смысла.

– Хорошо. Страх – это честно. Он обостряет чувства. Сейчас вы видите и слышите все в тысячу раз ярче, чем пять минут назад. Вы живы как никогда. Разве это не прекрасное чувство?

Это была извращенная логика. Но в ней была своя чудовищная правда. Адреналин заставлял мир сиять острыми гранями. Звук ее собственного сердца в ушах был громом. Она была жива. И он, этот человек, держал ключ от ее страха.

– Что вы собираетесь делать? – спросила она.

– Пока что – предложить вам сделку, – сказал Маркус. – Вы остаетесь здесь как Ева. Без масок. Вы продолжаете свое расследование. Я предоставлю вам доступ. К архивам, к спискам гостей, к камерам. Но.

Он сделал паузу, давая этому «но» повиснуть в воздухе.

– Но вы играете по моим правилам. Вы – мой гость. Моя… консультант. И вы ничего не предпринимаете без моего ведома. Иначе я вышвырну вас отсюда так быстро, что ваше Бюро даже не успеет моргнуть. И вашей карьере конец. Договорились?

Это была ловушка. Красивая, позолоченная, но ловушка. Он становился ее куратором. Ее тюремщиком. И в то же время – единственным проводником в сердце тьмы.

– А если «Садовник» – это вы? – тихо спросила Ева. – Тогда эта сделка – самоубийство.

Он наклонился вперед. Расстояние между их лицами сократилось до опасного.

– Если бы я был «Садовником», – прошептал он, и его дыхание, с запахом виски и дорогого табака, коснулось ее губ, – вы бы уже были мертвы. И лежали бы не здесь, а в своей постели, с орхидеей в руках. Я не коллекционирую мертвых женщин, Ева. Мне интересны только те, кто добровольно решает играть. Как вы. Вы же хотите играть?

Последний вопрос был вызовом. Искрой, брошенной в пороховой погреб ее собственных, тщательно подавляемых демонов. Демона контроля. Демона подчинения. Демона жажды падения.

Она посмотрела на его руки, лежащие на столе. Сильные, с четкими сухожилиями, с идеально подстриженными ногтями. Руки, которые могли причинять боль. И, возможно, давать освобождение.

– Договорились, – сказала она. Ее собственный голос прозвучал чужим.

Уголки его губ снова дрогнули.

– Отлично. Тогда начнем с первого правила. Забудьте про Лилу. Вы – Ева. И сегодня вечером вы не уйдете отсюда в свою пустую квартиру. Вы проведете ночь здесь. В «Саду». Я хочу видеть, как вы реагируете на его настоящую жизнь. Когда гаснет свет.

Он поднялся. Ирина тут же сделала шаг вперед, готовая следовать.

– Поднимитесь на антресоль через час, – сказал Маркус, уже отворачиваясь. – Будет интересно.

Он ушел, растворившись в толпе, ведя за собой свою безмолвную тень.

Ева осталась сидеть, сжимая в руках холодный бокал. Сделка с дьяволом была заключена. Она продала часть своей автономии за доступ. И часть своей души – за шанс почувствовать ту самую «настоящую жизнь», о которой он говорил. Страх все еще сидел в ней холодным узлом. Но под ним, глубоко и неотвратимо, начинало пульсировать что-то иное. Предвкушение.

Она взглянула на часы. Пятьдесят семь минут до часа. До того, как она поднимется на антресоль. До того, как правила игры окончательно изменятся.

Глава 3

Ровно через час Ева стояла у лестницы, ведущей на антресоль. Черное дымчатое стекло теперь казалось ей не ширмой, а поверхностью темной воды, за которой скрывалось неизвестное. Она сделала глубокий вдох, пытаясь вернуть себе профайлерскую отстраненность. Он тестирует тебя. Это полевое наблюдение. Эксперимент. Ты – участник, чтобы получить доступ. Но рациональные мантры таяли, как лед под паяльной лампой, под жаром того низкого, животного возбуждения, что пульсировало в глубине живота. Страх был афродизиаком. Отвратительным, непреодолимым.

Она поднялась. Лестница была узкой, ступени покрыты черным бархатом, поглощающим звук шагов. Наверху царила иная атмосфера – не публичная театральность зала, а сосредоточенная, интимная тишина. Это была не комната, а продолжение клуба в миниатюре: тот же полумрак, несколько глубоких кресел, низкий стол из черного дерева. Но здесь не было окон. Стены были обтянуты звукопоглощающей тканью цвета запекшейся крови. В одной из стен – огромное зеркало в стальной раме, отражавшее пустоту.

Маркус стоял у зеркала, спиной к ней. Он снял джемпер, остался в простой черной футболке, обтягивающей мощные мышцы спины и плеч. Ирины не было. Они были одни.

– Закрой дверь, – сказал он, не оборачиваясь. Он использовал повелительное наклонение, без «пожалуйста». Первое правило новой игры.

Ева обернулась. Дверь была тяжелой, обитой кожей. Она толкнула ее. Тихий щелчок замка прозвучал как приговор.

Маркус повернулся. Его лицо в этом свете казалось высеченным из темного гранита. Тени лежали в глазницах, делая взгляд нечитаемым.

– Сними платье, – сказал он второе.

Ева замерла. Воздух уплотнился, стал вязким. Это была не просьба, не соблазнение. Это была инструкция. Проверка на послушание. На готовность пересечь первую, самую очевидную границу.

– Это необходимо для расследования? – спросила она, и ее голос прозвучал хрипло.

– Это необходимо для того, чтобы понять, с кем я имею дело, – ответил он, делая шаг вперед. Он не приближался угрожающе. Он просто сокращал дистанцию, как хирург подходит к операционному столу. – Ты пришла в мой мир, Ева. В мир, где одежда – это последняя маска. Сними ее. Покажи, что ты готова быть честной. Хотя бы в этом.

Его слова били точно в цель. Он апеллировал не к похоти, а к ее же собственному стремлению к истине, к «честности». Это была изощренная манипуляция. И она сработала.

Ева почувствовала, как пальцы холодеют. Она медленно, почти церемониально, провела рукой за спину, нащупала молнию. Шипение расстегивающейся молнии было оглушительно громким в тишине. Ткань платья, тяжелая и шелковистая, соскользнула с ее плеч, упала на пол кольцом у ее ног. Под ним было только черное кружевное белье, подобранное по легенде, и теперь ставшее вдруг невероятно уязвимым, слишком откровенным. Воздух коснулся обнаженной кожи, вызвав мурашки. Она не опускала глаз, глядя на него. Вызов. Вот я. Что дальше?

Маркус не спешил. Его взгляд медленно, детально, без тени восхищения, скользнул по ее фигуре. Он изучал ее, как карту. Задержался на шраме от аппендицита на правом боку, на едва заметной родинке под ключицей, на напряженных мышцах пресса, выдавленных внутренним напряжением.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Теперь подойди сюда.

Она заставила ноги двигаться. Каждый шаг отдавался в висках. Она остановилась в двух шагах от него. Он пах теперь иначе – чистым потом, мужским кремом с ноткой сандала и… металлом. Всегда этим холодным металлом.

– Ты боишься, – констатировал он. – Сердцебиение учащенное, зрачки расширены, микротремор в кончиках пальцев. Но ты не отступаешь. Почему?

– Потому что я должна знать, кто ты, – выдохнула она. – Чтобы поймать его.

– Ложь, – мягко сказал он. – Ты здесь, потому что тебе интересно. Тебе интересно, на что это похоже. Когда контроль не у тебя. Когда решает кто-то другой. Признайся.

Она не ответила. Не могла. Потому что это была правда. Ужасная, стыдная, позорная правда.

Он поднял руку. На этот раз он прикоснулся. Его пальцы, сухие и горячие, легли ей на горло, чуть ниже линии челюсти. Не сжимая. Просто лежали там, ощущая пульсацию крови в сонной артерии. Это был жест одновременно интимный и угрожающий. Ева вздрогнула всем телом. Ее кожа под его пальцами вспыхнула.

– Вот твой пульс, – прошептал он. – Вот твоя жизнь. Я чувствую ее. Ты отдаешь ее мне на секунду. Добровольно.

Он провел пальцами вниз, по боковой поверхности шеи, к ключице. Касание было легким, как перо, но оставляло за собой след – не физический, а нервный, словно по коже пробежала полоска магния, вспыхнувшая ослепительным жаром. Ева зажмурилась. Ее сознание раздвоилось. Одна часть, профайлер, кричала: «Он устанавливает физический доминант! Это техника! Не поддавайся!». Другая часть, темная и молчаливая, просто ощущала. Ощущала вес его внимания. Ощущала жуткую, парадоксальную безопасность в том, что теперь не она должна принимать решения.

– Открой глаза, – приказал он. – Смотри.

Она открыла. Он смотрел не на ее тело, а в ее глаза. Его взгляд был бездонным.

– Прекрасно, – сказал он. – Страх смешан с желанием. Редкое сочетание. Опасное.

Его рука скользнула ниже, обхватив ее ребра ладонью. Большой палец лег под грудь, почти касаясь нижней линии бюстгальтера. Дыхание Евы перехватило. Все ее существо сфокусировалось на этой точке контакта. На давлении, которое было не болезненным, а утверждающим. Он владел этим кусочком ее плоти. И она позволяла.

– А теперь, – его голос стал еще тише, почти ласковым, – я покажу тебе разницу между насилием и договоренностью. Между тем, что делает «Садовник», и тем, что происходит здесь. Он берет, не спрашивая. Я спрашиваю.

Он наклонился так, что его губы оказались в миллиметре от ее уха. Его дыхание обожгло кожу.

– Ты хочешь, чтобы я поцеловал тебя здесь? – его губы едва коснулись места под ее ухом.

Ева вздрогнула. Вопрос повис в воздухе, требуя ответа. Не мысленного. Вслух. Это было унизительнее, чем само прикосновение. Признаться в желании.

Она молчала. Горло сжалось.

– Ответь, – его голос потерял ласковость. В нем появилась сталь. – Или я остановлюсь сейчас, и ты уйдешь. И мы забудем о сделке.

Угроза была реальной. Он давал ей выбор. Всегда выбор. И в этом была вся жестокость. Она должна была стать соавтором своего унижения.

– Да, – прошептала она. Звук был похож на стон.

Его губы прикоснулись к ее коже не там, где она ожидала. Они опустились ниже, к тому месту, где шея переходит в плечо. Прикосновение было твердым, влажным, животным. Он не целовал. Он кусал. Остро, резко, с таким расчетным давлением, чтобы вызвать боль, но не оставить синяка. Белый шквал боли и шока пронзил ее, вырвав из горла короткий, перехваченный звук. Но вместе с болью пришла волна тепла, ударившая в низ живота с такой силой, что у нее подкосились ноги. Он поддержал ее, его рука крепко обхватила ее за талию, прижимая к себе. Теперь она чувствовала все его тело: жесткое, напряженное, и жесткую выпуклость в брюках, упирающуюся ей в бедро.

– Видишь? – он прошептал прямо в ее кожу, не отпуская укуса. – Боль может открывать двери. Внутрь. Теперь ты открыта.

Он отпустил ее, отступил на шаг. На ее плече горело огненное кольцо. Она подняла дрожащую руку, коснулась укушенного места. Кожа была горячей, припухшей. След. Физическое доказательство того, что это случилось. Что она позволила.

– В следующий раз, – сказал он, его голос снова стал деловым, отстраненным, будто он комментировал погоду, – ты не зажмуришься. Ты будешь смотреть. На меня. На себя в зеркале. Ты будешь видеть, на что ты способна. А теперь оденься. Первый урок окончен.

Он повернулся и снова уставился в зеркало, спиной к ней, давая ей пространство и время на то, чтобы собрать осколки себя.

Ева, двигаясь как автомат, подняла платье, надела его. Дрожащие пальцы с трудом справились с молнией. Боль в плече пульсировала с каждым ударом сердца, напоминая. Ты хотела этого. Ты сказала «да».

Она была унижена. Возбуждена до дрожи. Напугана до глубины души. И жива так, как не чувствовала себя годами.

– Когда я приду снова? – спросила она, и ее голос все еще звучал чужим.

– Я пришлю тебе сообщение, – он не оборачивался. – И, Ева? Проверь свой служебный почтовый ящик завтра утром. Там будет первая порция данных. Я выполняю свою часть сделки.

Он выполнил. Он дал ей боль, унижение и доступ. И она заплатила за это кусочком своего контроля.

Она не сказала больше ничего. Просто открыла тяжелую дверь и вышла на лестницу. Шум клуба снизу накатил на нее, как волна. Он казался теперь фальшивым, бутафорским. Настоящее было там, за ее спиной, в комнате с зеркалом и человеком, который знал, как открывать двери внутрь.

Спускаясь, она поймала свое отражение в полированной стали перил. Глаза были огромными, темными. На плече, там, где вырез платья, виднелось красное пятно. Метка.

Она вышла на улицу. Ночной воздух был холодным и не приносил облегчения. Он лишь заставлял след от его зубов гореть ярче.

Первый акт окончен. Она внедрилась. И была разоблачена. И нашла не то, что искала. Она нашла в себе «Тень орхидеи» – ту часть, что тянулась к темноте, к контролю, к боли. И эта тень теперь имела форму и вкус. Форму Маркуса Вейла. Вкус крови на губах от закушенной щеки, чтобы не застонать тогда, от боли и позора.

Дверь в ванную открылась без стука. В отражении в зеркале Ева увидела её – Ирину. Платиновый блонд, белое платье, пустые глаза. Она стояла сзади, не двигаясь, просто смотрела.

– Вам нужна помощь? – голос Ирины был монотонным, как у аудиогида.

Ева резко обернулась, инстинктивно прикрывая рукой след от укуса на плече, который пылал под тонкой тканью блузки.

– Нет. Я справлюсь.

– Он вас отметил, – констатировала Ирина, её взгляд скользнул по руке Евы. – Это хорошо. Значит, вы ему интересны.

– А тебе-то что? – в голосе Евы прозвучала усталая раздражённость. Она не хотела этого разговора. Не с этой куклой.

Ирина сделала шаг вперёд. Её движения были плавными, неестественными, как у манекена на колёсиках.

– Мне – ничего. Я просто хочу, чтобы вы понимали, во что играете. Есть те, кого он отмечает. И есть те, кого он собирает.

– Собирает?

– Как орхидеи. В оранжерее. Чтобы смотреть. Чтобы они были всегда под рукой. Пока не надоедят.

Ева почувствовала холодок под ложечкой. Она вспомнила женщин с пустыми глазами, следовавших за Маркусом.

– И ты одна из таких? Орхидея?

Ирина почти улыбнулась. Это было жуткое движение лицевых мышц.

– Я была. Семь лет. А до меня была Катя. Хотите её увидеть?

Это был не вопрос. Это было предложение, от которого невозможно отказаться. Любопытство, тёмное и осторожное, пересилило усталость. Ева кивнула.

Ирина вывела её не через главный зал, а по служебной лестнице на третий этаж, в часть здания, которая не значилась на планах. Коридор здесь был стерильно-белым, пахло антисептиком. Они остановились у двери со смотровым окошком.

– Не шумите, – прошептала Ирина. – Она пугается.

Ева заглянула внутрь. Комната, похожая на больничную палату. На кровати у окна сидела женщина. Лет тридцати, когда-то, должно быть, красивая. Теперь её лицо было бледным, без кровинки, а волосы тускло свисали на плечи. Она качала в руках высушенную, почерневшую орхидею и что-то неразборчиво напевала.

– Катя, – сказала Ирина у неё за спиной, и её голос на мгновение потерял монотонность, в нём послышалась… жалость? – Она была его любимицей. Пять лет. А потом… что-то в ней сломалось. Необратимо. Теперь она здесь. Он платит за её содержание. Это его музей. Музей сломанных игрушек.

Ева отшатнулась от окна. Её тошнило.

– Зачем ты мне это показываешь?

– Чтобы вы знали финал, – сказала Ирина, глядя прямо на неё. В её пустых глазах что-то мелькнуло. Не доброта. Предостережение хищницы другой стаи. – Вы сильная. Умная. Вы думаете, вы сможете контролировать игру. Вы ошибаетесь. Он контролирует всё. Даже момент, когда вы сломаетесь. Как она. Как я. Решайте, хотите ли вы стать следующим экспонатом.

Ирина развернулась и пошла прочь, её белое платье растворилось в полумраке коридора. Ева осталась одна у двери, за которой тихо пела сумасшедшая женщина с мёртвым цветком в руках.

Эта картинка врезалась в её память глубже, чем боль от укуса. Это был не намёк. Это была карта её возможного будущего.

Глава 4

Боль была ее сокровенной тайной. Она пульсировала под кожей левого плеча, тупым, напоминающим жаром, каждый раз, когда она двигала рукой. Под майкой, в ванной под ярким светом, Ева разглядывала отметину в зеркале. Четкий полуовал отпечатков зубов, уже превращающийся из алого в синевато-багровый. Не синяк. Клеймо. Персональный иероглиф, означавший: «Здесь был Маркус Вейл. Она позволила».

Она провела кончиками пальцев по воспаленной коже. Вспышка боли смешалась с воспоминанием о том низком ударе в живот, о предательской влажности между ног. Ева резко отдернула руку, как от огня. Это реакция на стресс. Выброс адреналина и эндорфинов. Извращенная защитная реакция психики на угрозу. Она мысленно произносила эти термины, как заклинание, пытаясь унять дрожь в коленях. Но заклинание не работало. Работало только воспоминание о его руке на ее ребрах, о его голосе, диктующем правила.

Она заварила кофе, включила защищенный ноутбук. Ее официальный почтовый ящик Бюро был пуст. Анонимный ящик, созданный для легенды Лилы Стерлинг, – там тоже ничего. Тогда она проверила третий, зашифрованный адрес, который использовала только для самых темных дел. Одно новое письмо. Без темы. Текст: «Вложение. Ключ – твой служебный номер». Подпись отсутствовала.

Она скачала файл. Это была база данных. Неполная, но шокирующе подробная. Список членов «Полуночного сада» за последние два года с пометками: статус подписки, предпочтения (закодированные, но она могла догадаться), даты посещений. И – отдельный файл – список сотрудников, от горничных до старших администраторов, с краткими психологическими заметками, сделанными, судя по всему, кем-то с профессиональным взглядом. «Склонен к лести, уязвим для финансового шантажа», «Ищет покровителя, морально гибок», «Идеалист, возможен внутренний конфликт». Это был почерк Маркуса. Холодный, аналитический, беспощадный.

И третий файл. Фотографии. Не жертв. Мест. Уголки клуба, снятые скрытой камерой: барная стойка, гардероб, коридоры, ведущие в «комнаты для приватных аукционов». На некоторых кадрах были запечатлены гости. Ева пролистывала, и вдруг ее пальцы замерли. На одном из снимков, сделанном, судя по ракурсу, с потолка в одном из приват-залов, была женщина. Блондинка, в вечернем платье, сидела на коленях перед мужчиной, чье лицо было скрыто тенью. Ева узнала позу, опущенную голову, линию спины. Ирина. А мужчина… пиджак, рука, лежащая на ее затылке… Маркус. Сцена была статичной, но в ней читалась абсолютная власть. И полная отдача.

Это было не доказательство. Это было послание. «Вот мир, в который ты вошла. Вот его правила. Вот я в нем. Ты все еще хочешь играть?»

Ева закрыла ноутбук. Кофе стоял нетронутым. Она чувствовала тошноту. Он дал ей не просто данные. Он дал ей приглашение в свою голову. Показал, как он видит людей – как объекты с уязвимостями, рычагами, потенциалом. И теперь она должна была использовать этот инструментарий, чтобы найти убийцу. Она продала душу не за золото, а за доступ к чертежам ада. И худшее было в том, что ее профайлерский ум ликовал. Эта информация была бесценна.

Ее служебный телефон завибрировал. Сообщение от напарника, Алекса.

«Ева, где ты? У нас новая. Анна Левина. Найдена час назад. Та же история. Орхидея. Улыбка. След на шее. Но есть деталь. Позвони.»

Новая жертва. Пока она позволяла кусать себя в комнате с зеркалом, «Садовник» собирал свой урожай. Чувство вины ударило, острое и жгучее. Она набрала Алекса.

– Говори.

– Ева, привет. Ты в порядке? Голос какой-то… – Алекс, молодой и преданный, всегда чувствовал ее состояние.

– Я в порядке. Какая деталь?

– Под ногтями. Не ее кожа. Микрочастицы. Воск. Специфический. Как от тех черных свечей, помнишь, в деле про сатанистов год назад? Дорогущий ручной работы.

– Воск, – повторила Ева. В голове щелкнуло. В «Полуночном саду» повсюду были свечи. Массивные, черные, с тонким ароматом. Он убивал их там? Или готовил там? Ритуал требовал атмосферы.

– И еще, – голос Алекса понизился. – Начальство нервничает. Дело тянется слишком долго. Говорят о создании оперативной группы, штурме этого клуба. Я пытался отговорить, сказал, что у тебя есть свой план, но…

– Но они меня отстраняют, – закончила она. Было логично. Она ушла в себя, не отчитывалась, действовала в одиночку.

– Пока нет. Но дали срок. Неделя. Или они идут с ордером.

Неделя. Семь дней, чтобы, используя данные Маркуса и свою собственную, раскалывающуюся на части психику, вычислить убийцу. Или признать поражение и потерять все.

– Поняла, Алекс. Спасибо. Держи меня в курсе по воску.

Она положила трубку. Тишина в квартире стала давящей. Боль в плече снова напомнила о себе. Она подошла к зеркалу в прихожей, оттянула ткань майки. Клеймо смотрело на нее. Ты – часть этого теперь. Часть его игры. Часть его мира. И у тебя есть неделя, чтобы либо поймать призрака, либо стать его следующей жертвой. Или и тем, и другим.

Телефон завибрировал снова. Неизвестный номер. Ее личный.

Она поднесла трубку к уху, не здороваясь.

– Надеюсь, данные были полезны, – голос Маркуса звучал в трубке ровно, без эмоций.

– Он убил еще одну, – сказала она, и в ее голосе прорвалась ярость. Ярость на него, на убийцу, на себя.

– Я знаю, – ответил он. – Это… вызов. Мне. И тебе. Он знает, что ты здесь. Чует тебя.

– Что?

– Воск, Ева. Он оставил тебе подсказку. Он хочет, чтобы ты нашла его. Это часть его спектакля. А мы с тобой – зрители. Или участники.

Она замолчала, переваривая. Убийца знал о ней. Играл с ней. Как и Маркус.

– Чего он хочет? – спросила она, почти прошептала.

– Он хочет признания. Чтобы кто-то оценил его искусство. Его порядок. Он убивает не просто женщин. Он убивает лицемерие. Он наказывает тех, кто притворяется в жизни, а в моем клубе ищет «настоящих» ощущений. Он моралист, Ева. Самый опасный тип.

– Тебе нравится его логика? – спросила она, и в вопросе прозвучал вызов.

На другом конце провода наступила пауза.

– Мне нравится его дерзость. Но он нарушает мой порядок. И за это поплатится. Ты придешь сегодня. Вечером. Будет новое… упражнение.

– Какое? – ее горло пересохло.

– Ты научишься различать виды боли. Физическую. И психологическую. Вторая – интереснее. До вечера.

Он положил трубку.

Ева опустила телефон. Она стояла перед зеркалом, смотря на свое отражение – бледное лицо, темные круги под глазами, след укуса на обнаженном плече. Она видела профайлера федерального бюро. И видела женщину, договорившуюся с дьяволом, возбужденную от его прикосновений и дрожащую от страха перед следующим «уроком». Эти два образа больше не были отдельными. Они сплелись, как корни ядовитого растения, в единое, чудовищное целое.

Она подняла руку, коснулась отражения в зеркале. Холодное стекло.

– Кто ты? – спросила она вслух свое отражение.

Ответа не было. Только боль в плече, пульсирующая в такт ее бешеному сердцу.

Глава 5

«Полуночный сад» до полуночи был другим местом. Мерцающий полумрак сменялся ярким, почти операционным светом, в котором персонал протирал поверхности, проверял оборудование, готовил зал к ночи. Без музыки и толпы клуб напоминал пустой театр – обнаженный, безжизненный, с облупившейся магией.

Маркус ждал ее не на антресоли, а в своем кабинете. Помещение было неожиданно аскетичным: стальной стол, несколько мониторов, стеллажи с папками, кожаный диван. Никакого декаданса. Здесь он был не владельцем клуба развлечений, а управляющим сложной, возможно, криминальной, машиной. Он стоял у окна с тонированным стеклом, глядя на пустую сцену. На нем была та же черная футболка, что и вчера.

– Закрой дверь, – сказал он, не оборачиваясь.

Ева закрыла. Звук замка теперь был знакомым. Она не сняла плащ. Защитный рефлекс.

– Ты проанализировала данные? – спросил он.

– Да. Сотрудник номер семнадцать. Администратор ночной смены. У тебя в заметках: «одержим чистотой, одержим статусом, ненавидит женщин, которые, по его мнению, его недостойны». Он под подозрением?

Маркус медленно повернулся. В его глазах мелькнуло что-то вроде одобрения.

– Быстро. Но поверхностно. Он – пешка. Ненавистник. У него нет изящества «Садовника». Тот – художник. Этот – вандал. Ты ищешь отражение своего гнева, а не его ума.

Ева сжала челюсти. Его критика жгла.

– Ты сказал, будет упражнение.

– Да. – Он подошел к столу, сел на его край, скрестив руки на груди. – Ты привыкла к физической боли. Сломанное ребро на тренировке. Порезы. Даже этот, – он кивнул в сторону ее плеча, скрытого тканью. – Это просто сигналы тела. Примитивные. Я научу тебя видеть боль другого порядка. Ту, что не оставляет синяков. Ту, что гниет внутри годами.

– Зачем? – вырвалось у нее. – Как это поможет найти его?

– Потому что «Садовник» – не мясник. Он хирург душ. Он видит эту гниль и… вырезает ее, по-своему. Чтобы понять его, ты должна научиться ее диагностировать. В других. И в себе.

Он взял с стола пульт, нажал кнопку. Один из мониторов ожил. На нем была черно-белая запись с камеры наблюдения. Гардеробная. Пожилая женщина в униформе горничной что-то шептала, поправляя пальцами невидимый образ в зеркале. Ее лицо было искажено тихой, безнадежной тоской.

– София, – сказал Маркус. – Работает здесь двадцать лет. Муж умер от рака, сын-наркоман в тюрьме. Каждую ночь она убирает дерьмо и сперму с кожаных диванов. Ее боль – это боль тления. Безысходности. Она уже мертва, просто еще ходит.

Ева почувствовала тошноту. Не от изображения, а от ледяного, аналитического тона, которым он это произнес.

– Зачем ты мне это показываешь?

– Смотри дальше.

Камера сменилась. Бар. Молодой бармен, красавец, улыбается гостье. Но в момент, когда он отворачивается, чтобы налить вино, его лицо на долю секунды обезображивает гримаса такого чистого, немого отвращения, что Ева инстинктивно отпрянула.

– Андрей. Мечтал быть пианистом. Играл в метро на разбитом пианино. Здесь зарабатывает в десять раз больше. Ненавидит каждого, кто заказывает его коктейли. Его боль – это боль предательства. Себя самого.

– Хватит, – сказала Ева. Голос дрогнул.

– Нет. Ты должна увидеть главное. – Он переключил камеру. Приватная комната. Та самая, со свечами. На экране появилась Ирина. Она сидела на полу, скрестив ноги, спиной к камере. Она была одета в простую белую рубашку. Перед ней на низком столике лежали предметы: пара тонких серебряных наручников, черная шелковая повязка на глаза, небольшой кожаный ремешок.

– Что она делает? – спросила Ева, хотя чувствовала, что знает ответ.

– Ждет, – просто сказал Маркус. – Она ждет приказа. Любого. Без него она не знает, что делать со своими руками, со своим телом, со своей болью. Ее боль – боль пустоты. Она отдала мне все ключи от себя, чтобы не нести ответственность за свое существование. И теперь боится, что однажды я эти ключи потеряю. Или выброшу.

Он выключил монитор. В кабинете воцарилась тишина.

– И что? – голос Евы звучал хрипло. – Ты собираешься меня шокировать? Я видела худшее. На вскрытиях.

– Нет, – он поднялся и подошел к ней вплотную. Он не касался ее, но его близость была физическим давлением. – Я собираюсь показать тебе твою боль. Самую страшную. Ту, которую ты носишь в себе, как ту самую Софию. Ту, которую ненавидишь, как Андрей. И от которой бежишь в добровольное подчинение, как Ирина.

– У меня нет…

– Ложь, – перебил он. Его голос стал острым, как скальпель. – Твоя боль – это контроль, Ева. Всепоглощающая, удушающая потребность все контролировать. Чужие жизни, чужие смерти, чужие мотивы. Ты стала профайлером не чтобы спасать, а чтобы понимать. Чтобы не бояться. Чтобы мир был предсказуемой головоломкой. Но в тебе живет тень. Тень, которая хочет, чтобы контролировали тебя. Которая устала нести этот груз. Которая жаждет сдаться. И ты ненавидишь эту тень. Поэтому ты здесь. Ты пришла поймать монстра, но втайне надеешься, что монстр окажется сильнее. Что он снимет с тебя этот груз. Насильно. И ты сможешь сказать: «Я не виновата, меня заставили».

Каждое слово било точно в цель, раскаленным железом входя в самые защищенные уголки ее психики. Она стояла, парализованная, чувствуя, как рушится внутренняя крепость, которую она строила годами. Он видел ее насквозь. Он называл вещи своими именами. И в этом была страшная, освобождающая правда.

– Молчи, – прошептала она, но в этом не было силы. Это была мольба.

– Нет, – он наклонился, его губы снова оказались у ее уха. – Сегодняшнее упражнение – выслушать правду. Принять ее. И решить: что ты будешь с ней делать. Ты можешь уйти сейчас. Вернуться в свой Бюро, к своим папкам, к иллюзии контроля. Или ты можешь остаться. И признать, что твоя боль – часть тебя. Что ты здесь, потому что хочешь быть здесь. Не для дела. Для себя.

Он отступил, давая ей пространство. Его глаза были безжалостными зеркалами.

Ева дышала прерывисто. Внутри все горело. Стыд, ярость, унижение. И под всем этим – чудовищное, всепоглощающее облегчение. Кто-то наконец-то увидел. Назвал. И не осудил. Он просто констатировал. Как факт.

– Я… – она искала слова, но их не было. Только чувства, клокочущий хаос.

– Не говори, – сказал он мягче. – Покажи.

Он жестом указал на диван.

– Сними плащ. Сядь. И смотри.

Она механически расстегнула плащ, позволила ему упасть на пол. Под ним было простое черное платье. Она подошла к дивану, села на край, скованная, как подросток.

Маркус не сел рядом. Он остался стоять, наблюдая за ней.

– Теперь я задам тебе три вопроса. Ты ответишь на них честно. Это будет больнее любого укуса. Готовься.

Она кивнула, не в силах вымолвить слово.

– Первый: что ты почувствовала, когда увидела фотографию Ирины на коленях? Не как профайлер. Как женщина.

Ева сглотнула. В горле стоял ком.

Отвращение. Любопытство. Зависть.

– Зависть, – выдохнула она, и это признание обожгло ее изнутри, как кислота.

– Почему?

– Потому что она… может. Может позволить себе это. Полное подчинение. Без мыслей. Без анализа. Она свободна в своем рабстве. А я… я в тюрьме своего ума.

Маркус медленно кивнул.

– Хорошо. Второй вопрос: что ты хочешь, чтобы я с тобой сделал прямо сейчас?

Воздух перестал поступать в легкие. Это был самый страшный вопрос. Потому что он требовал не просто признания чувства, а формулировки желания. Активного соучастия.

Она закрыла глаза. Картинки всплывали сами: его руки, сжимающие ее запястья. Его голос, отдающий приказ. Боль, чистая и ясная, выжигающая все мысли. Падение. Свобода от выбора.

– Я хочу… – ее голос был хриплым шепотом, – чтобы ты заставил меня забыть. Кто я. Зачем я здесь. Хотя бы на минуту.

– Конкретнее, Ева.

– Я хочу, чтобы ты причинил мне боль. Такую, чтобы перекрыло все. Чтобы в голове осталась только она. И твой голос.

Наступила тишина. Она боялась открыть глаза.

– Открой глаза, – сказал он. Она открыла. Он смотрел на нее с тем же научным интересом. – Последний вопрос. Ты разрешаешь мне это сделать?

Финал. Рубка. Мост, который можно было сжечь одним словом. Нет.

Она посмотрела на него. На этого человека, который видел ее насквозь, который манипулировал ею, который был вероятным преступником, союзником дьявола. И который в этот момент был единственным, кто предлагал не спасение, а истину. Горькую, ужасную, но истину.

– Да, – сказала она. И в этом слове не было ничего, кроме чистого, обнаженного отчаяния и тоски.

Он подошел. Не торопясь. Он взял ее за подбородок, заставил поднять голову.

– Это не будет похоже на вчера. Это будет не игра. Это будет акт милосердия. Жестокого милосердия. Ты поняла?

Она кивнула, не в силах говорить.

– Тогда встань.

Она поднялась. Ноги подкашивались.

– Повернись к дивану. Обопрись на него руками.

Она повиновалась. Поза была уязвимой, унизительной. Она смотрела на стену перед собой.

Он стоял сзади. Она чувствовала его тепло, его дыхание. Он не торопился.

– Первый урок психологической боли – ее нельзя причинить на расстоянии, – сказал он тихо. – Ее можно только разделить. Моя боль – в том, что я вижу тебя такой. Твоя – в том, что ты позволяешь себя видеть. И сейчас мы поделимся ей.

Его руки легли ей на плечи. Не для ласки. Для фиксации. Пальцы впились в мышцы, точно в болезненные точки. Боль, острая и глубокая, пронзила ее, заставив вскрикнуть. Но это была лишь прелюдия.