Летум Мортенор
Песчаная Империя

Порядок – это кладбище, на котором некому оплакивать мертвых. Самая чистая победа всегда пахнет порохом и солью.

90 Секунд

Сначала был звук. Не резкий, а глухой, будто подбрюшье самолёта приняло на себя удар гигантской бетонной кувалды. Лайнер содрогнулся всем корпусом – сокрушительной, неприличной судорогой.

И почти сразу – тишина.

Не та тишина, что перед бурей, а механическая, неестественная. Замолчал ровный, едва уловимый гул, живший в стенах салона все три часа полёта. Свет в салоне погас разом, без мигания, будто кто-то выдернул вилку из розетки Вселенной. На смену ему, с задержкой в долю сердца, пришёл багровый, пульсирующий мрак аварийных ламп. Они бросали на лица искажённые, прыгающие тени.

– Что?.. – чей-то голос, женский, оборвался на полуслове.

Это был не отказ. Это было умерщвление. Погасли все экраны: и те, что в спинках кресел, и большой, показывавший курс и высоту впереди. Пропал ровный поток воздуха из вентиляционных решёток. Салон замер, погружаясь в странную, давящую вакуумную атмосферу. Только за иллюминаторами, затянутыми молочно-белой пеленой, бушевало что-то невидимое.

И тут самолёт накренился.

Медленно, неумолимо, как тонущий корабль. Пол пополз из-под ног, превращаясь в покатую ледяную горку. Незакреплённые предметы – пластиковые стаканчики, журналы, ручки – заскользили по наклонённым ковровым дорожкам, набирая скорость. Где-то хрустнул пластик. Стеклянная бутылка покатилась по проходу, её глухой стук был единственным чётким звуком в нарастающем хаосе.

Потом включился звук. Вернее, он ворвался, сорвав с петель тишину.

Натужный, металлический скрежет, шедший откуда-то из глубин крыла. Не густой рокот исправных турбин, а вопль рвущегося металла. Самолёт затрясло – уже не толчками, а мелкой, бешеной дрожью, от которой стучали зубы и дребезжали иллюминаторы в своих рамах.

Рёв стал всепоглощающим. Это был звук умирающей аэродинамики, воздуха, рвущего обшивку. Салон превратился в камеру пыток для органов слуха.

– ДЕРЖИТЕСЬ! – закричал кто-то, но его крик растворился, как капля в море.

Колин, вцепившись в свой замолчавший ноутбук, почувствовал, как ремни впиваются в тело. Его оторвало от кресла и с силой швырнуло вверх, навстречу открывшимся багажным полкам. Дождь из чемоданов, рюкзаков, тюбиков с кремом. Майя, фармаколог, инстинктивно скрестила руки, её сознание, вопреки всему, зациклилось на одной мысли: «Латанопрост… побочный эффект… почему я об этом сейчас?». Игнис, следователь, с автоматизмом пытался оценить: Крен на левый борт, больше 50 градусов. Падение. Где выходы? Мысль была кристально холодной и абсолютно бесполезной.

Иллюминатор рядом с Джимми паутиной покрылся трещинами, и сквозь них ворвался леденящий, оглушительный вой ветра. Механик *понял* кожей, костями. Он не видел, но *знал* – лонжероны крыла сдаются. Звук изменился: от скрежета к чудовищному, медленному *хрусту*, будто огромные позвонки ломаются один за другим.

Самолёт клюнул носом вниз.

Началось свободное падение. Невесомость ударила по желудкам кислой волной. Тела рванулись вперёд, ремни впились в плоть, как нож. Всё незакреплённое взмыло в воздух: подушки, пледы, чья-то туфля, серебряная ручка, замершая в странном танце. Прямо перед лицом Майкла завис и разлился в алую, идеальную сферу стаканчик томатного сока.

Холод. Он ворвался сквозь трещины, смешавшись с запахом озона, горелой изоляции и… сладковатой, тошнотворной вонью авиационного керосина.

Последнее, что они услышали, прежде чем мир разорвался на части, – это оглушительный, финальный **ХРУСТ**, исходивший от самого сердца машины. Звук разламывающегося хребта. Звук разрыва фюзеляжа.

А потом – только белый свет, ледяной ветер и абсолютная, вселенская тишина.

Тишина была первой вещью, которую они осознали. Не та благословенная тишина покоя, а густая, звонкая, давящая. Та, что наступает после того, как лопнули барабанные перепонки. Потом вернулся звук – свист. Пронзительный, бесконечный свист ветра в разорванном металле.

Лёд.

Он проникал сквозь разорванную одежду, примораживал кожу к обломкам, выдыхался из лёгких белыми клубами, которые тут же рвал ветер. Майя открыла глаза. Над ней зияла чёрная дыра, где когда-то был потолок. Сквозь неё низвергался колючий снег. Она лежала на спине, придавленная чем-то мягким и тёплым – спасительным телом человека сверху, ремнём, не давшим ей вылететь. Она пошевелила пальцами рук, потом ног. Больно, но цело.

Справа раздался стон. Низкий, мужской, полный боли и недоумения. Игнис.

Майя с трудом освободилась, оттолкнув бесформенный комок одеял. Воздух резал лёгкие, как лезвиями. Она поднялась на локти. Салон… его не было. Была какая-то сюрреалистичная инсталляция из смятого, вывернутого наизнанку алюминия, оборванных проводов, мигающих искрами, и снега, который уже заметал первые трупы, укрывая их чистым, безразличным саваном. Труп стюардессы в синей форме был неестественно изящно перекинут через спинку кресла, будто в балетной паузе.

– Кто живой? – хрипло, но громко крикнул Игнис. Его голос был якорем в хаосе.

Одним движением он сбросил с себя обломки панели. По его лицу текла кровь из рассеченной брови, но взгляд был ясным, сосредоточенным, снова следовательским. Он окинул взглядом уцелевшую часть салона.

Колин молча, с белым от шока лицом, сидел, прижав к груди свой ноутбук, который теперь был лишь куском погнутого пластика и стекла.Откликнулись, как эхо из преисподней.

– Здесь… – прошептал Хан, зажавший окровавленную руку.

– Блядь… – простонал Джимми, пытаясь вытащить ногу из-под покорёженного кресла.

– Майкл? Майкл! – это звала Майя, увидев знакомую куртку неподалёку.

Майкл пошевелился и сел, уставившись перед собой пустыми глазами. Живой.

Шестеро. Из сорока восьми.

Майя кивнула, поднимаясь. Её профессиональный мозг включился, отгородившись от ужаса протоколом: первичный осмотр, признаки жизни, угрожающие кровотечения. Она с Ханом (у того оказалась глубокая, но не артериальная рана на предплечье) начала обход.Игнис не тратил времени на эмоции. Он встал, пошатнулся, но удержался.

– Проверить пульс у тех, кто не шевелится. Быстро. Потом замёрзнем. Майя, ты можешь?

Джимми с помощью Игниса высвободил ногу. Работа механика помогла: он инстинктивно нашёл точку давления и ослабил зажим. Нога была цела, лишь страшный синяк набирал силу.

Через пять минут стало ясно: они одни. Остальные пассажиры и экипаж погибли мгновенно или замерзали сейчас в снегу за пределами фюзеляжа.

– Нам нельзя здесь оставаться, – констатировал Игнис, срывая с мёртвого пассажира шарф, чтобы перевязать рану Хану. – Удар выжил, у нас не больше часа до гипотермии. Никакого сигнала, понятное дело.

– Куда идти? – спросил Майкл, его голос дрожал. – Где мы? Тайга?

Джимми, выбравшись из обломков, посмотрел в огромную пробоину в борту. Там был только белый мрак, танцующие в свете луны снежные вихри и чёрные зубья сломанных сосен.

– Ждите, – хрипло сказал Колин. Первые его слова. Он всё ещё сжимал ноутбук. – Смотрите.

Он указал пальцем в темноту, в просвет между деревьями, куда не долетал свет от горящих в обломках искр.

Сначала они ничего не увидели. Только метель. Потом – чуть заметное, жёлтое мерцание. Одно. Потом второе. Неподвижные, тёплые, рукотворные огни. Окна.

– Дом, – выдохнула Майя. В её голосе была не надежда, а отчаянная, звериная жажда тепла.

– Или ловушка, – мрачно добавил Игнис. Но выбора у него не было. Он был лидером, и его долг – вести их к единственному шансу.

– Всем, что может согреть – на себя. Одеяла, куртки с мёртвых, если можете. Помогаем друг другу. Держимся вместе. Если отстанешь – умрёшь. Понятно?

Собрали жалкие крохи: несколько найденных в багаже шоколадных батончиков, пачку влажных салфеток, нож из столового набора. Закутались во всё, что нашлось. Джимми и Игнис поддержали Хана, чья рана делала его слабее.

В далеке виднелись размытые метелью огни. Другого выбора нет.

Они шли, сбиваясь в кучу, проваливаясь в сугробы по пояс. Свинцовая тяжесть в конечностях, хлюпающий звук мокрой одежды, леденящее душу безмолвие леса – вот и весь их мир. Казалось, огни особняка, эти жёлтые проклятые точки, не приближались, а только дразнили, отступая в белой мгле.

Внезапно снег хрустнул не под их ногами.

Майя первая замерла, подняв руку. Из-за тёмных стволов, бесшумные, как призраки, вышли люди. Четверо. В камуфляже арктического образца, лица скрыты балаклавами и прицелами оптики. Автоматы с угловатыми магазинами – M4 – были направлены на них, не дрогнув ни на миллиметр.

– Стоять. Руки где видно, – голос из-под балаклавы был лишён интонаций, как голос метеосводки.

Игнис инстинктивно шагнул вперёд, прикрывая собой остальных.

– У нас авиакатастрофа. Мы…

– Знаем, – его оборвали. Один из людей, похожий на командира, чуть опустил ствол, но палец остался на скобе. Он не смотрел на Игниса. Он смотрел сквозь него, оценивая группу. Его взгляд скользнул по лицу Майи, по рукам Джимми, задержался на ноутбуке в руках Колина. Без интереса. С холодным профессиональным учетом.

Командир поднес маленькую рацию к лицу.

– Группа «Альфа». Нашли. Шесть человек. Состояние: переохлаждение, один с травмой руки. Идут пешком. Как прикажете?

В эфире на мгновение воцарилась тишина, прерываемая лишь шипением помех. Потом ответ – тихий, чёткий, но искаженный рацией и шумом метели.

Голос в рации не оставлял пространства для вопросов. Это был приказ, равнозначный закону природы.

– Всё понятно, – сказал командир в рацию. Затем повернулся к ним: – С вами пойдут двое спереди, двое сзади. Не отставать. Не разговаривать. Попытка бегства – применение силы. Понятно?

Вопрос был чистой формальностью. Они молча кивнули, парализованные холодом, усталостью и теперь ещё и этой отлаженной, бездушной силой.

Их повели. Не как спасённых – как конвоируемых. Охранники шли впереди и сзади, их шаги были мерными и лёгкими, будто снег для них ничего не весил. Выжившие же ковыляли, спотыкаясь, поддерживая Хана, чья перевязанная рука уже не чувствовала боли – только ледяное онемение.

Особняк, когда они наконец вышли к нему, оказался больше, чем казалось издалека. Каменная громада, вросшая в скалу. Никаких следов на чисто подметённой перед крыльцом площадке. Свет из высоких стрельчатых окон падал на снег ровными жёлтыми прямоугольниками.

Дверь открылась сама, когда они приблизились. Изнури хлынула волна тёплого, сухого воздуха, пахнущего древесиной, воском и чем-то металлическим – может, оружием, а может, просто стерильной чистотой.

Их втолкнули внутрь.

Холл был огромным, с высоким потолком, уходящим в тень. На стенах – тёмное дерево и холодный камень. Камин пылал, но его тепло казалось декоративным, не достигающим души. Всё было чисто, выверено, безлико. Ни намёка на личные вещи, на жизнь.

Охранники разошлись по стенам, заняв позиции. Их присутствие было теперь невидимым, но ощутимым, как давление перед грозой.

Посреди холла, спиной к ним, у массивного дубового стола стоял человек.

Он был невысокого роста, в простой тёмной одежде. Светловолосый. Он изучал что-то на столе – карту или чертёж. Когда дверь закрылась с глухим стуком, он не обернулся. Он закончил делать пометку карандашом и только потом медленно повернулся.

Лицо было бледным, черты – чёткими и спокойными. Глаза – светло-серые, почти прозрачные, как лёд на глубокой воде. В них не было ни любопытства, ни страха, ни даже обычной человеческой оценки. Был лишь расчётливый, всепоглощающий интерес, как у учёного, рассматривающего новый, потенциально полезный штамм под микроскопом.

– Игнис, бывший следователь. Майя, фармаколог. Джимми, оружейник. Колин, программист. Хан, логист. Майкл, шеф-повар, – его голос был тихим, ровным, каждое слово падало, как капля воды в бездонный колодец. Он назвал их не как гостей, а как перечень активов. – Вы отклонились от курса. Но, судя по всему, прибыли в полном составе. Это эффективно.

Он сделал шаг вперёд, и его взгляд скользнул по их измождённым, обмороженным лицам.

– Меня зовут Лет. Это моя территория. Здесь действуют мои правила. Вы нуждаетесь в убежище. У меня оно есть. Я предлагаю обмен.

Он наконец отвёл взгляд от них и жестом указал на стол. На нём, рядом с картами, лежала стопка одинаковых листов бумаги и несколько шариковых ручек. А сверху – один, отдельный лист, исписанный аккуратным, безличным почерком. Заголовок гласил: «ПРОТОКОЛ ВЗАИМОВЫГОДНОГО СОТРУДНИЧЕСТВА».

– В нём изложены условия. Крыша, тепло, еда, медикаменты, безопасность в обмен на специфические знания, – Лет говорил, не повышая голоса, но каждое слово било наотмашь. – Вы не пленники. Вы – контрактники. Отказ означает выход за периметр. А периметр охраняется. Не людьми. Системами. Вы не пройдёте и ста метров.

Он позволил этим словам повиснуть в воздухе, наполненном теплом от камина и холодом его взгляда.

– Прочтите. Примите решение. У вас нет других вариантов. Время, которое вы потратили на дорогу сюда, было кредитом. Теперь пора его возвращать.

Он отступил назад, к камину, скрестив руки на груди. Он не ждал ответа. Он ждал подчинения. Охранники у стен замерли, будто статуи. Шестеро выживших стояли посреди чужого, враждебного рая, понимая, что спасение и капкан – это одно и то же.

Холл особняка поглотил их, как ледяная глотка изваянного из ночи чудовища. Тепло, бившее в лицо, было не живым, а техническим – сухим и выверенным, как воздух в операционной. Оно не согревало, а стерилизовало, сжигая на себе следы внешнего мира: запах страха, металлический привкус крови на губах, сладковатую вонь керосина, вмёрзшую в одежду.

Звуки метели, ещё секунду назад вывшие в ушах белым шумом, сменились гулкой, давящей тишиной. Лишь где-то в глубине здания ныл ровный, низкочастотный гул – генератора или системы вентиляции. Это был пульс места. Ровный, без сбоев. Монотонный, как тиканье часов на стене, которых здесь не было.

Антураж давил холодным великолепием. Стены из грубого тёмного камня, отполированного до зеркальной гладкости, отражали прыгающие тени от камина, но не тепло. Потолок терялся где-то вверху, в зыбком полумраке, поддерживаемый массивными балками чёрного дерева. Они пересекались, образуя геометричный, подавляющий узор – словно рёбра гигантского зверя, в чьём чреве они оказались.

И запахи. Неуловимый коктейль из старой пыли на книгах в застеклённых шкафах, воска для паркета, пахнущего не медом, а химической чистотой, и… озона. Слабого, но явного, как после грозы. Запах мощного электричества, скрытого в стенах. Он перебивал даже аромат дров – тех, что горели в камине, слишком ярко, слишком правильно, будто декорация.

Лет стоял у огня, и пламя играло в его светлых волосах холодными бликами, а не теплом. Его фигура, невысокая и худощавая, казалась частью интерьера – ещё одним тщательно спроектированным элементом контроля. Он наблюдал. Его стеклянный, лишённый рефлексов взгляд скользнул по ним, и каждый почувствовал это как физический контакт: холодное прикосновение скальпеля.

– Снимите верхнюю одежду. Она намокла и представляет собой риск гипотермии даже здесь, – произнёс он. Его голос был тише, чем гул генератора, но резал тишину с хирургической точностью. – На спинках стульев.

Он кивком указал на несколько высоких стульев из тёмного дерева, стоявших у стены. Они выглядали неудобными, церемониальными. Никто не двинулся с места, парализованный неопределённостью.

Звук снаружи вдруг прорвался сквозь толщу стен – завывание ветра, ударившего в стекло. Не просто стук, а протяжный, скребущийся вой, будто сама метель, слепая и яростная, пыталась вцепиться когтями в эту цитадель. Они все вздрогнули, повернув головы к высоким, узким окнам.

Стекло. Оно было идеально чистым, темным снаружи и отражающим изнутри, как одностороннее зеркало. Сквозь него не было видно ничего, кроме собственных искажённых, бледных отражений и глубокой, непроглядной тьмы, изредка вспыхивающей белыми завихрениями снега. Холод от него шёл волнами, ощутимыми даже на расстоянии нескольких метров. Это был не просто холод. Это была память. Память о лесе, о разбитом железе, о белой пустоте, ждущей за тонкой прозрачной гранью.

– Он не войдёт, – сказал Лет, следя за их взглядами. В его голосе не было утешения. Была констатация факта, такой же неоспоримой, как закон физики. – Система поддержания микроклимата и бронированные стеклопакеты исключают подобное. Ваш страх иррационален. Энергию лучше направить на осмысление документа.

Он снова жестом указал на стол. На протокол.

Игнис сделал шаг вперёд. Его промокшие ботинки глухо стукнули по тёмному дубовому полу, оставив на безупречном лаке грязный, тающий след. Он словно осквернил этим что-то священное. Охранники у стен не пошевелились, но напряжение в воздухе возросло, стало гуще.

– Прежде чем подписывать что-либо, – сказал Игнис, и его голос, привыкший командовать на допросах, здесь звучал хрипло и неестественно, – нам нужны гарантии. Связь. Медицинская помощь для раненого.

Лет медленно, почти лениво, склонил голову набок. Его взгляд на секунду остановился на перевязанной руке Хана.

– Гарантии изложены. Пункт 3.4: предоставление базовой медицинской помощи в обмен на информацию эквивалентного приоритета. Его состояние стабильно, угрозы жизни нет. Связь… – Он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то, что могло бы сойти за холодную усмешку. – Связь с внешним миром нарушена глобально. То, что есть здесь, – привилегия, а не право. Она также описана. В разделе «Вознаграждения».

Он отступил к камину, скрестив руки. Тень от его фигуры, удлинённая и искажённая, легла на каменную стену, сливаясь с рисунком кладки. Он стал похож на стражника, высеченного из самого мрака этого места.

– Вы стоите в эпицентре бури, – тихо произнёс он, и его слова падали в тишину, как камни в чёрную воду. – Снаружи – хаос, холод и смерть. Здесь – порядок, тепло и выживание. Но порядок имеет свою цену. Он требует жертв. Не крови. Не плоти. Не ваших жизней. Ваших знаний. Ваших действий и работы. Вашего труда. Решитесь ли вы заплатить эту цену или предпочтёте вернуться в объятия метели? Выбор, как ни парадоксально, всё ещё за вами. Но я предпочту еще несколько рабочих рук. Закапывать обезжизненные тела достаточно долго, а вас между прочим 8 человек. Это проблемнее.

Он замолчал, дав своим словам просочиться в сознание, смешаться с гулом генератора, с воем ветра за стеклом, с давящей, беспощадной логикой этого каменного кокона. Выбора, по сути, не было. И они это понимали. Это понимание висело в воздухе, горькое и металлическое, как вкус крови.

Шум генератора в стенах нарастал, превращаясь в мерный, гипнотический гул. Он заполнил собой пространство, вытесняя последние отголоски мысли. Этот звук был голосом самого особняка – бесстрастным, механическим, неумолимым.

Лет следил за ними. Его ледяной взгляд скользил от одного лица к другому, считывая микродрожь век, спазм в уголках губ, бессильный сжатый кулак Джимми. Он ждал, и это ожидание было хуже любого давления. Оно разъедало волю, как кислота.

Игнис первым подошёл к столу. Его движения были резкими, угловатыми, движениями человека, который пытается сохранить видимость контроля. Он взял верхний лист. Бумага была плотной, холодной, почти картонной, и шелестела с неприятной, сухой звонкостью. Он начал читать, и его лицо, освещённое жёстким светом лампы на столе, стало медленно каменеть.

– «…безвозмездное предоставление эксклюзивной информации в областях, определённых Заказчиком, выполнение поручений и обязанностей, – прочёл он вслух, и его голос сорвался на хрипоту. – …в обмен на ресурсы, указанные в Приложении А. В случае сокрытия, предоставления заведомо ложных данных или саботажа, Контрактор лишается всех привилегий и подлежит… изоляции».

Он поднял глаза на Лета.

– «Изоляции»? Это что, эвфемизм?

Лет не ответил. Он лишь слегка приподнял бровь, будто удивляясь, что кто-то тратит время на семантику в момент краха их роли человека.

Майя, игнорируя Игниса, шагнула к столу. Её движения были медленными, как у сомнамбулы. Она взяла другой экземпляр. Её глаза, привыкшие сканировать сложные химические формулы, бежали по строчкам, выхватывая суть: «…биохимические формулы, синтезирование материалов, фармакокинетика…». Она понимала язык этого документа. Язык собственности. В нём не было угроз – лишь холодные, выверенные последствия.

– Здесь всё, – тихо сказала она, обращаясь больше к себе, чем к другим. – Всё, что мы как-либо можем предоставить. От теории до практики.

Джимми фыркнул, горько и коротко.

– Ну что ж, – он вытер ладонью лицо, оставив грязную полосу. – Либо мы тут сдохнем героями, либо станем живыми марионетками. Я не согласен с этим, но смерть мне не милее.

Он взял ручку. Она была тяжёлой, металлической, холодной. И подписал. Резкая, угловатая подпись врезалась в бумагу, как клеймо.

Глаза Лета блеснули в тусклом свете огней.

Хан, молчавший всё это время, просто кивнул, взял свою ручку и, не читая, поставил закорючку внизу страницы. Его рана пульсировала тупой болью, и единственной мыслью было лечь и закрыть глаза.

Колин подошёл последним. Он не смотрел на текст. Он смотрел на розетку в стене у плинтуса. На стандартную, евро-розетку. Знак цивилизации. Он представил, как воткнёт в неё зарядку. Как загорится индикатор. И этого было достаточно. Его подпись была аккуратной, почти печатной.

Майя выдохнула. Её пальцы дрожали, когда она подписала. Она продавала не просто знания – она продавала свои исследования, свои открытия, часть своей личности. Но альтернатива была за стеклом, в том воющем белом аду.

Игнис стоял, сжимая бумагу в руках. Его костяшки побелели. Он смотрел то на подписи других, то на лицо Лета. Он искал слабину, намёк, блеф. Не находил ничего. Лишь абсолютную, пугающую уверенность. Он был следователем. Он знал, как выглядит настоящая власть. И эта власть сейчас стояла перед ним в облике светловолосого юноша у камина.

– И что? – хрипло спросил Игнис, бросая лист на стол. – Мы подписали вашу бумажку. Что теперь? Вы дадите нам поесть? Или начнёте экзамен?

Лет наконец сдвинулся с места. Он сделал несколько бесшумных шагов к столу, взял подписанные листы и аккуратно сложил их в папку из тёмной кожи. Звук застёгивающейся кнопки прозвучал неожиданно громко.

– Теперь, – сказал он, и в его голосе впервые появился оттенок чего-то, что можно было принять за удовлетворение, – начинается полуфициальная часть. Пункт 5.1: «Обеспечение базовых потребностей».

Он повернулся и пошёл вглубь холла, к тёмной дубовой двери. Охранники у стен синхронно развернулись, обозначая путь. Ни угроз, ни прикосновений. Просто молчаливое, неоспоримое направление.

Они потянулись за ним, как привязанные невидимой нитью. Проходя мимо высоких окон, Майя мельком взглянула на своё отражение в тёмном стекле. Запылённое, с всклокоченными волосами, с пустыми глазами. И за этим отражением, в самой глубине ночи, металась и билась в стекло белая, слепая ярость метели. Всего в сантиметре. За тончайшей гранью.

Дверь вела в длинный, слабо освещённый коридор. Стены здесь были обшиты тем же тёмным деревом, пол устлан тонким, скрипучим ковром, поглощающим шаги. Пахло пылью, старой древесиной и слабым, но стойким запахом дезинфицирующего средства. Лет шёл впереди, его тень, отбрасываемая единственной лампой в конце коридора, была длинной и искажённой.

Он остановился у первой двери справа, откинул тяжёлую задвижку и толкнул её.

– Общая спальня. Санузел – в конце коридора. Ужин принесут через сорок минут. Ясно?

Последовал тихий ответ положительного характера.

Комната была просторной, пустой и леденяще безликой. Несколько раскладушек с тонкими матрасами, стоящие ровными рядами. Грубые шерстяные одеяла. На столе в углу – кувшин с водой и шесть алюминиевых кружек. Ни картин, ни штор, ни намёка на уют. Это было помещение для временного содержания. Камера с признаками комфорта.

Лет остался на пороге, блокируя собой дверной проем.

– Правила просты. Ночью коридоры патрулируются. Попытка выйти без сопровождения будет расценена как нарушение протокола. Завтра в семь утра – первый сеанс. Будьте готовы.

Он сделал паузу, и его ледяной взгляд обвёл их всех, будто делая последнюю перекличку.

– Добро пожаловать в "Дом семьи Яровых".

Он вышел, и дверь закрылась за ним с мягким, но окончательным щелчком замка. Не громким. Не угрожающим. Пустым.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только их тяжёлым дыханием и всё тем же, вездесущим гулом в стенах. Они были сыты, они были в тепле, они были живы.

И никогда ещё они не чувствовали себя такими мёртвыми.

Первый пережиток близнецов

Шесть коек

Они стояли посреди комнаты, как расставленные чужими руками манекены. Скрип матраса под Майклом, сдавившим виски ладонями. Шепот Хана, монотонно повторяющего: «Всё нормально, всё нормально, это просто сон…». Джимми, с силой швырнувший свою куртку в угол, где она бесшумно сползла на пол – звука не было, ковёр поглотил даже этот жест протеста.

Майя подошла к столу, налила воды. Рука не дрожала. Вода была комнатной температуры, безвкусной. Она пила, глядя в стену, на которой не было ничего, кроме ровных теней от прутьев раскладушек. Её мозг, отточенный годами лабораторной работы, пытался анализировать ситуацию как химическую реакцию: на входе – шесть специалистов, на выходе – неизвестный продукт. Катализатор – страх. Условия – абсолютный контроль. Она чувствовала, как где-то глубоко внутри, под слоем шока, начинает шевелиться холодный, профессиональный интерес. А что, если?..

Колин сел на край своей кровати, положив бесполезный ноутбук рядом. Он уставился на розетку в стене. Его пальцы сами по себе сложились в воздухе, повторяя движения по клавиатуре. Мысли тексли чистыми, знакомыми потоками кода. Если вход через охрану – ноль, если прямое подключение – ноль, если беспроводные сети – глушилка… Значит, система замкнута. Значит, нужен backdoor… Абстракция уводила от реальности. Это была его койка. Его клетка. Его цифровая вселенная сжалась до размеров этой комнаты.

Игнис не ложился. Он стоял у двери, приложив ухо к холодному дереву. Снаружи – тишина. Не та тишина, когда никого нет, а та, когда кто-то есть, но замер. Он слышал едва уловимый скрип половицы вдалеке – шаг? Патруль. Его ум, следовательский ум, который десятилетиями раскладывал хаос на логические цепочки, теперь лихорадочно работал вхолостую. *Зачем им всё это? Коллекционирование знаний? Для чего? Кто этот Лет? Кто стоит за ним?* Вопросы ударялись в глухую стену фактов: еда, тепло, охрана с автоматами. Факты были железными. Все теории разбивались о них.

Кабинет

Щелчок поворачивающегося ключа в массивном замке был единственным звуком, который Лет позволил себе издать. Дверь в его кабинет закрылась, отсекая внешний мир. Здесь не было гула генератора. Здесь была тишина, которую он культивировал – абсолютная, вакуумная, способная обострять мысль до болезненной чёткости.

Воздух пахл старым пергаментом, металлом и слабым запахом озона от работающих серверов. Комната была не похожа на спальню. Это был гибрид библиотеки, лаборатории и командного пункта. Высокие стеллажи до потолка, забитые книгами по квантовой физике, военной истории, биохимии, философии. Не для украшения. Для использования – корешки многих были потрёпаны, на страницах лежали тонкие бумажные закладки.

В центре – широкий стол из чёрного дерева. На нём не было ничего лишнего. Три монитора, погружённые в сон, отражали его бледное лицо. Металлический планшет с стилусом. Стакан с водой, уровень которой был отмечен тонкой линией маркера – контроль потребления.

Он снял тёмную водолазку, повесил её на спинку кресла с автоматическим, выверенным движением. Под ней – простая серая футболка. Пустив по лицу ухмылку, подошёл к стене, которая казалась глухой, и провёл ладонью вдоль панели. С лёгким шипящим звуком её часть отъехала, открыв встроенный холодильник. Внутри – ряды одинаковых стеклянных ампул с прозрачной жидкостью и шприцы-автоматы. Лет взял одну, без раздумий, привычным движением ввёл себе в вену. Ни боли, ни гримасы. Лишь лёгкий выдох, когда химическая ясность холодной волной разлилась по сосудам, отточив мир до кристальных граней. Усталость была недопустимой роскошью. Стимуляторы – необходимостью.

Тело упало в кресло, и мониторы ожили. На них вспыхнули данные: температурные датчики по периметру, статус охранных систем (всё зелёное), показания жизнедеятельности из их комнаты – шесть пульсограмм, шесть ритмов дыхания. Он видел, как бьётся сердце Игниса – учащённо, неровно. Как дыхание Майи ровное, но поверхностное – мозг работает. Колин… пульс замедленный. Ушёл в себя. Банально.

Его пальцы замерли над клавиатурой. Он не смотрел на экран. Он смотрел в темноту за окном своего кабинета – такого же бронированного, но с видом не на лес, а на внутренний двор, заваленный снегом и охраняемый автоматическими турелями.

«Майя. Специализация: фармакология, органический синтез. Приоритет: высокий. Психологический профиль: рационалист. Страх смерти перевешивает этические соображения. Потенциальная лояльность: средняя. Метод управления: предоставление лабораторного оборудования»

«Джимми. Специализация: баллистика, материаловедение, пиротехника. Приоритет: критический. Психологический профиль: прагматик с подавленной агрессией. Лояльность: низкая. Метод управления: чёткие задачи, видимый результат, контроль через зависимость (никотин, кофеин – обеспечить)»

Мысли тексли, как строки кода, накладываясь на мерцание пульсограмм. Он не думал о них как о людях. Они стали активами, и похоже не первые. Единицами потенциала в уравнении под названием «Выживание». Его выживание. Потом, возможно, нечто большее.

Он откинулся на спинку кресла. На стене перед ним, в простой чёрной рамке, висела не картина, а крупномасштабная топографическая карта региона. На ней – лишь одна светящаяся точка. Их местоположение. Островок в белом безмолвии.

Его взгляд упал на первый, ещё пустой, лист в планшете. Завтра он начнёт заполнять его. Первым вопросом. Первой каплей, которая запустит процесс. Процесс создания чего-то цельного из этого разрозненного человеческого материала.

За окном, во внутреннем дворе, мягко повернулась турель, сканируя пустоту. Снег падал ровными, неспешными рядами. Он медленно, почти невесомо, положил стилус на стол. Звука не было.

Три часа спустя стук клавиш сменился тишиной. Последняя команда была отправлена, последний протокол – активирован. На главном экране замигал зелёный статус: «ВСЕ СИСТЕМЫ АКТИВНЫ. РЕЖИМ ОЖИДАНИЯ».

Кресло мягко отъехало от стола. Фигура в серой футболке поднялась, потянулась – один чёткий, почти механический жест, чтобы снять напряжение с мышц шеи. Затем движение к небольшой нише у стены, где стоял графин с водой. Стакан наполнился, был осушен за несколько ровных глотков. Стакан вернулся на место ровно в отведённую для него круговую отметину на столешнице.

Возвращение к креслу. Тело опустилось в мягкую кожу, приняв знакомую, выученную до автоматизма позу: голова откинута на специальный подголовник, ноги вытянуты, руки лежат на подлокотниках ладонями вниз. Веки медленно сомкнулись. Дыхание почти сразу стало глубже, ровнее, но не тяжёлым – контролируемым даже во сне. Лицо, освещённое мерцанием дежурных индикаторов, потеряло всякое выражение, превратившись в бледную, безмятежную маску.

На мониторах продолжали тихо пульсировать зелёные огоньки. Шесть пульсограмм в соседней комнате рисовали свои неровные узоры. Системы бдительно дремали. Кабинет, наконец, полностью слился с тишиной, нарушаемой лишь почти неслышным гудением серверных стоек. Архитектор уснул, как всегда – по команде, без сновидений, готовый к новому циклу работы.

Ночь прошла тихо, как на кладбище. Лишь неуловимый хруст снега под ногами постовых давал намек на живых существ. Хлопья замороженной воды мягко ложились на иголки деревьев и пустые ветви кустарников. Тихий ветер пел свою меланхольную симфонию. Красиво. Тихо. Поэтично.

Вошедший близнец

Утро поднялось. Также незаметно как и пропажа её собрата. Шелест снежинок, продавливающим сами себя тихо шептал.

К спальне направлялся тихий звук шагов.

Стук в дверь был не грубым, но неумолимым – три отрывистых, металлических удара, повторённых ровно через пять секунд. Голос за дверью, лишённый всякой эмоциональной окраски, довёл инструкцию до сведения: пятнадцать минут на гигиену, затем движение в столовую.

Она оказалась просторным, аскетичным залом. Длинный дубовый стол, способный уместить двадцать человек, стоял в центре, под ним – тот же скрипучий ковёр. Стены украшали не картины, а карты – топографические, геологические, какие-то схемы коммуникаций в рамкахках. Единственным намёком на «уют» были массивные чугунные светильники, отбрасывавшие жёсткие тени и камин. У дальней стены – люк с раздаточным окном на кухню, закрытый сейчас металлическим шибером. Они расселись по разные стороны, инстинктивно оставив свободным место во главе стола. Двое охранников встали у дверей, впав в привычную, каменную неподвижность.

Он вошёл без звука. В свежей тёмной рубашке, волосы чуть влажные от умывания. На внутренней стороне левой руки, когда он поправил манжету, мелькнула крошечная, свежая точка – след от иглы. Майя отвела взгляд, сделав вид, что изучает карту на стене. Её мозг, однако, уже проанализировал возможные варианты: инсулин, стимулятор, ноотроп, поддерживающая терапия. Слишком системно для случайного укола.

– Надеюсь, среди вас нет особо верующих, – начал он, его голос звучал в гулком зале чётко и ровно. – Это место, определённо, забыто не только людьми. Хотя, в рамках общей вежливости, вы можете прочитать молитву над пищей. Я не тиран.

Заняв центральное место, Лет обвёл взглядом собравшихся. Его взгляд был оценивающим, но без личного интереса.

Никто не пошевелился. Молитва в этом холодном зале под взглядами автоматчиков казалась бы кощунством иного порядка.

Шибер на раздаче с лёгким лязгом поднялся. Из окна появились подносы, которые бесшусно забрали те же охранники и расставили перед каждым. Еда была одинаковой для всех: тушёная говядина с корнеплодами, гречневая каша, ломтик чёрного хлеба, стакан компота из сухофруктов. Просто, сытно, без изысков, но приготовлено аккуратно. Майкл, машинально попробовав мясо, едва заметно наморщился. Пересол. Нехватка тимьяна. Гречка могла бы быть более рассыпчатой. Но он молча проглотил пищу и критику вместе с ней. Здесь не место для кулинарных консультаций.

– Теперь обясню простыми словами, что от вас требуется, – он сложил руки перед собой на столе. – У каждого здесь будет своя функция и своё место. Это не предложение. Это работа.

Когда последние звуки приборов стихли, Лет отодвинул свой пустой поднос – он ел быстро и беззвучно, проглотив ровно всё.

– Майя. Медико-биологическая лаборатория на втором этаже. Там есть базовое оборудование для органического синтеза, спектрометр, холодильники для реагентов. Ваша задача – каталогизировать имеющиеся вещества, оценить их стабильность и подготовить отчёт о возможностях синтеза лекарственных препаратов широкого спектра. От антибиотиков до психоактивных веществ. Всё необходимое будет предоставлено по запросу.

– Колин. Серверная и узел связи в подвале. Помимо программирования, в вашем досье указан опыт в радиотехнике и физике. Вы обеспечите работоспособность внутренней сети, изучите возможности внешнего подключения через имеющиеся защищённые каналы и займётесь мониторингом эфира на определённых частотах. Вы – наши уши в радиоэфире, если таковой ещё активно используется. В перерывах можете слушать радио (если ловит). От меня не убудет от этого уступка.

– Джимми, – продолжил Лет. – Нижний уровень, секция «А». Условно – оружейная мастерская и инженерный цех. Там есть станочный парк, сварочное оборудование, запасы металла и полимеров. Ваш первый практический тест – оценка состояния имеющегося у нас стрелкового оружия и боеприпасов, составление реестра и плана регламентного обслуживания.

– Игнис. Хан, – он обратился к ним почти одновременно. – Административный сектор. Вам предстоит изучить логистику объекта: системы снабжения, складские запасы, графики дежурств охраны. Составить доклад о эффективности.

– Майкл. Пищеблок и контроль качества продовольственных запасов. Вы будете работать с нашим текущим поваром, оптимизировать процессы, составлять раскладку на основе имеющихся ресурсов. Ваша задача – максимальная эффективность и сохранность продуктов.

– Это – ваши первичные зоны ответственности. Взамен вы получаете безопасность, ресурсы для жизни и продолжение существования. Невыполнение задач, саботаж или попытка выйти за рамки вверенной зоны будут считаться нарушением Протокола. Последствия изложены в документе, который вы подписали.

Он сделал паузу, давая информацию усвоиться, отодвинув стул с лёгким скрипом по полу, неспешно поднялся.

– Пока моё доверие к вам, разумеется, близко к нулю. Но это – переменная величина, – его голос звучал теперь отстранённо, как если бы он читал техническую инструкцию. – Активная работа увеличит её. И тогда вам будут доступны… блага, приближенные к обычному миру. Что-то помимо базовых потребностей.

Он сделал небольшую паузу, словно оценивая, насколько они усвоили предыдущее. Затем продолжил, и в его тоне появились лёгкие, почти циничные нотки.

– Насчёт побега стоит договориться сразу, чтобы не тратить ваше и моё время на неэффективные идеи. По воздуху – нереально. Текущие метеоусловия и состояние… окружающего пространства не позволят сесть ни одному летательному аппарату. До ближайшей действующей логистической точки – чуть более тысячи километров по прямой. Пешком… теоретически, возможно. Если знать точный азимут, иметь соответствующую экипировку и продержаться несколько десятков суток. Ну, и предварительно стоит подружиться с местной фауной. С волками, медведями и прочими эндемиками. Плевое дело.

Уголок его губ дрогнул на миллиметр. Это не было улыбкой. Это был знак того, что он считает саму идею абсурдной.

– На колёсах также не выехать. Рельеф и состояние путей этому не способствуют. Так что… на этом вводный инструктаж завершён. Вы свободны. В конце рабочего дня вам покажут основные зоны дома. Рабочий день, к слову, составляет ровно восемь часов. Без учёта времени на приём пищи.

Он кивком подтвердил свои же слова и развернулся, направляясь к выходу. Но, сделав всего пару шагов, замер. Из кармана его брюк донёсся резкий, шипящий звук – помехи на рации, а затем сдавленный голос. Лет ловким движением достал компактную рацию и поднёс её к лицу.

– Говорите. Сектор 7Б.

…

– Насколько сильно повреждены две птицы? – спросил он, и в его голосе появилась лёгкая, профессиональная напряжённость.

…

– Взлёт в текущем состоянии теоретически возможен? – он прислушался к ответу, глядя в пол.

…

– И что у них с гидравликой?

…

Пауза. Лет слегка зажмурился, будто мысленно сверяя полученную информацию с какой-то внутренней базой данных.

– Я слаб в механике, но, по описанию, складывается впечатление, что требуется капитальный ремонт как минимум одного двигателя. А с карбюратором что? Не загрязнён?

…

– Понятно. Хорошо. Я направлю к вам пару рук.

Он опустил рацию, и его ледяной взгляд медленно, целенаправленно перешёл от устройста в его руке к лицам охранников у двери. Те, заметив этот взгляд, почти незаметно выпрямились. Затем взгляд Лета скользнул по столу и на секунду остановился на Джимми. Он коротко, почти небрежно кивнул в его сторону, адресуя сигнал охране.

Один из охранников немедленно сделал два чётких шага вперёд, его сапоги глухо стукнули по полу.

– Следуйте за мной, – его голос был безличным, как голос автомата. Он смотрел прямо на Джимми. – Вам требуется осмотреть технику в ангаре. Взять тёплую куртку на выезде.

Джимми застыл, сжимая в коленях под столом дрожащие кулаки. В его глазах боролись страх, сопротивление и… непроизвольный, профессиональный интерес. Две птицы… Повреждения… Карбюратор… Его мозг, годы занимавшийся механикой, уже анализировал возможные неисправности. Он медленно поднялся, бросая беглый взгляд на остальных. Его вели в неизвестность. Но вели не просто так – а по прямому приказу. Это было и пугающе, и… дьявольски важно.

Белокрылые пташки

Джимми, кутаясь в выданную на выходе колючую бушлатину, шагал следом за охранником. Двести метров от особняка превратились в борьбу со стихией. Метель не стихала, она слепила, забивалась в рот и нос ледяной крошкой, выворачивала наизнанку. Дом исчез в белой мгле уже через двадцать шагов. Они шли по едва заметной, заметаемой колее, и Джимми ловил себя на мысли, что без провожатого заблудился бы в трёх соснах.

Ангар вырос перед ними внезапно, как мираж. Серая бетонная громада с роллетными воротами, увиденная лишь в пяти метрах. Охранник щёлкнул брелоком, секция ворот с грохотом поползла вверх, и из чрева строения хлынули волны другого воздуха – пропитанного запахами солярки, машинного масла, остывшего металла и пыли.

Внутри было просторно, тускло освещено свисающими с балок прожекторами. Воздух гудел от работы газового отопителя где-то в углу. Четверо мужчин в промасленных комбинезонах копошились вокруг двух… «птиц».

Их было две. Два маленьких, трёхместных самолёта с высоко расположенными крыльями. Не игрушки – настоящие машины, но сейчас они выглядели ранеными зверями. Ближний, с бортовым номером, но стёршимся, стоял относительно цело, лишь по шасси и низу фюзеляжа были видны царапины и вмятины от грубой посадки. Второй был в худшем состоянии: одна стойка шасси подломилась, и самолет неестественно накренился на крыло, кончик винта был погнут, а капот двигателя снят, обнажая кишечник из проводов и трубок.

– Новенького прислали? – раздался хриплый голос. К ним, вытирая руки об тряпку, подошёл коренастый мужчина лет пятидесяти с лицом, изрезанным морщинами и следами вечной усталости. Он окинул Джимми оценивающим, но беззлобным взглядом – взглядом мастера, которому нужны рабочие руки, а не вопросы. – Я Семён, старший по ангару. Механик?

– Оружейник, – поправил его Джимми, но тут же, видя скепсис в глазах Семёна, добавил: – Но с двигателями, шасси и металлом имел дело. Много.

– Оружейник, говоришь… – Семён хмыкнул, кивнул в сторону самолётов. – Ну, посмотрим. Иди сюда, покажу, где у нас болит.

Охранник, выполнив приказ, остался у входа, прислонившись к косяку, наблюдая безучастно.

Джимми подошёл ближе, сбросив бушлат. Его взгляд стал профессиональным, цепким. Он игнорировал остальных механиков, которые лишь мельком на него посмотрели и продолжили своё дело – один возился с аккумулятором квадрацикла, двое других что-то замеряли у шасси более целого самолёта.

– Этому, – Семён похлопал ладонью по фюзеляжу накренившейся машины, – капиталка двигателя нужна. Поршневая, цилиндры – всё. Садились на живот, стукнулось всё внутри. Масло в осколках ходило. Гидравлика… – он махнул рукой, – с ней проще, но тоже работа. А вот сёдлушке, – он перешёл к более целому самолёту, – вроде полегче. Но карбюратор завоздушивает, и правый элерон закусывает. Да и вообще, – он понизил голос, – кто их последний раз обслуживал – гонял, да и бросил. Всё на самотёке.

Джимми присел на корточки, заглядывая в снятый капот. Его мозг уже рисовал схемы, искал аналогии с механизмами оружия, которые, в принципе, подчинялись тем же законам физики. Он видел следы ударной деформации, неправильно затянутые хомуты, странную самодельную спайку в топливной магистрали. Руки сами потянулись поковырять, попробовать на люфт, оценить.

– Инструмент есть? Комплектующие? – спросил он, не отрывая взгляда от двигателя.

– Склад вон там, – Семён показал головой на железные стеллажи в глубине. – Чего-то есть, чего-то нет. Что нужно – по заявке ребята сверху могут достать. Только заявку обосновать надо.

Джимми кивнул. Понял. Здесь свои правила, но они были ему понятнее, чем холодные взгляды в столовой. Здесь была работа. Проблема, которую можно было пощупать. И решение, которое можно было увидеть.

Он обернулся, окидывая взглядом весь ангар. Два самолета, которые, по словам Лета, были «непригодны». Грузовик-вездеход на колёсах низкого давления. Питбайки. Квадрациклы. И что-то большое, укрытое плотным брезентом в самом углу. Запасные части, бочки с топливом. Это был целый арсенал.

– Ладно, – выдохнул Джимми, потирая замёрзшие руки. – Давайте по порядку. С чего начнём? С диагностики уцелевшего или с разбора полётов у этого? – Он кивнул на самолёт с подломленным шасси.

– С того, у кого шансов больше. С «сёдлушки». Карбюратор почистим, элерон посмотрим. А там видно будет.

Семён усмехнулся, и в его усталых глазах блеснул огонёк.

Работа началась. Звук метели снаружи сменился стуком инструментов, скрежетом металла и размеренным, деловитым бормотанием механиков. Джимми, погружаясь в знакомую стихию, на время забыл, где он и кто отдал приказ. Здесь, в этом пропитанном маслом холоде, он был нужен. И это было единственной нитью, связывающей его с реальностью. Но в углу сознания, холодной глыбой, лежала мысль: «650 кг подъёма… минус вес… 300 кг полезной нагрузки… Куда? И для кого?».

449-G

Майя тем временем направилась вместе с компанией охранника в лаболаторию.

Путь до неё оказался долгим. Они поднялись по холодной каменной лестнице в западное крыло, прошли по нескольким безликим коридорам, где свет давали лишь редкие светодиодные светильники, встроенные в потолок. Охранник, тот же что вёл её, тяжело дышал, и в тишине это было единственным человеческим звуком.

Неожиданно он заговорил, не оборачиваясь, глядя прямо перед собой в полумрак коридора:

– Нам вообще-то с вами говорить особо не положено. Но я тебе скажу… там, оккуратнее. Делай всё по инструкции, чётко, качественно – и с тебя трёх шкуры не сдерут. Он для вас, для новеньких, кажется жёстким. На деле… вполне адекватный человек. Хотя и холодный, не спорю. Да и на эмоции скуповат. Но к этому привыкаешь. Его можно понять… – он замолчал, будто поймав себя на лишней откровенности, и лишь добавил уже формально: – Там у тебя на столе должен список лежать. Ну или распечатка. В общем, разберёшься.

Он остановился у массивной металлической двери с шильдиком «ЛАБОРАТОРИЯ 2А». Взял свою карту-ключ, приложил к считывателю. Замок щёлкнул. Затем он протянул Майе другой ключ – небольшую пластиковую карту с магнитной полосой.

– Твой пропуск. Работает только во время цикла. За два часа до начала твоего рабочего дня, все восемь часов, и два часа после. В остальное время дверь не откроется. Не теряй.

Он кивнул, развернулся и ушёл, его шаги быстро затихли в коридоре. Майя осталась одна перед массивной дверью. Карта в её руке казалась невесомой и в то же время невероятно тяжёлой. «Цикл…» Значит, даже её время теперь было измерено и поделено на куски, которые можно активировать пропуском.

Она приложила карту. Слабый зелёный свет, мягкий щелчок. Дверь подалась внутрь.

Лаборатория была не темницей, а святилищем. Просторное помещение с высокими потолками, залитое холодным белым светом энергосберегающих ламп. Воздух был стерильным, с едва уловимым запахом спирта, озона и… чего-то органического, сладковатого, что она сразу опознала как запах питательных сред для культур.

Вдоль стен стояли знакомые ей серые металлические шкафы с лабораторной посудой. В центре – два больших вытяжных шкафа, мощные, современные. На одной из стен – холодильники для реагентов с цифровыми термометрами, показывающими стабильные +4°C и -20°C. На противоположной – полки с химикатами, аккуратно расставленными по группам: органические растворители, кислоты, щёлочи, соли. Всё было чистым, упорядоченным, готовым к работе. На отдельном столе стоял спектрометр, рядом – центрифуга и небольшой автоклав. Это была мечта любого практикующего химика-синтетика. И его самый страшный сон.

На главном рабочем столе, рядом с микроскопом, лежал один-единственный лист бумаги. Не распечатка, а лист, выведенный на матричном принтере, с характерным строчным шрифтом.

ЗАДАНИЕ №1 для М.

1. Инвентаризация. Составить полный перечень всех реагентов, оборудования и биологических образцов (имеются в холодильнике -20°C, секция «Бета») с указанием степени сохранности, примерного срока годности и потенциальной применимости.

2. Оценка возможностей. На основе пункта 1 подготовить список из 10 наиболее приоритетных лекарственных препаратов, которые можно синтезировать с имеющимся сырьём и оборудованием. Указать требуемые дополнительные компоненты, если таковые необходимы, и примерную сложность синтеза (1-10).

3. Практическая проба. Используя методику из приложенного справочника (синяя папка на полке), попытаться получить образец ацетилсалициловой кислоты (аспирина) не менее 95% чистоты. Все этапы зафиксировать в лабораторном журнале (зелёная тетрадь).

4. Особое поручение. Изучить образцы в морозильной камере (секция «Гамма», доступ по отдельному коду 449-G). Определить природу биоматериала и возможное наличие патогенных агентов. Работать в полном защитном снаряжении (имеется в шкафу у входа).

5. Теоретическая часть. Предложить схему получения сильнодействующего психоактивного вещества амфетаминового ряда с максимальным выходом и минимальной детектируемостью стандартными полевыми методами. Только схема, без практики.

Срок исполнения: 72 часа с момента первого входа.

Внизу стояла лаконичная подпись: «Л».

Майя медленно опустила лист. Её сердце билось часто и громко в гробовой тишине лаборатории. Это был не просто список. Это была карта её компетенций, выверенная и безжалостная. От простого к сложному. От инвентаризации к синтезу… Они проверяли не только её навыки, но и её готовность переступать границы. «Аспирин» казался насмешкой на фоне пунктов 4 и 5.

Она подняла взгляд на холодильник с секцией «Гамма». Что за биоматериал? Откуда? Страх сковал её, холодный и липкий. Но под ним, как это ни чудовищно, уже шевелился другой, профессиональный азарт. Перед ней стояла сложнейшая научная задача в идеально оборудованной лаборатории. Её лаборатории. Пусть и на условиях тюремщика.

Она глубоко вдохнула стерильный воздух, подошла к шкафу, взяла белый халат. Ткань была грубой, не своей. Она надела его. Затем очки, перчатки. Привычные действия успокаивали.

«72 часа», – отстучало в висках. Она подошла к холодильнику, её палец повис над цифровой панелью. Код. 449-G.

Майя взглянула на дверь, которая автоматически заперлась за ней. На два часа позже её пропуск станет бесполезным куском пластика. У неё не было выбора. Её работа только что началась.

Новый знакомый

Путь в подвальное крыло напоминал погружение в холодные внутренности каменного зверя. Воздух становился гуще, пахнул сыростью, бетонной пылью и чем-то затхлым – словно старыми мешками. Охранник, шагавший впереди, оказался не молчаливым истуканом, как другие. Его звали Виктор. На вид – под пятьдесят, коренастый, с лицом, изборождённым морщинами и шрамом над бровью. Он шёл не спеша, будто растягивая время.

– Тебя, значит, на продовольственный склад, – говорил он, его голос был хрипловатым, но живым. – Сырьём заниматься, с раскладками… У нас тут свой повар, Андрей, мужик нордический. Готовит, чтобы не помереть с голоду. И всё. А ты, слышал, профи?

– Был когда-то, – осторожно ответил Майкл, следя за поворотами лабиринта коридоров.

– Ну, вот и отлично, – в голосе Виктора прозвучала неподдельная надежда. – Может, теперь хоть не будет как из пайка войскового. Я, честно говоря, уже забыл, что такое по-человечески приготовленное. Три года тут… Одно и то же: тушёнка, крупа, макароны. Картошка сушёная, если повезёт.

Он неожиданно свернул в узкий боковой проход, явно делая крюк.

– Пойдём тут. Подольше, зато не дует. Да и покажу я тебе кое-что, раз уж свой человек. – Он обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на товарищеский интерес. – У меня тут каморка рядом. В свободную минуту чайку попить можно. Если что – заходи. Комната 3Б, вот за этим разветвлением налево.

Они говорили о простом. О еде. О тоске по свежему хлебу с хрустящей корочкой. О том, как Виктор попал сюда «по контракту» ещё до всех событий и остался, потому что идти было некуда. Он рассказывал о своей работе – скучной, рутинной, но дающей крышу над головой. Он был не роботом с автоматом, а уставшим человеком, мечтавшим о нормальном ужине.

– Работа несложная, – сказал Виктор, останавливаясь у массивной стальной двери с надписью «СКЛАД №2». – Патрули, дежурства, сопровождение… Главное – не нарушать правила. Он строгий, да. – Виктор кивнул куда-то вверх, имея в виду Лета. – Но если не лезть куда не надо – жить можно. Не садист. Просто… очень занятой. А сейчас, после всего, что творится снаружи… – он запнулся, будто спохватившись, и махнул рукой. – В общем, сам увидишь. Разберёшься.

Дверь открылась с тяжёлым скрежетом. Воздух изнутри ударил в лицо – холодный, влажный, со сложным букетом: сладковатая пыль муки, кислинка квашеной капусты, металлический привкус консервной жести и глубокая, промозглая затхлость длительного хранения.

Помещение было огромным. Стеллажи до самого потолка, забитые мешками, ящиками, бочками. Правильные ряды жестяных банок. Две промышленные холодильные камеры с гулом компрессоров. Это было царство консервации и выживания, лишённое всякой радости.

– Вот, хозяин, – широко взмахнул рукой Виктор. – На том столе планшет с учётом. Андрей что-то там вносил, но он больше котёл помешивать любит. Разбирайся. Меня ищи, если что. Я обычно на восточном посту или у себя.

Он хлопнул Майкла по плечу – жест грубый, но по-своему тёплый.

– И насчёт еды… Я серьёзно. Сделаешь что-то человеческое – весь личный состав тебе спасибо скажет. Мы тут не звери. Все просто в одной лодке.

Виктор ушёл, и тяжёлая дверь закрылась за ним с окончательным глухим стуком. Майкл остался один в окружении немого изобилия. Он подошёл к столу, взял планшет. Экран ожил, показав списки. «Дефицит»: свежие овощи/фрукты – критический минимум. Пряности (кроме соли/перца) – отсутствуют. Молочные продукты – отсутствуют. «Норма выдачи на человека в день» – скудные, выверенные до грамма цифры.

Он поднял взгляд на мешки с гречкой, на бочки с солёными огурцами. Его шефский ум уже автоматически комбинировал, искал возможности, содрогался от убогости рациона. Но под этим профессиональным отчаянием шевелилось что-то ещё. Вызов. Почти невозможная задача: создать вкус из ничего. И первый заказчик у него уже был – охранник Виктор с тоской в глазах.

Где-то далеко, за многими метрами камня и стали, мир тихо сползал в бездну. Но здесь, в этом ледяном хранилище, у Майкла была своя маленькая война – война с безвкусицей. И это пока было единственной реальностью, которую он был готов принять.

Тщедушный правитель

Путь в серверную вёл вниз. Не в простой подвал, а в технологическое нутро здания. Лифт был грузовым, с голыми стальными стенами, и ехал мучительно медленно, подвывая мотором. Охранник, сопровождавший Колина, был другим – не молчаливым, как первый, и не откровенным, как Виктор. Мужчина лет сорока, с усталым, но не глупым лицом. Он несколько раз покосился на Колина, словно собирался что-то сказать.

– Холодно стало, – наконец произнёс он, глядя в стену лифта. – Раньше, в это время, ещё осень была. А сейчас… как в холодильнике.

Колин молча кивнул, прижимая к груди свой мёртвый ноутбук, как талисман.

– Говорят, наверху, у атмосферы свои проблемы, – продолжил охранник, делая вид, что обсуждает погоду. – Сбои в связи, помехи… У нас тут своя атмосфера. Стабильная. – Он помолчал. – Ты, я смотрю, со своим железом не расстаёшься. Жалко стало?

– Жалко, – односложно ответил Колин.

– Понимаю. Инструмент. У меня тоже свой был… специфический. – Охранник вздохнул. – А ты на чём больше писал? Если, конечно, не секрет. Я вот в своё время немного… на Java баловался. Для автоматизации кое-каких отчётов. Примитив, конечно, но работало.

Это была первая за всё время попытка заговорить на его языке. Колин насторожился, но профессиональный интерес перевесил.

– Java… Объектно-ориентированная, кроссплатформенная. Хороший выбор для корпоративных задач, – выдавил он, чувствуя, как ржавеют его голосовые связки. – Я больше на Python и C++.

– Python… слышал, – охранник кивнул, явно довольный, что разговор пошёл. – Говорят, им сейчас всё пишут. От скриптов до… ну, всего. А у нас тут система, знаешь, старая, монолитная. Кое-где вообще ассемблерные вставки. Кошмар.

Лифт с глухим стуком остановился. Дверь открылась, открыв длинный, слабо освещённый коридор с голыми бетонными стенами. Воздух стал суше, в нём явственно ощущался запах озона и пыли, прогретой электроникой.

– Иди до конца, – сказал охранник, выходя вслед за Колином. – Там Рут. Наш сис-админ и главный по всем этим проводам. Он тебе всё покажет, выдаст задачи. – Он пошёл рядом, шаг замедляясь. – Я, честно, в терминах этих не силён. Но Рут – мужик специфичный. Молчун. Зато руки из нужного места растут. Система у нас, в общем-то, крепкая, но… требует ухода.

Они дошли до массивной гермодвери с пиктограммой «сервер» и шильдиком «ЦОД-1». Охранник достал из кармана пластиковую карту, идентичную той, что была у Майи, и протянул Колину.

– Твой пропуск. Работает двенадцать часов в сутки: два до начала твоего цикла, восемь – работа, два – после. Вроде как для синхронизации с системами безопасности. На деле, как мне Рут толковал, это чтоб порты переназначались динамически, от взлома защита. – Он посмотрел Колину прямо в глаза, и в его взгляде промелькнуло что-то сложное: не угроза, а скорее усталое предупреждение. – Ты только, чур… бэкдоров не ставь, ладно? А то Рут найдёт. Он тут всё видит. И потом… всем будет плохо. Не из-за тебя. Просто система такая.

Он приложил свою карту к считывателю. Раздался мягкий щелчок, и тяжёлая дверь отъехала в сторону, выпустив наружу поток леденящего, сухого воздуха и ровный, мощный гул сотен вентиляторов.

– Удачи, – бросил охранник и, развернувшись, зашагал обратно по коридору, его шаги быстро растворились в гуле серверной.

Колин переступил порог. Дверь закрылась за ним.

Пространство было огромным. Ряды серверных стоек, мигающих синими и зелёными огнями, уходили в полумрак. Воздух вибрировал от низкочастотного гула системы охлаждения. Было холодно, как в холодильнике. И в центре этого царства машин, за столом с множеством мониторов, сидел человек.

Он был худой, почти тщедушный, в простом сером свитере. На голове – наушники с шумоподавлением, но один наушник был сдвинут. Он не обернулся, продолжая что-то печатать. Только когда Колин подошёл на три шага, он поднял руку, жестом «стой», и закончил вводить команду.

Затем развернулся в кресле. Лицо – бледное, с тёмными кругами под глазами, короткая тёмная бородка. Взгляд – усталый, но очень внимательный, сканирующий. Он молча оценил Колина с ног до головы, остановившись на ноутбуке.

– Колин, – сказал он. Голос был тихим, сиплым от недостатка использования, но чётким. – Мне сказали. Положи свой хлам на тот стол. Он не заработает здесь. Сеть изолирована. Физически.

Колин, не споря, положил ноутбук на указанный свободный стол.

– Я – Рут, – продолжил человек. – Здесь я – root. Администратор. Ты – новый пользователь. С ограниченными, но расширяемыми правами. – Он откатил своё кресло к одной из стоек, ткнул пальцем в монитор, показывающий сложную сетевую диаграмму. – Вот наша архитектура. Упрощённо: есть внутренний контур – управление зданием, жизнеобеспечение, связь. Есть внешний шлюз – узел спутниковой и радио связи с жёстким фильтром. Твоя задача номер один: разобраться в логике этого фильтра. Составить карту доступных внешних ресурсов. Что ещё живо в эфире.

Он повернулся к Колину.

– Задача номер два: проанализировать внутреннюю сеть на предмет узких мест и уязвимостей. Не для эксплуатации. Для отчёта. Я знаю про них. Но нужно свежее мнение.

– Задача номер три: написать скрипт для автоматического мониторинга ключевых служб и генерации алёртов. Язык – на твоё усмотрение. Документация – обязательна.

Рут сделал паузу, его пальцы бессознательно постукивали по клавиатуре.

– Пока это всё. Вопросы есть?

Колин молчал секунду, его мозг уже поглотил информацию, раскладывая её по полочкам.

– Есть. Доступ к логам внешнего шлюза за последние… год? Физическая топология сети? И… какой уровень доступа у меня будет к самим серверам? – его голос звучал монотонно, но вопросы были точными, как выстрелы.

Уголок губ Рут дрогнул. Почти улыбка.

– Логи за два года – в архиве, доступ по запросу. Топология – дам схему. Уровень доступа… – он на мгновение задумался. – Уровень «мониторинг» и «чтение» на всём. Запись – только в выделенной для тебя песочнице и в лог-файлы скриптов. Никакого sudo, никакого прямого доступа к конфигам. Понятно?

– Понятно, – Колин кивнул. Это была клетка, но клетка для орла. Пространство для манёвра было. Огромное.

– Хорошо, – Рут развернулся обратно к мониторам. – Рабочее место там. Учётные данные уже созданы. Логин: k.colin. Пароль: сгенерирован системой, сменишь при первом входе. Правила простые: не лезь туда, куда явно нельзя. Если сомневаешься – спроси. Если сломаешь – почини. Если спрячешь бэкдор… – он наконец повернул голову, и его усталые глаза встретились с глазами Колина. – …я найду. И отключу тебе доступ. Навсегда. Не из злости. Из принципа. Чистая система – безопасная система.

Он надел наушник полностью, погружаясь обратно в море кода, явно считая разговор исчерпанным.

Колин подошёл к своему столу, сел перед другим монитором. Экран ожидал ввода логина и пароля. Он вздохнул. Воздух был холодным и чистым. Гул серверов был похож на биение гигантского механического сердца. Здесь, в этом цифровом святилище, он снова был дома. Пусть и в самой защищённой его комнате. Его пальцы потянулись к клавиатуре. Работа началась.

Исполинский человек

Исполин, что повёл Игниса и Хана, не просто возвышался над ними – он казался высеченным из того же камня, что и стены особняка. Ростом под два метра, с плечами, едва вмещавшимися в дверные проёмы, он двигался с тяжёлой, но не грубой грацией. Его лицо, изрезанное шрамами и морщинами, напоминало старую карту суровых земель, а глаза, цвета мокрого асфальта, смотрели на мир с усталым, ничего не романтизирующим спокойствием. Это был тот самый командир, что встретил их в лесу. Звали его Громов. Он говорил мало, но каждое слово падало с весом гирьки.

Их путь пролегал не по жилым или рабочим зонам, а по служебным артериям здания – широким, пустым коридорам с голым бетоном под ногами, вдоль массивных стальных дверей складов, мимо щитовых с мерцающими индикаторами.

– Погода не намерена меняться, – сказал Громов, его бас гулко отражался от стен. – Такие метели раньше по неделе стояли. Теперь… будто затянулось. – Он говорил не для поддержания беседы, а констатируя факт, как доклад о состоянии периметра.

– Да, повезло с гостеприимством, – сухо бросил Игнис, пытаясь поймать взгляд охранника. Его следовательский инстинкт сканировал Громова на слабины.

Тот лишь хмыкнул, не оборачиваясь.

– Удача – понятие растяжимое. Ваш самолёт упал в радиусе пяти километров от единственного обитаемого места на сотни вёрст. Статистически маловероятно. Но факт.

Он остановился у огромной металлической двери с надписью «СКЛАД МАТЕРИАЛЬНО-ТЕХНИЧЕСКОГО ОБЕСПЕЧЕНИЯ», приложил свою массивную карту-ключ.

– Вы оба – люди системные. Игнис – раскладывает хаос по полочкам. Хан – находит в этом логику и связи. Здесь вам и место. – Дверь с тяжёлым скрежетом отъехала, открыв анфиладу стеллажей, уходящих в полумрак. Запах металла, машинного масла, резины и пыли.

Громов вошёл внутрь, его шаги гулко раздавались под высокими сводами.

– Мой отец служил здесь до меня. А я – девятнадцать лет. Видел многое. – Он обернулся, и его взгляд на секунду стал не таким отстранённым. – Видел и его, Лета, когда он ещё в пелёнках был. Умнейший ребёнок. Странный. Таким и вырос.

Игнис замер, чувствуя, как Хан рядом с ним напрягся. Это было первое человеческое упоминание о Главе, не как о силе, а как о человеке.

– Шестнадцать лет ему сейчас, – продолжил Громов, словно читая их мысли. – Но не обманывайтесь возрастом. Его разум… работает иначе. Для него вы не люди. Вы – функции. Полезные функции. Отнеситесь к этому так же – будет проще.

Он подошёл к консоли у стены, включил свет над одним из участков.

– Ваша задача – составить полную схему логистики объекта. Всё, что входит и выходит. От расхода бензина для генераторов до количества пайков. Отследить все цепочки, найти узкие места, предложить оптимизацию. Вам откроют доступ к базам данных учёта. – Он посмотрел прямо на Игниса. – Не пытайтесь через эти базы выйти на что-то ещё. Система замкнута. А я буду проверять не только ваши отчёты, но и логи ваших запросов.

Затем его взгляд стал тяжелее, почти физически давящим.

– И есть правило. Железное. В этих стенах не существует даты 31 января 2018 года. Её нет в разговорах, в отчётах, в памяти. Вы можете где-то её увидеть в архивах – пролистайте. Не задерживайте взгляд. Это не угроза. Это… медицинская рекомендация. Для вашего же спокойствия.

В его голосе не было угрозы. Была уверенность человека, знающего, о чём говорит, и предупреждающего о реальной, но невидимой опасности, вроде радиационного фона.

– Почему? – не удержался Игнис, голос сорвался на профессиональный, допросный тон.

Громов долго смотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то сложное – знание, смешанное с грузом молчания.

– Потому что в тот день мир для этого места кончился в первый раз. И некоторые раны лучше не трогать, чтобы они не открылись снова. Вам здесь нужно будущее, а не прошлое. Занимайтесь складами. Учитывайте пайки. Это сохранит вам рассудок.

Он протянул Игнису две пластиковые карты – их пропуски.

– Ваш цикл – десять часов с буфером. Склад, архивы, серверная с терминалами учёта. Всё остальное – вне вашего доступа. Вопросы?

Вопросов было множество. Но они повисли в воздухе, тяжёлые и безответные. Громов, отдавший приказ, уже превращался обратно в невозмутимого исполина, часть каменного ландшафта. Он дал им не только задание, но и первую по-настоящему страшную загадку этого места – дату, которую нельзя называть. Игнис, встретившись взглядом с Ханом, понял: их работа только что усложнилась в сотню раз. Им предстояло не только считать мешки, но и молча обходить гигантскую, невидимую воронку в самой истории этого дома.

Рутинная возня исследователей

Тяжёлая дверь закрылась за Громовым, оставив их в гулкой тишине склада, нарушаемой лишь мерцающим гулом светильников где-то под потолком. Воздух стоял неподвижный, холодный и спёртый.

Первые десять минут: разведка.

Игнис и Хан молча обменялись взглядами. Без слов было решено: сначала – осмотр. Они разошлись в разные концы зала, двигаясь по центральному проходу между стеллажами высотой в пять метров. Игнис шёл медленно, его взгляд, отточенный на осмотре мест происшествий, сканировал не содержимое, а *следы*: сколы краски на бетонном полу от погрузчиков, потёртости на определённых участках, свежесть пыли на ящиках. Он фиксировал камеры наблюдения – их расположение, углы обзора, провода, уходящие в кабель-каналы. Хан, в свою очередь, подходил к стеллажам, читал маркировки: «БК-47 (пайки сух.)», «Топл. масло, резерв», «Инстр. хоз.», «Мед. расход. гр. Б». Он искал логику в расположении, пытался угадать систему учёта.

Минуты 10-30: база и план.

Они встретились у консоли, которую показал Громов. Игнис сел за терминал. Вход по карте занял секунду. Интерфейс был аскетичным, военным: текстовое меню, никаких графиков. Он открыл раздел «ЖУРНАЛЫ ПРИХОДА/РАСХОДА». Данные сыпались столбцами: дата, код материала, количество, откуда/куда, подпись ответственного (чаще всего цифровой код).

– Начнём с самого расходуемого, – сказал Игнис. – Энергоносители. Генераторы.

Он вывел на экран историю расхода дизельного топлива за последние 90 дней. Хан, стоя за его спиной, достал из кармана блокнот и простой карандаш (их выдали вместе с пропуском) и начал строить таблицу, переводя цифры в визуальную форму.

– Пики расхода каждые четверо суток, – тут же отметил Игнис. – И сезонное увеличение на 15% за последние 30 дней. Температура падает, нагрузка растёт.

– Есть привязка к времени суток? – спросил Хан.

Игнис переключился на детализацию. Они стали сверять часы максимального расхода с гипотетическим графиком работ, смен, отоплением.

Минуты 30-70: погружение в детали и разделение.

– Нужна физическая сверка, – заключил Игнис. – База говорит, что в секторе 4А должно быть 200 канистр масла. Проверим.

Они нашли сектор. Игнис остался у входа, контролируя обстановку, пока Хан пошёл вдоль полок, вслух отсчитывая: «…сто девяносто семь, сто девяносто восемь…». Не хватало двух. Хан отметил несоответствие в блокноте, сфотографировал полку на простой кнопочный телефон (без камеры, но со сканером штрих-кодов, который тоже выдали).

– Расхождение, – констатировал Игнис. – Либо ошибка учёта, либо несанкционированный расход. Ищем запись о списании.

Вернувшись к терминалу, он за несколько минут отыскал запись трёхдневной давности: списание двух канистр по наряду с кодом «РЕМ-02». Расшифровки кода в их уровне доступа не было.

– Заносим в отчёт как нераскрытое списание, – сказал Игнис. – Но причину указываем: служебная необходимость по закрытому коду. Не наша юрисдикция.

Это стало их первым правилом: фиксировать всё, но не лезть в оперативные дела.

Минуты 70-110: рутина и первые выводы.

Они переключились на продовольствие. Хан взял инициативу, его логистический ум выстраивал цепочки. Он обнаружил, что пайки распределяются не поровну. Было три категории: «Базовый», «Расширенный», «Спец». Состав каждого был зашифрован, но количество – нет.

– «Спец»-пайков меньше всего, – бормотал Хан, строя круговую диаграмму в блокноте. – Идут в северное крыло и… в технический сектор, где ангар. «Расширенный» – преимущественно охрана и, судя по локациям, технический персонал. «Базовый» – все остальные. И мы.

– Иерархия, – откликнулся Игнис, изучая график поставок. – Причём жёсткая. Обрати внимание: дефицитные позиции (сушёные фрукты, шоколад) идут только в «Спец» и «Расширенный». Никогда – в «Базовый». Система поощрений и контроля.

Он тем временем обнаружил в системе модуль «Заявки на материалы». Подавать заявки они не могли, но могли видеть историю. Большинство исходило от кодов «CNWE» (инженеры) и «OSA» (охрана). Запросы были конкретными: «Ацетон, 5 л», «Припой оловянно-свинцовый, 2 кг», «Аккумуляторы 6СТ-75, 4 шт.». Каждая заявка имела статус: «утверждено», «отклонено», «на удержании». Процент отклонений был низким.

К концу второго часа у Хана в блокноте были схемы трёх ключевых логистических потоков (топливо, продовольствие, тех. материалы) с пометками о расхождениях и странностях. У Игниса в памяти и в нескольких зашифрованных пометках на том же терминале (он создал личный файл с паролем) – список аномалий: те самые нестыковки в учёте, загадочные коды, явная иерархия в снабжении.

Они не говорили о Лете, о дате, о будущем. Они говорили о тоннаже, о калориях, о коэффициентах расхода. Это был язык, который они понимали. Работа, пусть и навязанная, давала иллюзию почвы под ногами, предмет для анализа, который не угрожал немедленной расправой.

Когда прозвучал автоматический, приглушённый звонок, означающий окончание первого рабочего отрезка, они оба вздрогнули. Два часа пролетели в почти медитативном, напряжённом сосредоточении. Они были уже не просто пленниками. Они стали аудиторами чужой, чётко работающей машины. И первый отчёт им предстояло составить не для спасения, а для её же эффективности. Они встали, разминая затекшие спины. Склад вокруг них был уже не просто грудой ящиков. Это была карта власти, нарисованная распределением ресурсов. И они только начали её читать.

Час третий: Глубина систем и тень границ

Звонок смолк, но они не двинулись с места. Молчаливое согласие: работа – единственный якорь. Игнис ткнул пальцем в экран терминала, выделяя строку.

– Смотри. Код списания «РЕМ-02». За последние 45 дней – 18 упоминаний. Все – на материалы из сектора 4А (метизы, смазки, электроника). Но ни одной привязанной заявки от CNWE или OSA. Значит, есть третий контур. Закрытый.

Хан, не отрываясь от блокнота, где он теперь чертил трёхуровневую схему снабжения, кивнул.

– Идём по следу. Ищем любой документ с этим кодом. Хоть накладную.

Минуты 1-20: Охота за призрачным кодом.

Игнис, сменив тактику, не пошёл напрямую. Он открыл модуль «Архив сканов» – оцифрованные копии бумажных накладных, введённые, судя по датам, год назад. Интерфейс был медленным. Поиск по «РЕМ-02» ничего не дал – видимо, код вручался вручную. Тогда он начал листать сканы подряд, focusing на подписи и штампы. Его взгляд, привыкший выхватывать несоответствия, зацепился за орфографическую ошибку в слове «компрессор» в одной из старых накладных. Рядом – нечёткий штамп: «Приёмка, Сектор 7-Б». *Тот самый сектор из разговора Лета по рации*.

– Попал, – тихо сказал Игнис. – Сектор 7-Б. Ангарное хозяйство или что-то рядом. Код, скорее всего, для внутренних нужд ангара или того, что под брезентом.

Хан тут же в блокноте нарисовал условную карту объекта, пометил сектор 7-Б и провёл от него стрелку к «РЕМ-02». Связь установлена, но суть – нет. Они оставили это как «гипотезу А».

Минуты 20-45: Топливные аномалии и слепая зона.

Переключились на энергетику. Хан предложил проверить не расход, а *остатки* по бакам. Данные по текущему уровню в цистернах обновлялись раз в сутки. Сопоставив цифры с графиком расхода, Игнис выявил несоответствие: ежедневный расход был на 3-4% меньше, чем падение уровня в цистернах.

– Либо учёт неточен, либо есть неучтённый отбор, – заключил Хан. – Небольшой, постоянный. На что? На генераторы для… чего-то незаложенного в общую сеть?

Они пометили это как «Аномалия-Т (топливо)». Ещё один кирпичик в стену вопросов.

Минуты 45-70: Человеческий фактор и первые профили.

Игнис решил проанализировать не только что, но и кто. Он начал выгружать данные по ответственным за приёмку. Большинство – цифровые коды (охранники, техники). Но несколько раз встречалась буквенная подпись: «В. Громов». Каждый раз – на приёмке крупных партий: пайков, медикаментов, топлива. Ни одного списания.

– Громов – начальник логистической цепочки на въезде, – сказал Игнис. – Контроль на входе. А на выходе… – Он нашёл несколько списаний с подписью «А. Шустров» – предположительно, старший по ангару. – Два полюса. Громов впускает, Шустров расходует. А между ними – Лет, который утверждает заявки.

Хан начал составлять список «персоналий системы» в блокноте, указывая предполагаемые роли. Это уже была не просто логистика, а социограмма власти.

Минуты 70-90: Тест на прочность границ.

Игнис, чувствуя азарт, решил проверить предел своих полномочий. Он попытался запросить расшифровку кода «CNWE» через справочник системы. На экране всплыло сообщение: «ДОСТУП ОГРАНИЧЕН. ТРЕБУЕТСЯ УРОВЕНЬ 2». Он попробовал запросить логи доступа к архивам за 2018 год. Система зависла на секунду, затем выдала: «ЗАПРОС НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ОБРАБОТАН. ОБРАТИТЕСЬ К АДМИНИСТРАТОРУ».

– Граница, – констатировал Игнис, откидываясь на спинку стула. – Нам доступна оперативная текучка. Вся история, все ключи – под замком. Нас держат в коротком поводке настоящего времени.

Хан показал на свою схему в блокноте, где стрелки упирались в заштрихованные зоны.

– Мы видим контуры. Но не содержимое.

Последние 10 минут: Суммирование и стратегия.

Они свели всё воедино за последние десять минут. У Хана в блокноте теперь была:

1. Карта логистических потоков с тремя аномалиями (масло, топливо, приоритет пайков).

2. Схема иерархии на основе подписей.

3. Обозначены «слепые зоны»: сектор 7-Б, архивные данные, коды CNWE/OSA.

Игнис сформулировал стратегию на следующий цикл:

1. Физически, под предлогом уточнения учёта, попытаться получить доступ к периметру сектора 7-Б (маловероятно, но можно зафиксировать реакцию охраны).

2. Установить контакт с кем-то из «расширенного» пайка (охранником, техником) для неформального выяснения структуры.

3. Составить первый официальный отчёт, но сдержанный, с акцентом на выявленные «резервы оптимизации» – чтобы показать полезность, но не вызвать подозрений в чрезмерном любопытстве.

Тишину склада нарушил далёкий скрежет – где-то открывалась другая дверь. Они замолчали. Их мозги, три часа работавшие как один слаженный механизм по анализу чужой системы, теперь ощущали её давление на физическом уровне. Они не просто считали ящики. Они учились дышать в разреженном воздухе жёсткой иерархии. Каждая цифра, каждая аномалия приближала их к пониманию правил игры. И к осознанию, что любое неверное движение в этой игре карается не криком, а молчаливым отключением кислорода. Они собрали блокноты, встали. Рабочий день ещё не закончен, но первый, самый важный этап разведки – завершён. Они нащупали дно клетки. И поняли, что оно гораздо глубже, чем казалось.

Император круп

Воздух здесь был другим – не сухой озон серверной и не масляная гарь ангара. Здесь висела тяжёлая, почти осязаемая влажность, вобравшая в себя десятилетия запахов: сладковатую пыль муки, кислый дух квашеной капусты, металлический отсвет жести от тысяч банок, глубокую, въевшуюся затхлость долгого хранения без вентиляции. Холод был промозглым, пробирающим под одежду.

Майкл стоял перед стеллажами, забитыми одинаковыми жестяными банками без этикеток. Только штамповка на крышке: «Говядина тушёная. 2024. Годен до: 12/29». Он взял одну, взвесил в руке. Стандартный вес. Положил обратно. Его первая задача была примитивна: инвентаризация.

Первые 30 минут: Тактильное картографирование.

Он начал с ближайшего ряда. Не доверяя полностью цифрам на планшете, он вёл двойной учёт – в электронной таблице и в блокноте, делая пометки, которые цифры не покажут: «Банка №А-47: след вмятины, возможна разгерметизация». «Мешок гречки №12: запах затхлости, проверить на плесень». Его руки, привыкшие оценивать свежесть ингредиента по упругости и запаху, теперь машинально ощупывали упаковки, ища признаки порчи. Он открывал крышки бочек с солёными огурцами, вдыхая резкий запах – проверял рассол на муть. Всё было исправно, надёжно, бездушно. Пища как топливо. Его шефское сердце сжималось от тоски.

Минуты 30-60: Система и её сбои.

Сверяясь с планшетом, он обнаружил первое несоответствие. По учёту в секторе «Б-3» должно было быть 50 банок сгущёнки. Он пересчитал трижды: 48. Две отсутствовали. Он отметил расхождение, но не как кражу – в столбце «примечание» написал: «Возможная погрешность предыдущего учёта или внеплановое списание. Требует уточнения у ответственного (Андрей?)». Он учился языку этого места: не обвинять, а констатировать и запрашивать.

Затем он перешёл к холодильным камерам. Их было две. Первая, поменьше, работала на -20°С. Внутри – аккуратные коробки с маркировкой «Мясо, обр. 1», «Рыба, брикет». Всё промаркировано, упаковано в вакуум. Вторая камера, побольше, держала +4°С. Здесь был «дефицит»: несколько кочанов капусты, уже начавших вянуть, мешки с морковью и свёклой в песке, ящик с луком. Свежесть была относительной. Это было царство полуфабрикатов и долгохранящихся овощей. Ни зелени, ни томатов, ни фруктов. Его кулинарная фантазия, пытаясь шевельнуться, натыкалась на ледяную стену реальности.

Минуты 60-90: Встреча с реальным миром и диалог.

Дверь склада скрипнула. Вошёл Виктор, тот самый охранник. Он нёс пустой поддон.

– Ну как, хозяин, обживаешься? – его голос прозвучал гулко в тишине.

– Осваиваюсь, – коротко ответил Майкл, продолжая записывать показания термометра с камеры. – Много консервов. Мало свежего.

– Ага, – Виктор поставил поддон, подошёл ближе. – Свежее – это роскошь. Раз в квартал, если повезёт с доставкой. А так – то, что видишь. – Он помолчал, глядя, как Майкл записывает. – Нашёл расхождения?

– Пока пару банок сгущёнки, – сказал Майкл, не поднимая глаз. – И капуста в холодильнике начинает портиться. Её бы пустить в дело в первую очередь.

– Капусту Андрей на щи пускает, – сказал Виктор. – Три раза в неделю. Однообразно, зато сытно.

Майкл наконец посмотрел на него.

– А если сделать, скажем, бигос? Тушёную с мясом? Тот же набор продуктов, но… иначе.

Виктор задумался, и в его глазах вспыхнул тот самый огонёк тоски по нормальной еде.

– Бигос… – произнёс он, словно пробуя на вкус слово. – Это который, с копчёностями?

– С чем угодно. Можно с тушёнкой и той же капустой. Приправить, протушить долго… – Майкл замолчал, понимая, что говорит на непонятном здесь языке. – В общем, можно разнообразить.

Виктор кивнул, уже более деловито.

– Ты план составляешь, меню? Ему, – он кивнул куда-то в потолок, – завтра с утра отчёт подавай. Он любит конкретику. Можешь вписать туда свой… бигос. Как предложение по оптимизации. Он оценит рациональное использование угрожающих запасов.

Это была первая практическая подсказка. Не просьба, а инструкция к действию в рамках системы.

– Андрею скажи, – добавил Виктор, уже уходя. – Он не злой. Просто консерватор. Если объяснишь, что это не лишняя работа, а способ сберечь продукты – может, и согласится.

Последние 30 минут: От подсчёта к плану.

После ухода Виктора Майкл продолжил работу, но его мышление сместилось. Он перестал просто считать. Он начал *комбинировать*.

Открыв раздел «Раскладка на неделю» на планшете, он увидел унылый цикл: щи, гречка с тушёнкой, макароны по-флотски, перловая каша. Без вариаций. Он создал новый файл.

Заголовок: «Предложения по оптимизации использования скоропортящихся запасов и повышению питательной ценности рациона».

Пункт 1: «Немедленная переработка капусты (12 кочанов, начало увядания) методом длительного тушения с мясными консервами (бигос). Это позволит увеличить срок хранения готового продукта до 5 дней и снизить потери».

Пункт 2: «Использование части лука и моркови для приготовления основы для соусов (зажарка), что сократит время готовки и усилит вкус блюд из круп».

Пункт 3: «Введение в раскладку витаминного напитка из сушёных ягод шиповника (имеется запас 5 кг) для профилактики авитаминоза».

Он писал сухо, технично, как отчёт. Никаких эпитетов «вкусно», «ароматно». Только «рационально», «эффективно», «снижает потери». Он учился говорить на их языке. Его план был не кулинарным шедевром, а тактическим манёвром по спасению продуктов и, возможно, крошечной долей своего достоинства. Он закончил ввод данных как раз тогда, когда автоматический таймер на планшете показал, что до конца рабочего цикла осталось пять минут.

Майкл отложил планшет, прошёлся между стеллажами. Его спина ныла от холода и неудобных поз. Руки пахли железом и пылью. Но в голове уже роились расчёты: пропорции, время тушения, как уговорить Андрея. Он подошёл к бочке с солониной – неприкосновенный запас на крайний случай. Положил ладонь на холодную деревянную крышку. Здесь, в этом царстве консервов, он нашёл своё первое поле битвы. Битвы за вкус. И первое оружие – рациональность.

Писк динамика был резким, неожиданным, как сигнал тревоги в гробовой тишине склада. Майкл вздрогнул, оторвавшись от планшета. Голос из репродуктора, безличный и механический, произнес: «Первый рабочий блок завершён. Перерыв 15 минут. Разрешается перемещение в зону отдыха персонала уровня «Базовый», сектор 2-Г».

Сектор 2-Г оказался небольшой комнатой без окон, смежной с кухней. Воздух здесь был тёплым, влажным и густо пропитанным знакомыми, живыми запахами: луковой пассеровки, кипящего бульона, подгорелого жира и чёрного хлеба. После мёртвой тишины склада сюда долетали звуки – стук ножа по доске, шипение чего-то на плите, ворчание мужского голоса.

В комнате стояли простой стол, несколько стульев и автомат с кипятком. У стола уже сидел тот самый Андрей – повар. Мужчина лет пятидесяти, мощный, как медведь, с обветренным лицом и руками, покрытыми старыми ожогами и шрамами. Он пил из жестяной кружки что-то тёмное, не обращая внимания на вошедшего.

Майкл молча налил себе кипятка, сел напротив.

– Майкл, – сказал он через паузу. – Меня на склад определили.

Андрей поднял на него тяжёлый, уставший взгляд.

– Знаю. Виктор сказал. Новый учётчик. – Он отпил, поморщился. – Чай кончился. Завариваю кору да ягоды. Против цинги.

– Видел ваш график на планшете, – осторожно начал Майкл, держа кружку в ладонях, греясь. – Щи, каша, макароны. Цикл.

– Ага, – буркнул Андрей. – Сытный цикл. Никто не жалуется. Не до изысков тут.

– Не жалуются, потому что сравнивать не с чем, – тихо, но чётко сказал Майкл.

Андрей отставил кружку, пристально посмотрел.

– Ты шефом был. В ресторане. Я слыхал. – В его голосе не было ни зависти, ни уважения. Была констатация. – Здесь не ресторан. Здесь котёл на семьдесят ртов. И продукты те, что есть. Фантазию оставь за дверью.

– Я не о фантазии, – Майкл положил на стол свой планшет, повернув его к Андрею. – Я о капусте. Она вянуть начинает. Через неделю придётся выбросить килограммов двадцать. А если её сейчас протушить с тушёнкой, с той же перловкой – получим бигос. Его на пять дней хватит. Экономия. И… разнообразие.

Андрей скосил глаза на экран, пробежался по строчкам. Его толстый палец медленно провёл по пункту о витаминном напитке.

– Шиповник… Да, мешок валяется. Не руки были. – Он поднял взгляд. – Ты это ему предлагать будешь? – Кивок в сторону означал Лета.

– Уже составил. Как предложение по оптимизации. «Снижение потерь».

На лице Андрея мелькнуло что-то похожее на интерес.

– «Оптимизация»… Это он любит. – Он откинулся на стуле, скрестив мощные руки. – Ладно. Допустим, он разрешит. Ты сам готовить будешь? У меня своих дел по горло.

– Помогу. Покажу. Рецепт простой.

– А инвентарь? Время? – Андрей ткнул пальцем в воздух. – У меня обед через два часа. Шестьдесят порций щей да каши. Без сбоев.

– Я успею до начала вашей готовки, – быстро сказал Майкл, чувствуя слабину. – Склад рядом. Капусту, лук, тушёнку подготовлю. Всё взвешу, принесу. Вам останется заложить в котёл.

Андрей долго смотрел на него, оценивая.

– На переработку увядшей капусты… – проговорил он наконец, словно про себя. – Это аргумент. Он такие аргументы ценит. – Он тяжко вздохнул. – Ладно. После перерыва тащи два кочана. И банки четыре тушёнки. Посмотрим. Но если накосячишь по времени или по продуктам – больше ко мне не подходи. У меня система.

– Договорились, – кивнул Майкл, внутри него что-то ёкнуло от странного, первого за долгое время чувства – предвкушения работы.

Прогремел гонг, возвещающий об окончании перерыва. Андрей поднялся, его массивная фигура заслонила свет.

– И да… – он обернулся на пороге, ведущем на кухню. – Соль тут йодированная. Но её в общий котёл много не сыпь. У некоторых щитовидка шалит. Медики говорили. Мелочь, а помнить надо.

Он исчез за дверью, и сразу послышался яростный стук ножа. Майкл остался сидеть, держа уже остывшую кружку. Пятнадцать минут. Он получил больше, чем ожидал: не просто разрешение, а первую, осторожную долю доверия и практический совет. Он взглянул на планшет. Его сухой отчёт теперь имел шанс стать реальностью. Он встал, направился обратно на склад. Его шаги стали быстрее. Впереди была не просто инвентаризация. Впереди была готовка. Пусть и в гигантском казане, пусть из консервов. Но это была его территория. И он только что отвоевал на ней первый пятачок.

Холод кремния

Холод в серверной был иным – сухим, стерильным, вымеренным до градуса системой климат-контроля. Он проникал сквозь одежду не сыростью, а точечным, металлическим ознобом. Гул вентиляторов стоял постоянным фоном, достаточно громким, чтобы заглушить собственные мысли, но не настолько, чтобы нельзя было сосредоточиться. Это был белый шум цифрового океана.

Колин не слышал сигнала о перерыве. Для него времени не существовало – был только поток данных. Его экран был разбит на четыре виртуальных терминала.

Терминал 1: Картография сети. (Первые 25 минут)

Он закончил загрузку схемы топологии. Это не была красивая графика – лишь древовидная структура из IP-адресов, масок подсетей и названий устройств. Его глаза бежали по строчкам, выискивая аномалии. Внутренний контур был прописан чётко: подсети для жизнеобеспечения (192.168.10.0/24), для охраны (10.10.1.0/24), для администрации (172.16.0.0/16). Но он заметил «дыры».

1. Несколько IP-адресов в диапазоне 10.10.5.xx не были описаны. В логах ARP-таблиц маршрутизатора он нашёл их MAC-адреса – это были не стандартные устройства. Спецоборудование.

2. Была отдельная, физически изолированная подсеть с гейтвеем 169.254.100.1 – классический адрес для автономных, закрытых систем. К ней не было прописанных путей доступа из основной сети. «Чёрный ящик». Вероятно, система управления периметром или тем, что в ангаре.

Он пометил это в своём локальном файле-отчёте как «Сегмент X» и «Сегмент Y».

Терминал 2: Написание скрипта мониторинга. (Минуты 25-45)

Язык он выбрал Python – быстрее для прототипа. Скрипт должен был каждые 5 минут опрашивать ключевые службы простыми ping-запросами и HTTP-запросами к веб-интерфейсам (если были). Он начал с каркаса:

import subprocess, requests, time, logging

SERVERS_TO_MONITOR = ['gw.internal', 'ns1.local', 'storage01']

def check_ping(host):

Работа шла быстро, пальцы летали по клавиатуре. Он погрузился в знакомый поток: синтаксис, логика, обработка исключений. Написав базовый функционал, он добавил отправку алертов. Но куда? Внутренней почты не было. Он создал простой лог-файл с метками времени, но также добавил функцию отправки сообщения в syslog на IP-адрес Рут. Вежливо, без навязчивости: «Сервис мониторинга запущен. Первые данные: [статус]». Демонстрация работы.

Терминал 3: Шлюз во внешний мир. (Минуты 45-60)

Самое интересное. Он получил доступ к логам внешнего шлюза – устройства, которое должно было соединяться со спутниковым каналом или радиостанцией. Логи были скудны. Попытки соединения осуществлялись по расписанию, раз в 6 часов. За последние 48 часов – 8 попыток. Статус: «TIMEOUT», «NO CARRIER», «ENCRYPTION HANDSHAKE FAILED». Ни одного успешного.

Он решил пойти дальше и попробовал запустить `traceroute` через шлюз с самым низким приоритетом. Команда прошла. Первые три прыжка – внутренняя сеть. Четвёртый – шлюз. А дальше… ничего. Не «превышено время», а «адрес недоступен». Как будто за шлюзом не было сети вообще. Или трафик уходил в чёрную дыру.

Он попытался сделать DNS-запрос на внешний адрес (8.8.8.8). Ответ: «SERVER FAIL». Он залез в конфигурацию DNS. Были прописаны внутренние серверы имён. Внешние – заблокированы правилами фаервола. Правила были жёсткими: разрешён исходящий трафик только на три конкретных IP-адреса через два конкретных порта. Он погуглил (мысленно) эти адреса – они ничего не значили. Частные диапазоны, возможно, спутниковые.

Система не была просто отключена. Она была направлена. Кто-то (Рут? Лет?) знал, куда стучаться, и отсекал всё остальное.

Внезапное вмешательство:

– Ты полез не туда.

Голос Рут прозвучал прямо за его спиной. Колин вздрогнул – он не слышал, как тот подошёл.

Рут положил руку на его мышь и закрыл окно с конфигурацией фаервола.

– Задача была – составить карту доступного. Не ковырять правила. Это моя зона. – В его голосе не было гнева, лишь усталое раздражение. – Видел статусы «NO CARRIER»?

– Да, – коротко ответил Колин.

– Этого пока достаточно. Внешний мир молчит. Или мы не можем до него докричаться. Всё, что тебе нужно знать. Не трать время на диагностику канала. Пиши мониторинг внутренней связности. Если тут что-то рухнет – нам будет не до спутников.

Рут вернулся на своё место. Колин выдохнул. Его порыв исследовать был остановлен, но он получил ценную информацию: 1) Рут бдит; 2) Внешняя связь – больная тема; 3) Есть чёткое разделение зон ответственности.

Последние минуты часа: Консолидация.

Он свернул все окна, кроме терминала со скриптом. Дописал логирование, протестировал на локальном хосте – работало. Запустил фоново. В лог-файле появилась первая запись: `[12:47:23] INFO: All core services (3/3) are reachable.`

Это было маленькое, но его первое цифровое творение в этом месте. Оно работало.

Он откинулся в кресле. За час он не спасся, не нашёл лазейку. Но он понял архитектуру тюрьмы: её внутреннее устройство, толщину стен и тот факт, что надзиратель (Рут) хотя бы компетентен. А в мире, где рухнула связь, компетентность – редкая и странная форма утешения. Он взглянул на мерцающие стойки. Где-то среди них крутились данные, которые, возможно, знали, что случилось с миром. Но путь к ним лежал не через взлом, а через выполнение задач. Он развернулся к клавиатуре. Впереди было ещё семь часов. Время кода.

Прошел час, но сеть не подала жизни. Он принял отчаянное решение сбросить сеть принудительно.

Тишина серверной была обманчивой. Её заполнял невыносимый, сконцентрированный гул – низкочастотный вой сотен вентиляторов, работающих на пределе. Воздух не просто вибрировал – он дрожал. Первые ряды стоек были относительно прохладными, но по мере продвижения вглубь, к главным коммутационным узлам и магистральным каналам, температура начинала расти. Сначала просто стало душно, потом жарко, а ещё через десять шагов – физически тяжело дышать. Колин шёл к блоку маршрутизаторов и внешних шлюзов, расположенному в самом сердце зала, где системы охлаждения сдались под нагрузкой. Термометр на одной из стоек мигал красным: +64°C. На самом деле, в эпицентре, куда он смотрел, было ближе к восьмидесяти.

Причина была на мониторе Рута, который Колин изучал последний час: критический сбой на одном из ключевых физических портов, отвечающих за внешний спутниковый канал. Интернет – тот самый, урезанный и фильтрованный, но единственная нить – прерывался каждые несколько минут. Рут копался в софте, перебирая конфигурации. Колин же, изучив логи и схему расположения, предположил простое аппаратное решение: закисление контактов на переключателе из-за перегрева и влажности. Нужно было физически переключить кабель на резервный порт, а затем вернуть обратно, чтобы снять окислы.

Рута рядом не было – он ушёл «наверх» решать какие-то вопросы. Ждать разрешения не было времени – сбои могли привести к потере синхронизации, а её восстановление заняло бы часы. Колин снял свою толстовку, остался в простой футболке, уже мгновенно прилипшей к спине. Он двинулся вглубь.

Жара обрушилась на него стеной. Воздух стал густым, обжигающим горло. Дыхание участилось. Капли пота тут же испарялись с кожи, оставляя соляную плёнку. Он подошёл к нужной стойке. Металл был раскалённым, от него шёл волнами искажённый, дрожащий воздух. На нужной панели мигали тревожные красные светодиоды. Он посмотрел на свои голые руки – прикосновение к металлу могло оставить ожог. Не раздумывая, он сдёрнул с себя футболку, намотал её плотным слоем на правую кисть, оставив свободными пальцы. Левой, уже почти вслепую от стекающего пота, он отщёлкнул фиксатор магистрального кабеля – пластик был горячим. Обмотанной тканью рукой он выдернул толстый синий кабель из порта «А1». Исчезновение сигнала отразилось тихим щелчком реле где-то в глубине.

На несколько секунд воцарилась тишина – вентиляторы не прекращали гудеть, но мир будто замер. Затем он воткнул кабель в соседний, пустой порт «В2». На панели замигал жёлтый свет – питание есть, линия неактивна. Он выждал пять секунд, считая про себя. Сердце колотилось, кровь стучала в висках от жары и адреналина. Затем снова выдернул кабель и, уже без паузы, вернул его в исходный порт «А1».

Раздался чистый, уверенный щелчок. Красные огни на панели погасли. Вместо них зажёгся ровный, стабильный зелёный свет. На соседнем мониторе, который он всё это время видел краем глаза, график пинг-запросов резко выровнялся, превратившись из зубчатого пила в прямую линию. Связь восстановилась.

Колин отшатнулся от стойки, почти споткнувшись. Горячий воздух обжёг лёгкие. Он натянул мокрую футболку обратно – она тут же прилипла к телу, как вторая кожа, – и быстрыми шагами, чувствуем лёгкую дурноту, выбрался из адского ядра в относительно прохладную зону у входа.

И тут его обрушила волна не жары, а холодной ярости.

– ТЫ СОВСЕМ ОБЕЗЬЯННИК? ИЛИ ПРОСТО САМОУБИЙЦА?

Рут стоял в дверях, его обычно бледное лицо было красным от гнева. Он смотрел на Колина, на его мокрую, заляпанную пылью футболку, на покрасневшую кожу.

– Там СЕМЬДЕСЯТ ВОСЕМЬ ГРАДУСОВ! Ты мог получить тепловой удар и свалиться прямо на стойку! КОРОТКОЕ ЗАМЫКАНИЕ! ПОЖАР! Ты что, вообще не думаешь?!

Колин, всё ещё отдыхиваясь, молча указал пальцем на монитор Рута, где сиял зелёный статус линии и ровный график.

Рут резко обернулся, посмотрел. Его гнев не утих, но сменился яростным изумлением.

– Что… что ты сделал?

– Контакты на основном порте закисли от перегрева, – хрипло, продирая забитое жаром горло, проговорил Колин. – Цикл переподключения через чистый порт снял окисный слой. Временное решение. Нужно чистить или менять разъём, и усиливать охлаждение в этой зоне.

– Ты это… просто предположил? И пошёл туда?

– Логи указывали на аппаратную проблему. Софтовые манипуляции не помогали. Следующий шаг – аппаратный.

Рут смерил его долгим, пристальным взглядом. Гнев медленно стекал с его лица, сменяясь сложной смесью досады, профессионального уважения и всё той же тревоги.

– Безумец, – повторил он, но уже без прежней силы. – Полный, конченый безумец. Ты мог угробить и себя, и узел. Но… – он снова взглянул на монитор, на стабильную линию. – Но результат… удовлетворителен. Чертовски удовлетворителен. Дай мне схему, что ты видел в логах. И никогда, слышишь, НИКОГДА больше не лезь туда без моего явного приказа или без полного термокостюма. Это не героизм. Это русская рулетка с оборудованием за миллионы.

Рут развернулся и зашагал к своему терминалу, уже бормоча что-то про запрос на обслуживание охлаждения и безумных новичков, готовых сгореть за стабильный пинг. Колин, стоя под потоком холодного воздуха из вентиляции, почувствовал, как жар медленно отступает, сменяясь приятной, леденящей дрожью. Он рискнул. Он решил проблему. И даже получил что-то вроде признания – в форме отборной ругани. В этом странном, жарком аду из кремния и стали он снова оказался полезен. Мир за стенами продолжал жить своей старой жизнью, и он только что починил одну из тонких, невидимых нитей, что ещё связывали этот ледяной каменный мешок с тем, прежним миром. На час, на день – неважно. Он это сделал.

Наездник стального коня

Воздух в ангаре был густым, как бульон – взвесью машинного масла, солярки, озона от сварочного аппарата и едкой металлической пыли. В центре этого хаоса, под яркой лампой-переноской, висевшей на крюке крана, копошилась фигура в промасленном комбинезоне. Джимми.

Он стоял, почти скрючившись, над зияющим чревом авиационного двигателя. Поршневая группа, коленвал, система впрыска – всё это, несколько часов назад представлявшее собой клубок искорёженного металла и оборванных проводов, теперь лежало на столе в почти идеальном порядке, чистые детали поблёскивали в свете лампы. Сам двигатель, закреплённый на стапеле, был собран на восемьдесят процентов. Оставались мелочи: финальная протяжка всех соединений, установка кожухов, прокладка жгутов, заливка жидкостей.

Руки Джимми двигались быстро, с выверенной, почти машинальной точностью, но без суеты. Каждое движение было осмысленным: щелчок динамометрического ключа, выставленного на определённое значение, лёгкий удар киянкой по упрямой детали, аккуратная укладка уплотнительного кольца в канавку. Его лицо, испачканное чёрными разводами, было сосредоточено, брови сдвинуты. Мир сузился до пространства под лампой, до тактильных ощущений: сопротивление металла, вес инструмента, упругость резины прокладки.

*Двадцатый болт головки блока. Закрутить крест-накрест, 90 Нм. Не сорвать резьбу.* Его мозг работал чисто, отсекая всё лишнее. Страх, гнев, неопределённость – всё это сгорело в топке физической, понятной работы. Здесь были правила, которые нельзя было обмануть. Либо сделаешь правильно – и двигатель заурчит, либо ошибёшься – и он разлетится на куски при первом же запуске. Эта ясность была наркотиком.

– Ну что, небесный колдун? – раздался рядом хриплый голос.

Семён, старший механик, подошёл, вытирая руки о тряпку. Его взгляд скользнул по собранному узлу, и в уголках глаз собрались лучики одобрения.

– На живое тело смахивает. А не на груду хлама, как было.

– Поршни в порядке, – отозвался Джимми, не отрываясь от работы. Он пальцем проверил зазор в последнем шатунном подшипнике. – Коленвал выправили хорошо. Впрыск… промыл форсунки. Троить будет, наверное, но тягу даст.

– Троить – не гробить, – философски заметил Семён. – А тяга… она тут нужна, да. – Он помолчал, наблюдая, как Джимми начинает аккуратно укладывать жгут датчиков, фиксируя его пластиковыми хомутами. – Ты, я смотрю, не только стволы собирать умеешь. Где такому учился?

– В мастерской отца, – коротко ответил Джимми, на секунду отвлекаясь. В памяти мелькнул образ гаража, запах бензина и старого дерева. – Потом… армия. Ремвзвод. Там всему научат, если голова на месте.

– Армия… – Семён кивнул, как будто это всё объясняло. – Ну, ладно. Кожуха поставишь, прокладки новые есть вон на том стеллаже, зелёная коробка. Масло зальёшь – синтетика, синие канистры. Охлаждайку – жёлтые.

Джимми кивнул, уже мысленно составляя список финальных операций. Он чувствовал на себе взгляды других механиков – тех двоих, что возились с квадрациклами. Они уже не смотрели на него как на чужого. Смотрели как на специалиста, который делает почти невозможное – возвращает к жизни то, что они давно списали. Это был другой вид власти. Не власть автомата, а власть мастерства.

Он взял первый кожух, массивную крышку ГРМ. Установил её на место, начал закручивать болты. Крест-накрест. Равномерно. Не перетянуть. Металл стучал о металл, звук был чистым, без скрежета. Каждый щелчок динамометрического ключа был шагом к завершению.

Мысли, которых он избегал, начали пробиваться сквозь профессиональный транc. Зачем? Зачем им два самолёта здесь, в этой дыре? Для связи? Для разведки? Или… для отступления? Он посмотрел на второй самолёт, который всё ещё стоял с подломленным шасси. Его следующий проект. А потом, может, и то, что под брезентом.

– Запускать будешь сам? – спросил Семён, закуривая у выхода. Дымок тут же уносило сквозняком.

– Если прикажут, – сказал Джимми, протягивая руку за банкой с прокладками. – Сначала обкатка на стенде. Потом, если всё чисто… можно и на «птицу» ставить.

Он выпрямился, разминая затекшую спину. Большая часть работы была сделана. Оставались часы, а не дни. Перед ним стоял почти целый двигатель – сложный, прекрасный в своей функциональности механизм. Он его починил. В условиях дефицита, с подручным инструментом, почти на ощупь. Это было достижение. Маленькая победа в огромной, непонятной войне.

Он вытер лицо тыльной стороной руки, оставив новое чёрное пятно на лбу. Потом взял масленку и начал готовить двигатель к первому, самому ответственному этапу – заливке масла. Каждая капля должна была попасть точно в предназначенное ей место. Здесь не было места ошибке. И в этой безупречной, ясной строгости был единственный доступный ему сейчас смысл.

Семён затянулся, выпустив струйку дыма в ледяной воздух у открытой створки ангарных ворот. Джимми, вытерев руки об тряпку, прислонился к косяку рядом, глядя в белую мглу.

– У нас тут, в железе и солярке, своя республика, – хрипло сказал Семён, не глядя на него. – Сверху, из каменного мешка, приказы спускают. А здесь… здесь законы другие. Закон момента, закон ключа, закон сварного шва. Не сработает – полетишь к чёрту на рога, невзирая на приказы. Поэтому нас… не душат.

Он повернул голову, и его усталые глаза встретились со взглядом Джимми.

– Они там, – кивок в сторону особняка, – играют в свои игры. Бумажки, коды, табели. А мы делаем. Без нас всё это – груда камня и железа. Он, – имея в виду Лета, – это понимает. Поэтому многое спускает на тормозах. Курю где хочу. Слово лишнее скажу. Главное – чтобы винт крутился, а колёса ехали. Ты это уже, чувствую, уловил.

Джимми молча кивнул. Он уловил. Безупречная чистота в столовой и хаос в ангаре. Жёсткий протокол и вот эта, вольница среди масляных луж.

– Ну что, волшебник? – Семён отбросил окурок в снег. – Доводим до ума? Или боишься, что твоё детище на стенде взбрыкнёт?

– Не взбрыкнёт, – тихо, но уверенно сказал Джимми. – Пора ставить.

Работа закипела с новой силой. Семён отдал короткие команды двум другим механикам. Втроём они аккуратно, с помощью тельфера, сняли собранный двигатель со стапеля и перенесли его на испытательный стенд у дальней стены – массивную стальную конструкцию с системой креплений, датчиками и выхлопной трубой, выведенной на улицу. Джимми лично затягивал последние болты крепления, проверял люфты. Подключили топливную магистраль от временного бачка, систему охлаждения, клеммы датчиков. Стенд ожил – на его пульте замигали зелёные огоньки.

Наступил момент тишины. Даже вентиляция будто притихла. Все четверо стояли вокруг стенда. Семён положил руку на стартовую кнопку, но посмотрел на Джимми.

– Твоя прерогатива, главный по поршням.

Джимми сделал шаг вперёд. Его пальцы, чёрные от мазута, легли на холодный металл пульта. Он сделал последний, беглый осмотр: давление масла, уровень топлива, соединения. Всё. Глубокий вдох. Он повернул ключ зажигания.

Раздался сухой щелчок реле. Затем – предстартовый вой топливного насоса. Сердце Джимми отозвалось стуком в висках.

Он нажал кнопку.

Сначала был один-единственный, сухой, неуверенный хлопок в цилиндре. Потом второй. Металл ахнул, будто откашлявшись. И затем – третий хлопок перешёл в низкий, нарастающий рокот.

Двигатель ожил.

Он не захлёбывался, не троил, не выплёвывал клубы сизого дыма. Он заурчал. Глубоким, ровным, мощным урчанием, которое тут же заполнило весь ангар, заглушив гул генератора и вой ветра снаружи. Звук был чистым, без посторонних шумов – только ровная симфония сгорающего топлива, вращающихся коленвалов и бегущих поршней. Стрелки на датчиках стенда замерли в зелёных зонах: обороты стабильные, температура растёт плавно, давление масла в норме.

Джимми не отрывал взгляда от вибрирующего на креплениях мотора. В его рёве была математическая точность, доказательство правильности каждого его решения, каждого затянутого болта. Это был не просто звук. Это был вердикт: работа выполнена безупречно.

Он почувствовал хлопок по плечу. Семён стоял рядом, и на его обычно суровом лице расплылась широкая, почти мальчишеская ухмылка.

– Ну вот, чёрт возьми, – сказал он, перекрывая рёв. – Идеал. Слушай, как поёт. Как жирный кот на печке.

Механики переглянулись, кивнули. Никаких слов одобрения не было нужно. Они стояли и слушали. Слушали урчание железа, которое только что было грудой металлолома. В этом звуке была их общая победа. И Джимми, глядя на своё детище, впервые за долгое время почувствовал не страх и не гнев, а холодное, острое удовлетворение. Он это сделал. А значит, его здесь не просто так держат. Значит, у него есть ценность. И это, в условиях всеобщей неопределённости, было твёрдой валютой. Он поймал взгляд Семёна. Тот молча подмигнул и повернулся к пульту, чтобы начать записывать параметры обкатки. Работа, как и двигатель, продолжалась.

Комната алхимика

Воздух в вытяжном шкафу гудел ровным, утробным звуком, высасывая все возможные запахи и оставляя после себя лишь стерильную пустоту. Майя, облачённая в полный защитный комплект – пластиковый фартук, очки, двойные перчатки, – стояла неподвижно, глядя на содержимое трёх пробирок, извлечённых из морозильника «Гамма».

На табличках значилось: «Обр. Prm-7/КН. Штамм L-449. 10.2024». Они оттаяли, и теперь в пробирках мутноватая, желтоватая суспензия. Жидкость для хранения. И в ней – микроскопические цисты.

Процедура была отработана до автоматизма, даже здесь, в этой ледяной тюремной лаборатории. Она перенесла каплю суспензии на предметное стекло, накрыла покровным. Установила под линзу электронного микроскопа (роскошь, которую она даже здесь не ожидала найти). Включила подсветку. Мир сузился до чёрно-белого экрана.

Изображение возникло, чёткое, увеличенное в тысячи раз. Организм был узнаваем. Паразит. Простейшее, поражающее кишечник приматов. Entamoeba, модифицированная. Она видела подобные штаммы в научных журналах – китайские исследования начала 2020-х по использованию ослабленных паразитов для стимуляции иммунного ответа и доставки лекарств. «Троянский конь» микромира. Но этот экземпляр… Он был почти каноническим. Слишком «чистым». Его модификации, если они и были, сводились к маркерным генам для отслеживания – безвредным вставкам.

Её пальцы привычно застучали по клавиатуре, внося наблюдения в цифровой журнал. «Морфология соответствует справочным данным для E. histolytica lab-штамма L-449. Признаки активной патогенности не выявлены. Цисты в стадии покоя».

Следующий этап: ПЦР-анализ. Она перенесла образцы в подготовленные пробирки для амплификации, добавила праймеры, специфичные для известных модификаций «китайского» штамма. Аппарат запущен, его тихое гудение сливалось с гулом вытяжки. Ожидание – двадцать минут.

Она использовала это время, чтобы провести биохимический экспресс-тест на белки-маркеры агрессии. Реагенты из набора, срок годности в норме. Результат: отрицательный. Никаких токсинов, никаких факторов инвазивности.

Её профессиональный ум, отточенный годами разработки лекарств, уже выстраивал картину. Это был не опасный патоген. Это был образец. Музейный экспонат. Биологический «чип», чья вредоносность была намеренно удалена, оставлена лишь безобидная оболочка с опознавательными знаками. Для чего его хранили здесь, в секретной морозилке, под отдельным кодом? Для изучения методов доставки? Как эталон для сравнения? Или… как напоминание?

Аппарат для ПЦР тихо пискнул. Она подошла, извлекла пробирки, поместила под флуоресцентный детектор. Зелёные пики на графике чётко указывали на присутствие искомых последовательностей. Подтверждение: это именно тот, легированный лабораторный штамм. Не дикий. Безопасный.

Час работы подходил к концу. Она аккуратно упаковала остатки образцов для возврата в «Гамму», простерилизовала поверхности, сняла защиту. Руки, несмотря на перчатки, немного дрожали – не от страха, а от концентрации и холода в лаборатории.

Она села за терминал, открыла отчёт по заданию №1, часть 4. Её пальцы замерли над клавиатурой на мгновение. Потом застучали, выводя сухой, бесстрастный текст:

«Заключение по биологическим образцам (секция «Гамма», код 449-G):

1. Образцы представляют собой лиофилизированные цисты простейшего паразита Entamoeba histolytica, лабораторный штамм L-449 китайского происхождения.

2. Генетический анализ подтверждает наличие маркерных модификаций, характерных для исследовательских штаммов, использовавшихся в начале 2020-х годов для работ по направленной доставке препаратов.

3. Признаков патогенности, токсигенности или нестандартных генетических вставок не обнаружено.

4. Вывод: Образцы не представляют непосредственной биологической опасности для персонала. Их научная ценность в текущих условиях объекта ограничена и носит справочно-архивный характер. Рекомендация: продолжать хранение в установленных условиях либо утилизировать как биологические отходы класса Б».

Она отправила отчёт. На экране всплыло: «Доставлено. Л.»

Майя откинулась на стуле, глядя на потолок. Работа была сделана безупречно. Она дала то, что от неё требовали. Но в её уме, за холодным фасадом учёного, шевелился беспокойный вопрос. Почему именно этот штамм? Почему он спрятан, как секрет? И что за «более серьёзные» образцы, возможно, были здесь до него?

Вспомнились слова охранника: «Его можно понять…» Понимала ли она сейчас хоть что-то? Нет. Только контуры. Биологический архив в морозильнике. Вирус «Химера-Т», о котором мир ещё не знал, но который, по словам Лета, уже встроился во всех. И этот безобидный паразит – как призрачный намёк на чью-то другую, большую игру, начатую где-то в прошлом, за тысячи километров отсюда. Она потянулась, выключая основное освещение, оставляя только дежурную лампу. Лаборатория погрузилась в полумрак. Тишину нарушал лишь ровный гул приборов. Её первый день в новом качестве подходил к концу. Она выполнила приказ. Но теперь у неё появились свои, тихие, очень опасные вопросы. И она решила хранить их так же бережно, как Лет хранил свои образцы в секции «Гамма». До времени.

Майя смотрела на последний пункт в списке заданий. Слова «психоактивное вещества амфетаминового ряда» и «минимальная детектируемость» горели на бумаге холодным, обвинительным огнём. Это был мост. Мост из мира медицины, где она спасала жизни, в мир, где её знания могли их калечить и контролировать. И у неё не было выбора – перейти или упасть в ледяную бездну.

Она глубоко вдохнула стерильный воздух, взяла планшет для эскизов и тонко отточенный карандаш. Её разум, вопреки воле, уже начал работать, раскладывая проблему на компоненты.

Шаг первый: Отбрасывание этики.

Она мысленно представила сейф в глубине сознания, заперла в нём свой врачебный устав, клятву, чувство вины. Остался чистый, холодный аппарат анализа. Она не разрабатывает наркотик. Она решает *техническую задачу*: оптимизацию химического синтеза с заданными параметрами. Всё.

Шаг второй: Анализ ограничений.

Она вернулась к инвентаризации. Какое сырьё есть? Фенилаланин? Нет. Но есть прекурсоры попроще – из аптечных запасов. Эфедрин? Маловероятно, но могли сохраниться старые запасы некоторых препаратов. Она отметила несколько потенциальных источников в списке. Оборудование? Вытяжной шкаф, роторный испаритель, стеклянная посуда для органического синтеза – есть. Катализаторы? Палладий, платина – нет. Значит, нужна восстановительная аминизация или метод Лейкарта. Более громоздкий, но осуществимый.

Шаг третий: Выбор маршрута.

Её пальцы начали быстро выводить на планшете не формулы, а блок-схему. Овалы – исходные вещества. Прямоугольники – реакции. Ромбы – точки разделения и очистки. Она выбирала путь не самый короткий, а самый незаметный. Тот, где промежуточные продукты можно было бы маскировать под легальные реактивы (например, под красители или растворители). Она предусмотрела этап очистки методом перекристаллизации из неполярного растворителя – это уменьшало примеси, которые могли бы «запалить» вещество при хроматографическом анализе.

Шаг четвёртый: Маскировка и безопасность.

Отдельным разделом она начала описывать меры безопасности *для лаборантов* – не для потребителей, а для тех, кто будет работать. Вентиляция, защита кожи, нейтрализация отходов. Это была не забота, а часть технического задания – обеспечение бесперебойности процесса. Затем – способы маскировки от полевых тестов. Не детектируемость – утопия. Но можно снизить содержание ключевых метаболитов, затруднив идентификацию. Она набросала идею по введению метильной группы в определённое положение молекулы, чтобы «сломать» шаблон для стандартных иммунохроматографических тест-полосок.

Шаг пятый: Документирование и двойное дно.

Она не писала «Гидрохлорид амфетамина». Она использовала внутреннюю условную нумерацию: «Целевой продукт А-5». Реакции описывала аббревиатурами. Получился не рецепт, а шифровка, которую мог прочесть только профессиональный химик-органик. Но для Лета и его людей этого было достаточно. Последним штрихом она добавила примечание: «*Выход продукта и его чистота критически зависят от качества исходного реагента «Прекурсор-3». Рекомендуется предварительный ВЭЖХ-анализ каждой партии. В случае наличия примесей, добавить этап очистки Б (см. Приложение Б).» Приложение Б она не стала расписывать. Это была лазейка. Возможность в будущем сказать: «Не получилось из-за плохого сырья».

Она закончила. На планшете лежала не схема синтеза наркотика, а холодный, безупречный инженерный проект. Чертеж химического оружия против сознания, выполненный рукой, которая когда-то училась лечить. В нём не было ни одной ошибки. Ни одного лишнего слова.

Майя отправила файл с той же пустой эффективностью, с какой отправляла предыдущие отчёты. «Задание №1 выполнено в полном объёме».

Затем она встала, подошла к раковине и стала мыть руки. Долго, тщательно, до щипания кожи. Вода была холодной. Она смотрела на свои пальцы в струе воды – пальцы учёного, фармаколога, заключённого. Она только что доказала свою полезность самой мрачной из возможных граней своего таланта. Дверь в её личный ад была распахнута. И теперь ей предстояло жить, зная, что она может в неё войти в любой момент. По приказу.

Смена двуликих близнецов

Колокол прозвучал не звонко, а глухо, утробно – тяжёлый металлический удар, отозвавшийся эхом в каменных коридорах. Рабочий день, длившийся ровно восемь часов, закончился.

Они собрались в столовой по одному, как выныривающие из разных измерений призраки. Первым пришёл Игнис. Он не просто шёл – он влачил ноги, но его спина была неестественно прямой, а взгляд, уставший до пелены, продолжал сканировать помещение, фиксируя детали: ту же сервировку, тех же охранников у дверей. Он сел, положив на стол ладони – пальцы были чуть испачканы типографской краской от старых журналов учёта.

Следом, поддерживая друг друга, вошли Джимми и Колин. Джимми пах соляркой, машинным маслом и потом. На его руках и шее проступили красные пятна – следы работы в ангаре. Но в его осанке появилась новая, твёрдая нота – тяжесть усталости, смешанная с глухим удовлетворением. Колин, напротив, казался выцветшим, почти прозрачным. Он двигался тихо, его глаза были прищурены, будто всё ещё видели перед собой строки кода или раскалённые стойки. Он сел, положив голову на сложенные на столе руки, и мгновенно замер, не в силах пошевелиться.

Майя вошла бесшумно. Её волосы были убраны в строгий, уже распускающийся пучок, на бледной коже вокруг глаз легли тёмные тени концентрации. От неё пахло слабым запахом изопропанола и холодного металла. Она села, не глядя ни на кого, уставившись в пустоту перед собой, её пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, будто всё ещё держали пипетку.

Майкл и Хан пришли последними. Майкл нёс в себе сложный букет запахов – тушёной капусты, лаврового листа, дыма. Его руки, обычно ухоженные, были красными от горячей воды, на сгибе большого пальца – свежий мелкий порез. Но в его глазах, усталых, горел слабый, неугасимый огонёк – огонёк человека, который накормил. Хан выглядел подавленным. Его рана под повязкой ныла, а мозг, целый день бомбардируемый цифрами, схемами и намёками, отказывался выстраивать из них целое. Он сел, закрыв глаза.

Ужин подали тем же безликим образом. Но сегодня Майкл, встретившись взглядом с поваром Андреем, получил почти незаметный кивок. В тарелках, помимо стандартной тушёнки с гречкой, лежало по ложке тёмного, ароматного рагу – бигос. Скромный, но явный знак. Джимми, попробовав, невольно крякнул от удовольствия – первый почти человеческий звук за весь день. Это был крошечный прорыв. Победа вкуса над безразличием.

Лет на ужин не пришёл.

После еды тот же безмолвный охранник повёл их обратно в их общую спальню. Дорога казалась короче – ноги нашли её автоматически. Дверь закрылась с тем же финальным щелчком.

И тут, впервые с момента крушения, их накрыла не тишина ожидания, а тишина **после**. После сделанного. После пережитого.

Джимми первым рухнул на свою раскладушку, отчего та жалобно заскрипела.

– Боже… Двигатель завёлся, – произнёс он в потолок, его голос был хриплым от усталости и эмоций. – Как младенец. Ни одного лишнего стука.

– Я починил интернет, – тихо, почти шёпотом, сказал Колин, не поднимая головы. – Там… было жарко.

– А я чуть не отравила себя паразитом, который оказался музейным экспонатом, – сухо добавила Майя, начиная расстёгивать халат. Её руки дрожали. – И составила идеальную схему синтеза амфетамина. Для коллекции.

В её голосе прозвучала горечь, которую она больше не могла сдерживать.

Игнис, сидя на краю своей койки, медленно растирал виски.

– Мы составили карту, – сказал он. – Карту власти. Она в еде, в топливе, в списанных канистрах масла. И там есть дыра. Дата. 31 января 2018 года. О ней запрещено говорить.

Он посмотрел на Хана, тот молча кивнул, подтверждая.

– Я… договорился с поваром, – сказал Майкл. Он говорил осторожно, как будто боялся сглазить. – Будем готовить иначе. Немного. Но… иначе.

Это была самая маленькая и самая человечная из всех побед.

Воцарилась пауза. Они переваривали не только еду, но и день. Каждый в своей ячейке, но теперь эти ячейки были соединены невидимыми нитями общего опыта. Они были раздавлены, но не сломлены. Их профессиональные «я» были востребованы и использованы. Это было унизительно и… давало призрачную точку опоры.

– Они играют с нами, – наконец сказала Майя, уже лёжа, уставившись в темноту под потолком. Её голос звучал отстранённо, аналитично. – Лет. Он нас тестирует. На знания, на лояльность, на психологическую устойчивость. Лаборатория, ангар, серверная… это не просто работа. Это полигон.

– И мы прошли первый зачёт, – мрачно констатировал Игнис. – Мы выполнили. Значит, мы пока что… ценный актив.

– Что будет завтра? – простонал Хан, поворачиваясь на бок лицом к стене.

Никто не ответил. Ответ был очевиден. Будет больше. Сложнее. Глубже. Они пересекли сегодня некую черту. Из пассивных жертв они стали активными участниками этой чужой, холодной системы. Добровольно-принудительными архитекторами собственной тюрьмы.

Один за другим они гасили светильники у своих коек. Комната погружалась во тьму, нарушаемую лишь слабым отблеском аварийной лампы из коридора в щель под дверью.

В тишине, прежде чем сон сморил их, каждый уносил с собой главное ощущение дня:

Джимми – рёв ожившего двигателя, власть над металлом.

Колин – зелёный свет стабильного соединения и обжигающий жар риска.

Майя – холодный вкус предательства своей профессии и острый, запретный интерес к загадке.

Игнис – схему, упирающуюся в чёрную дыру запретной даты.

Хан – давящий груз бессмысленных цифр, за которыми скрывался смысл.

Майкл – тёплый запах тушёной капусты и кивок другого человека.

Снег за толстыми стенами продолжал падать, заметая следы их крушения, изолируя их от мира, который, они ещё не знали, уже медленно умирал. В «Доме семьи Яровых» закончился день ноль. Начиналась история их нового существования. Они были больше не просто выжившими. Они стали функциями. А функция должна работать. Завтра. И послезавтра. Пока не иссякнет топливо, не сломается генератор или не закончится воля того, кто держал их на этом коротком, невидимом поводке.

Виктор.

Его смена заканчивалась у дверей продовольственного склада. Он щёлкнул тяжёлым засовом, проверяя на отсутствие люфта – привычный, ритуальный жест. Спина ныла от долгого стояния, но внутри было непривычное тепло. Не от чая. От запаха, что шёл из кухни и цеплялся за его форму. Не просто тушёнка. Что-то с дымком, с лавровым листом, с тмином. *Бигос*. Он почти физически вспомнил вкус, настоящий вкус, не из пайка. И кивок того нового, шефа. Человеческий кивок.

Он пошёл по коридору в свою каморку 3Б, скидывая по пути бронежилет. В комнатке пахло пылью, махоркой и старым деревом. На табуретке стояла фотография в потёртой рамке – жена и дочь, снимок десятилетней давности. Он не смотрел на него. Сегодня он смотрел на потрёпанную тетрадь, куда когда-то записывал рецепты, которые жена вырезала из журналов. Не открывал. Просто провёл по корешку ладонью. Система была железной. Но сегодня в неё вкралась крошечная, пахнущая тушёной капустой, аномалия. И он, старый солдат Виктор, внезапно стал её сообщником. Он лёг на койку, уставившись в потолок. Завтра нужно будет проверить периметр у восточной стены. И спросить у Майкла, что там ещё можно сделать с той сушёной картошкой. Мысли текли тихо, устало, но без привычной горечи. Было ощущение, что он не просто охранял склад. Он охранял теперь и этот крошечный очаг перемен. Это было странно. И… нормально.

Громов.

Исполин стоял в своём кабинете, вернее, в казённой комнате при оружейной. Он не сидел. Он разгружался. Методично, как разбирает автомат: снял разгрузку, повесил на стойку, вытер маслом кобуру с пистолета. Движения были тяжёлыми, точными, лишёнными суеты. Его лицо в свете одинокой лампы напоминало высеченную из гранита маску. Но глаза, маленькие, глубоко посаженные, были живыми и усталыми.

Сегодня он видел их. Новых. Следователя и логиста. Умные, напуганные глаза, в которых уже зажглась искра анализа. Они искали слабины в системе. Он дал им ложную слабину – запретную дату. Пусть копают там, где это безопасно. Для них. Для системы.

Он подошл к небольшому сейфу, ввёл код. Внутри лежала не оружие, а папка. И ещё одна фотография. На ней – молодой мужчина в лабораторном халате и женщина с добрыми, уставшими глазами. Яровы. И маленький мальчик с не по-детски спокойным взглядом. 31 января 2018. Громов не вздрогнул. Он просто на миг закрыл глаза, впитав боль, которая за годы превратилась в холодную, твёрдую решимость. Потом аккуратно закрыл сейф.

Он был не просто охранником. Он был стражем. Не только периметра. Он был стражем мальчика, который остался один, и стражем тайны, которая этого мальчика создала. Он видел, как сегодня этот мальчик, уже почти юноша, получил первые отчёты. Никакой радости на том лице не было. Был расчёт. И это было правильно. Чувства здесь были роскошью, которая убивала. Громов потушил свет и вышел, чтобы совершить последний обход. Его шаги гулко отдавались в пустых коридорах «Дома семьи Яровых». Дома, который давно перестал быть просто домом. И семьи, которая осталась лишь в памяти да на пожелтевшей фотографии в сейфе.

Проводник (Алексей).

Тот, что водил Колина. Алексей сидел в диспетчерской узла связи, в наушниках, попивая холодный, пережжённый кофе из автомата. На мониторах перед ним – схемы, графики, пиктограммы состояния систем. Один из графиков, тот что показывал стабильность внешнего канала, сегодня днём резко выровнялся. После того как этот тощий программист полез в самое пекло.

– Безумец, – тихо повторил Алексей про себя слова Рута, но в его голосе была не злость, а что-то вроде завистливого восхищения. Сам он, когда-то подававший надежды инженер, давно смирился с ролью наблюдателя. Он обслуживал систему, но не менял её. А этот… этот полез ломать.

Алексей переключил камеру на серверную. Рут что-то яростно печатал. Колин уже ушёл. На экране телеметрии всё было зелёным. Он восстановил связь. Просто, грубо, эффективно. Алексей откинулся на спинку кресла. В его досье на Колина уже появилась пометка: «Ресурсный. Инициативный. Рискующий. Требует нестандартных задач и контроля». Он отправил сводку наверх, в кабинет. Кратко, технично. Без эмоций.

Потом он снял наушники, и в тишину комнаты ворвался ровный гул оборудования. Он смотрел на мигающие огни. Здесь, в этом подземелье, он был одним из тех, кто поддерживал пульс Дома. Сегодня пульс стал ровнее. Благодаря сумасшедшему новичку. Алексей усмехнулся в темноте. Может, и не всё ещё так прогнило в этом ледяном королевстве, если в нём ещё находятся такие идиоты-романтики, готовые сгореть за стабильный сигнал. Он допил кофе, сделал последнюю запись в журнале и потянулся выключить свой терминал. Завтра предстояло копаться в настройках фильтров. И, возможно, дать Колину задачу посерьёзнее. Под строгим контролем, конечно.

Финальный аккорд.

По всему «Дому семьи Яровых» в этот час менялся караул. В казарме охраны, расположенной в цокольном этаже, уставшие люди снимали амуницию. Обменивались короткими, ничего не значащими фразами. Кто-то вспоминал про новый вкус ужина. Кто-то ворчал на погоду. Никто не говорил о новых. Но все их заметили. Химичка в лаборатории. Механик в ангаре. Программист в серверах. Шеф на складе. Аналитики в архивах. Система, годами работавшая в автоколебательном режиме, получила свежий, незнакомый импульс.

На самом верхнем этаже, в кабинете, горел свет. Там, за бронированным стеклом, Лет просматривал первые отчёты. Его лицо было непроницаемо. На столе лежала карта, и на ней одна-единственная точка светилась чуть ярче остальных – их Дом. Островок в белой пустоте. Сегодня этот островок стал чуть прочнее. Чуть сложнее. Чуть опаснее.

Снег за окнами падал, засыпая следы, стирая границы между Домом и лесом, между прошлым и будущим. Ночь вбирала в себя усталость механиков, холод лаборатории, тихий треск серверов, запах тушёной капусты и тяжёлые мысли стражи. «Дом семьи Яровых» засыпал. Не мирным сном, но сном крепости, получившей новый, непредсказуемый гарнизон. Завтра всё начнётся снова. Но это уже будет другой день.

Рут.

Серверная жила своей, автономной жизнью. Гул вентиляторов был её дыханием, мигание индикаторов – пульсом. Рут сидел в центре этого цифрового святилища, но его взгляд был устремлен не на мониторы, а в стеклянную стену, за которой в темноте мерцали огни панелей. В руках он медленно вращал пустой шприц-ручку от инсулина.

Сегодняшний инцидент с перегревом и самодеятельностью Колина оставил в нём тяжёлый осадок. Не гнев, а холодное, профессиональное отвращение к хаосу. Он выстроил здесь идеальную экосистему: предсказуемую, контролируемую, сбалансированную. И этот тощий псих с горящими глазами влез в неё, как варвар, и – что хуже всего – улучшил.

Рут ненавидел непредсказуемость. Он ненавидел героизм. Героизм рождался из некомпетентности и приводил к потерям. Но он уважал результат. На мониторе красовался ровный график. Линия была идеальной.

Он встал, подошёл к стойке, где Колин лез в раскалённый узел. Прикоснулся к металлу. Он уже остыл. Рут мысленно составил список: усилить охлаждение секции 7, запросить термокостюмы, прописать в протоколы явный запрет на физический доступ без его санкции. И… добавить Колину доступ к логам низкоуровневых системных событий. Пусть копается там, где меньше шансов всё взорвать, но где его интуиция может быть полезна.

Он был не просто администратором. Он был садовником в этом стальном лесу. И сегодня в его саду взошло новое, колючее, ядовитое растение. Его нужно было правильно подвязать, направить, иначе оно задушит всё вокруг или сожжёт само себя. Рут вернулся к терминалу, его пальцы привычно вывели команду для создания изолированного контура тестирования. Завтра он даст новичку новую задачу. Сложную. Безопасную. И абсолютно контролируемую. Он не позволит хаосу проникнуть в его систему снова.

Андрей.

Кухня после ужина походила на поле боя, которое приняли убирать. Горы грязной посуды, котлы, покрытые застывшим жиром, пол, липкий от пролитой воды. Воздух был густым, влажным и тяжёлым, пахнул моющим средством, хлоркой и подгоревшим капустным листом.

Андрей, могучий и неподвижный, как утёс, сидел на табуретке у вытяжки. В руках – кружка с самогоном, настоянным на хвое, для дезинфекции, как он говорил. Он смотрел на огромный пустой котёл, в котором ещё три часа назад кипел его стандартный щи. А рядом стоял второй, поменьше, почти пустой, с остатками того самого бигоса.

Он выпил, поморщился от крепости, почувствовав, как тепло растекается по уставшему телу. «Бигос». Слово вертелось на языке, непривычное, почти крамольное. И вкус… Да, был вкус. Не просто калории. Было блюдо.

Андрей отслужил здесь поваром десять лет. Он кормил охранников, техников, самого Лета. Его миссией было не накормить вкусно, а накормить надёжно. Без отравлений, без сбоев, по графику. Он ненавидел перемены. Перемены – это новые риски, новые промахи, новые вопросы.

Но сегодня… сегодня он увидел в глазах Виктора, пришедшего за добавкой, не просто голод. Увидел воспоминание. И в отчёте того шефа, Майкла, не было наглости или вызова. Была холодная, железная логика: «Снизить потери капусты на 15% путём переработки в долгохранящееся блюдо». Логику Андрей уважал. Её уважал бы и Лет.

Андрей тяжело поднялся, подошёл к плите, потрогал рукой чугунную поверхность – она уже остывала. Завтра снова щи. Но, возможно, через неделю, если та капуста в углу начнёт портиться… можно будет снова поставить второй котёл. Маленький. Для пробы. Он кивнул сам себе, решив дело. Он не новатор. Он – повар. А хороший повар не выкидывает еду. Даже если для её спасения нужно нарушить собственное меню. Он потушил свет на кухне, оставив только дежурную лампу над раковиной. Царство порядка и жира погрузилось в полумрак. Но в воздухе ещё долго витал едва уловимый, тёплый шлейф тмина и копчёностей.

Лет.

Кабинет был единственным местом в Доме, где тишина была не отсутствием звука, а сознательно культивируемым состоянием. Звукопоглощающие панели на стенах, ковёр особой плотности, безвентиляторная система охлаждения компьютеров. Здесь слышен был только тихий шелест собственных мыслей.

Лет стоял у карты. Не географической. Это была схема. В центре – пиктограмма «Дом Яровых». От неё расходились лучи: синие – логистика, красные – безопасность, зелёные – исследования, жёлтые – коммуникации. И на этих лучах сегодня появились шесть новых, ярких точек. Каждая была подписана не именем, а кодом: ФАРМА, ИНЖНР, КОД, ЛОГ-1, ЛОГ-2, ШЕФ.

Перед ним на столе лежали распечатки первых отчётов. Он не просто читал их. Он впитывал.

От ФАРМА: Безупречный анализ. Холодный, профессиональный. И готовность переступить черту в теоретической части. Полезно. Риск: скрытый моральный конфликт. Нужно дать ей чистую, сложную медицинскую задачу параллельно, чтобы сохранить баланс.

От ИНЖНР: Практический результат превыше всего. Восстановил двигатель за недоступное другим время. Мыслит тактильно, через руки. Лояльность низкая, но управляема через предоставление сложных технических вызовов и признание его мастерства.

От КОДА: Решил проблему нестандартно, с личным риском. Ценный тип мышления. Нужно направить его энергию на взлом внешних систем, а не внутренних. Дать ощущение «игры», против внешнего врага.

От ЛОГ-1 и ЛОГ-2: Уже нашли первые аномалии и табу. Работают как команда. Следовательский ум опасен. Нужно канализировать его на анализ внешних угроз, которые скоро появятся. Дать им чувство, что они раскрывают заговоры против Дома, а не изучают его.

От ШЕФА: Нашёл нестандартный, но системный подход к своей задаче. Повысил эффективность и моральный дух низшего звена. Неожиданно ценный социальный стабилизатор. Нужно разрешить ему ограниченные эксперименты с питанием.

Он отошёл от карты, сел в кресло. Укол в предплечье пульсировал лёгким, знакомым жжением. Стимуляторы поддерживали ясность, но цена была знакома – пустота завтрашнего утра, которую снова придётся заполнять химией.

Его взгляд упал на одну из нескольких личных вещь в кабинете – старую, потёртую книгу по теоретической физике на немецком языке. На форзаце аккуратная, детская подпись: «Л. Яров. 2017». Он не прикасался к ней годами.

Всё шло по плану. План, который начал складываться в его голове ещё тогда, когда мир за стенами был цел, а в Доме пахло не озоном и страхом, а книгами и печеньем. План по спасению. Не себя. Того, что могло остаться.

Он взглянул на монитор, где в отдельном окне тихо транслировалась комната с шестью койками. Все спали. Или притворялись. Они были больше не случайными пленниками. Они стали переменными в его уравнении. Первый эксперимент по интеграции был успешен. Система приняла новый код.

Он потянулся и выключил основной свет. Кабинет погрузился в темноту, нарушаемую лишь слабым свечением спящих мониторов. За огромным бронированным окном бушевала метель, но стекло было непроницаемо. Где-то там, в этой белой пляске, мир тихо сходил с ума. А здесь, в этой тишине, шестнадцатилетний архитектор нового порядка медленно закрывал глаза. Завтра он начнёт собирать из этих шестерых разрозненных пазлов нечто целое. Инструмент. Может быть – оружие. А может быть – последний ковчег.

День ноль в «Доме семьи Яровых» завершился. Наступила ночь. И тишина перед бурей.

Тихий свидетель

В абсолютной темноте, под половицами кабинета, куда не доходили ни гулы систем, ни шаги людей, лежал он.

Полоса света, пробившаяся сквозь щель в неплотно пригнанной доске, падала ровным, узким лучом. Он пересекал бархатную, вековую пыль и ложился прямо на барабан. Шесть аккуратных, угрожающих отверстий. В каждом – патрон. Не тусклый от времени, а аккуратный, ухоженный, с лёгкой синевой на металле гильзы. Их заложили туда давно, с намерением, которое так и не было реализовано.

Сам револьвер был тяжёлым, сбалансированным, воплощением доцифровой эпохи. Калибр говорил не о спортивной стрельбе, а о гарантированном остановочном действии. Гравировка на стволе была искусной, тонкой – не украшение, а знак мастера. Но главное было на рукояти. Там, где ладонь впивается в дерево для контроля, была инкрустирована буква «Я». Не простая. Стилизованная, переплетённая с дубовыми листьями и узлом. Семейный герб Яровых. Знак, который должен был передаваться от отца к сыну вместе с ответственностью и историей.

Он был безупречен. Ни пятнышка ржавчины, ни потёртости на механизме. Его чистили, любили, хранили. А потом – спрятали. Не в сейф. Не на полку. А под пол, в немую, неподвижную тьму. Последнее пристанище последнего аргумента.

Луч света дрогнул – где-то наверху прошёл человек. Пылинки взметнулись в воздухе, закружились в золотом танце, и на секунду свет скользнул по инкрустации, заставив букву «Я» вспыхнуть тусклым, старым золотом. Казалось, в этот миг из темноты звучало эхо: приглушённый голос деда, вручающего оружие сыну со словами о чести. Твёрдый, спокойный голос отца, объясняющего подростку Лету устройство УСМ. И потом – тишина. Глубокая, окончательная, наступившая после полуночи 31 января 2018 года.

Револьвер ничего не рассказывал. Он лишь лежал. Молчаливый, заряженный, идеальный. Хранитель вопроса, на который в Доме не было ответа. И символ того, что в ночь, когда мир для этой семьи закончился в первый раз, кто-то успел сделать выбор. Не выстрелить. А спрятать. И этот выбор, возможно, определил всё, что было потом. Он ждал. Не человека. Не часа расплаты. Он ждал, когда эту тайну, плотно укупоренную в шести патронах под полом, наконец, раскроют. И какой будет первый звук – скрип поднимаемой доски или сухой, решительный щелчок взведённого курка – не знал никто.

Укоренение сельчан

30 Смена пары лицедеев

Время в Доме Яровых текло иначе. Оно не измерялось сменами дня и ночи – за бронированными стеклами царствовала вечная белая тьма, лишь изредка разрываемая свинцовым светом полярного дня. Время измерялось теперь циклами: рабочий цикл (8 часов), цикл приёма пищи (3 раза), цикл проверки периметра (каждые 4 часа). Месяц пролетел, не отмеченный календарными листками, но врезавшийся в сознание ритмом повторяющихся действий и тихих, почти незаметных перемен.

Игнис и Хан перестали быть аудиторами. Они стали системой. Их логистические схемы висели теперь в кабинете Громова и, как догадывался Игнис, на столе у Лета. Они знали каждый лишний грамм расхода дизеля, каждую исчезнувшую банку консервов. Они выстроили прогнозы, обнаружили скрытую норму снабжения для «сектора 7-Б» (ангара) и научились так формулировать отчёты, чтобы предлагаемые оптимизации выглядели единственно разумным решением. Они укоренились в цифрах. И в тишине между цифрами всё громче звучал для них не заданный вопрос: что именно потребляет эти ресурсы в 7-Б? Джимми молчал, как скала.

Джимми стал призраком ангара. Его звали не по имени, а «Инженер» или «Механик». Первый двигатель работал безупречно. Второй самолёт уже стоял на шасси, и Джимми копался в его электронике. Он почти не появлялся в столовой в общие часы, предпочитая есть с Семёном и другими техниками. Он обрёл уважение, тяжёлую куртку с капюшоном и глухую стену негласного договора: не спрашивай о целях – получай интересные задачи. Он укоренился в металле и масле, в удовлетворении от точной работы. Но по ночам ему снился рёв турбин, и он просыпался с вопросом: куда лететь?

Колин теперь жил в двух реальностях. В первой – сухом, прохладном аду серверной, где он по приказу Рута прощупывал щупальцами алгоритмов границы «внешнего мира». Он находил обрывки: новостные потоки с надрывными заголовками о «новом вирусе гриппа» в Азии, разрозненные научные статьи о быстрых мутациях РНК-вирусов, всё чаще – глухие упоминания о карантинах и сбоях в международных перевозках. Вторая реальность была здесь, в Доме. Рута он почти не видел – тот погрузился в какой-то свой, сверхсекретный проект. Колин укоренился в потоках данных, становясь нервной системой Дома, всё острее чувствуя лихорадку, начинавшуюся снаружи.

Майя превратила лабораторию в свою крепость. Она выполнила десяток заданий: от синтеза антибиотиков из сохранившихся культур до анализа загадочных образцов почвы с периметра (там были следы неизвестных ферментов). Её «теоретическая схема» была принята без комментариев, но новых поручений в этом ключе не поступало. Вместо этого ей принесли образцы крови – десятки пробирок, взятых, как она поняла, у всего персонала Дома. Изучив их, она обнаружила у всех без исключения следы латентной вирусной нагрузки неясной природы. Она написала осторожный отчёт. Ответа не последовало. Она укоренилась в тишине между вопросом и отсутствием ответа, в растущей уверенности, что её держат здесь не для создания лекарств, а для решения какой-то одной, страшной и уже предрешённой задачи.

Майкл выиграл свою маленькую войну. Бигос стал регулярным блюдом раз в неделю. Появилась «суп-пюре из корнеплодов», «тушёная перловка с томатной пастой». Рацион не стал изысканным, но перестал быть пыткой. Андрей, хоть и ворчал, стал советоваться с ним о сохранности овощей. Майкл укоренился в запахах кухни, в благодарных взглядах охранников, в чувстве, что он хоть что-то может изменить. Он почти не думал о мире за стенами. Здесь была его война, и он понемногу побеждал.

Но сердцевина Дома, его холодный разум, давал трещины.

Лет стал тенью самого себя. Месяц беспощадного давления, необходимости быть одновременно архитектором, стратегом, надсмотрщиком и единственным, кто видел всю картину целиком, выжег его изнутри. Стимуляторы, сначала дававшие кристальную ясность, теперь лишь отдаляли момент коллапса, делая его неизбежным.

Он пытался сокращать дозы. Тело мстило диким тремором рук, холодным потом, накатывающими волнами невыносимой усталости, когда сознание просто пыталось отключиться. Он стал нервным. Раздражительным. Раньше его тишина была оружием. Теперь это была хлипкая плотина, за которой бушевало истощение.

Однажды ночью, просматривая отчёт Майи о латентном вирусе, он не выдержал. Его рука, держащая чашку с холодным кофе, дёрнулась. Фарфор разбился о каменный пол с оглушительным треском в гробовой тишине кабинета. Он застыл, смотря на осколки и тёмную лужу, его дыхание стало частым и поверхностным. Прошло несколько минут, прежде чем он смог заставить себя наклониться и начать убирать. Каждое движение давалось с трудом. В этот момент, в отражении на полированном столе, он увидел не правителя, а измождённого человека с запавшими, лихорадочно блестящими глазами.

Он понимал, что идёт ко дну. Но остановиться не мог. Система, которую он строил, была хрупким стеклянным шаром в его руках. Выпустить – означало разбить. А внутри этого шара были уже не просто функции. Были люди, которые начали, как ни парадоксально, встраиваться в его замысел. Майкл кормил людей. Джимми чинил машины. Колин ловил сигналы из умирающего мира. Они укоренялись. Становились частью экосистемы Дома. И он, Лет, был тем горшком, в котором они росли. И этот горшок трескался.

Он снова сделал укол. Холодная ясность вернулась, отодвинув тремор и панику. Он сел за терминал и отправил три новых приказа:

1. Майе – начать работу над теоретической моделью массовой вакцинации на основе аденовирусного вектора.

2. Колину – усилить мониторинг частот экстренных служб и правительственных каналов в Азии и Северной Америке.

3. Громову – подготовить план усиления внешнего периметра и провести внеплановую проверку боеготовности.

Работа продолжилась. Система требовала жертв. И первой жертвой становился её создатель. Снаружи, в мире, до «Вспышки» оставалось семь месяцев. Внутри Дома Яровых шла своя, тихая война на истощение. И Лет проигрывал её с каждым днём, медленно превращаясь из холодного гения в нервный, изломанный призрак у своей же власти. Укоренение сельчанов продолжалось. Но почва, в которую они пускали корни, была пропитана ядом отчаяния их молодого повелителя.

Но переведем ракурс на нашего Исполина.

Его день не кончался. Он перетекал. С формальной смены в восемь вечера начиналась другая служба – негласная, непрерывная. Комната Громова в казарменном крыле была не убежищем, а передовым командным пунктом. Тесная, без излишеств: койка, застеленная с идеальной, армейской чёткостью, шкаф для формы, стол с монитором, транслирующим ключевые камеры, и тяжелый сейф в углу.

Сейчас он сидел на краю койки, снимая сапоги. Движения были медленными, ритуальными. Каждый сапог, поставленный у ножки кровати, каждый щелчок расстёгиваемой разгрузки – часть сложной системы самоконтроля. Его спина, казавшаяся несгибаемой, наедине с собой слегка сутулилась, выдавая тяжесть не столько физическую, сколько временную. Девятнадцать лет. Он поступил сюда молодым, сильным парнем по контракту к отцу Лета – блестящему, замкнутому учёному Михаилу Ярову. Охранять не дом, а работу. Потом работа стала секретом. Потом секрет стал трагедией.

Он встал, подошёл к умывальнику. Вода была ледяной. Он умыл лицо, грубо провёл ладонями по щетине, глядя на своё отражение в потёртом зеркале. Шрамы, морщины, глаза, в которых поселилась глубокая, немоящая усталость. Он видел, как менялся Лет. Видел мальчика, который с десяти лет знал устройство серверных лучше взрослых. Видел ребёнка, замкнувшегося в себе после той ночи. И теперь видел юношу, который методично, с фанатичной жестокостью к самому себе, превращался в правителя-призрака.

Громов вытер лицо, подошёл к сейфу. Ввёл код – не день рождения, а дату своего первого патруля здесь. Внутри лежало немногое: папка с документами, пара личных писем, и фотография. Он не стал её доставать. Просто положил ладонь на холодную обложку папки. В ней – не отчёты. Там история. Медицинские заключения, лабораторные журналы за 2017-й год, распечатки переписки Морита Ярова с коллегами из-за рубежа.

Он захлопнул сейф. Звук был мягким, но финальным.

Его путь лёг не в сторону койки, а к двери. Ночной обход. Не тот, что по графику, а свой, личный. Он шёл по спящим коридорам, его массивная фигура не отбрасывала тени под тусклым аварийным светом. Он проверял не замки – он прислушивался к ритму Дома.

У двери серверной он замер. Из-за неё доносился почти неслышный шелест вентиляторов. КОД работал. Добро.

У пищеблока – пахло тмином и чистотой. ШЕФ справился. Добро.

Мимо лаборатории – горел свет. ФАРМА ещё не спит. Колдует над своими формулами. Он покачал головой. Ей бы отдыхать. Но он не имел права указывать. Он не имел права на многое.

Он поднялся на этаж выше, к жилому крылу. Прильнул глазом к смотровому глазку в двери их общей комнаты. Шесть силуэтов на койках. Кто-то ворочался, кто-то спал неподвижно. ЛОГ-1, ЛОГ-2, ИНЖНР… Они прижились. Стали частью системы. Он чувствовал к ним странную, отцовскую ответственность, которую никогда бы не признал. Он привёл их сюда, из метели. Он был первым лицом этого Дома, которое они увидели. Теперь он должен был следить, чтобы Дом их не перемолол.

И наконец – последняя точка маршрута. Коридор у кабинета Лета. Отсюда не доносилось ни звука. Но Громов знал. Он видел сегодня разбитую чашку. Видел, как рука юноши едва заметно дрожала, когда тот отдавал приказ об усилении периметра. Видел тени под глазами, которые становились всё глубже.

Громов стоял несколько минут, неподвижный, как гора. Его огромные руки, способные сломать шею противнику одним движением, были бессильны здесь. Он не мог войти. Не мог сказать «перестань». Не мог забрать стимуляторы силой. Он дал слово Мориту Ярову. «Присмотри за ним, если что…» И он присматривал. Став стеной между Летом и внешним миром. Став тенью, которая принимала на себя часть тяжести решений. Став молчаливым свидетелем того, как гениальный, сломанный мальчик казнил себя ради идеи, которую не мог объяснить никому.

Он повернулся и пошёл назад. Его шаги, такие тяжёлые для других, здесь, в ночной тишине, были почти бесшумными. Он вернулся в свою комнату, но не лёг. Сел у стола, включил монитор. Синие блики от экрана ложились на его изборождённое лицо. Он наблюдал. За спящими. За бодрствующими. За пустыми коридорами. Он был стражем не только Дома, но и покоя того, кто в этом Доме покоя уже никогда не найдёт. Утром он снова станет непробиваемым командиром Громовым. А сейчас, в тишине, он был просто человеком, который когда-то дал слово и теперь нёс эту ношу – одну из многих – на своих исполинских, уставших плечах.

День ушел в паре со свинцовым солнцем. Близнецы поменялись местами. Метель за стенами выла на новый лад – не свирепо, а тоскливо, протяжно, словно оплакивала что-то безвозвратно утраченное. Снег уже не кружил в бешеном танце, а падал ровной, плотной пеленой, затягивая раны леса, скрывая тропы, увеличивая толщину белого савана, укрывшего мир.

В «Доме семьи Яровых» знали об этом лишь по монотонному гулу ветра в вентиляционных шахтах и по данным телеметрии, которые раз в час выводились на экраны в серверной. Температура снаружи: -42°C. Видимость: менее пяти метров. Ветер: 18 м/с.

Внутри царил свой, выверенный до секунды ритм. Генераторы в подвале бубнили ровную, усыпляющую песню. Системы жизнеобеспечения отсчитывали циклы фильтрации и рециркуляции воздуха. Только здесь, в этой каменной утробе, всё ещё можно было дышать без боли в лёгких.

В кабинете Лета горел единственный светильник – настольная лампа с зелёным абажуром, реликвия из кабинета Морита Ярова. Она отбрасывала резкий круг света на разложенные карты и графики, оставляя лицо сидящего за столом в глубокой тени. Только пальцы, перебирающие страницы, были освещены – тонкие, бледные, с чёткими сухожилиями. Он не работал. Он *считал*. Каждый грамм запасов, каждый ватт энергии, каждый человеко-час. До Нового года – девять дней. До вероятного коллапса внешних логистических цепочек, согласно его расчётам, – от двух до трёх месяцев. Он не праздновал бы Новый год. Он готовился к дню, когда перестанут поступать зашифрованные сводки извне и мир окончательно раздерется на тишину за окном и тикающие часы его запасов.

В лаборатории Майи тихо гудел спектрометр, завершая последний за ночь анализ. В вытяжном шкафу стояли ряды колб с прозрачными жидкостями – основой для будущих питательных сред. На стене висел отрывной календарь. Страница: 22 декабря. Её рука, будто сама собой, потянулась оторвать листок, но остановилась. Зачем? Чтобы увидеть «23»? Дни здесь давно утратили имена. Они были номерами в рабочем цикле.

В ангаре, в кромешной тьме, под брезентом, укрывавшим нечто большое и угловатое, тикал термодатчик. Его звук был еле слышен даже в полной тишине. Рядом, на верстаке, лежала карта с помеченными маршрутами, составленная Джимми по обрывкам данных Колина. На ней красной линией был обведён периметр в пятьсот километров. За его пределами – зона, отмеченная знаком вопроса и жирной надписью: «ПОМЕХИ».

В казарме, в своей каморке, Громов не спал. Он сидел на табуретке, чистил смазкой свой служебный пистолет. Движения были медленными, медитативными. В углу на полке, среди банок с консервами и пачек табака, стояла маленькая, криво украшенная детской рукой ёлочка из проволоки и зелёной фольги. Ему подарила её дочь охранника лет десять назад. Он не выбросил. Каждый год в эту ночь он ставил её на видное место. На девять дней. А утром первого января убирал обратно в коробку. Ритуал памяти о том, что когда-то здесь отмечали праздники.

На кухне Андрей, закончив мытьё последнего котла, повернулся к календарю с репродукцией зимнего пейзажа. Он ткнул в него толстым пальцем. «Скоро, – буркнул он пустому помещению. – Щей покислее да каши погуще. И всё». В его голосе не было злости. Была привычка. Новый год был просто ещё одним днём в бесконечной череде дежурств, но днём, когда даже в этой ледяной крепости бессознательно ждали какого-то чуда. Хотя бы чуда в виде дополнительной пачки чая или банки сгущёнки в пайке.

А в подвале, в запечатанном архиве, среди ящиков с пометкой «Наследие М. Яров», лежали не только научные журналы. Там, в отдельной папке, хранились распечатки новостей за январь 2018-го. Сообщения о «террористическом акте на удалённой частной исследовательской станции», о «погибших учёных», о «прерванных экспериментах». И справка о том, что единственный несовершеннолетний сын директора станции, Морита Ярова, Лет, был взят под опеку службой безопасности объекта. На обороте одной из справок – детский, карандашный рисунок: два человечка и мальчик между ними. Все в лабораторных халатах. Рисунок был аккуратно сложен и спрятан под стопку отчётов о квантовой запутанности.

Снаружи выла метель. Внутри тикали часы, гудели машины, люди спали или бодрствовали, укореняясь в своём новом, вынужденном быте. До Нового года – девять дней. До того, как старый мир окончательно канет в ледяную летаргию, – ещё меньше. А Дом, тяжёлый и тёмный, как дредноут, застрявший во льдах, продолжал своё немое, упрямое дежурство. Не ожидая спасения. Готовясь его пережить.

Пять дней до Нового года. Служебный кабинет на втором этаже. Воздух в нём был спёртым и насыщенным – запах старого дерева, металла, чистящего средства и лёгкого, едва уловимого запаха озона от перегруженной электросети. Под потолком гудели лампы дневного света, мигая с раздражающей нерегулярностью. За большим столом, сколоченным из грубых досок ещё при Морите Ярове, сидели пятеро: Громов, Рут, старший по ангару Семён, начальник смены охраны и худощавый, вечно нервный заведующий складом продовольствия – единственный, кто не относился к силовым структурам.

Лет сидел во главе. Он казался ещё более бледным и острым на фоне этих крепких, выносливых мужчин. Тени под глазами были похожи на синяки. Но голос, когда он начал говорить, был прежним – тихим, ровным, лишённым эмоциональных вибраций, как голос синтезатора.

Два часа. Они обсуждали дефицит аккумуляторов для снегоходов, коррозию на внешних датчиках движения, необходимость увеличения нормы расхода смазки для генераторов из-за экстремальных температур. Лет излагал факты, цифры, прогнозы. Он задавал вопросы, выслушивал краткие, выверенные ответы, принимал решения. Никакой демократии. Консультативный совет был лишь иллюзией выбора – он уже просчитал оптимальные варианты и теперь просто проверял расчёты на предмет грубых ошибок.

Под конец, когда уже чувствовалась усталость и у всех, кроме него, появилось лёгкое отупение от монотонности, он положил на стол ещё один лист.

– Также, на основании пересмотра долгосрочных норм хранения и текущего состояния запасов, необходимо заказать продукты и материалы из этого списка в рамках следующей плановой поставки. – Он слегка пододвинул лист к центру стола. – Если есть вопросы по наименованиям или объёмам – я слушаю.

Список пополз по столу. Громов пробежал по нему глазами, кивнул – ничего криминального, стандартный набор, увеличенный объём. Семён хмыкнул, увидев пункт «краситель пищевой, красный, 5 кг» – зачем? Но не стал спрашивать. Начальник смены зевнул. А заведующий складом, человек дотошный, начал водить пальцем по строчкам, шевеля губами.

– Мука пшеничная, высший сорт, 200 кг… Сахар-песок, 150 кг… Дрожжи сухие, 20 кг… – бормотал он. – Масло сливочное, консервированное, 50 кг… Ванилин, 5 кг… Цедра лимонная, сушёная… Какао-порошок… Орехи грецкие, очищенные… Изюм…

Он поднял глаза, сморщив лоб.

– Позвольте уточнить, товарищ Лет. Это… это на что? На длительное хранение? Мука и сахар – понятно. Но ванилин, какао, орехи… Это скоропортящиеся или дефицитные позиции. Их закладывают под особые нужды. Или под… – он запнулся.

Все взгляды теперь были прикованы к списку. Даже Громов присмотрелся внимательнее.

Лет не менялся в лице. Он лишь слегка наклонил голову.

– Это – стратегический резерв для поддержания базовых пищевых стандартов в условиях потенциального продления изоляции. Психологический фактор. Однообразное питание ведёт к снижению когнитивных функций и дисциплины. Данные продукты, при правильном хранении и дозированном использовании, позволяют варьировать рацион, имитируя элементы привычной пищевой культуры. Это повышает эффективность и лояльность персонала. – Он говорил сухо, как будто зачитывал доклад по питательной ценности. – Кроме того, часть позиций, такие как какао и орехи, являются высокоэнергетическим продуктом для экстренных случаев. Вы видите проблему в логистике или расчётах?

– Нет, логистика… в порядке, – пробормотал завскладом, всё ещё вглядываясь в список. Его мозг, заточенный под учёт и экономию, уже начал непроизвольные вычисления. Мука, сахар, дрожжи, масло, яйца сублимированные (ах, вот они, в конце списка)… ванилин… изюм… Формула складывалась сама собой. Привычная, детская, праздничная.

– Просто… такой набор, – осторожно сказал он. – Он очень… цельный. Для выпечки. Сдобной.

В комнате на секунду повисла тишина. Все пятеро смотрели то на список, то на Лета. Он держал паузу, его ледяной взгляд скользил по их лицам, считывая зарождающееся понимание.

– Выпечка, – повторил Лет, как бы пробуя это слово. – Да. Это один из эффективных способов длительного хранения и концентрированной передачи калорий. А также… – он сделал микроскопическую паузу, – …способ маркировки определённых календарных циклов для поддержания временной ориентации. Если у вас нет возражений по поставщикам и срокам…

– Нет-нет, возражений нет, – поспешно сказал завскладом, вдруг почувствовав, что совершил какую-то ошибку, указав на очевидное.

– Тогда вопрос решён, – Лет собрал бумаги перед собой. – Поставку согласовать на период с 28 по 30 декабря. Распределение и учёт – по стандартной процедуре. На этом собрание окончено.

Люди стали подниматься, кряхтя, потягиваясь. В их усталых головах уже крутились свои заботы: как выполнить новый план по усилению периметра, где взять недостающие запчасти. Но где-то на задворках сознания, слабым, почти неслышным эхом, зазвучала простая, забытая мысль: «Мука, сахар, изюм… к празднику бы…»

Они сами ещё не поняли, что только что единогласно, без единого возражения, утвердили заказ на новогодние сласти. Лет, наблюдая, как они выходят, позволил себе на секунду сомкнуть веки. Его пальцы под столом сжались, чтобы скрыть лёгкую дрожь. Ещё одна задача решена. Ещё один крошечный элемент контроля над реальностью – и над человеческими сердцами – установлен. Не приказом. Не угрозой. Подсказкой. И расчётом.

Плод Эдема

День выдался серым, даже по меркам вечного полумрака хранилищ «Дома Яровых». Воздух в подвальном архиве, куда спустились Игнис и Хан, был густым, как кисель, и пах пылью, тлением бумаги и холодной сыростью камня. Их задание было рутинным: найти все документы с истёкшим сроком хранения, подлежащие утилизации, и составить их опись. Работа кропотливая, скучная, идеальная для того, чтобы заглушить беспокойство надвигающегося праздника, который никто не знал, как отмечать.

Они работали молча, уже выстроив за месяц слаженный ритм. Хан, с его системным умом, выдвигал тяжёлые картонные короба из глубины стеллажей, а Игнис, с зорким взглядом следователя, просматривал папки, выискивая штамп «Списать» или «Утилизировать». Стеллажи, громадные, из чёрного металла, уходили в темноту, и их ряды казались бесконечными.

– Ещё одна партия «Отчёты по расходу реактивов, 2015-2017», – хрипло произнёс Игнис, откладывая толстую папку в стопку на тележку. – Ничего, кроме пыли.

– Здесь, кажется, старые схемы вентиляции, – отозвался Хан из-за соседнего стеллажа, его голос глухо отдавался в металле. – Всё в плесени. Идёт в утиль.

Они продвигались глубже, к самой дальней стене, где хранилище, судя по всему, не проветривалось годами. Здесь пыль лежала пушистым, нетронутым слоем. Игнис потянул очередную коробку, и она с сухим треском развалилась у него в руках, обдав облаком серой пыли.

– Черт, – выругался он, отмахиваясь. – Всё истлело. Нужно просто отметить сектор как полностью негодный.

– Секунду, – Хан присел на корточки, всматриваясь в щель между задней стенкой стеллажа и сырой каменной кладкой. – Здесь что-то есть. Завалилось.

Он попытался просунуть руку, но зазор был слишком узким. Взяв с тележки монтировку для вскрытия ящиков, он аккуратно поддел нижнюю полку тяжёлого стеллажа. Металл заскрипел, посыпалась ржавчина. С треском подавшись на пару сантиметров, стеллаж открыл доступ к нише.

Игнис нагнулся, просунул руку в темноту и нащупал не бумагу, а кожу. Твёрдую, холодную, покрытую плесенью. Он вытащил предмет. Это была папка. Не стандартная картонная, а старая, деловая, из плотной чёрной кожи, когда-то дорогой. На лицевой стороне был вытиснен герб – тот самый, стилизованная «Я» в дубовом венке. Замок-молния проржавел насквозь.

Он положил папку на соседний ящик. Они переглянулись. В описи, которую они сверяли, этот сектор значился как «очищенный и списанный в 2018 году». Эта папка должна была быть уничтожена. Она не просто потерялась. Её спрятали.

– Вскрываем? – тихо спросил Хан, и в его голосе прозвучала та же смесь любопытства и тревоги, что сверлила и Игниса.

– Не наша задача, – автоматически ответил Игнис, но его руки уже потянулись к ржавой молнии. Следователь в нём заглушил голос осторожности. – Но если это утерянный документ из списанного дела… его нужно идентифицировать.

Молния поддалась с трудом, срываясь и ржавея. Внутри пахло не просто пылью, а затхлостью, горем и давно высохшими чернилами. Игнис вынул первую же бумагу. Это был не отчёт. Это был АКТ.

«АКТ о чрезвычайном происшествии на объекте «Убежище-17» (частная исследовательская станция «Дом Яровых») за 31 января 2018 года»

Штамп «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО» был перечёркнут жирным красным штемпелем: «УТИЛИЗИРОВАТЬ. НЕ РАЗМНОЖАТЬ. НЕ УПОМИНАТЬ.»

Игнис начал читать вслух, сначала монотонно, как доклад, но с каждым словом его голос становился тише, напряжённее, а в горле вставал ком.

«…в 23:47 по местному времени периметральная сигнализация сектора «А» была взломана. Группа неизвестных численностью до пятнадцати человек, предположительно, профессиональных наёмников, проникла на территорию объекта, обойдя внешние посты. Целью, как установлено позже, был захват контрольного узла главного сервера и данных по проекту «Химера»…»

Хан замер, уставившись на папку, его лицо побелело.

«…первый удар пришёлся по жилому крылу. Нападавшие действовали с крайней жестокостью, используя бесшумное оружие и холодные стальные предметы. На месте были убиты семь сотрудников обслуживающего персонала и два научных ассистента…»

Листались страницы. Сухие строчки превращались в леденящий душу отчёт о бойне.

«…в 00:15 группа ворвалась в центральную лабораторию, где в это время находились руководитель проекта, доктор Морит Яров, и его супруга, доктор Елена Ярова. От них потребовали коды доступа к системе и ключи шифрования. После отказа…»

Игнис замолчал, проглотив слюну. Его пальцы сжали бумагу.

– Дальше, – прошептал Хан, его глаза были огромными.

«…доктор Морит Яров был подвергнут экзекуции на глазах у супруги. Применялись электрошокеры, травматическое воздействие… Смерть наступила в 00:47 от болевого шока и массивной кровопотери… Доктор Елена Ярова, пытавшаяся вмешаться, была застрелена на месте…»

В тишине подвала было слышно, как тяжко дышит Игнис. Он перевернул страницу. И тут сухой язык акта на секунду дрогнул, в нём появились детали, которые кто-то, вопреки инструкции, не смог не внести.

«…в 00:52 в лаборатории был обнаружен сын руководителей, Лет Яров (8 лет). Ребёнок был спрятан в техническом шкафу-сейфе с системой рециркуляции воздуха, куда его поместил доктор Морит Яров в первые минуты атаки. Нападавшие извлекли его…»

Игнис закрыл глаза, но слова плыли перед ним, жгли сетчатку.

«…ребёнка подвергли допросу с применением методов психологического давления и физического насирия с целью выяснения паролей, которые он мог знать. Продолжительность: три часа четырнадцать минут. Конкретные методы… (далее следовал отрывной лист с грифом «Особые подробности, только для психиатрической экспертизы», но он был аккуратно вырезан). Физическое состояние ребёнка на момент обнаружения: множественные контузионные травмы, перелом левой руки, шоковое состояние…»

– Боже… – выдохнул Хан, прислонившись к стеллажу. – Ему было восемь…

Игнис, стиснув зубы, листал дальше. Нужно было узнать конец.

«…ликвидация угрозы стала возможной благодаря действиям начальника охраны объекта, Громова А.В., который, будучи ранен при первом столкновении, сумел организовать контратаку с оставшимся личным составом (три человека). В ходе завязавшегося боя в лаборатории и прилегающих коридорах, все нападавшие были уничтожены. Громов А.В. получил огнестрельное ранение в живот, но оставался в строю до полной зачистки объекта…»

Последняя страница. Не акт. Справка.

«…в связи с гибелью всего руководящего состава и на основании завещательного распоряжения доктора М. Ярова, временное управление объектом «Убежище-17» и опеку над несовершеннолетним Л. Яровым до достижения им совершеннолетия или иного судебного решения, возлагается на Совет регентов в составе: Громов А.В. (безопасность), (далее следовали вычеркнутые чернилами фамилии, вероятно, учёных, погибших той ночью)… Фактическое оперативное управление объектом, ввиду экстремальных обстоятельств и уникальных познаний ребёнка в системах объекта, осуществляется с его непосредственным участием. Все решения утверждаются Советом. Режим работы – непрерывный. Выходные и отпуска отменены до дальнейшего распоряжения.»

Далее шли подписи. Дрожащая, неуверенная детская – «Л. Яров». И тяжёлый, уверенный росчерк – «А. Громов». И ещё несколько, уже нечитаемых.

Игнис опустил листы. Звук, который он издал, был похож на стон. Папка лежала между ними, как открытая могила. Всё вставало на свои места. Ледяной взгляд шестнадцатилетнего правителя. Его нечеловеческая усталость. Стимуляторы. Неспособность остановиться. Проклятая дата. Громов, охраняющий не просто периметр, а живого призрака той ночи. Этот Дом не был просто убежищем. Это был саркофаг, воздвигнутый над трупом семьи и над живым, искалеченным разумом ребёнка, который теперь, восемь лет спустя, с маниакальной точностью выстраивал свою империю, чтобы такого больше никогда не повторилось. Чтобы контроль был абсолютным. Чтобы слабость – его детская, беспомощная слабость – больше не была смертным приговором.

Они сидели в пыльной темноте, не в силах пошевелиться. Гул генераторов снаружи казался теперь похоронным маршем. Они нашли не просто бумагу. Они нашли источник той чёрной дыры, что засасывала в себя всю жизнь этого места. Они прикоснулись к первородному греху «Дома Яровых». И теперь это знание висело на них тяжёлым, невыносимым грузом. Что делать с этой правдой? Донести? Спрятать? Молчать?

Тем временем в пищеблоке пахло иначе. Не просто тушёнкой и крупой. Воздух был густым, сладковатым и тёплым – запахом прогретой муки, растопленного масла и ванилина. Здесь шла другая, тихая и странная война – война за подобие праздника.

Андрей, красный от жары и напряжения, колдовал у огромного стола, заваленного продуктами из «спецзаказа». Перед ним стояла не котёл, а большой эмалированный таз. В нём лежало тесто – желтоватое, маслянистое, уже подошедшее. Он месил его огромными, привыкшими к топорам и ножам руками, но сейчас эти движения были непривычно осторожными. Он не готовил сдобу лет десять.

– Не клейкое должно быть, а как мочка уха, – проворчал он себе под нос, цитируя давно забытого учителя-кондитера из армейской столовой. – И сахару, чёрт, пожалуй, маловато…

Рядом, на другом столе, Майкл, в свежем фартуке, возился с начинкой. Перед ним в мисках лежали замороженные, а теперь оттаявшие изюм и курага, дроблёные орехи. Он промывал изюм в дуршлаге, его пальцы быстро перебирали ягоды, отсеивая мусор. Его лицо было сосредоточенным, почти счастливым. Здесь, среди этих простых, знакомых запахов, он снова был на своей территории.

– Андрей, с маслом не переборщил? – спросил Майкл, не отрываясь от работы. – Иначе тесто поплывёт при расстойке.

– Сам знаю, – отрезал повар, но в его голосе не было злости. Была концентрация человека, выполняющего сложную, непривычную задачу. – Ты лучше за цукатами следь. Они вон в той синей банце. Если каменные – долой.

Они работали почти молча, обмениваясь короткими, техническими репликами. Это была не кулинарная идиллия. Это была *операция*. Утверждённая сверху. План «Новогодний рацион: приложение 1». Всё было расписано: граммы, минуты, температура. Даже праздник здесь был инженерным проектом.

Виктор, тот самый охранник, заглянул на кухню, поглядывая на стол с вожделением.

– Пахнет, как в старые времена, – сказал он, глубоко вдыхая воздух. – Куличи, что ли?

– Кексы, – поправил его Майкл. – Проще, надёжнее. И дольше хранятся.

– Лишь бы сладко было, – вздохнул Виктор и удалился на пост, унося с собой в мыслях образ пышной, румяной выпечки.

Андрей, вымесив тесто, накрыл таз чистой тряпкой и поставил в самое тёплое место – возле трубы отопления.

– Час простоит. Потом формовать, – констатировал он. – Ты с глазурью разберёшься?

– Разберусь, – кивнул Майкл. Он уже приготовил маленькую кастрюльку для глазури: сахарная пудра (её пришлось молоть из сахара в кофемолке), лимонная кислота, вода. Всё по памяти. По памяти из мира, которого больше не было.

В этот момент в столовую, бледные как полотно, вошли Игнис и Хан. Они шли не как обычно – усталые, но собранные. Они шли, словно неся на плечах невидимый гроб. Их взгляды были пустыми, смотрящими сквозь реальность.

Запах ванили и теста, обычно вызывавший хоть какую-то реакцию, теперь на них не подействовал. Они видели не кухню, а ту самую лабораторию из акта. Слышали не стук ножей, а приглушённые крики и звуки ударов. Они смотрели на Андрея, с его мощными руками, месившими тесто, и видели другую картину – эти же руки, но восьмилетнего мальчика, сломанные и скрученные.

– Что, с архивом управились? – окликнул их Андрей, не оборачиваясь, сосредоточенно протирая стол.

Игнис вздрогнул, будто его ударили.

– Да, – выдавил он. Голос был хриплым, чужим. – Управились.

Он встретился взглядом с Майклом, который смотрел на них с беспокойством. Взгляд Игниса был предостерегающим, почти паническим: *«Ничего не спрашивай. Не сейчас. Никогда.»*

Они молча прошли к раздаче, взяли свои ужины – сегодня, ирония судьбы, был тот самый бигос, – и ушли в свой угол, отвернувшись от всех. Они не могли есть. Они сидели, уставившись в тарелки, где тушёная капуста казалась теперь пеплом и кровью.

А на кухне между тем поднималось тесто. Оно росло, наполняясь воздухом, обещая сладость и утешение, которых не могло быть. Праздник готовился по всем правилам. Секретным приказом. С точным расчётом калорий и психологического воздействия. Но для двух человек в углу столовой весь этот сладкий мираж был теперь насквозь пропитан запахом старой крови и детского ужаса. Они понимали, ради чего построена вся эта жестокая, безупречная машина «Дома Яровых». И это знание было горше самой горькой полыни.

Холод в ангаре был особым – не пронизывающим до костей, как на улице, а тяжёлым, маслянистым, въедливым. Он смешивался с запахами: едкой озоновой гарью от последней контрольной сварки, сладковатым паром от только что залитого в систему антифриза, терпким ароматом свежей краски и всепроникащей пылью. И над всем этим – тишина. Не полная, а напряжённая, звенящая. Тишина после долгой войны.

Джимми стоял посреди этой тишины, замерший между двумя «птицами».

Они больше не походили на раненных зверей. Теперь они были выстроены в линию, строгие и готовые. Ближний самолёт, тот самый «сёдлушка», сверкал свежей окраской на крыльях и фюзеляже – матово-серой, без опознавательных знаков. Его шасси крепко стояло на бетоне, капот двигателя был закреплён, стекло кабины – идеально прозрачным. Второй, тот, что был с погнутым винтом и подломленной стойкой, теперь стоял строго параллельно первому. Его фюзеляж ещё носил следы рихтовки, но конструктивная целостность была восстановлена. Оба пропеллера были выровнены и статичны, но в их неподвижности чувствовалась скрытая энергия, потенциал стремительного вращения.

Ремонт не был «завершён» в обычном смысле. Он был исчерпан. Джимми сделал всё, что мог, с имеющимся инструментом, запчастями и своим знанием. Он не просто заменил детали – он переродил механизмы. Поршневые группы, коленвалы, топливные системы, электропроводка, гидравлика, система управления – всё было разобрано, проверено, отремонтировано или воссоздано заново из подручного материала. Он не ремонтировал – он реинкарнировал.

Его руки, покрытые сетью свежих царапин и засохших капель краски, висели вдоль тела. Вся его спина, плечи, предплечья горели глухой, знакомой болью – болью предельного напряжения, сменяющегося пустотой. Он провёл здесь последние сорок восемь часов почти без перерыва, подгоняемый не приказом, а внутренней необходимостью поставить точку. Спал урывками, на свёрнутом брезенте в углу, просыпаясь от каждого скрипа металла, остывающего на морозе.

Семён подошёл к нему сбоку, не нарушая тишины. Он смотрел на самолёты, и на его суровом, усталом лице было что-то вроде уважения, смешанного с тревогой.

– Ну вот, – произнёс он на выдохе, и в облачке пара повисла вся тяжесть проделанной работы. – Два железных коня. Стоят. Дышат. Тянется к ним рука – кажись, взлетят.

Он посмотрел на Джимми.

– Ты их, выходит, приручил. Совсем.

Джимми молча кивнул. «Приручил» – было точным словом. Он поборол их неисправности, их сопротивление, их «характер». Теперь они были частью его. Продолжением его воли, закодированной в угле пластика, алюминия и стали.

– Запускать будем? – спросил Семён, имея в виду не пробный запуск на стенде, а настоящий, с проверкой всех систем в комплексе.

– Завтра, – хрипло ответил Джимми. Его голос был чужим от усталости и долгого молчания. – Нужно зарядить аккумуляторы, сделать последнюю проверку соосности. И… погоду смотреть.

Они оба посмотрели на закрытые ворота ангара. За ними бушевала метель, сводящая на нет любые полёты. Самолёты были готовы, но мир за стенами – нет.

Двое других механиков, закончив уборку инструмента, тоже подошли. Они не говорили. Просто стояли и смотрели на результат двух месяцев каторжного труда. В их молчании было больше, чем в любых словах. Это было признание. Джимми перестал быть для них «новым», «оружейником», «тем парнем с самолёта». Он стал *Механиком*. С большой буквы. Точкой отсчёта. Тем, кто смог невозможное.

– Ладно, – хлопнул себя по бёдрам Семён, разрывая момент. – На сегодня хватит. Иди отогрейся. Завтра, с ясной головой, последний досмотр. А там… видно будет.

Они разошлись. Механики – в свою каморку в пристройке, Семён – составлять отчёт. Джимми остался один.

Он сделал последний круг вокруг каждого самолёта. Кончиками пальцев провёл по холодному металлу обшивки, проверяя на слух, нет ли где скрытого дребезжания или неровности краски. Заглянул в топливные баки – полные. Проверил щуп уровня масла – в норме. Всё было сделано.

Он подошёл к своему верстаку, где лежали последние, неиспользованные детали, и начал механически, на автопилоте, раскладывать их по ящикам. Его мысли, всё это время сжатые в тугой пружину концентрации, начали медленно распрямляться. И вместе с ними пришло осознание.

Они готовы.

Два транспортных средства. Не для прогулок. Каждый мог взять на борт трёх человек и триста килограммов груза. Или меньше людей, но больше груза. Какого груза? Он посмотрел на дальний угол ангара, где под плотным брезентом скрывалось нечто большое. Туда никто, даже он, без особого приказа не допускался.

Он закончил уборку, потушил основное освещение, оставив только дежурную лампу. В полумраке два самолёта были похожи на гигантских спящих хищников, их формы угадывались в тенях. Он надел свою засаленную куртку и вышел, щёлкнув тяжёлым выключателем.

Дверь в тёплый коридор закрылась, отсекая мир масла и металла. Джимми почувствовал, как его накрывает волна истощения, но под ней – странное, непривычное чувство. Не гордость. Не радость. Готовность. Он выполнил свою часть работы. Он построил инструмент. Теперь всё зависело от того, в чьих руках и для каких целей этот инструмент окажется. И это осознание было холоднее любого ангарного сквозняка. Он направился в сторону жилого крыла, чувствуя, как по спине ползёт не только усталость, но и тяжесть нового, молчаливого вопроса. Вопрос, на который у него не было ответа.

Метель на рассвете 31 декабря была не стихией, а воплощённой яростью. Она не падала – она била горизонтальными шквалами ледяной крошки, выедающей краску и слепящей глаза. Видимость упала до нуля. Ангар «сектора 7-Б» гудел, как улей перед роем. Внутри царил не хаос, а лихорадочная, выверенная до секунды деятельность.

Лет стоял в центре этого ада, и на нём были не привычные тёмные одежды. На нём был утеплённый лётный комбинезон, поверх – разгрузка с планшетом, а на лице – старые, потёртые, но безупречно чистые очки авиатора с затемнёнными стёклами. Очки его отца, Морита. Он смотрел сквозь них на исполинский силуэт под брезентом.

Охранники по его кивку вцепились в тяжёлые полотнища. Брезент, промёрзший насквозь, с гулким шелестом сполз, как шкура с гигантского зверя, обнажив чёрное, угловатое чудовище.

Это не был лёгкий «трёхместник». Это был транспортный самолёт укороченного взлёта и посадки, переделанный до неузнаваемости. Брутальные, прямые крылья были отсоединены и лежали на специальных тележках вдоль фюзеляжа. Четыре мощных турбовинтовых двигателя, закрытые заглушками, смотрели слепыми глазами. Фюзеляж, похожий на распластанную акулу, был покрыт матовой, поглощающей радиоволны краской. Ни опознавательных знаков, ни номеров. Только функциональность и скрытая мощь.

Трое авиаторов – не механики, а именно лётчики и штурман, люди с особым, отрешенным взглядом, – уже ждали. Их присутствие здесь, в самой сердцевине секретности, было самым красноречивым доказательством: Лет готовился к этому долго. Очень долго.

– По плану, – сказал Лет, его голос, приглушённый шумом вентиляции и ветра снаружи, был ровным, но в нём слышалась стальная струна предельного напряжения.

Он не отдавал приказы. Он координировал. Механики (и среди них Джимми, бледный от недосыпа, но с горящими глазами) и авиаторы превратились в единый организм. С помощью тельферов и направляющих, с отработанными до автоматизма движениями, крылья были подняты, подведены к фюзеляжу. Раздались сухие, тяжёлые щелчки быстросъёмных замков – звук бронированной двери в банковское хранилище. Гидравлика зашипела, фиксируя соединения. Проверка контактов, проверка гидролиний. Двадцать минут. Ровно. Самолет, ещё минуту назад бывший грудой разобранного металла, теперь стоял цельный, грозный, готовый к бою.

Всё это время на расчищенной до голого льда взлётной полосе, скрытой от посторонних глаз рельефом и снежными заносами, работала другая команда. Снегоочистители с рёвом отвоёвывали у метели узкую, хрупкую полоску. Прожектора, едва пробивая белую пелену, обозначали её границы. Это было безумие. Взлетать в такое. Но Лет с пилотами, склонившись над картами и данными метеостанции (единственной, что ещё работала в радиусе пятисот километров), обсуждал не «взлетать или нет», а как.

– Окно есть, – сказал старший пилот, мужчина с лицом, вырезанным из гранита. Он ткнул пальцем в график на планшете. – Через сорок минут. Проход между двумя фронтами. Двадцать минут относительной ясности. Потом – снова ад.

– Маршрут? – спросил Лет, не глядя на него, изучая схему ветров.

– Как и планировали. Низко, по ущельям. Пока не выйдем из зоны шторма. Радиомолчание.

– Груз закреплён?

– Так точно.

Больше вопросов не было. Было решение, принятое давно.

Самолёт выкатили из ангара. Ветер немедленно обрушился на него, пытаясь сдвинуть с места, засыпать снегом воздухозаборники. Механики, цепляясь за леерные ограждения, счищали лёд. Лет поднялся по трапу в салон на минуту – проверить последнее. Когда он спустился, его лицо под очками было абсолютно непроницаемым.

Он отошёл в сторону, на защищённый от ветра выступ. Авиаторы поднялись на борт. Заглушки с двигателей сняли. Запуск.

Сначала – одинокий, натужный вой стартера. Потом – глухой хлопок, и первый винт рванулся, превратившись в прозрачный, дрожащий диск. Второй. Третий. Четвёртый. Гул нарастал, переходя в оглушительный, всепоглощающий рёв, от которого дрожала земля и с кромки крыши падали глыбы снега. Четыре мотора выли на полной мощности, борясь с холодом и плотным воздухом.

Лет стоял, не шелохнувшись. Ветер рвал полы его комбинезона, снег налипал на тёмные стёкла очков, но он не сводил взгляда с «Орла» – так он мысленно назвал эту машину.

Самолёт тронулся. Медленно, невероятно тяжело, словно не желая расставаться с землёй. Он пополз по освещённой полосе, набирая скорость. Прожектора выхватывали из мрака его чёрный силуэт, колёса, отбрасывающие фонтаны снежной крупы. Рёв достиг апогея, превратившись в физическое давление на барабанные перепонки.

И затем – отрыв. Не лёгкий взлёт, а тяжёлая, упрямая борьба. Самолёт оторвался от полосы, едва не задев хвостом сугроб, и начал набирать высоту, уходя в слепящую, белую мглу. Он не исчез сразу – его огни ещё долго мигали в снежном хаосе, будто сигналя тем, кто остался.

Потом и они растворились. Остался только гул, который медленно таял в воющем ветре, пока не слился с ним воедино.

Лет простоял ещё несколько минут, пока механики не начали закатывать пустые тележки обратно в ангар. Он снял очки авиатора. Его глаза, неприкрытые, были красными от напряжения, но в них не было ни триумфа, ни облегчения. Была пустота. Пустота после свершения давно задуманного. Пустота человека, который только что выпустил в гибнущий мир свою последнюю, самую тяжёлую фигуру на доске. Он повернулся и медленно пошёл к тёплому свету входной двери, оставив за спиной только следы на снегу, которые метель начала заметать с маниакальной, неумолимой скоростью. «Орёл» улетел. Игра пошла по-крупному. А в Доме пахло ванилью и дрожжами, и никто, кроме горстки людей в ангаре, не знал, что границы их ледяного мира только что раздвинулись до невообразимых пределов.