Полина Закалина
Сильные люди

В жизни есть пронзительные, переломные моменты, которые меняют нас и наше отношение к людям и к жизни в целом. Эти моменты заставляют нас задаваться мучительными, вечными вопросами и задумываться о жизни в целом.

Ночь. ВДЦ Океан. Дружина «Тигрёнок». Кубрик под номером пять, комната три.

Свет в корпусах дружины «Тигрёнок» погас ровно в одиннадцать. Территория ВДЦ «Океан» погрузилась в глубокий, безмолвный сон. Белые кубрики-домики с отдельными входами стояли тёмными, безглазыми коробками.

Внутри кубрика 5/3 было непроглядно темно и невероятно тесно. Комната была маленькой, прямоугольной, казённой, рассчитанной от силы на четверых. Любой посторонний, заглянувший сюда через полчаса, оторопел бы – никто и подумать не мог обнаружить в этой крохотной, душной каморке столько ребят. Стены, оббитые серой, обшарпанной штукатуркой, отслаивались лепешками от вечной, продуктовой влажности. В неровном пятне-выбоине кто-то с богатой фантазией когда-то разглядел нечто, отдалённо напоминающее профиль Ленина, и теперь это было их тайной, никчемной достопримечательностью. С одной стороны стены впритык стояли две двухъярусные, железные, вечно скрипящие кровати. Застелены они были казёнными, зелёными, вечно слегка влажными накидками – как и всё постельное бельё в этом корпусе. Смириться с этим прохладным, липким ощущением было делом привычки – что поделаешь, если за окном вечно дышал и шумел океан. Напротив, у другой стены, теснились узкие шкафчики из белого, вздувшегося от сырости дерева, поверхность которых пошла волнами и горбами, словно старая кожа. Дверь в кубрик была лёгкой, пластиковой, с непослушным, сломанным замком. К счастью, все собравшиеся уже давно научились ловко, с характерным щелчком и подворотом справляться с этой вредной, норовящей захлопнуться дверцей.

На нижней кровати у окна, чуть в стороне от центра комнаты, лежала Лена из Иркутска – высокая, худощавая, с собранными в тугой, неумолимый узел пепельными волосами. Её лицо в свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь стекло, казалось вырезанным изо льда – спокойным и непроницаемым, почти неживым. Она была тем, кого в отряде уважительно звали «Снайпер» за меткие, немногословные, леденящие реплики. Она нащупала в темноте телефон и в общем чате отправила сообщение: просто цифры «5/3» и значок ночи.

Первым, минут через десять, отозвался Максим из Нижнего Новгорода. Щелчок замка, скрип двери. —Ты тут? – прогрохотал его низкий, намеренно приглушённый, доверительный бас. —Тут. Заходи, быстро.

Он вошёл, заполнив собой дверной проём. Коренастый, несокрушимый, с широченными плечами и коротко стриженной щетиной на голове, он был ходячей, непробиваемой крепостью. Даже его пижама – простые серые штаны и чёрная футболка – сидела на нём, как тренировочная форма. Он сел на вечно немытый, прохладный линолеум, прислонившись к вздувшемуся шкафу. —С Матвеем из шестого кубрика чуть не столкнулся. Гулял, наверное. —Не разговорился? —Нет. Я как ниндзя, – Максим хмыкнул, и его квадратная челюсть напряглась в подобии короткой, скупой улыбки. – Только ниндзя в спортивных штанах и с фонариком в телефоне.

Следующей пришла Катя из Екатеринбурга. Она постучала еле слышно, тайно – три коротких стука. Когда Лена впустила её, в щель проскользнула лёгкая, почти невесомая тень: маленькая, почти детская фигурка в огромной розовой толстовке с ушами от костюма кимоно. Лицо, бледное, полупрозрачное и огромноглазое, как у аниме-персонажа, выглядывало из-под капюшона. Она сразу села в самый тёмный угол, у шкафа, и казалось, пыталась в него вжаться, раствориться. —Всё нормально? – тихо спросила Лена. Катя кивнула, и её тонкие плечи дёрнулись в одном быстром, нервном движении. – Просто с соседкой поссорилась. Она говорит, я по ночам скрипю зубами. Как бульдозер. —Может, это ты ей снишься, как бульдозер? – предположил Максим. —Возможно, – пискнула, прошелестела Катя, и её голосок был таким же лёгким и хрупким, колокольным, как она сама.

Потом пришёл Артём из Махачкалы. Он вошёл не крадучись, а уверенно, властно, как хозяин. Стройный, подтянутый, отточенный, в идеально чистых чёрных трениках и белой футболке. Его тёмные, пронзительные, чуть раскосые глаза моментально оценили обстановку, а острый, с горбинкой нос, казалось, уловил малейший запах фальши. Он молча кивнул и поставил на пол пакет яблок. —Из столовой. Наглость – второе счастье, – сказал он с лёгким, едва уловимым кавказским акцентом, в котором чувствовалась привычная, железная привычка к точным формулировкам. Устроился в кругу, заняв своё место.

Затем – Даша из Перми. Она вошла, чуть ссутулившись, как будто невидимый, тяжкий рюкзак вечной усталости тянул её плечи вниз. На её милом, добром, круглом лице с веснушками и тёплыми карими глазами уже в шестнадцать лежала тонкая, но глубокая сеть забот – не старящая, а делающая её серьёзной, повзрослевшей не по годам. На ней были простые спортивные штаны и поношенная, но чистая, уютная кофта. – О, яблоки! А то у меня уже желудок на ужин обиделся. – И она, с лёгким вздохом, опустилась на пол рядом с Артёмом.