# ГИРШТАЙН "Падение"

Даниэль Дасуто

Троянский конь вошел в Трою, но кто сказал, что внутри него нет своих демонов?

Кхалеон Норвинг добился невозможного: он внутри Цитадели. Теперь он правая рука диктатора, архитектор нового мира и надежда Лондона. Но у каждой мечты есть цена. Пока Кхалеон строит хрустальную Башню Порядка, голос в его голове становится громче. Виктор Гирштайн больше не хочет быть просто советником. Он хочет полный контроль.

Тени прошлого оживают: мертвые друзья оказываются живыми мучениками, а исчезнувшие родственники возвращаются в роли чудовищ. Организация Аспиранто готовит удар, который превратит детей в оружие, а город в руины.

Чтобы спасти тех, кого он любит, Кхалеону придется сделать выбор: остаться человеком и проиграть или отдать штурвал внутреннему демону и стать самым эффективным убийцей в истории.

Взлет был долгим. Падение будет мгновенным.

## Глава

### Глава 1: «А вот во Франции…»

Зал Совета тонул в призрачном, мертвенном сиянии газоразрядных ламп. Их свет, обычно рассеянный вечным лондонским смогом, здесь, на вершине власти, был стерильным и безжалостным. Он выбеливал лица до состояния фарфоровых масок и отбрасывал резкие, чернильные тени, в которых, казалось, прятались призраки прошлого. Воздух не пах гарью – он был пугающе чист, насыщен озоном и едва уловимым ароматом дорогого табака.

Для Кхалеона Норвинга этот свет был подобен прожектору в допросной камере. Он сидел не на шатком ящике в закопченном ангаре, а за монументальным столом из черного эбонита и латуни. Его первый Совет. Его пальцы – и живые, и механические – лежали на кромке столешницы, считывая мельчайшую вибрацию. Где-то далеко внизу, в чреве города, ритмично били гигантские паровые поршни, качая жизнь по венам Лондона, но здесь царила тишина склепа.

– Знаковый момент, не находишь?

Голос прозвучал не в ушах, а прямо в мозжечке – холодный, отполированный до блеска, лишенный примесей сомнения. Виктор. Его тень, его броня, его безумие.

– Дебют на сцене, где декорациями служат человеческие судьбы. Твой пульс участился на двенадцать ударов. Ты боишься. Готов ли твой механизм к такому давлению, или лопнет при первой же перегрузке?

– Он выдержит, – мысленно огрызнулся Кхалеон. – Я здесь не для того, чтобы быть декоративной шестеренкой. Я – песок в их подшипниках.

– Песок стирается в пыль, – парировал Виктор с ноткой ледяной насмешки. – Будь резцом. Если твой речевой аппарат даст сбой, я возьму управление на себя. Помни: мы – единый агрегат. Но я – его прецизионная часть. Логика. Расчет. Сталь. Все то, чего тебе, с твоей жалкой рефлексией, так не хватает.

– И все это заперто в клетке из моей плоти, – жестко оборвал его Кхалеон. – Не забывай, кто здесь несущий каркас, Гирштайн.

– О, какая метафора. Что ж, удачи, «каркас». Постарайся не дать трещину.

Присутствие Виктора отступило вглубь сознания, оставив после себя лишь холодный металлический привкус на языке.


В коридоре его ждала Феврония. Она стояла в дверном проеме, и контраст был разительным: среди стали и камня она казалась почти инородным элементом в своей простой льняной рубашке. Но ее улыбка в полумраке была тем самым маяком, который привел его сюда. Именно ее тихая, но несокрушимая настойчивость месяц за месяцем подтачивала броню Тесея, пока двери Совета не отворились.

– Дай мне минуту, – ее голос был тише шелеста пара в радиаторах. – Я провожу тебя. Негоже входить в клетку со львами в одиночку.

Кхалеон кивнул, уставившись на пол, усеянный бликами от латунных плинтусов. За дверью послышался шорох ткани и характерный звон застежек. Ровно через десять минут она вышла. Преображенная.

Лен сменился строгой, вощеной кожей цвета антрацита. На запястьях тускло поблескивали сложные браслеты-коммуникаторы – ее личное оружие в этой войне инженеров. Без лишних слов она взяла его за руку. Ее ладонь была теплой, живой. Кхалеон невольно вздрогнул, и Феврония, уловив этот импульс, тут же разжала пальцы.

– Прости, – шепнула она, и в ее глазах, обычно решительных, мелькнуло смущение. – Привычка… вести подопечных.


Зал Совета встретил их тяжелым взглядом Тесея Цитадеуса. Теперь, без маски, его лицо казалось высеченным из гранита – грубым, постаревшим, но не утратившим силы. Его глаза, цвета закаленной стали, сканировали Кхалеона, словно искали микротрещины в новой детали. В этом взгляде не было приветствия – только калькуляция рисков.

Эдгар, развалившись в кресле с высокой спинкой, выпустил густое облако дыма из портативного испарителя и лениво махнул рукой. На его пальце блеснул массивный перстень-печатка.

– Входи, счастливчик, – пробасил он с той же интонацией, с какой крупье приглашает проигравшего к столу. – Твое место готово.

– Благодарю, – сухо отозвался Кхалеон, опускаясь в кресло. Кожа сиденья скрипнула под ним.

Мари появилась последней. Ее платье из темного бархата шуршало, как крылья ночной птицы. Она заняла место напротив мужа, сложив бледные руки замком.

Тесей поднялся. Его тень накрыла половину стола.

– Совет в сборе. Мари. Эдгар. Феврония. И наш… новообращенный – Кхалеон Норвинг.

Его голос, лишенный резонаторов маски, звучал глуше, но оттого еще более угрожающе.

– Мы собрались здесь не для торжественных речей. В механизм города попал гравий. После подавленного Восстания Туманов заводы лихорадит. Саботаж. Открытое неповиновение на сборочных линиях третьей секции. Паро-гвардия загоняет пар обратно в котел, но давление растет. Производство падает. Мне нужны решения. Эдгар?

Эдгар затянулся, задержал дым и медленно выдохнул, глядя в потолок.

– Мои шестеренки крутятся вхолостую, Тесей. Но, как любил говаривать наш… ушедший в небытие наставник: «А вот во Франции не бунтуют. Ибо там за каждую провинность – не исправительные работы, а билет в один конец на урановые рудники». Считаю тему исчерпанной. Завинтить гайки до упора.

Мари поморщилась, словно от зубной боли.

– Завинтишь сильнее – сорвешь резьбу, Эдгар. Мы и так отняли у них небо, заменив его бронекуполом страха. Клубы Свободомыслия пусты. Людям нужен не кнут, а иллюзия пряника. Дадим им передышку. Откроем склады с продовольствием. Феврония?

– Я воздержусь, – тихо, но твердо произнесла девушка. – Я передаю слово Кхалеону.

Взгляды скрестились на нем. Тяжелый, давящий – Тесея. Насмешливый – Эдгара. Оценивающий – Мари. И полный надежды – Февронии. Кхалеон почувствовал, как кровь стучит в висках, заглушая тиканье настенных хронометров.

– Благодарю за доверие, – начал Кхалеон. Его голос звучал чуждо, слишком ровно. – Касательно аргумента о Франции… Эдгар, ваши данные устарели. Мои источники – перехваченные отчеты дирижабельной почты и сводки из Нижнего Города – рисуют иную схему.

Он сделал паузу, ловя внимание каждого.

– Там бунтуют меньше не из-за страха смерти. Смертью рабочего не испугать, он видит ее каждый день. Там иначе устроен маховик лояльности. Когда давление в котле общества достигает критической отметки, их Управление Паром… стравливает пар. Они проводят опрос. Выясняют цену молчания. Узнают, какая мелкая деталь быта заела, и дают смазку. Не свободу – уступку. И когда человек получает эту кроху, его внутренний механизм делает вывод: «Меня услышали». Конвейер снова запускается. Все, что нужно – это клапан. Диалог.

Тишина в зале стала осязаемой. Тесей медленно повернул голову, напоминая башню тяжелого танка.

– Диалог? – он выплюнул это слово, как бракованную деталь. – И откуда у тебя, Норвинг, столь глубокие познания о французской… социальной механике? Твое личное дело лежит передо мной. Ты ни разу не покидал периметр Лондона.

Спина Кхалеона покрылась липким потом. Но Виктор уже подставил плечо.

– Атакуй. Не оправдывайся.

– Архивы Пневмопочты доступны членам Совета, – солгал Кхалеон, не моргнув глазом. – Я изучал их всю ночь. А слухи из Нижнего Города – лучший барометр, чем ваши официальные доклады. Но теория – это дым. Я предлагаю практику.

Он подался вперед, положив механическую руку на стол. Металл звякнул о металл.

– Люди на улицах… они считают меня своим. Или, по крайней мере, ненавидят меньше, чем ваши мундиры. Допустите меня к ним. Я спущусь в трущобы. Выслушаю. Стану передаточным звеном, шестерней-посредником между их гневом и этим столом. Я готов быть вашим переговорщиком.

Тесей молчал долгую минуту. Его пальцы отбивали дробь по столу.

– Рискованная инициатива. Новичок лезет в топку… Но иного инструмента у нас нет. Предложение принято. К завтрашнему утру – детальный план на моем столе. Заседание закрыто.


Вернувшись в их отведенные покои, больше похожие на золотую клетку, Кхалеон ожидал найти Леонарда спящим под грудой чертежей. Но инженер бодрствовал.

Он сидел за столом, в пятне тусклого света, и вертел в руках какой-то странный, помятый цилиндр пневмопочты. Его лицо, обычно подвижное и живое, сейчас застыло, как гипсовая маска.

– Норвинг, – позвал он. В его голосе не было привычного ехидства. Только тревога. – Сядь. Нам нужно поговорить. Пока ты там играл в политику, кое-что всплыло. Насчет твоего предложения. Насчет Франции… и насчет того, чьи именно руки на самом деле крутят вентили в этой чертовой игре.

Он поднял на Кхалеона взгляд, полный мрачного предчувствия.

– Ты не поверишь, чья подпись стоит на этих "французских" отчетах.


## Глава 2: Призраки и Подмастерья

Тишина в комнате стала вязкой, как остывающая смола. Леонард не мигая смотрел на помятый цилиндр, лежащий на столе.

– Это невозможно, – наконец произнес Кхалеон. Он взял капсулу. Металл был холодным, но пальцы обожгло так, словно он коснулся оголенного провода.

На скрученном листе бумаги, вырванном из какого-то бухгалтерского гроссбуха, стояла дата – вчерашняя. И подпись. Размашистая, с характерным завитком на букве «Р», который Кхалеон видел только в старых архивах дела «Восстания Туманов».

Роман.

– Почерк можно подделать, – механически заметил Кхалеон, хотя внутри него Виктор уже проводил графологический анализ, накладывая линии на память о старых документах.

– Вероятность совпадения 99.8%, – сухо констатировал внутренний голос. – Угол наклона, нажим, микротремор руки. Это писал он. Или кто-то, кто стал его идеальной копией.

– Текст, Кхали, – прошептал Леонард. – Читай текст.

Кхалеон развернул записку полностью. Всего одна фраза:

«Франция молчит, Тесей. А вот Лондон начинает кричать. Не перепутай эхо с голосом».

– Это послание не для нас, – понял Кхалеон. – Пневмопочта сбилась. Капсула должна была попасть в личный приемник Цитадеуса, но застряла в сортировочном шлюзе, который перенаправил её в «архив», куда нас пустили.

– Если Роман жив… – Леонард нервно хихикнул, но в глазах его плескался ужас. – Значит, весь фундамент их власти, вся их драма «мы потеряли друга и построили диктатуру» – это ложь? Или… он прячется?

Кхалеон резко встал.

– Я иду к Тесею.

– Ты спятил?! – Леонард вскочил, преграждая путь. – Это козырь! Спрячь его! Шантажируй! Но не выкладывай карты на стол в первый же день!

– Это не карта, Лео. Это детонатор. И я хочу посмотреть, как взрывается лицо человека, который похоронил своего лучшего друга.


Кабинет Цитадеуса находился на самом верхнем шпиле. Здесь, за бронированным стеклом, Лондон лежал как на ладони – карта из огней и дыма.

Тесей стоял у окна, руки сцеплены за спиной. Он не обернулся, когда тяжелые двери отворились.

– Я ждал план по спуску в Нижний Город, Норвинг. А не визита вежливости.

– План будет, – Кхалеон подошел к массивному столу и положил капсулу на полированное дерево. Звук удара металла о дерево прозвучал как выстрел. – Но сначала объясните мне, как часто мертвецы шлют вам корреспонденцию?

Тесей медленно повернулся. Его лицо было каменным, но когда взгляд упал на капсулу, левый глаз едва заметно дернулся. Он подошел, взял бумагу. Его пальцы, привыкшие ломать хребты и подписывать смертные приговоры, дрогнули.

Он читал одну строку целую вечность.

– Откуда… – голос Тесея сел. Это был не голос диктатора. Это был голос человека, увидевшего привидение. – Где ты это взял?

– Ошибка пневмопочты. Случайность. Или судьба, если вы в нее верите.

Кхалеон внимательно следил за реакцией. Виктор внутри него фиксировал: расширение зрачков, бледность кожных покровов, учащение дыхания. Это не игра. Он действительно не знал.

– Он мертв, – прохрипел Тесей, сминая записку в кулак. – Я держал его тело. Я смывал его кровь со своих рук. Я видел, как его гроб уходил в печь крематория.

– Видимо, печь была холодной, – жестко ответил Кхалеон. – Или в гробу лежало что-то другое. Этот почерк свежий, Тесей. Чернила еще пахнут химией. Ваш друг жив. И он наблюдает за вами.

Тесей рухнул в кресло, словно у него перерезали сухожилия. Великий Архитектор Порядка внезапно стал просто стареющим, испуганным мужчиной.

– Если он жив… – прошептал он, глядя в пустоту. – То все, что я сделал… Все жертвы… Мари… Боже, если Мари узнает…

Он резко поднял взгляд на Кхалеона. В глазах снова сверкнула сталь, но теперь это была сталь отчаяния.

– Ни слова. Никому. Особенно ей. Если это чья-то злая шутка, я сотру шутника в порошок. Но если это он… мне нужно время.

– У вас его мало, – Кхалеон развернулся к выходу. – "Лондон начинает кричать". Кажется, так там написано?


А в это время, на шестьдесят уровней ниже, в сыром тупике Промышленного сектора, двое мальчишек возились с грудой металлолома.

– Да держи ты ровнее, криворукий! – шипел Артур, вытирая смазку со лба. Ему было семнадцать, он был тощим, жилистым и вечно хмурым, как будто родился уже с морщиной меж бровей.

– Я держу ровно, это у тебя прицел сбит! – огрызнулся Феликс. Он был на год младше, рыжий, веснушчатый и с вечной, не убиваемой улыбкой до ушей. – И вообще, зачем нам эта труба? Она весит как твоя мамаша!

– Заткнись, – беззлобно буркнул Артур, затягивая болт на самодельном каркасе. Это было жалкое подобие тех крыльев, что они видели в небе неделю назад. Вместо титана – ржавое железо, вместо сложной гидравлики – велосипедные цепи и пружины от дивана. – Эта труба – лонжерон. Без нее нас размажет по асфальту при первом же прыжке.

– Зато как полетим! – Феликс мечтательно закатил глаза, отпуская железку, которая тут же больно ударила Артура по пальцам. – Представь, Арт! Мы, как тот парень, Кхалеон! "Вжик" – и над патрулем. "Вжух" – и плюнули на шляпу бургомистра!

Артур зашипел от боли, сунул палец в рот.

– Тот парень – инженер, Феликс. А мы – идиоты с помойки. Если расчеты не сойдутся, "вжик" будет только один – когда наши кишки намотает на вентилятор.

– Ой, ну ты и зануда! – Феликс пнул кучу мусора. – "Расчеты, расчеты". Крылья – это свобода! А свобода не любит математику!

– Свобода любит, когда ты жив, – отрезал Артур, снова берясь за гаечный ключ. – Подай отвертку. Мы соберем их. Но мы соберем их правильно. Я не хочу соскребать тебя с мостовой.


Глубоко под городом, там, где старые коллекторы переплетались с забытыми линиями метро, воздух был спертым и влажным. Но в бункере "Аспиранто" пахло лекарствами и стерильной чистотой.

Томас Норвинг стоял у сложной системы жизнеобеспечения. Он был пугающе похож на своего брата – отца Кхалеона – те же резкие черты лица, тот же высокий лоб. Только глаза у Томаса были другими. В них не было доброты учителя, в них горел холодный огонь фанатика и ученого.

– Ты отправил послание? – спросил голос, исходивший не от человека, а, казалось, от самой машины.

В центре комнаты, опутанный трубками и проводами, находилось то, что осталось от Романа.

Его тело ниже пояса отсутствовало. Кожа была бледной, почти прозрачной, испещренной шрамами от ожогов и хирургических вмешательств. Вместо ног – сложная система подвесов. Вместо одной руки – грубый, но функциональный манипулятор. Он не сидел и не лежал – он парил в центре конструкции, поддерживаемый пневматикой.

– Отправил, – кивнул Томас, проверяя показатели на манометрах, качающих питательную смесь в вены друга. – Твой почерк их взбодрит.

– Зря, – прохрипел Роман. Каждое слово давалось ему с трудом, легкие свистели. – Надо было молчать. Пусть Тесей думает, что он победил.

– Он не победил, он запутался, – Томас подошел ближе, глядя в лицо искалеченного революционера. – Кхалеон теперь внутри. Он – новый фактор. Мы должны были обозначить присутствие.

Роман с трудом повернул голову. Его глаза, единственное, что осталось в нем прежнего, горели лихорадочным блеском.

– Тесей… Мари… Они дети, играющие с огнем. Они думают, что управляют городом. Но город пожирает их.

– Мы могли бы закончить это, – жестко сказал Томас. – Один приказ моим спящим агентам. Взрыв газопровода. Коллапс энергосети. Цитадель падет за сутки.

– Нет! – Роман дернулся, и трубки жалобно зазвенели. – Не смей. Хаос – это не выход. Цитадель – это структура. Кости. Если мы сломаем хребет, организм погибнет. Тесей должен править. Он знает, как держать зверя в клетке.

– Он сам стал зверем, Роман! Посмотри на себя! Это он сделал с тобой! Ну, косвенно. Его война!

– Я сам выбрал этот путь, – выдохнул инвалид, прикрывая глаза. – Я должен был сгореть тогда. Ты зря вытащил меня из морга, Том. Зря сшил меня заново. Я – труп, которого забыли закопать.

– Ты – мозг "Аспиранто", – отрезал Томас. – Мы будем ждать. Мы будем наблюдать. И если Тесей оступится… если он потеряет контроль и город начнет умирать по-настоящему… тогда мы выйдем из тени. И заберем власть. Не ради свободы. А ради выживания.

Роман горько усмехнулся потрескавшимися губами.

– "Аспиранто"… Надеющиеся. На что мы надеемся, Том? Что наши ученики окажутся умнее нас?

Он посмотрел на монитор, где мерцали сводки из города. Где-то там, наверху, Кхалеон Норвинг начинал свою игру, даже не подозревая, что под доской, на которой он играет, есть еще один уровень. И фигуры там куда страшнее.

## Глава 3: Хлеб, Зрелища и Шестеренки

Лифт в Нижний Город не имел стен. Это была просто клеть из грубой арматуры, скрежещущая на тросах толщиной с руку Горация. По мере спуска стерильный озон Цитадели сменялся привычным, густым коктейлем из угольной пыли, пота и дешевого пережаренного масла.

Кхалеон стоял, вцепившись в поручень. На нем был простой рабочий комбинезон, но сшитый из ткани, которая стоила дороже, чем жизнь любого обитателя этих глубин. За спиной маячили два гвардейца Цитадели – молчаливые шкафы в броне.

– Дыши глубже, Кхали, – хмыкнул Леонард, стоящий рядом и поправляющий щегольский шарф, который смотрелся здесь так же уместно, как бальное платье на скотобойне. – Чувствуешь? Запах родины. Немного тухлятины, немного отчаяния и много немытых тел. Аж слеза наворачивается.

– Не паясничай, – буркнул Кхалеон.

– Я просто снимаю стресс. Посмотри вниз. Нас там ждут не с цветами. Скорее с гаечными ключами, и не для того, чтобы гайки крутить.


Платформа с лязгом ударилась о дно шахты. Ворота открылись. Перед ними была площадь третьего Сектора – сердце индустриальной зоны. Толпа уже собралась. Сотни лиц, перемазанных сажей. Угрюмые, злые, уставшие глаза. В первом ряду стояли не простые работяги, а заводилы – крепкие мужики с закатанными рукавами и татуировками цеховых братств.

Кхалеон шагнул вперед. Гвардейцы двинулись за ним, но он остановил их жестом.


– Ошибка, – прокомментировал Виктор в голове. Голос его был сухим и язвительным. – Ты входишь в клетку с хищниками и отсылаешь дрессировщиков. Твой рейтинг выживания падает. Но рейтинг харизмы растет. Рискуй.

– Я пришел говорить! – крикнул Кхалеон, стараясь перекрыть гул толпы.

– Говорить?! – рявкнул здоровяк из первого ряда, сплюнув черную слюну под ноги Кхалеону. – Вон, репродукторы на каждом столбе говорят! С утра до ночи! «Работайте усерднее», «Слава Цитадели». Ты-то нам что скажешь, перебежчик? Шмотки на тебе барские, а рука – железная. Ты теперь цепной пес Тесея?

Толпа глухо зарычала, подаваясь вперед. Кто-то поднял обрезок трубы.

– Я тот, кто заставил их погасить Маяк! – Кхалеон поднял механическую руку. Сервоприводы взвыли, и он с силой ударил кулаком по железной балке ворот. Металл со звоном прогнулся. Звук заставил толпу замолчать. – Я тот, кто летал над вашими головами. Я не пес. Я – посредник.

Леонард тут же влез, широко улыбаясь и разводя руками, словно торговец на ярмарке.

– Граждане! Земляки! Ну что вы такие кислые? Мы к вам не с пустыми руками! Мой друг хотел сказать, что Цитадель… э-э-э… обделалась. Да-да! Они боятся. Производство падает, ваши станки стоят, а их задницы мерзнут без тепла. Поэтому они прислали нас спросить: чего вы хотите? Не «работать больше», а реально – чего?

Здоровяк нахмурился, глядя на Леонарда как на умалишенного.

– Чего хотим? – переспросил он. – Да воздуха чистого мы хотим! Вентиляция в пятом цеху не работает полгода. Люди легкие выплевывают к тридцати годам!

– Записано! – Леонард картинно вытащил блокнот. – Вентиляция. Что еще?

– Смены сократить! – крикнула женщина с изможденным лицом. – По четырнадцать часов у станка! Детей не видим!

– Пайки нормальные! В супе скоро одни опилки будут!

– Охрану с цехов убрать, шмонают как воров каждый вечер!

Голоса посыпались со всех сторон. Кхалеон слушал. Он смотрел в эти лица и видел не «массу», не «ресурс», а людей. Того самого старика из переулка. Своего отца.

– Я не могу обещать вам всего и сразу, – громко сказал он, когда гул немного стих. – Но вентиляцию починят. Смены сократят на час. Пайки пересмотрят. Взамен – вы запускаете линии.

– А гарантии? – прищурился здоровяк. – Словами сыт не будешь.

– Гарантия – я, – твердо сказал Кхалеон. – Я останусь здесь. В цеху. Буду работать с вами, пока не запустят вентиляцию. Если обманут – я первый вдохну эту дрянь вместе с вами.

Толпа зашумела, но теперь в гуле слышалось одобрение. Леонард толкнул друга локтем в бок.

– Ну ты герой, – шепнул он. – А если Тесей пошлет тебя к черту с твоими обещаниями?

– Тогда у нас будет бунт, который возглавлю я, – тихо ответил Кхалеон.


В бункере "Аспиранто" мерный писк приборов казался оглушительным. Томас Норвинг протирал спиртом контакты на манипуляторе Романа. Его движения были резкими, нервными.

– Ты видел его? – прохрипел Роман, глядя на экран монитора, где транслировалась запись с камеры наблюдения в третьем Секторе. Кхалеон стоял перед толпой, подняв механическую руку. – У него твои глаза, Том. И упрямство твоего брата.

– У него нет ума моего брата, – огрызнулся Томас, с силой захлопывая крышку инструментального ящика. – Брат был ученым. Он понимал последствия. А этот… щенок играет в мессию. «Я останусь с вами». Идиот. Тесей использует его как живой щит, а потом спишет в утиль.

– Или он станет тем, кем не смогли стать мы, – возразил Роман. Боль прострелила остатки его тела, он поморщился, но продолжил. – Лидером. Не из тени, как мы. А на свету.

– Лидеры на свету долго не живут! – Томас резко развернулся. В его глазах полыхнула застарелая обида. – Ты тоже полез на свет, Роман! И посмотри на себя! Кусок мяса на проводах! Я не позволю, чтобы с племянником случилось то же самое.

– Ты заботишься о нем? – в голосе Романа прозвучало удивление.

– Я забочусь о генетическом материале! – рявкнул Томас. – Он – Норвинг. В его голове – потенциал. Если он сдохнет в канаве, играя в благородство, это будет расточительством.

Он отвернулся к пульту, но Роман заметил, как дрогнули плечи друга. За цинизмом Томаса скрывался страх. Страх потерять последнего родного человека, как он уже потерял брата и почти потерял самого Романа.

– Мы должны связаться с ним, Том, – мягко сказал Роман. – Не сейчас. Позже. Когда он поймет, что Цитадель его предала. Он придет к нам.

– Если доживет, – буркнул Томас.


Вечер в Цитадели был тихим. Кхалеон вернулся в свои покои, вымотанный, пропитанный чужими жалобами и запахом дешевого табака. Он сбросил комбинезон, оставшись в брюках и рубашке, и вышел на балкон.

Ветер здесь, на высоте, был ледяным, но чистым.

– Тяжелый день?

Он не услышал, как она подошла. Феврония стояла у перил соседнего балкона, разделенного с его лишь невысокой декоративной решеткой. Она была без своего кожаного «боевого» костюма, в простом домашнем платье, и ветер трепал её темные волосы

– День как день, – Кхалеон потер виски. – Обещания, торги, ложь во спасение. Обычная политика, верно?

– Ты не врал им, – тихо сказала она. – Я видела сводки. Ты добился распоряжения о ремонте вентиляции. Эдгар был в бешенстве, но Тесей подписал. Ты… удивительный человек, Кхалеон.

Она перегнулась через перила, глядя на него с нескрываемым интересом. В её взгляде не было той холодной оценки, как у Мари, или высокомерия Эдгара. Там было тепло.

– Я просто делаю то, что должен, – он подошел ближе к решетке. Между ними было меньше метра. – Я инженер. Если механизм сломан, я его чиню. Общество – тот же механизм.

– А ты? – вдруг спросила она. – Твой механизм… он болит?

Кхалеон замер. Она смотрела на его руку. Не с жалостью, не с отвращением, как многие, а с какой-то нежной грустью.

– Иногда. Фантомные боли. Кажется, что пальцы все еще там, чувствуют холод… А потом смотришь – а там металл.

– Металл тоже может чувствовать, – Феврония протянула руку через решетку. Её пальцы коснулись холодного титана его предплечья.

Кхалеон дернулся было убрать руку, но не смог. Прикосновение было легким, почти невесомым. Тепло ее кожи передалось металлу, и сенсоры, настроенные Элайзой на максимальную чувствительность, передали этот сигнал в мозг не как «давление», а как… нежность.

– Холодный, – прошептала она, не убирая руки. – Но внутри бьется ток. Как кровь. Ты не машина, Кхалеон. Не дай этому городу убедить тебя в обратном.

Она подняла глаза. Их взгляды встретились. В сумерках ее зрачки казались бездонными. Виктор в голове Кхалеона, обычно комментирующий все едкими замечаниями, сейчас молчал. Тишина. Полная, звенящая тишина внутри, где обычно царил хаос.

Кхалеон, повинуясь порыву, который не мог контролировать, накрыл её ладонь своей живой рукой.

– Спасибо, – хрипло сказал он. – Феврония.

– Зови меня Фев, – она чуть улыбнулась, и уголки её глаз собрались в лучики. – Для друзей. Или… для тех, кто понимает.

Она мягко высвободила руку, но тепло осталось – и на металле, и на коже.

– Спокойной ночи, Кхалеон Норвинг. Постарайся поспать. Завтра будет битва посерьезнее цехового бунта. Завтра бал в честь "примирения". И поверь, танцевать там опаснее, чем летать под пулями.

Она ушла, оставив за собой шлейф аромата лаванды и машинного масла. Кхалеон остался стоять, прижимая механическую руку к груди, там, где под ребрами билось предательски живое, человеческое сердце.

– Химия, – наконец проснулся Виктор. Голос его был непривычно тихим, без яда. – Дофамин, окситоцин. Опасный коктейль. Ослабляет бдительность.


– Заткнись, – беззлобно ответил Кхалеон. – Просто заткнись.


– Я лишь фиксирую факты. Но… – Виктор сделал паузу. – Рука действительно стала теплее. Любопытный феномен.


## Глава 4: Икары со Свалки


Нижний Город не знал понятия «тишина». Даже ночью, когда основные смены заканчивались, этот лабиринт из ржавого металла и кирпича продолжал стонать, скрипеть и кашлять паром.

В тупике заброшенного коллектора, который местные называли «Кишкой», кипела работа. Вернее, кипел украденный сварочный аппарат, плюясь искрами в лужи мазута.

– Держи ровнее, Фел! У тебя руки трясутся, как у портового пьяницы!

Артур откинул защитный щиток – кусок закопченного стекла, примотанный проволокой к шапке-ушанке. Его лицо было перемазано сажей так, что белели только глаза и зубы, стиснутые от напряжения. Ему было семнадцать, но глубокая складка между бровей делала его похожим на старика.

Феликс, висевший вниз головой на балке и удерживающий тяжелый лист железа, жизнерадостно оскалился.

– Это не руки трясутся, Арт! Это вибрация моего энтузиазма! Или того супа, что мы ели в обед. Кстати, ты уверен, что крысиный хвост должен был так хрустеть?

– Заткнись и держи, – прорычал Артур, снова опуская щиток.

Электрод зашипел, сшивая два куска металла – остатки вентиляционной трубы и раму от старого велосипеда.

Их творение не имело ничего общего с изящными, похожими на птиц крыльями Кхалеона Норвинга. То, что собирали парни, напоминало кошмар водопроводчика. Громоздкое, угловатое, сваренное из мусора и надежды. Паровой котел за спиной был сделан из переделанного огнетушителя, а сопла маневровых двигателей – из обрезков водосточных труб.

Это было уродливо. Это было опасно. И это было всем, что у них было.

– Готово, – Артур выключил сварку и устало осел на кучу ветоши. – Остывает.

Феликс спрыгнул с балки, приземлившись с кошачьей грацией, несмотря на тяжелые, подбитые железом ботинки. Он тут же подскочил к конструкции, поглаживая еще горячие швы.

– Красотка, – выдохнул он с благоговением. – Назовем её «Ласточка».

– Назовем её «Гроб на паровой тяге», – мрачно поправил Артур, вытирая руки промасленной тряпкой. – Феликс, ты хоть понимаешь, что если тот клапан, который мы сняли с насоса, не выдержит… тебя просто сварит заживо? Как рака.

Феликс отмахнулся, но в его глазах на секунду мелькнула тень. Он был шутом, балагуром, вечным двигателем их дуэта, но он не был идиотом. Он видел шрамы на руках Артура. Видел, как тот не спит ночами, пересчитывая давление в контурах на обрывке газеты.

– Лучше свариться в небе, Арт, чем сгнить у станка, как мой батя, – тихо сказал Феликс, и улыбка сползла с его лица. – Ты видел его легкие? Когда он кашлял… там была черная слизь. Я не хочу так. Я хочу туда.

Он ткнул пальцем вверх, в закопченный потолок коллектора, за которым угадывалось такое же закопченное небо.

Артур вздохнул. Он подошел к другу и положил руку ему на плечо.

– Мы выберемся. Я обещаю. Но не через трубу крематория. Давай, помогай надевать.

Процесс облачения был похож на средневековую пытку. Ремни, вырезанные из старых приводных лент конвейера, впивались в тело. Каркас весил килограммов тридцать, не меньше. Когда Феликс застегнул последний карабин на груди, он крякнул и согнулся.

– Тяжеловато…

– В воздухе станет легче. Если полетит.

– Когда полетит! – поправил Феликс.


Они вышли из коллектора на край огромного котлована – заброшенного карьера, куда десятилетиями сливали промышленные отходы. Дно терялось в ядовито-зеленом тумане. До другой стороны было метров сто.

Идеальное место для самоубийства. Или для чуда.

Артур проверил манометр на спине друга. Стрелка дрожала в красной зоне.

– Давление в норме. Критическое, но в норме. Помнишь, что я говорил?

– Рычаг на себя – подъем. От себя – форсаж. Кнопка с черепом – экстренный сброс пара, если задница начнет гореть.

– И не пытайся маневрировать, – строго добавил Артур. – Просто перелети на ту сторону. Прямая линия. Понял?

– Так точно, капитан Зануда! – Феликс подмигнул и натянул на глаза летные очки – единственную действительно дорогую вещь, которую они украли на рынке.

Артур отошел назад. Его сердце колотилось так, что отдавалось болью в ребрах. Он воспитал Феликса. Нашел его три года назад, когда тот, тощий и побитый, пытался украсть у него кусок хлеба. С тех пор Артур был мозгом, а Феликс – душой их маленькой банды. И сейчас он своими руками привязал душу к бомбе.

– Давай! – крикнул Артур, перекрестив пальцы в кармане.

Феликс глубоко вдохнул, выдохнул и рванул рычаг.

За его спиной раздался звук, похожий на вопль раненого бизона. «Ласточка» чихнула, выбросила облако черного дыма, а затем струя перегретого пара ударила в землю.

Феликса подбросило. Не плавно, как Кхалеона, а рывком, словно пинком под зад.

– Ю-ху-у-у! – заорал он, болтая ногами в воздухе.

Он летел! Криво, боком, оставляя за собой шлейф копоти, но летел! Ржавая конструкция тряслась, гайки звенели, но сварка Артура держала.

Артур смотрел на это, забыв дышать. В этом нелепом, грязном полете над ямой с химикатами было столько дикой, необузданной красоты, что у него защипало в глазах.

Феликс преодолел половину пути. Он был выше уровня крыш трущоб. Он видел то, что не видел никто из их соседей – горизонт.

– Арт! Я вижу реку! Я вижу…

БАХ!


Звук лопнувшей трубки хлестнул по ушам. Из левого сопла вырвался сноп искр. «Ласточку» крутануло.

– Феликс! – заорал Артур, бросаясь к краю обрыва.

Парня закручивало в штопор. Он падал. Не камнем, но по спирали, прямо в зеленый туман на дне карьера.

– Сброс! Жми сброс, идиот!!!

Феликс, видимо, услышал. Или сработал инстинкт. Раздалось шипение, облако белого пара окутало фигуру, и давление в двигателе упало. Это замедлило падение, но не остановило его.

Он врезался в кучу мусора на склоне карьера с грохотом рассыпающейся посудной лавки.

Артур, не помня себя, скатился по склону, раздирая руки о камни и арматуру.

– Фел! Фел!

Он нашел друга в груде металлолома. Крылья были искорежены, превращены в груду хлама. Феликс лежал неподвижно, его лицо было белым, из носа текла тонкая струйка крови.

Артур упал рядом, дрожащими руками расстегивая ремни.

– Живой… Только будь живой… Я убью тебя, если ты умер, слышишь?!

Феликс закашлялся. Сначала хрипло, страшно, потом сплюнул кровь. И открыл один глаз. Второй уже начал заплывать синяком.

– Арт… – прошептал он.

– Я здесь. Я здесь, братишка. Ничего не сломано? Спина? Ноги?

– Арт… ты видел? – Феликс улыбнулся разбитыми губами, и в этой улыбке было столько счастья, что Артуру захотелось его ударить и обнять одновременно. – Я летел. Я видел реку. Она… она серебряная, Арт. Не черная. Серебряная.

Артур опустил голову на грудь друга и истерически рассмеялся.

– Ты идиот, Феликс. Ты чертов, везучий идиот.


На вершине карьера, скрытая тенью нависшей плиты, стояла фигура. Человек опустил бинокль.

– Объект 1 и Объект 2, – тихо произнес он в маленький микрофон на воротнике. – Испытание прошло… удовлетворительно. Техническое исполнение – примитивное. Потенциал пилота – высокий. Уровень безрассудства – критический.

– Продолжать наблюдение? – раздался в наушнике голос Томаса Норвинга.

– Нет. Вербовать. Нам нужны такие идиоты. «Аспиранто» нужны свежие крылья.

Человек развернулся и исчез в темноте, оставив двух мальчишек внизу праздновать свое второе рождение среди мусора и обломков мечты.


## Глава 5: Садовник и Мясник


Бункер «Аспиранто» располагался не просто под землей. Он находился в «слепой зоне» города – в техническом пространстве между линиями метрополитена и древними катакомбами, которые не были нанесены ни на одну карту Цитадели.

Здесь не было окон. Стены были обшиты свинцовыми панелями, чтобы глушить любые сигналы. Воздух прогонялся через замкнутую систему регенерации и имел специфический привкус – стерильности, застарелой крови и электричества.

Томас Норвинг стоял у центрального резервуара. Его руки, затянутые в резиновые перчатки, работали с пугающей сноровкой, меняя фильтры в системе жизнеобеспечения.

– Давление в третьем контуре падает, – заметил он вслух, скорее для себя, чем для собеседника. – Твои почки снова сбоят, Роман. Придется увеличить дозу диализата.

Роман висел в центре сложной конструкции из трубок и хромированных манипуляторов. Его тело заканчивалось чуть ниже ребер. Дальше шла сложная биомеханическая «юбка», соединяющая живую плоть с машиной.

Он открыл глаза. В них плавала вековая усталость.

– Оставь их в покое, Том. Дай им отказать.

– Отказ органа – это техническая неисправность, – отрезал Томас, щелкая тумблером. Насос тихо загудел, прогоняя по прозрачным трубкам янтарную жидкость. – А неисправности мы чиним. Ты нужен мне функциональным.

– Я нужен тебе мертвым, – прохрипел Роман. – Мертвым символом. Живой я только мешаю тебе играть в бога.

Томас замер. Он медленно стянул перчатку, обнажив руку с длинными, тонкими пальцами пианиста или хирурга.

– Я не играю, Роман. Я работаю. Пока Тесей строит стены, а твой… – он запнулся, подбирая слово, – *последователь* Кхалеон играет в героя, кто-то должен думать о виде как таковом. Человечество слабо. Мы должны эволюционировать. Или мы вымрем.

Роман горько усмехнулся. Смех перешел в булькающий кашель.

– Знаешь, кого ты мне напоминаешь, Том? Своего брата. Отца Кхалеона.

Томас резко развернулся. Лицо его исказилось, словно от зубной боли.

– Не смей.

– Почему? – Роман подался вперед, насколько позволяли фиксаторы. – Он тоже хотел сделать мир лучше. Он верил в образование. В то, что если людям дать знания, они перестанут убивать друг друга. Он был садовником, Том. Пытался вырастить цветы на угольной куче.

– Он был идиотом! – рявкнул Томас, швыряя перчатки на металлический стол. Звук эхом отразился от стен. – Слабаком! «Садовник»… Он позволил системе раздавить себя, как червяка! Он даже не сопротивлялся, когда за ним пришли! Он верил в «правосудие»!

Томас подошел к резервуару вплотную, глядя снизу вверх на изувеченного революционера.

– Знаешь, что он сказал мне, когда я предлагал ему бежать? Когда я говорил, что грядет буря? Он сказал: «Томас, насилие порождает только насилие. Мы должны быть примером». И где теперь его пример? В безымянной могиле! А его сын вынужден отрезать себе руку, чтобы выжить!

– Он сохранил душу, – тихо ответил Роман. – А что сохранил ты, брат? Кроме коллекции органов в банках?

– Я сохранил тебя, – ледяным тоном парировал Томас. – И я сохранил знания. Мой брат хотел учить овец быть добрыми. Я же хочу превратить овец в волков, чтобы их перестали стричь. Кхалеон – это первый удачный гибрид. Генетика Норвингов, закаленная травмой. Он – мой эксперимент, который вышел из-под контроля, но показывает потрясающие результаты.

В этот момент пневматическая дверь шлюза с шипением открылась. В бункер вошел агент – тот самый человек, что наблюдал за Артуром и Феликсом на карьере. Он был неприметен, словно серая моль: серое пальто, серое лицо, пустые глаза.

– Доклад, – бросил Томас, мгновенно переключаясь с истерики на деловой тон.

Агент положил на стол папку и несколько фотографий.

– Объекты найдены. Двое. Возраст 16 и 17 лет. Собрали летательный аппарат из металлолома. Принцип действия примитивный, но рабочий. Пилот выжил после падения с высоты тридцати метров.

Томас схватил фотографии. На зернистых снимках были видны «Ласточка», рыжий парень, летящий кувырком, и его друг, раздирающий руки в кровь, пытаясь помочь.

– Интересно, – пробормотал Томас, разглядывая схему двигателя, нарисованную Артуром на стене коллектора (агент успел заснять и ее). – Интуитивное понимание термодинамики. Грубо, грязно, но талантливо.

– Они дети, Том, – голос Романа был полон боли. – Оставь их.

– Дети – это пластилин, – Томас даже не посмотрел на него. – Взрослые уже затвердели, их можно только сломать. А этих… этих можно вылепить.

Он повернулся к агенту.

– Вербуй.

– А если откажутся? – бесцветным голосом спросил агент.

– Предложи ресурсы. Металл, инструменты, еду. Если откажутся – припугни. Скажи, что Цитадель уже идет по их следу. Сделай так, чтобы «Аспиранто» стало их единственным убежищем. Нам нужны инженеры-камикадзе.

– Ты чудовище, – прошептал Роман. – Ты создаешь армию мертвецов.

Томас подошел к пульту управления системой жизнеобеспечения Романа.

– Я создаю будущее. А будущее строится на костях прошлого.

Он нажал кнопку. В вены Романа впрыснулось седативное.

– Спи, друг мой. Твоя совесть слишком громкая. Она мешает мне думать.

Глаза Романа начали закрываться. Мысли путались, уходя в вязкую темноту наркотического сна. Последнее, что он видел – это спина Томаса, склонившегося над фотографиями двух мальчишек, которые просто хотели увидеть небо, а попали под микроскоп безумного ученого.

– Артур… Феликс… – едва слышно прошептал Роман, прежде чем отключиться. – Бегите…

Но его никто не услышал. В бункере «Аспиранто» слушали только биение машин.

Ты прав, извини, я немного форсировал события в Совете и сделал Виктора слишком "машинным". Давай скорректируем.

## Глава 6: Эхо и Предложение


Двери Зала Совета были заперты изнутри. Это случалось крайне редко, и от этого воздух в помещении казался сгущенным до состояния желе.

Тесей не сел во главе стола. Он мерил шагами пространство у окна, как зверь в клетке, только клеткой был весь Лондон.

– Это невозможно, – в десятый раз повторил он, останавливаясь и сверля взглядом злосчастный цилиндр на столе. – Это чья-то больная шутка. Эдгар?

Эдгар, сидевший с неестественно прямой спиной, нервно крутил незажженную сигару.

– Мои люди проверили канал. Пневмопочта пришла с внешней линии, но код шифрования… Тесей, этот код устарел пять лет назад. Мы сменили протоколы после пожара в Архиве. Единственный, кто мог использовать старый шифр и пройти через брандмауэр как «приоритет ноль»…

– Это призрак, – глухо сказала Мари. Она не плакала, но её лицо напоминало застывшую маску скорби. Её пальцы судорожно сжимали край стола, побелев от напряжения. – Мы не добили его.

– Кого? – резко спросила Феврония. – О ком вы говорите?

– О прошлом, которое мы закопали, но забыли вбить осиновый кол, – огрызнулся Эдгар.

Кхалеон сидел тихо, стараясь слиться с мебелью. Но внутри него бушевал концерт.

– Посмотри на них, – пробурчал Виктор в голове. Голос его звучал вальяжно, словно он сидел в кресле с бокалом дорогого вина и наблюдал за комедией. – Пауки в банке, которым подкинули дохлую муху. Тесей ищет логику там, где её нет. Мари ищет мистику. А Эдгар просто ищет, кого бы пристрелить, чтобы успокоиться. Обожаю запах паники по утрам.

– Это почерк Романа, – прошептала Мари, протягивая руку к записке, но не касаясь её. – Этот завиток на «Р»… Он всегда так делал, когда торопился.

– Почерк можно подделать! – рявкнул Тесей. – Любой графолог с лупой сделает копию! Вопрос не в почерке, а в знании. «Франция молчит»… Откуда этот «шутник» знает про наши переговоры с Парижем? Об этом знали только мы пятеро!

В зале повисла тишина, тяжелая и липкая. Подозрение, как ядовитый газ, начало заполнять пространство. Каждый посмотрел на каждого.

– О-о-о, пошла жара, – хмыкнул Виктор. – Ставки сделаны, ставок больше нет. Сейчас начнут жрать друг друга. Не вмешивайся, Кхали. Дай им насладиться паранойей. Это блюдо лучше подавать холодным.


– Ты подозреваешь нас? – тихо спросил Эдгар, и его ленивые глаза превратились в щелки прицела. – Меня? Мари?