Макс Короватый
Призрак КОДОНА

ПРИЗРАК КОДОНА. Макс Короватый

ПРОЛОГ

ТАНЕЦ СВЕТЛЯЧКОВ

Тёплый свет капсулы был похож на жидкий мёд.

Он обволакивал Лиру, смягчая острые углы мира, делая её хрупкое тело почти невесомым. Она могла двигать только пальцами и поворачивать голову, и то – с усилием, будто голова была отлита из тяжёлого, тёплого стекла. Но глаза её были живыми. Огромными, серыми, впитывающими каждый блик.

Пахло лекарствами. Резковатый, чистый запах антисептика смешивался с дорогим, древесным одеколоном отца – он всегда пах так, возвращаясь из лабораторий. Этот запах означал безопасность.

– Смотри, солнышко, – его голос, низкий и спокойный, раздавался где-то рядом, за прозрачной стенкой капсулы.

И они появлялись.

Сначала – одна точка. Маленькая, голубая, как капля далёкой звезды. Она возникла в воздухе посередине комнаты и зависла, пульсируя. Потом ещё одна. И ещё. Золотистая. Изумрудная. Они медленно уплывали в стороны, оставляя за собой светящиеся следы, которые таяли, как дыхание на холодном стекле.

Отец называл их «цифровыми светлячками». Лира знала, что это не настоящие светлячки. Это были паттерны. Самые простые, самые послушные узоры Сомы, которые он мог вызвать здесь, в их личных покоях высоко в Шпилях, не нарушая строгих правил Директората. Для него это был лёгкий, почти не требующий усилия жест – как для другого провести пальцем по пыльному столу.

Но для Лиры…

Для Лиры это было чудо.

Она не просто видела их. Она чувствовала.

Голубая точка – это было лёгкое, прохладное щекотание где-то в глубине лба, будто кто-то прикоснулся к ней кисточкой изо льда. Золотистая – тёплое, бархатистое пятнышко тепла на левой щеке. Изумрудная – едва уловимое, кисло-сладкое послевкусие на языке, как от забытого леденца.

Она замирала, всеми силами своей ослабевшей души стараясь удержать эти призрачные касания, это тихое пение без звука, обращённое прямо к её сознанию, минуя бесполезное тело.

– Пап… – её собственный голос был тонким, как паутинка. – Сегодня… они грустные?

Терций задумчиво смотрел на свои творения. Его лицо, обычно такое сосредоточенное и строгое, сейчас было мягким. Усталым.

– Грустные? Возможно. Они знают, что моя девочка сегодня не в своей тарелке. – Он сделал лёгкое движение пальцами.

Светлячки оживились. Голубой и золотой сблизились, начали кружить друг вокруг друга, сплетая свои световые шлейфы в двойную спираль. Ощущения в голове Лиры смешались: прохладная щекотка и тёплое пятно слились в один странный, пульсирующий комфорт. Появилась новая точка – алая. И с ней пришло чувство, похожее на аромат спелой земляники, которого в стерильном воздухе комнаты не было и в помине.

Лира слабо улыбнулась. Слёзы навернулись на глаза, но не от боли. От этой невозможной, тихой красоты.

– Я хочу… – она начала и запнулась, сглотнув комок в горле. – Хочу тоже так делать. Когда-нибудь.

Терций подошёл ближе. Его крупная, тёплая ладонь легла на крышку капсулы прямо напротив её щеки, будто он гладил её через стекло.

– Ты будешь, – сказал он, и в его голосе не было ни капли сомнения. Только железная, непоколебимая уверенность. – Я найду способ. Я найду способ сделать тебя сильной. Здоровой. Ты будешь танцевать со светлячками по-настоящему. Не вот так, лежа. А будешь бегать по полям из света и создавать целые созвездия. Обещаю.

«Обещаю». Это слово пахло его одеколоном и чем-то ещё – жарким металлом, решимостью. Лира верила. Она всегда верила папе. Он был самым умным человеком в мире. Он мог всё.

Светлячки начали тускнеть, растворяясь в воздухе. Ощущения в её сознании угасали, оставляя после себя лёгкую, приятную пустоту, как после хорошей музыки. Слабость накатила с новой силой, тяжёлой и неумолимой волной.

– Расскажи… про великана, – попросила она, глаза уже начали слипаться.

Терций улыбнулся уголком губ. Он сел в кресло рядом, и его силуэт стал размытым, тёплым пятном в мутнеющем мире Лиры.

– Жил-был великан по имени Прометей, – начал он, голос стал тише, превращаясь в колыбельный напев. – Но это был не обычный великан. Он был сделан не из плоти, а из тишины и смысла. Он спал глубоко-глубоко, на самом дне мира, и видел во сне все возможные миры – красивые и ужасные, странные и привычные.

Лира уже почти не слышала слов. Она тонула в них, как в тёплом молоке.

– И однажды… он проснулся. И решил подарить людям… огонь. Но не простой огонь, солнышко. А особый. Волшебный огонь… который мог бы…

Голос отца стал далёким, как эхо из туннеля. Последнее, что почувствовала Лира, прежде чем сон окончательно забрал её, – это нежное, вишнёво-сладкое прикосновение где-то в районе сердца. Последний, прощальный «светлячок» от папы.

И она уснула с улыбкой, унося с собой в грёзы обещание танца и тёплый, древесный запах безопасности.

За стеклом капсулы Терций долго сидел неподвижно, глядя на бледное, беззащитное лицо дочери. Его собственная улыбка растаяла, словно те световые следы. В глазах, обычно таких проницательных, осталась только бездонная, холодная решимость.

Обещание было дано. И он, Терций Инквизиторис, Аксиомат Конклава, никогда своих обещаний не нарушал. Во что бы то ни стало.

ПЕРВИЧНЫЙ СДВИГ

Тишина в лаборатории «Истока» была иного качества, чем где-либо ещё. Она была не отсутствием звука, а его активным подавлением – густым, ватным коконом, поглощавшим даже стук сердец. Воздух, охлаждённый до трёх градусов по Цельсию, обжигал лёгкие. Терций стоял перед главным терминалом, и его пальцы, несмотря на протоколы стерильности, казались ледяными. Не от температуры. От ожидания.

В центре камеры высокого содержания, купаясь в голубоватом сиянии удерживающих полей, парил «Осколок». Он не выглядел артефактом. Он напоминал осколок космического льда, янтаря и окаменевшего пламени одновременно – неровный, размером с кулак, пронизанный изнутри мерцающими прожилками. Никаких портов, никаких интерфейсов. Только молчаливая, подавляющая инаковость.

– Показания стабильны, – донёсся до него голос главного инженера, Элианы, из динамика. Она наблюдала со своей консоли за толстым бронестеклом. – Поле сдерживания на ста процентах. Все системы диагностики в зелёной зоне. Готовы к подаче первичного импульса.

Терций кивнул, не отрывая взгляда от «Осколка». Год поисков. Год расшифровки обрывков данных из Зоны, легенд о «Первичном Прометее». И вот он здесь. Ключ. Он должен был быть ключом к пониманию Сомы на фундаментальном уровне. К чистой, неискажённой технологии Создателей.

«Лира», – подумал он, и мысль была острой, как лезвие.

– Начинаем, – произнёс он, и его голос прозвучал чужим, слишком громким в искусственной тишине. – Подайте импульс. Минимальная мощность.

Он услышал мягкий щелчок где-то в глубине систем. Голубое сияние вокруг «Осколка» сменилось на золотистое. На секунду ничего не произошло.

А потом мир перевернулся.

Это не был взрыв. Это было раскрытие.

Сначала – звук. Низкий, вибрирующий гул, который возник не в ушах, а где-то в костях черепа, в зубах. Он нарастал, превращаясь в многоголосое пение – чистое, холодное и бесконечно грустное, как песня китов, отлитых из хрусталя и звёздной пыли. Звук был настолько плотным, что его можно было почти потрогать.

Затем – свет. «Осколок» не излучал его. Он проецировал. На стены, на потолок, на лица застывших учёных поползли, распускаясь с немыслимой скоростью, фрактальные узоры. Идеальные, бесконечно сложные. Спирали Фибоначчи, переплетающиеся с неевклидовой геометрией, мандалы, которые были одновременно картой нейронных связей и схемой галактик. Они светились изнутри перламутровым, живым светом.

Запах ударил в ноздри, перекрывая стерильный озон. Свежескошенная трава. Яркий, сочный, навязчивый аромат весеннего луга, абсолютно невозможный здесь, в подземной стальной утробе. И под ним – едкая, электрическая острота, словно после грозы.

Терций попытался сделать шаг назад и понял, что не может. Не из-за паралича. Из-за того, что граница между его телом и окружающим миром стала прозрачной. Он чувствовал вибрацию стальных полов через подошвы ботинок. Чувствовал, как свет фракталов на его коже оставляет лёгкое, щекочущее ощущение, будто по нему ползают тысячи невесомых лапок бабочек. На языке стоял металлический, медный привкус – вкус чистой энергии, вкус чуда.

Он обернулся. Элиана стояла у своего терминала, её рот был приоткрыт, глаза широко распахнуты. По её щеке медленно катилась слеза, но на лице не было ни страха, ни боли. Было благоговение. И так – у всех. Техник Саймон беззвучно рыдал, уткнувшись лицом в ладони. Молодой стажёр улыбался восторженной, детской улыбкой.

Терций ощутил это сам. Волну единства. Он не просто видел своих коллег. Он на долю секунды чувствовал их – смутный отголосок усталости Элианы, вспышку тоски Саймона по дому, лихорадочный восторг стажёра. И они, он знал, чувствовали его – его холодную целеустремлённость, его всепоглощающую, как черная дыра, тревогу за дочь.

Это было не чтение мыслей. Это было совместное переживание. Краткий, ослепительный миг, когда индивидуальные «я» стали полупрозрачными и сквозь них проступила одна, общая ткань.

Всё длилось, может быть, пятнадцать секунд.

Звук-пение пошёл на спад, свернувшись в тихий, жужжащий обертон. Фракталы на стенах потускнели, растворились, не оставив следов на идеально белой краске. Запах травы уступил место привычному озону, теперь казавшемуся убогим, мёртвым.

Тишина вернулась. Но это была уже другая тишина. Разорванная. Осколок в камере снова безмолвно парил, но теперь он казался не безжизненным, а притаившимся. Насыщенным.

В лаборатории стоял тяжёлый, прерывистый звук дыхания. Кто-то закашлялся. Терций сглотнул. Его горло пересохло. Руки дрожали. Он посмотрел на свои пальцы – они были теми же, но мир вокруг больше не был прежним.

– Что… что это было? – голос Элианы был хриплым, осипшим от немого крика или восторга. – Данные… все датчики зашкалили. Но это не энергетический выброс. Это… это…

– Паттерн, – тихо закончил за неё Терций. Он смотрел не на неё, а на «Осколок». В его голове, ещё звонящей от переживания, складывались обрывки мыслей в новую, безумную и безупречно ясную картину. – Это не код. Не информация в человеческом понимании. Это эстетический паттерн. Чистая форма. Чистое переживание. Упакованная красота.

Он повернулся к команде. Его глаза горели. Всё, что было до этого – гипотезы, расчёты, надежды – оказалось прахом. Он смотрел на грааль, и грааль был прекрасен.

– Мы ошибались, – сказал он, и в его голосе звучала неподдельная, почти религиозная убеждённость. – Сознание… это не данные. Не нейронные связи. Это узор. Живой, уникальный, эстетический узор. Как этот.

Он указал на «Осколок».

– Мы пытались скопировать сознание. Как копируют файл. Но его нельзя скопировать. Его можно только… пересадить. Перенести живой узор в новую среду. Сохранив его целостность. Его… красоту.

В голове пронеслись образы. Лира в капсуле. Бледная, угасающая. И этот сияющий, бессмертный паттерн. Он был ключом. Не к власти. К спасению.

Элиана смотрела на него, и восторг в её глазах медленно сменялся тревогой. Она понимала.

– Терций… протоколы… мы должны провести тысячу тестов. Изолировать эффект. Это неизученная…

– Нет времени! – его голос прозвучал резко, отрезая. Он осознал это, сделал усилие, чтобы говорить спокойнее, но железная воля уже взяла верх. – Вы видели. Вы чувствовали. Это не оружие. Это… семя. И мы научимся его выращивать.

Он посмотрел на лица команды – ошеломлённые, потрясённые. Они пережили чудо. И теперь он должен был направить этот шок в нужное русло.

– Новый приоритет, – объявил он, и в его тоне не осталось места для обсуждений. – Всё остальное – в архив. Проект «Транспаттернинг» начинается сегодня. Цель – разработать методику переноса сложного эстетического паттерна в стабильный кристаллический носитель. Используя «Осколок» как эталон и матрицу.

Он снова взглянул на мерцающий артефакт. Теперь это был не просто объект изучения. Это был хирургический инструмент. Кисть художника. Инструмент спасения.

Он принял решение. Игнорируя протоколы. Игнорируя риски. Ради узора из света и песка, ради запаха травы и чувства единства. Ради неё.

Лаборатория «Истока» перестала быть научным объектом. В тот миг она стала часовней. А Терций – её первосвященником, готовым на всё ради своей иконы.

ГЛАВА 1: СИГНАЛ ОБ ОШИБКЕ

Белый кабинет. Идеальный куб три на три метра. Стены, пол, потолок – матово-белые панели, излучающие ровный, без теней свет. Воздух стерилен, пахнет озоном и холодным металлом. Здесь нет углов, за которые могло бы зацепиться воспоминание. Здесь есть только процедура.

Кайр стоял у кресла, держа в руке «Скальпель». Устройство было легким, продолговатым, похожим на стилус из чёрного графита. Под его пальцами чуть вибрировала едва уловимая пульсация – готовность к работе. В кресле, обмякнув под действием нейроблокаторов, сидел старик. «Собиратель». Его лицо, испещренное морщинами-картами прожитых лет, было расслаблено, глаза закрыты. На висках и над бровями сияли тонкие контактные лепестки интерфейса.

– Начинаем санацию, – голос Кайра прозвучал в тишине кабинета ровно, монотонно. Он не ждал ответа. Его пальцы сжали «Скальпель». На кончике вспыхнуло холодное, голубое свечение – крошечная звезда антипамяти.

Он коснулся устройством точки над левым виском старика.

Пространство кабинета дрогнуло. Из ничего, прямо перед Кайром, возникла блеклая голограмма. Неуверенная, дрожащая, как отражение в беспокойной воде. Старик, много моложе, стоял на краю поля, залитого солнечным светом. Ветер трепал его волосы. Он смеялся. Звука не было, но Кайр почувствовал это: легкое, щекочущее дуновение на своей левой щеке, почти веселье. Эмоциональный оттенок Рефрена. Показатель силы и чистоты воспоминания. Этот был слаб. Личное, но не опасное.

– Рефрен №1. Идентифицирован: «Юность на Ветру». Категория: личное, эмоционально-нейтральное. Не подлежит сохранению, – отчеканил Кайр, и его внутренний имплант, «Осколок», зафиксировал диагноз.

Он повел «Скальпелем» по воздуху, рассекая голограмму. Синий свет оставил в ней тлеющий шрам. Изображение задрожало, поймало себя, попыталось восстановиться – и рассыпалось на миллионы блёклых пикселей, которые испарились, не достигнув пола. Ветерок на щеке Кайра стих.

Он перешел к следующему. Голограмма: женщина с печальными глазами предлагает чашку чая. Чувство: теплая, тяжелая грудь в груди Кайра, как будто туда положили нагретый камень. Рефрен потери. Удален.

Еще один. Дети бегут по улице, крича что-то. Чувство: внезапный, короткий спазм диафрагмы – смутная радость. Удален.

Кайр работал методично, без колебаний. Он был диагностом. Его инструмент – «Скальпель». Его поле – сознание. Его задача – вырезать всё лишнее, всё, что не соответствовало Стандартным Паттернам Сознания, утвержденным Директоратом Санитарии. Стихи, песни, нелицензированные воспоминания о мире до Великого Раздора, о временах, когда Сома была дикой и неподконтрольной – всё это было информационной гангреной. И он был хирургом.

«Собиратель» хранил целую коллекцию запрещенного. Старые стихи. Кайр удалял их одно за другим, чувствуя лишь смутные эмоциональные эхо: тоску, гнев, непонятный восторг. Все это было шумом. Помехой для чистого, эффективного функционирования разума в обществе Гелиополиса.

Он подошел к очередному узлу воспоминаний. Метка: «Закат над Морем». Категория в базе: «Эстетический излишек. Не несет утилитарной функции».

Кайр активировал «Скальпель», нацелился.

Голограмма возникла, но не блеклая. Она была сверхчеткой. Ослепительно яркой. Не дрожащее воспоминание, а удар по восприятию.

Пляж. Бесконечная полоса песка цвета вялого золота. Не Гелиополис, не Осадок. Настоящий, дикий песок. Море – не симуляция, не голографическая проекция в парке. Оно было живым: огромное, дышащее, цвета расплавленного свинца и пурпура у горизонта. Солнце, огромный раскаленный шар, садилось в воду, прожигая небо кровавыми и персиковыми полосами. Воздух должен был пахнуть солью и водорослями.

И чувство…

Вместо легкого ветерка или теплой тяжести – удар. Волна тепла, ударившая в лицо, словно он вышел из холодильника в пустыню. И вкус. Яркий, соленый, грубый вкус морской соли на губах. Он был настолько реальным, что Кайр инстинктивно облизал губы, ожидая найти там кристаллики.

Он замер. Его пальцы непроизвольно разжались, «Скальпель» чуть не выпал. Голограмма пляжа продолжала гореть перед ним, не распадаясь, бросая теплые, подвижные тени на белые стены кабинета.

В его сознании, прямо за глазами, где обитал интерфейс импланта «Осколок», вспыхнул предупреждающий значок. Тихий, навязчивый звуковой сигнал прозвучал только для него:

«Предупреждение. Обнаружен неопознанный паттерн. Категория: Призрак. Глубина залегания: 7. Эмоциональная насыщенность: запредельная. Рекомендация: изоляция и углубленный анализ. Процедура прервана.»

Глубина залегания: 7. Максимальная. Ядро личности. То, что не должно быть доступно. То, что должно было быть стерто в первую очередь у такого старого диссидента.

Кайр медленно выдохнул. Его сердце, обычно бьющееся с размеренным, тренированным ритмом, стукнуло один раз громко и глухо, как молоток по наковальне. Соленый вкус еще задержался на языке.

Он с силой тряхнул головой. Усталость. Десятая смена за две недели. Перегрузка. «Скальпель» иногда давал сбои при работе с глубокими, искаженными Рефренами. Да, должно быть, так.

Он сжал «Скальпель» снова, увеличил мощность. Голубое свечение стало почти белым, шипящим.

– Аномалия паттерна. «Корректирую», —сказал он, больше для протокола, чем для кого-либо еще.

Он вонзил свет «Скальпеля» прямо в центр голограммы заката.

Изображение взорвалось. Не рассыпалось, а именно взорвалось – ослепительной вспышкой багрового и золотого. Чувство тепла и вкус соли исчезли, сменившись резкой, колющей головной болью в висках. На долю секунды перед глазами Кайра промелькнул другой образ: не пляж, а силуэт. Детский, женский? Расплывчатый. Исчез.

В кабинете снова была только белизна. Старик в кресле тихо застонал. Процедура была завершена. Сознание «Собирателя» теперь было чистым, упорядоченным, приемлемым. Пустым.

Кайр отключил «Скальпель». Дрожь в руках была едва заметной, только он сам ее чувствовал. Он приказал себе расслабиться. Сигнал в импланте погас, сменившись рутинной строкой: «Процедура завершена. Пациент стабилен.»

Он вышел из Белого кабинета в серую, функциональную зону отдыха агентов. Снял перчатки, умыл лицо ледяной водой из крана. В зеркале на него смотрело отражение: короткие, темные волосы, идеально уложенные; высокие скулы; глаза серого, почти стального цвета, без морщин у уголков, без привычки к смеху или горю. Идеальное лицо. Пустое лицо. Лицо инструмента.

Он провел пальцем по губам. Соленого привкуса больше не было. Но память о нем… память о насильственной яркости того пляжа… оставалась. Как заноза.

Столовая для персонала Директората Санитарии находилась на 204-м уровне Шпиля. Большое, светлое помещение с панорамными окнами, за которыми плыли, переливаясь огнями, небоскребы Гелиополиса. Воздух пахнет нейтрально – системой фильтрации, ничего больше.

Кайр взял поднос, подошел к автомату с «Гноссисом». Ряды прозрачных капсул с гелями разных цветов. Зеленый («Травяной»), оранжевый («Цитрусовый»), красный («Ягодный»), синий («Морской»), бесцветный («Нейтральный»). Его рука, не раздумывая, потянулась к бесцветному. Он вскрыл капсулу, выдавил гель в миску. Консистенция – как у плотного киселя. Вкус – ничего. Отсутствие вкуса. Идеально.

Он сел за пустой стол, начал есть механическими движениями. Гель не требовал жевания. Он просто скользил по горлу, насыщая.

За соседним столом трое агентов младшего звена, еще пахнущих порохом и потом с недавней облавы в Осадке, оживленно болтали.

– …а он, представляешь, взял и превратил голограмму рекламы «Синтек-Нутришн» в… в какую-то хрень! В летающую медузу из светящихся проводов! – хохотал один, с обритой головой и имплантом на шее.

– Слышал, слышал. Этот «Призрак». Опять выпендривается, – фыркнул другой, наливая себе синий «Гноссис». – Бездельники. Вместо того чтобы работать, они нашем Соме какие-то картинки рисуют.

– Да плевать. Поймают санитары – и на Расщеп. Будет его «Призрак» по всем архивам размазан, – третий откусил от питательного батончика. – Кстати, Векс вчера вернулась. Говорят, опять ни с чем. Этот ускользает, как черт из церкви.

– Может, и правда призрак? – усмехнулся первый.

– Призраков не бывает. Бывают глюки. И плохо стертые диссиденты. Все.

Их смех был грубым, простым. Кайр не поднимал глаз. Он доел свой гель, выпил стакан обогащенной воды. Вкус воды был таким же нейтральным.

«Призрак». Глюк в Соме, искажающий данные. Просто сбой. Как его собственный сегодня.

Он встал, убрал поднос, направился к выходу. Его смена закончилась. Предстояло два часа личного времени перед отбытием в его капсулу в жилом секторе «Пирей».

Он сел в маглев, курсирующий по внешнему контуру Шпиля. Вагон был почти пуст. Кайр выбрал место у окна. Стекло было затемнено, но изнутри было прозрачным. За ним проплывал Гелиополис в вечерних огнях. Башни из полированного черного стекла и белого сплава, оплетенные светящимися голубыми линиями трафика воздушных карет, рекламными голограммами, сияющими логотипами корпораций. Все чисто, упорядоченно, предсказуемо. Город-машина. Идеальный организм, в котором он был клеткой иммунитета.

Поезд вошел в туннель, и окно на мгновение стало зеркалом.

В темном стекле отразилось его лицо. Идеальные черты. Статичные. Пустые. Глаза, в которых не горело ничего, кроме усталости от десяти смен подряд. Ни любопытства к «Призраку» из Осадка. Ни тревоги от соленого вкуса на губах. Ни вопросов.

Он смотрел на свое отражение, и отражение смотрело на него. Два одинаковых, холодных, эффективных инструмента.

Но где-то в глубине, на уровне семи, куда не добирался «Скальпель», вспыхивал и гас, как далекая молния, образ дикого пляжа. И щемящее чувство, которого он не мог назвать, потому что для него не было слова. Тоска? Но тоска – это тяжесть в груди, а это было иначе. Это было… ожидание. Предвкушение чего-то, что никогда не наступит.

Поезд вынырнул из туннеля. Отражение растворилось, сменившись вновь сияющей, бездушной красотой Гелиополиса.

Кайр отвел глаза. Головная боль, слабая, давящая на виски, напомнила о себе. Усталость. Только усталость.

Он закрыл глаза, откинувшись на сиденье, и попытался ни о чем не думать. Но под веками, против его воли, все еще пылал багровый закат над морем, которого он никогда не видел.

ГЛАВА 2: ТИХИЙ ПАССАЖИР

Тишина в капсуле была гулкой. Не живой тишиной дома, а технической – подавлением всех внешних звуков выше двадцати децибел. Кайр лежал на узкой платформе для сна, уставившись в матовый потолок, в который были вмонтированы слабые светодиоды, имитирующие звездное небо Гелиополиса. Никаких созвездий, только равномерная россыпь белых точек. Идеальный, предсказуемый хаос.

Его тело требовало отдыха. Мышцы ныли от долгого стояния, веки были тяжелыми, как свинцовые шторы. Но за закрытыми глазами не приходила темнота. Приходили вспышки. Соленый вкус. Ожог багрового заката. И та дрожь – не в руках, а где-то глубже, в самой подложке сознания, будто фундамент дал микротрещину.

«Бессонница. Побочный эффект перегрузки. Стандартный протокол: медитация Сомы, серия 7-Альфа «Чистое озеро»».

Он мысленно вызвал интерфейс. На сетчатке всплыли знакомые иероглифы. Он выбрал программу, активировал.

Сначала пришло ощущение прохлады. Виртуальное, но убедительное. Запах влажного камня и тины. Затем – визуализация. Он должен был представить себя сидящим на берегу идеально круглого, черного как обсидиан озера. Вода – абсолютно гладкая, зеркальная. Задача – удерживать этот образ, гасить любые посторонние мысли, как гасят рябь на воде. Дышать ровно. Частота дыхания синхронизировалась с мягким, пульсирующим свечением интерфейса.

Кайр закрыл глаза. Озеро возникло. Черное. Гладкое. На нем отражалось усыпанное огнями небо Гелиополиса, такое же далекое и искусственное.

Он дышал. Вдох. Выдох.

Мысль о «Собирателе». Рябь на воде.

Он гасил ее, представляя, как мысль тонет.

Вдох. Выдох.

Соленый привкус. Еще одна рябь, крупнее.

Он сосредоточился на черной глади.

Вдох…

Вода зашевелилась.

Не от его мысли. Сама по себе. Сначала легкая зыбь, будто от падения крошечного камешка. Потом – отчетливая рябь, расходящаяся из центра, которого не было. Отражение городских огней исказилось, поплыло.

Кайр внутренне напрягся. Сбой в программе? Вирус? Он попытался перезагрузить визуализацию.

Озеро не исчезло. Оно стало глубоким. Чернота воды ушла вниз, в бесконечную, тягучую пучину. А на поверхности, там, где должно было быть его собственное отражение или отражение неба, появилось другое.

Лицо.

Детское. Девичье. Бледное, с большими серыми глазами, широко распахнутыми, полными немого вопроса. Волосы, светлые, растрепанные, словно только что от подушки. Оно было там на мгновение – ясное, пугающе реальное. Не голограмма. Не воспоминание. Присутствие.

Затем, будто кто-то бросил в озеро камень, лицо исказилось, расплылось в водовороте теней и света, и исчезло.

Кайр резко открыл глаза, отрубив программу одним мысленным импульсом. Его сердце колотилось где-то в горле. Он сел на койке, обхватив голову руками. Темнота капсулы давила на него. Светодиодные «звезды» над головой казались насмешкой.

Галлюцинация. Крайняя усталость. Нужен отдых.

Но, прежде чем эта мысль успела укорениться, пришло ощущение.

Не звук. Не образ. Чувство. Словно в самой кости черепа, в том месте, где затылок встречается с шеей, завелся крошечный, навязчивый зуд. Невозможно почесать. Он был живым, пульсирующим. И в этом зуде заключался… вопрос.

Не словами. Чистой, невербальной сутью вопроса, брошенной в темноту его разума: «Где я?»

Это был не его вопрос. Он не спрашивал, где он. Он знал. Капсула 47-Б, сектор «Пирей», Гелиополис.

Это был чужой вопрос. Тот самый, что горел в глазах девочки на озере.

Кайр замер, затаив дыхание, словно прислушиваясь к тишине. Зуд медленно угас, оставив после себя странное, щемящее эхо – чувство потерянности, такое острое, что у него на мгновение свело желудок.

Он просидел так, не двигаясь, до тех пор, пока искусственное «утро» в капсуле не сменило свет: холодные белые люминесцентные лампы зажглись, безжалостно выхватывая из полумрака скудные детали его жилья. Капсула для сна. Минималистичная рабочая панель с одним стулом. Шкафчик для униформы и личных вещей (их было три: зарядное устройство, гигиенический набор, запасная пара сапог). Ничего лишнего. Ничего своего.

Он встал, его движения были механическими, отработанными до автоматизма. Душ. Чистка зубов. Униформа. Каждый жест был щитом, возвращающим ему форму. Форму агента Кайра. Инструмента.

Медосмотр проходил в клинике Директората на 150-м уровне. Быстро, эффективно, без душевных разговоров.

– Пациент Кайр, идентификатор Дельта-Семь-Ноль-Три, – пробормотал дрон, парящий перед ним на антигравитационных подушках. Это была старая модель «КАРЛ-7» терапевтического класса, с потрескавшимся белым корпусом и одним оптическим сенсором, мерцавшим добродушным желтым светом. Его голос был на удивление мягким, почти задушевным, но слова проговаривались с механической точностью. – Пожалуйста, примите расслабленную позу. Сканирование начнется сейчас.

Тонкие лучи прошлись по телу Кайра.

– Показатели физического состояния: в пределах нормы для оперативного персонала. Легкий дефицит электролитов. Рекомендован регидратирующий гель. Нейросканирование… – дрон замер. Его сенсор замигал быстрее. – Обнаружено повышение фоновой нейронной активности в префронтальной коре и гиппокампе. Паттерны соответствуют состоянию хронического стресса и нарушению фаз быстрого сна.

Кайр молчал.

– Имеются субъективные жалобы на сенсорные аномалии или нарушения восприятия? – спросил дрон, его «голова» наклонилась с подобием заботливого интереса.

«Соленый вкус. Лицо в воде. Зуд в затылке. Вопрос.»

– Нет, – сказал Кайр.

– Зафиксирован микротремор пальцев, – продолжил дрон, не настаивая. – Заключение: признаки переутомления и накопленного психологического напряжения. Рекомендация: немедленный отдых. Минимум сорок восемь часов без подключения к оперативным сетям. Сеансы релаксации в сенсорной капсуле. Могу прописать мягкие седативные…

– Отклоняю, – Кайр поднялся. – Мой график загружен. Статус оперативной готовности – полный.

Дрон «КАРЛ-7» поплыл за ним к выходу, мягко настойчиво.

– Пациент, пренебрежение рекомендациями может привести к усилению симптомов, снижению когнитивных функций и, в перспективе, к профессиональным ошибкам. Ваше здоровье – ваш основной инструмент. Позвольте помочь.

– Мое здоровье в норме, – отрезал Кайр, выходя в коридор. – Завершите протокол.

Дрон остановился в дверях, его желтый «глаз» грустно померк.

– Протокол завершен. Желаю хорошего дня, пациент Кайр. Помните: отдых – это не слабость. Это профилактика. – И, бормоча что-то себе под нос на архаичном языке программирования («Ошибка 404: аргумент «отдых» не принят. Повторить попытку позднее…»), он отплыл обратно в кабинет.

Кайр вышел на главную транспортную артерию уровня. Широкий коридор, по которому плотным, молчаливым потоком двигались служащие Директората. Лица, как у него – собранные, нейтральные, маски профессиональной компетентности. Он влился в этот поток, став его частью.

И тут поток раскололся, отхлынув к стенам.

Впереди, у пересечения с боковым туннелем, работала «чистка». Четверо агентов в серой тактической форме с нашивками Санитарии держали в оцеплении подростка в потрепанной одежде обитателя нижних уровней. Лицо мальчишки было бледным от страха, но губы плотно сжаты. Рядом на полу валялся его «товар» – самодельный ящик, из которого сыпались кустарные «исказители»: кристаллы Спектраля, впаянные в куски пластмассы с примитивными контактами. Они светились тусклым, нездоровым розовым светом.

– …нарушение статей 7-Г и 12-Б Кодекса информационной чистоты, производство и сбыт нелицензированных устройств для искажения утвержденных паттернов Сомы, – монотонно перечислял старший группы, записывая протокол на планшет.

Дроны-«дворники», похожие на металлических пауков размером с собаку, уже ползали по стенам, выжигая короткими импульсами ультрафиолета следы аэрозольных граффити. Рисунок был примитивным – стилизованная птица, разрывающая клетку. Под лучом дрона краска шипела и испарялась, оставляя после себя лишь чистое, белое покрытие стены.

Кайр прошел мимо, не замедляя шага. Его взгляд скользнул по лицу задержанного. В глазах парня не было раскаяния. Только ярость. И вызов. Глупый, бесполезный вызов системе, которая стерла его творение за десять секунд.

Раньше Кайр видел бы в этом лишь подтверждение правильности порядка. Угроза. Шум. Подлежащий удалению.

Сейчас он поймал себя на странной мысли: а что именно рисовал этот парень? Почему птица? Почему клетка? Что за паттерн он пытался исказить своими дешевыми исказителями, и что хотел показать вместо этого?

Он тут же подавил эту мысль. Она была не профессиональной. Личной. Агент не должен интересоваться мотивами шума. Он должен его устранять.

Но семя сомнения уже было брошено. Оно упало на подготовленную почву усталости, соленого вкуса и чужого вопроса в голове.

Он сел в служебный лифт, направляясь на уровень архивов для получения нового задания. Зеркальные стены кабины снова отразили его безупречный, холодный облик. Но в этот раз, встретив свой взгляд, он не увидел пустоты.

Он увидел напряжение. Легкую тень под глазами. Едва уловимое сужение зрачков. Признаки системы под нагрузкой.

И тогда, тихо, про себя, он задал вопрос. Не вслух. Не даже четко сформулировав. Просто позволил ему возникнуть из той самой трещины в фундаменте:

«А что, если сбой – не во мне?»

Лифт мягко остановился. Двери открылись. Перед ним снова лежал бесконечный, стерильный коридор Директората.

Но внутри агента Кайра что-то изменилось. Всего на градус. Этого было достаточно, чтобы лед начал подтаивать. И где-то глубоко в тающих водах, загадочное, испуганное отражение снова приоткрыло глаза и, кажется, сделало шаг навстречу.

ГЛАВА 3: АРХИВ ПРИЗРАКОВ. ВСТРЕЧА С КРИПТОРОМ.

Архив Гелиополиса не был серверной фермой. Это была иллюзия, и оттого – ещё более внушительная. Вход представлял собой обычную дверь с биометрическим сканером в стерильном коридоре. Но за ней пространство взрывалось вверх, вниз и вширь, теряясь в перспективе, сформированной чистой светопроекцией.

Кайр стоял на узком прозрачном мосту, парящем в центре этого бесконечного объема. Вокруг него, подчиняясь невидимым силовым полям, медленно вращались и перестраивались полки. Не деревянные, а светящиеся, состоящие из сгустков голубоватой энергии. На них, как древние фолианты, покоились кристаллы данных – сотни тысяч, миллионы. Каждый – запечатанная история, отчёт, воспоминание. Воздух здесь был прохладным, и в него искусственно добавляли ароматы: пыль старых книг, едва уловимую сладость пергамента и дымок ладана. Симуляция святости знания. Кайр знал, что это просто смесь аэрозолей, но подсознание всё равно ловилось на удочку: здесь говорили шепотом.

Он пришёл по официальному запросу. Формальная причина – «анализ исторических прецедентов нейрохирургических вмешательств в контексте проекта „Санитария-7“». Реальная – найти любые упоминания о «Транспаттернинге». Слово, выуженное из глубин памяти «Собирателя» перед самой его полной очисткой. Слово, которое щемяще отозвалось где-то в его собственном, недрах, будто ключ, подобранный к давно забытому замку.

Система поиска, управляемая мысленными командами через имплант, вела его по лабиринту полок. Большинство меток были сухими: коды протоколов, шифры проектов, номера циркуляров. И вдруг – ответвление. Полки здесь были не голубыми, а тёплого, медового оттенка. Метка: «Мемориальный отдел. Сектор частных Рефренов (лицензия А-1)».

Кайр остановился. Он знал о таком. Богатые семьи или высокопоставленные чиновники могли, за астрономическую плату, сохранять кристаллизованные воспоминания об умерших – не в общедоступной Соме, а здесь, в этом частном, охраняемом сейфе. Не для всеобщего просмотра, а для личной тоски. Это считалось анахронизмом, слабостью, но очень прибыльной.

Любопытство, холодное и профессиональное, заставило его сделать шаг в этот сектор. Полки здесь двигались медленнее, почти благоговейно. На кристаллах были не шифры, а имена. Даты. Короткие эпитафии: «Отцу, который учил летать». «Марине. Свет в моём окне».

Кайр протянул руку, не касаясь, к одному из кристаллов. Система выдала справку: «Рефрен-воспоминание. Событие: „Последний день на пляже, Лидо-7“. Эмоциональный индекс: ностальгия (78%), грусть (22%). Доступ: ограничен, ключ у держателя лицензии».

Пляж. Снова пляж. Солёный привкус вернулся на мгновение, призрачный. Он отдернул руку.

Это было… неэффективно. Бесполезная трата ресурсов на хранение того, что нельзя применить, что только мешает движению вперёд. Но почему-то стоять среди этих светящихся саркофагов чувств было невыносимо. Здесь хранились не данные. Хранились призраки.

«Транспаттернинг»… мог ли этот проект быть связан с этим? С переносом не данных, а… вот этого? Этой неуловимой, запретной субстанции?

Он приказал системе продолжить поиск. Полки медового цвета уплыли, сменившись вновь холодным, официальным синим. И наконец – результат. Всего одна запись. Глубокий уровень классификации. Метка: «Проект „ТрансП“ (полн. «Транспаттернинг»). Инициатор: Терций Инквизиторис. Статус: ЗАКРЫТ. Доступ: ОМЕГА (только для держателей аксиоматического кода)».

Сердце Кайра упало. Код Омега. Это уровень доступа самого Конклава, выше него только мифические протоколы Создателей. Его авторизации агента ДС было недостаточно даже для просмотра оглавления.

И тут, в тишине архива, его имплант «Осколок» – подал едва уловимый, внутренний сигнал. Не тревогу системы. Что-то иное. Словно… резонанс. Крошечная вибрация, идущая откуда-то извне, на той же частоте, на которой иногда щекотал затылок тот самый «зуд».

Без сознательного приказа, его рука потянулась к интерфейсной панели на ближайшей стойке. Пальцы, будто движимые чужой волей, замерли над голографической клавиатурой. И затем начали печатать. Не его привычный, методичный стиль. А быстрый, почти лихорадочный поток символов, составленных из архаичных командных строк и фрагментов кода, которые он точно не знал. На экране замелькали окна, протоколы безопасности начали рассыпаться, как карточные домики, перед этой причудливой, элегантной атакой.

Кайр наблюдал за происходящим в ужасе и изумлении. Он не делал этого. Это делал кто-то через него. «Пассажир». Тот, кто спрашивал «где я?».

На мгновение доступ открылся. На экране всплыли структурированные данные: схемы нейроинтерфейсов, графики активности, биологические профили… и два помеченных файла. «Донор-источник: ЛИРА». «Реципиент-носитель: КАЙР (прототип 1)».

Его собственное имя.

В глазах потемнело. В висках застучало. Он протянул руку, чтобы коснуться экрана, узнать больше…

И мир взорвался.

Вместо экрана перед ним возникло лицо. То самое, с озера. Девочка. Но теперь не испуганная, а скорбная. Её губы шевельнулись, и Кайр не услышал, а почувствовал слово, выжженное прямо в коре его мозга: «ПАПА…»

Вслед за словом хлынул поток – не образов, а чистых, сырых ощущений. Боль – острая, жгучая, будто по живым нервам пустили ток. Страх – липкий, парализующий, страх темноты и одиночества. И сквозь них – яркая, как вспышка, картинка: мужчина в белом халате (Терций?) смотрит сквозь стекло, а его глаза… его глаза полны не любви, а жадного, одержимого интереса.

Кайр вскрикнул – тихо, хрипло – и отшатнулся. Связь прервалась. На экране бешено замигал красный сигнал тревоги: «НЕСАНКЦИОНИРОВАННЫЙ ДОСТУП. ИДЕНТИФИКАЦИЯ ВЗЛОМЩИКА. ПРОТОКОЛ „СТАЛЬНАЯ МЕТЛА“ АКТИВИРОВАН.»

По архиву, издавая тихий нарастающий гул, поплыли силовые поля, блокируя выходы. Из щелей в полу начали подниматься тупоголовые охранные дроны с шокерами.

Мысли Кайра метались, сплетаясь с остатками чужой паники. Он был в ловушке. Его карьера, его жизнь – кончены. За долю секунды до того, как дроны должны были открыть огонь, его комлинк (личный коммуникатор, вшитый в ухо) прошипел от помех и выдал навязчивый, механический голос:

– Не двигайся. Не отвечай. Смотри под ноги.

Инстинкт пересилил панику. Кайр взглянул вниз. На прозрачном полу моста, прямо у его ног, светилась тонкая, зелёная стрелка – несанкционированный голографический маркер. Она указала в сторону, где силовое поле казалось чуть менее плотным, мерцающим.

– Шаг вперёд. Быстро. Теперь налево. Беги.

Голос в комлинке не оставлял выбора. Кайр ринулся, повторяя петляющий путь, который ему диктовали. Он нырнул под смыкающееся силовое поле, ощутив, как волосы на затылке встали дыбом от статики. Обогнал медлительного дрона, чьи сенсоры на секунду ослепила ещё одна чужая голограмма – ложное тепловое пятно в другом конце зала. Он мчался по бесконечным мостам, а голос в ухе спокойно руководил: «Лесенка вниз. За дверь с знаком утечки. Не бойся, она ведет в вентиляционный канал обслуживания».

Через пять минут адской гонки он свалился в тёмный, узкий туннель, пахнущий озоном и пылью. За ним щёлкнул замок, герметично отделив его от прекрасного, смертоносного кошмара архива. Он лежал, задыхаясь, в полной темноте, слушая, как в ушах отдаётся стук собственного сердца и тихое шипение помех в комлинке.

Голос вернулся, теперь без механических искажений. Он был мужским, усталым, полным иронии и какого-то грязного знания.

– Ну что, агент, повеселились? Лазить по могильникам Синдиката – не лучшая идея для долгой жизни. Особенно когда за тобой тянется такой… интересный шлейф.

– Кто вы? – выдохнул Кайр, всё ещё не в силах подняться.

– Меня зовут Криптор. Я – твой новый лучший друг, потому что старые, похоже, скоро придут за тобой с «Расщепом». У Директората короткая память на провалы, но длинные руки. Если хочешь выжить и узнать, что за призрак катается у тебя в башке бесплатным пассажиром – будь сегодня в полночь в «Ржавом Клюве». Осадок, Кольцо Гамма, за фасадом автомастерской «Вечный Ход». Спроси Харона. И, агент… принеси плату. Свежий Спектраль. С первичных коллекторов, не дальше Кольца Бета. Чистый. Без пси-слежки. Иначе наш разговор будет очень коротким.

Связь прервалась.

«Ржавый Клюв» не имел вывески. Он прятался за ржавыми воротами гаража, откуда доносился стук молотков и вой старой пилы. Воздух здесь, в Кольце Гамма, был густым, как суп: запах горячего металла, дешёвого синтетического масла, гниющей органики и пота. Кайр, сменив униформу на чёрный, немаркий комбинезон, чувствовал себя слепым котёнком. Яркие, кричащие голограммы дешёвых борделей и уличных аптек резали глаза после стерильного света Гелиополиса. На него смотрели. В каждом тёмном проёме, из-за каждой груды хлама чувствовался оценивающий, враждебный взгляд.

Он нашёл мастерскую. Прошёл внутрь, мимо полуразобранного грузовика и грубого автослесаря, который лишь кивнул головой вглубь, к занавеске из бусин. За ней была дверь, обитая потрёпанной кожей.

Внутри «Ржавого Клюва» царил полумрак, нарушаемый только неоновой вывеской сломанного пивного автомата и тусклыми лампами над стойкой. Воздух был плотным от табачного дыма (настоящего, контрабандного) и перегара. За столиками сидели типы, от которых веяло насилием и отчаянием. Разговоры велись вполголоса, прерываемые хриплым смехом.

Кайр подошёл к бармену – огромному, лысому человеку с шрамом через глаз, похожему на груду мышц в грязном фартуке.

– Я ищу Харона, – сказал Кайр, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Бармен молча посмотрел на него, потом ткнул большим пальцем куда-то в угол. Там, в отдельной кабинке, почти полностью погружённый в тень, сидел человек. Кайр подошёл.

– Криптор?

Человек поднял голову. Он был не таким, как ожидалось. Не уличным громилой, а скорее… дохлой птицей. Худой, с впалыми щеками, одетый в поношенный, но чистый плащ. Его главной деталью были очки. Массивная, старая оправа, но вместо стекол – вращающаяся кассета с линзами разных цветов. Прямо сейчас в ней стояла дымчатая.

– Присядь, агент. И покажи товар, – голос Криптора был тихим, пепельным. В нём не было угрозы. Была усталость и непреложная уверенность в том, что все имеют свою цену.

Кайр вынул из внутреннего кармана небольшой светящийся кристалл в свинцовом контейнере – Спектраль, добытый им вчера в Кольце Бета, рискуя столкнуться с сомнамбулами. Он положил его на стол.

Криптор не спеша взял кристалл, вытащил из кассеты дымчатую линзу и вставил другую – с тончайшей сеткой микросхем. Он поднёс Спектраль к свету, глядя через линзу. Его глаза, увеличенные стёклами, стали похожи на глаза насекомого.

– Приемлемо, – заключил он. – Следов пси-заражения нет. Эмоциональный оттенок… страх, агония. Базовый. Подходит для… определённых ритуалов. – Он убрал кристалл, вернул дымчатую линзу. Теперь его взгляд стал обычным, проницательным. – Итак. «Транспаттернинг». Ты полез в осиное гнездо, друг. Проект Терция Инквизиториса. Гениальная, безумная и абсолютно еретическая затея. Он пытался не скопировать сознание, а пересадить его. Как черенок розы. Используя артефактную технологию, которая никому не подконтрольна. «Осколок Прометея», слышал?

Кайр кивнул, не в силах вымолвить слово.

– Твой имплант – его жалкое, кустарное подобие. Но даже оно… – Криптор снова сменил линзу. На этот раз – с бледным фиолетовым свечением. Он посмотрел прямо на Кайра. Тот почувствовал лёгкое, щекочущее покалывание в области виска, где был вживлён «Осколок». – …да. Интересно. Фоновая активность. Резонанс на частотах, которые не должны быть задействованы. У тебя интересный пассажир, друг. Тихий. Но… с намерением. Она не просто глюк. Она – паттерн. Живой. И запертый.

«Она». Слово повисло в воздухе, тяжёлое и неоспоримое.

– Кто она? – наконец выдавил Кайр.

– Лира. Дочь Терция. Умирала от генетического распада. Отец, в своей бесконечной «любви», решил сохранить её сознание. Не в кристалле памяти, как эти богатые идиоты в архиве. А в живом, растущем носителе. В тебе. Ты – не человек, агент. Ты – горшок для цветка. Биокристаллический реципиент. Проект провалился. Паттерн Лиры не удалось стабилизировать в чистом виде. Он… убежал. В глубины твоего импланта. А тебя, пустую оболочку, сочли неудачей и отправили в Директорат, как отправляют списанные дроны на утилизацию. Но цветок… не умер. Он спит. И, судя по вчерашним фокусам в архиве, начинает просыпаться.

Кайр слушал, и мир вокруг рушился. Он был не агентом. Не человеком. Он был вещью. Сосудом. Его воля, его память, его страх – всё это было наносным, случайным? Или…

– Зачем ты мне это говоришь? – спросил он, и его голос был чужим.

Криптор откинулся на спинку стула, снял очки, протёр линзы.

– Потому что я тоже ищу кое-что. Вернее, кого-то. Моя сестра. Её взяли в «Тихие». И я думаю, твой «пассажир» и технологии Терция – ключ к тому, чтобы найти её. Или хотя бы понять, во что её превратили. Мы можем помочь друг другу. Я дам тебе знания, как скрываться, как выжить. А ты… дашь мне доступ. К ней. К твоему призраку. Когда она будет готова говорить.

Он протянул через стол маленький, грязный чип.

– Это координаты. «Саркофаг L2». Заброшенная орбитальная станция, где Терций проводил основные эксперименты. Там могут быть ответы. На все твои вопросы. Если, конечно, ты готов их услышать.

Кайр посмотрел на чип, потом на худое, умное лицо Криптора. Перед ним лежала пропасть. Шаг назад – в Гелиополис, в смерть от «Расщепа» или в жизнь пустого, послушного инструмента. Шаг вперёд – в неизвестность, с призраком в голове и торговцем информацией в качестве проводника.

Он взял чип. Его пальцы не дрогнули.

Выбора, по сути, не было. Пассажир уже выбрал за него.

ГЛАВА 4: ОХОТА ЗА СЛЕЗОЙ. ПЕРВЫЙ КОНТАКТ.

Спуск в Кольцо Бета был похож на падение в гниющую рану мира. Лифты Гелиополиса сюда не ходили. Пришлось пользоваться «костлявой лестницей» – аварийными винтовыми пролётами из рифлёного металла, встроенными в гигантскую вентиляционную шахту. С каждым витком вниз свет из верхних колец тускнел, сменяясь мельканием неоновых вспышек из глубины. Воздух густел, насыщаясь новыми, грубыми запахами: едкой химической гарью, сладковатой вонью разлагающейся органики, пылью и… спорами. Влажная, тёплая плесень покрывала стены шахты пушистыми, фосфоресцирующими пятнами – синеватыми, лиловыми, ядовито-зелёными. Они пульсировали в такт сквознякам, будто дышали.

Кайр ступил на «улицу» Кольца Бета, и его восприятие закричало от перегрузки. Это не были трущобы в привычном смысле. Это был техногенный карст. Катастрофа времён Великого Раздора или более поздний коллапс – грунт просел, поглотив несколько уровней городской застройки. Теперь здесь царил сюрреалистичный хаос: обломки небоскрёбов торчали из земли, как клыки исполинского зверя; мосты, оборвавшись, упирались в боковые стены провала; из развороченных труб струился пар или сочилась ржавая вода. На этих руинах, как лишайник на скале, ютились новые постройки: лачуги из гофрированного пластика и обломков обшивки, палатки, натянутые между стальными балками, целые поселения в разбитых корпусах грузовых контейнеров. Воздух дрожал от гула генераторов, рёва непонятной техники и далёких, искажённых криков.

Здесь не было неба. Над головой, в сотнях метров, висело «дно» верхних колец – сплошная потолок из переплетённых коммуникаций, аварийных плит и мерцающих рекламных голограмм, отбрасывающих вниз призрачное, вечно сумеречное освещение.

Кайр, следуя координатам Криптора, пробирался через этот кошмар, стараясь не привлекать внимания. Его чёрный комбинезон сливался с тенями, но походка, осанка, сам способ смотреть по сторонам – всё кричало о «глянце», верхняке. На него бросали взгляды из-за ржавых занавесок, с верхних «этажей» развалюх. Взгляды были голодными, оценивающими. Он сжимал в кармане компактный шокер – слабая защита в этом месте, но лучше, чем ничего.

«Коллектор» оказался там, где и обещал Криптор: в основании полуразрушенной стены старой очистной станции. Сама стена была из пористого, похожего на бетон материала, испещрённого трещинами. Из одной такой трещины, шириной с ладонь, сочилось нечто. Это не была жидкость. Это была плёнка, тонкая, как мыльный пузырь, но невероятно прочная. Она переливалась всеми цветами радуги, постоянно смещающимися, как масляное пятно на воде. Спектраль. Конденсированная эмоция, «слеза» Сомы. Вокруг разлома воздух вибрировал, издавая едва слышный, высокий писк, от которого на зубах появлялась оскомина.

Кайр достал шприц-контейнер – цилиндр из тёмного стекла с иглой из монокристалла. Нужно было аккуратно поддеть плёнку на кончик иглы, чтобы она сама налипла и втянулась в колбу. Один неверный рывок – и хрупкая структура Спектраля могла разрушиться, выплеснув грубую эмоцию прямо в лицо. А «сырые» эмоции из глубин Осадка редко бывали приятными.

Он присел на корточки, замедлил дыхание. Его пальцы, обычно такие точные, слегка дрожали. От напряжения. От этого места. От постоянного, фонового ощущения присутствия в затылке. Оно было тихим, но теперь – неотступным. Как будто кто-то стоял за его плечом и молча наблюдал.

Игла коснулась переливчатой плёнки. Та задрожала, цвета заиграли быстрее. Кайр начал медленно, плавно тянуть. Плёнка стала тянуться, налипая на кристаллический наконечник, и тонкой радужной нитью потянулась в колбу. Процесс шёл.

И тут из-за груды мусора метрах в десяти донесся звук. Сухой, шелестящий, как будто тысяча крошечных металлических ножек скребётся по бетону.

Кайр не отрывал взгляда от коллектора, но периферией зрения увидел движение. Из тени выползло… нечто. Размером с крупную собаку, но на собак это не было похоже. Это был сросток. Конгломерат мелкой техники – шестерёнок, проводов, микросхем, кусков пластика и металла, – сцепленных между собой какой-то силой, напоминавшей магнетизм, но более жуткой. Форма была аморфной, текучей. Существо не имело глаз, но Кайр почувствовал на себе его внимание. Оно уловило вибрацию активной Сомы от коллектора. А возможно, и его собственный, чужеродный для Осадка паттерн.

Сначала был один. Потом ещё три выползли из разных щелей. Они двигались нестройно, но с пугающей целеустремлённостью. Направление – к нему.

«Работа не закончена. Ещё секунд пятнадцать», – холодно оценил Кайр. Его агентская часть взяла верх. Паника была роскошью. Он продолжил аккуратно наматывать Спектраль, левой рукой высвободив шокер.

Сростки приблизились. Теперь он слышал их сухое позвякивание и шипение. Они пахли озоном и горелой изоляцией. Первый «прыгнул». Не прыжком мышц, а резким, скульптурным перестроением своей формы – выбросил вперёд сгусток «лап» из скрученных проводов и острых обломков.

Кайр рванулся в сторону, едва не порвав нить Спектраля. Шокер в его руке щёлкнул, выпустив синюю дугу в центр сростка. Существо вздрогнуло, рассыпалось на секунду, но тут же собралось снова, казалось, лишь раздражённое. Шокер был эффективен против биологии. Против этой… техно-органической аномалии – почти бесполезен.

Имплант «Осколок» заныл предупреждающей болью. Сома здесь была иной – агрессивной, «колючей». Использовать её было опасно. Но выбора не было.

Отбросив шокер, Кайр сосредоточился. Он вызвал базовый протокол – «Импульс подавления». Простой, грубый выброс ментальной энергии, предназначенный для временного «оглушения» пси-активных существ. Он сформировал в уме образ ударной волны и… выплюнул её.

Воздух перед ним дрогнул. Сростки откатились назад, замерли, их хаотичное шевеление прекратилось. Но эффект длился недолго. И цена была высока. У Кайра из носа хлынула струйка тёплой крови, а в висках застучал молоток мигрени.

И что хуже всего – этот всплеск активности привлёк другое внимание.

Из глубокой тени за разрушенной аркой выползла… фигура. Человеческого роста и примерно человеческих очертаний, но состоящая из полупрозрачного, мерцающего тумана. Сомнамбула. Пси-вирус, порождение сломанной Сомы и коллективного бессознательного Осадка. Она не питалась плотью. Она питалась вниманием. Страхом. Эмоциями. Чем сильнее вы её боялись, чем больше о ней думали, тем реальнее и опаснее она становилась.

Кайр знал протокол. «Статус ноль». Полное психическое затухание. Нужно было стать пустым. Ни мыслей, ни страха, ни даже намерения. Пустым местом.

Но это было невозможно. Сростки начали шевелиться. Спектраль всё ещё висел на нити, секунды таяли. А сомнамбула плыла к нему, и с каждым его вздохом, с каждым ударом сердца её форма становилась чётче, плотнее. Он уже различал в тумане подобие лица, искажённого вечным голодом. Мысли о провале, о боли, о Лире, о том, что он всего лишь сосуд – всё это бурей проносилось в его голове, подпитывая призрака.

«Я не могу… не могу остановиться…»

И тогда, из самой глубины, оттуда, где жил «зуд», пришло не слово, а решение.

Его тело вдруг расслабилось. Дрожь ушла. Взгляд, упёршийся в приближающуюся сомнамбулу, стал пустым, стеклянным. Но это был не его контроль. Это было так, будто кто-то выключил его панику. На время.

А потом – произошло чудо.

Рядом с ним, в двух метрах слева, из воздуха возникло… эхо. Призрачное, бледное подобие его самого – Кайра. Этот двойник был охвачен чистейшим, животным ужасом. Он метнулся, закричал беззвучно, попытался убежать. И сомнамбула, почуяв более лакомую, концентрированную добычу, мгновенно изменила траекторию, устремившись к этой проекции. В тот же миг сростки, будто сбитые с толку этим новым «всплеском», замерли в нерешительности.

Контроль вернулся к Кайру в виде ледяного, чистого приказа: «ДОБИРАЙ».

Его пальцы, теперь твёрдые и точные, закончили движение. Последняя капля радужной плёнки втянулась в колбу. Он щёлкнул крышкой, изолируя Спектраль. Не думая, не оглядываясь, он рванулся прочь, в противоположную от призрака и сростков сторону, ныряя в первый попавшийся узкий лаз между плитами.

Он бежал, не разбирая дороги, пока не рухнул в какую-то нишу, заваленную обломками, задыхаясь. Кровь с подбородка капала на комбинезон. Голова раскалывалась. Но он был жив. И добыча – при нём.

И тогда, сквозь боль и свинцовую усталость, он почувствовал другое. Не страх. Не боль. Что-то тёплое, мягкое, разливающееся по груди, как глоток крепкого, согревающего напитка в ледяной день. Облегчение. Чужое облегчение. И благодарность. Его собственная дрожь стала понемногу утихать, сменяясь странным, чужим спокойствием.

Убежищем стала выхлопная труба старого промышленного реактора, давно остывшего и наполовину засыпанного мусором. Туда не проникал свет, только слабое мерцание извне. Кайр сидел, прислонившись к шершавой металлической стенке, и пытался привести в порядок дыхание. В руке он сжимал колбу со Спектралем. Она была тёплой и пульсировала, словно живое сердце.

Тишина. Только капли его крови, падающие на пол. И это новое, непонятное ощущение в груди. Оно исходило не от него.

Он закрыл глаза. Внутренняя тьма была не пустой. В ней висел вопрос. Огромный, как мир.

«Кто ты?» – подумал он, не надеясь на ответ. – «Что ты сделала?»

Ответ пришёл. Но не словами. Это был пакет. Цельный, сложный сгусток восприятия, брошенный прямо в центр его сознания.

ВКУС. Богатый, горьковато-сладкий, тающий на языке. Шоколад. Настоящий. Он никогда не пробовал шоколад – это была дорогая, почти мифическая роскошь даже для высших колец. Но он узнал этот вкус. Он был частью памяти, которая ему не принадлежала.

ЗВУК. Чистый, ясный, вибрирующий звук камертона. Нота, которая не затухала, а висела в воздухе, наполняя всё вокруг гармоничным резонансом. Звук настройки. Поиска точности.

ОБРАЗ. Визуальный символ, возникший на внутреннем экране. Замысловатый узел. Бесконечно сложный, сплетённый из тысяч тончайших нитей света. И этот узел… медленно, неумолимо, сам собой начинал распутываться. Нити расходились, но не рвались, образуя новый, ещё не понятный, но прекрасный паттерн.

Вкус, звук, образ слились в одно послание. Не словами. Чувством. Значением.

Кайр сидел, потрясённый. Кровь перестала течь из носа. Головная боль отступила, сменившись лёгким, странным головокружением – не от болезни, а от открытия.

Он понял. Как понял образы в Соме. Он перевёл этот синестетический паттерн на язык мыслей.

«Шоколад» – это что-то редкое, ценное, желанное. «Детское» воспоминание. Радость.

«Камертон» – поиск гармонии. Настройка. Попытка найти общую частоту.

«Развязывающийся узел» – процесс. Освобождение. Раскрытие.

Он сделал глубокий вдох. Воздух в трубе пах ржавчиной и плесенью. Но внутри него теперь пахло шоколадом и звучала чистая нота.

– Процесс начался, – тихо прошептал он в темноту, глядя на светящуюся колбу в руке. – Ты… раскрываешься.

Из глубины его существа, туда, где жила та, что задавала вопрос «где я?», потекла обратная волна. Тёплая. Согласная. И в ней – тень улыбки, которой он никогда не видел на своём лице.

Охота за Слезой была окончена. Началась охота за правдой. И впервые у него появился не наставник, не информатор, а союзник. Призрак, который начинал обретать голос.

ГЛАВА 5: СЕМЕЙНЫЙ АЛЬБОМ. КОГНИТИВНЫЙ ДИССОНАНС.

Убежищем стал «нулевой ящик» – крошечная, герметичная камера для хранения контрабанды, встроенная в стену заброшенной канализационной насосной. Криптор предоставил коды. Пространство было меньше капсулы в «Пирее», но здесь, в Осадке, оно означало безопасность. Или её иллюзию.

Воздух внутри пах старым пластиком и пылью. Единственным источником света был экран портативного декодера, купленного за полцены у слепого торговца на «Блошином раю». Кайр сидел на голом полу, прислонившись спиной к холодной металлической стене, и держал в руках кристалл, купленный у Криптора. Он был матовым, непрозрачным, но тёплым на ощупь. Хранилище данных. Но не текстов или голограмм. Рефрены. Живые срезы памяти, сохранённые с максимальной точностью. Не для архива. Для личного просмотра. Для тоски.

Терций записывал их. Отец. Создатель. Похититель.

Кайр закрыл глаза. Его пальцы сжали кристалл. «Осколок» в его виске отозвался тихим резонансом, словно настраиваясь на частоту. Он не «запускал» файл. Он входил в него.

СЦЕНА 1: ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ.

Сначала – звук. Смех. Высокий, чистый, искренний детский смех, в котором не было ни капли боли или усталости. Он заполнил всё вокруг, стал средой.

Затем – свет. Тёплый, золотистый, падающий из большого окна с видом на сияющие шпили Гелиополиса. Комната была просторной, уютной, заполненной игрушками – как старомодными плюшевыми, так и голографическими проекциями, замершими в воздухе.

И она. Лира.

Ей шесть лет. Она сидит на ковре в центре комнаты, и её лицо светится от восторга. Она не прикована к капсуле. Она живая. Её руки протянуты к существу, прыгающему перед ней. Это голографический щенок, но не идеальный, коммерческий продукт. Он явно создан вручную: немного угловатый, его контуры временами «плывут», хвост двигается с небольшой задержкой. Он виляет им и неуклюже подпрыгивает, пытаясь лизнуть её ладонь, издавая смешной, писклявый звук.

– Папа, смотри! Он пытается! Он настоящий! – кричит Лира, и её смех возобновляется, заразительный, как звон колокольчиков.

Камера (взгляд Терция) поворачивается. В кадре появляется его рука – тонкая, изящная, с длинными пальцами. Он щёлкает, и щенок замирает, а затем рассыпается на мириады золотистых точек, которые тут же собираются вновь, но уже в форме маленькой, сверкающей птички. Птичка чирикает и садится Лире на плечо.

– Он не настоящий, солнышко. Он – паттерн. «Но я могу сделать его каким захочешь», —говорит голос Терция. Он звучит моложе. Теплее. В нём нет той железной, ледяной ноты, которую Кайр слышал в архивах.

– Я хочу, чтобы он был моим другом, – заявляет Лира, серьёзно глядя на воображаемую точку, где стоит отец.

– Он и есть. Просто… друг особого рода. Он живёт в Соме. И ты можешь с ним играть, даже когда я на работе.

Кайр, погружённый в Рефрен, не просто видел это. Он чувствовал.

Через связь «Осколка», через призрачное эхо Лиры внутри себя, он ощущал её восторг. Не как картинку. Как физическое ощущение: лёгкую, приятную щекотку где-то глубоко в животе, будто там порхали бабочки. Ощущение безудержной радости, лёгкости, полного доверия к миру и отцу. Он чувствовал текстуру ковра под её ладонями, тепло солнечного света на коже. Это было настолько ярко, настолько реально, что у него перехватило дыхание. Он никогда не испытывал ничего подобного. Его детства… у него не было детства. Были только казённые стены и тренировки.

И в этом чужом, сияющем счастье была такая бездна тоски, что ему захотелось закричать.

Сцена медленно растворилась, оставив после себя призрачное эхо смеха и эту жгучую, сладкую щекотку под ложечкой.

СЦЕНА 2: ДИАГНОЗ.

Резкая смена. Звук – приглушённый гул медицинского оборудования. Свет – холодный, синеватый, безжалостный. Белые стены. Стерильный запах антисептика, который не мог перебить даже сладковатый, болезненный запах… страха.

Лира лежит на высокой кушетке, закутанная в простыню. Она выглядит бледнее, тоньше. Ей семь? Восемь? Её глаза, такие же огромные и серые, смотрят на трёх людей в белых халатах. Они стоят спиной к камере, разговаривают с Терцием, который стоит рядом. Их голоса приглушены, но ключевые слова пробиваются сквозь шум, как ножи:

«…регресс миелиновых оболочек…»

«…генетический сбой в матрице нейронных связей…»

«…необратимое угасание высших функций… прогноз… два, максимум три года…»

Лицо Терция в кадре. Оно превращается в маску. Не из гнева. Из ужаса. Абсолютного, животного, немого ужаса. Его глаза расширяются, губы белеют. Он сжимает кулаки так, что костяшки становятся фарфоровыми. Он не кричит. Он не может издать ни звука. Он просто смотрит на дочь, а потом на врачей, и в его взгляде – крушение всего мира.

И снова чувства обрушиваются на Кайра, но теперь это не щекотка. Это тяжесть. Ледяная, свинцовая гиря, которая легла ему прямо на грудь, сдавила рёбра, вытеснила воздух из лёгких. Это был не его страх. Это был страх Терция. Отчаяние отца, стоящего перед бездной, в которую падает его ребёнок. Смешанное с яростью. Яростью на болезнь, на собственную беспомощность, на вселенную, позволившую такому случиться. Кайр задохнулся, его собственное сердце заколотилось в такт этому чужому, разрывающемуся от боли сердцу.

Он увидел, как Лира смотрит на отца. Она не до конца понимает слова, но она видит его лицо. И её собственный, детский страх – страх перед болью, перед уколами, перед тем, что папа больше не улыбается – тонкой, холодной струйкой вплелся в общую тяжесть.

Сцена дернулась и погасла, будто Терций в ярости выключил запись. Но ледяная гиря на груди Кайра осталась.

СЦЕНА 3: ОБЕЩАНИЕ.

Тишина. Густая, давящая. Свет – приглушённый, красноватый, от светодиодов мониторов. Это уже не домашняя комната и не больница. Это лаборатория. Секретная. Чистая. Смертельная.

В центре – медицинская капсула. Внутри, в сияющей питательной жидкости, плавает Лира. Она спит. Или находится в искусственной коме. Её лицо, теперь почти подростковое, но до жути бледное и худое, безмятежно. Ресницы лежат на синяках под глазами. К её голове, груди, рукам тянутся щупальца трубок и проводов.

Терций стоит у стекла капсулы. Он постарел на десять лет за один. Его лицо изрезано морщинами усталости и фанатичной решимости. В его глазах не осталось ни ужаса, ни тепла. Только одержимость. Взгляд хирурга, который видит не пациента, а задачу. Взгляд творца, который видит глину.

Камера приближается. Он кладёт ладонь на холодное стекло прямо напротив лица дочери. Его губы шевелятся. Сначала беззвучно. Потом слышен шёпот, скрипучий, как скрежет замка.

– Я найду способ, Лира. Я не позволю. Ты не умрёшь в этой… тюрьме из плоти. Я нашёл ключ. Древний. Прекрасный. Он лежит в самом сердце Сомы. Осколок Прометея. Ты помнишь сказку? О великане, который подарил людям огонь?

Он замолкает, его глаза горят странным, нечеловеческим светом отражённых мониторов.

– Я украду этот огонь. Я вырву его из рук сна и подарю тебе. Я перепишу саму ткань твоего бытия. Ты станешь не просто живой. Ты станешь… вечной. Совершенной. Шедевром. И это… это будет моим искуплением. За всё.

И снова – чувство. Но на этот раз не эмоция Лиры или даже Терция. Это было ощущение от самой решимости, от этой идеи. Вкус. Горячий, жгучий, металлический привкус на языке Кайра, как будто он лизнул клемму аккумулятора. Вкус фанатизма. Вкус непоколебимой воли, готовой переступить через всё: через законы, через этику, через саму природу вещей. Это было страшнее отчаяния. Потому что в этом была сила. Сила, которая собиралась что-то сломать и пересоздать.

И тут, в самый момент этой тирады, когда Рефрен Терция достиг своего леденящего душу апогея, в Кайре что-то порвалось.

Не связь с Рефреном. Что-то внутри него самого. Глухой, внутренний щелчок, будто лопнула струна.

И из темноты, оттуда, где жила тихая наблюдательница, вырвался поток. Не контролируемый, не оформленный. Цунами сырых, необработанных ощущений. Это был не рассказ. Это был крик. Крик Лиры, запертой в темноте, которая наконец увидела свет воспоминаний и ринулась к нему.

БОЛЬ. Острая, колющая, от бесчисленных уколов, от игл, входящих в вены, от жжения лекарств. Не локализованная, а вездесущая, фоновая боль больного тела.

СТРАХ. Липкий, парализующий страх темноты медицинского отсека, когда ночью гасили свет и оставались только красные глазки датчиков. Страх одиночества. Страх, что отец, обещавший вернуться, не вернётся никогда.

ЖЕЛАНИЕ. Всепоглощающее, как жажда в пустыне. Не желание выздороветь – для неё, ребёнка, это было слишком абстрактно. Конкретное, яркое, как вспышка: «Я хочу снова увидеть танцующих светлячков. Я хочу, чтобы папа снова показал их. Я хочу, чтобы было тепло и смешно. Я больше не хочу эту боль. Я НЕ ХОЧУ!»

Это был не голос ИИ. Не логический протокол. Это была агония живого существа. Испуганного, страдающего, цепляющегося за крошечные огоньки счастья в мире, состоящем из боли и стекла.

Кайр вылетел из Рефрена, как из воздушного шлюза в вакуум. Его отбросило назад, он ударился головой о стену «нулевого ящика». Декодер выпал из его рук, кристалл, потухший, откатился в угол.

Его тело охватила дрожь. Сначала мелкая, потом всё сильнее, сотрясающая всё существо. Живот свело судорогой. Он наклонился вперед, и из его горла вырвалась сухая, беззвучная спазма, за которой хлынула рвота – в желудке не было ничего, кроме кислоты и ужаса. Он рыдал, давясь, слёзы текли по лицу, смешиваясь со слюной и желчью.

«Девочка…» – хрипел он в перерывах между спазмами. – «Это девочка… Она живая… Она… она боится…»

Каждая клетка его тела кричала от этого знания. Всё, во что он верил, всё, на чём держалось его хрупкое «я», рухнуло в одно мгновение.

Он не был агентом Директората Санитарии. Он был продуктом. Побочным эффектом.

Он не был человеком, взращённым для службы порядку. Он был биокристаллическим реципиентом. Горшком.

Он не был инструментом, очищающим мир от шума. Он был тюрьмой.

Тюрьмой для этого детского крика. Для этой боли. Для этого страха перед светлячками, которые больше не приходили.

Его руки, привыкшие держать «Скальпель» с холодной уверенностью, теперь тряслись так, что он не мог их сжать. Он смотрел на них, и видел не свои руки. Он видел стекло капсулы. Тот барьер, что отделял Терция от Лиры. Он был этим барьером. Его плоть, его кости, его разум – были этой капсулой. Тюрьмой, выращенной специально, чтобы держать в себе угасающий паттерн умирающей девочки.

«Я… я не я…» – прошептал он, и голос его был тонким, сломанным, чужим. – «Я – её саркофаг».

Когнитивный диссонанс разорвал его сознание на части. С одной стороны – годы дрессировки, индоктринации, уверенность в своей миссии, в своём праве стирать чужие воспоминания ради чистоты целого. С другой – этот raw, животный ужас маленького существа, запертого в темноте, часть которого теперь была заточена в нём.

Он сгрёбся в углу ящика, прижав колени к груди, обхватив голову руками. Дрожь не прекращалась. Ему было холодно. Ледяной холод шока проник в кости.

И тогда, сквозь этот ураган паники и саморазрушения, пробилось нечто. Тонкое. Слабое. Не поток боли, а всего лишь… прикосновение. Чувство, похожее на то, как кто-то кладёт прохладную ладонь ему на разгорячённый лоб. В этом прикосновении не было слов. Была только… тишина. Не пустота. А тишина после крика. Тишина, в которой затаилось сочувствие. И вопрос. Тот же, что и раньше, но теперь окрашенный не страхом, а грустью и странной, чужой нежностью.

Вопрос «где я?» теперь звучал иначе. Он звучал как: «Где МЫ?»

Кайр поднял голову. Слёзы ещё текли по его лицу. Но дрожь стала медленнее. Он вытер лицо рукавом, оставив грязные полосы. Его взгляд упал на потухший кристалл в углу.

Он был не просто тюрьмой. Он был и тюремщиком, и сокамерником. И его сокамерник только что показал ему, что находится по ту сторону стен.

Вопрос «что делать?» ещё висел в воздухе, огромный и неразрешимый. Но теперь он был не один перед ним.

Он медленно выпрямился, спиной всё ещё прижимаясь к стене, как к единственной опоре в рушащемся мире. Он посмотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали. Но теперь он знал, чья это дрожь. И его, и её.

Они были в одной клетке. И первый шаг к любому побегу – перестать биться о стенки в одиночку.

ГЛАВА 6: ДОПРОС. ИГРА В КОШКИ-МЫШКИ.

Дверь в кабинет Люсии Векс не была похожа на дверь в Белый кабинет. Она была из тёмного, полированного дерева, с латунной ручкой – анахронизм в мире стекла и сплава. Она не скрипела, а отворялась с мягким, дорогим звуком, впуская Кайра внутрь.

Кабинет был просторным, но не пустым. Одна стена – панорамное окно с видом на вечерний Гелиополис, остальные – стеллажи с настоящими книгами в кожаных переплётах. В воздухе витал запах старой бумаги, воска для дерева и чего-то ещё – тонкого, цветочного аромата. Не искусственного освежителя. Настоящего. В центре стоял массивный стол, за которым сидела Люсия Векс.

Она не была в униформе. На ней был простой, но безупречный тёмно-серый костюм. Её волосы, седеющие у висков, были гладко зачёсаны назад. Лицо – умное, с острыми скулами и проницательными карими глазами – не выражало ни гнева, ни подозрения. Скорее… озабоченность. Озабоченность наставника.

– Кайр, – её голос был спокойным, почти тёплым. – Садись. Я велела принести чай. Настоящий. С горных плантаций Южного континента. Редкость в наши дни.

На краю стола действительно стоял тонкий фарфоровый сервиз. Пар поднимался от носика заварочного чайника, разнося в воздухе сложный, терпкий аромат. Кайр, всё ещё внутренне сжавшийся в комок после вчерашнего потрясения, молча сел в предложенное кресло. Оно было глубоким, мягким, и в этом была ловушка – оно заставляло расслабиться, потерять бдительность.

– Спасибо, командор, – сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Его пальцы сжали подлокотники.

– Люсия. Здесь мы не по званию, – она налила чай в две чашки. Движения были плавными, точными. – Я просматривала отчёты. И данные с твоего импланта за последние две недели. Там есть… аномалии. Фоновые сбои. Повышенная нейронная активность в нехарактерных секторах. Ты что-нибудь чувствовал? Головные боли? Нарушения восприятия?

Она пододвинула к нему чашку. Кайр взял её. Фарфор был тонким, почти невесомым, но чай внутри казался неподъёмно тяжёлым. Он знал, что это игра. Но игра, в которой ставки – его разум, его самость, само существование Лиры.

– Усталость, – сказал он, глядя на золотистую жидкость. – Длительные смены. Ничего сверхъестественного.

Люсия отпила глоток, наблюдая за ним поверх края чашки.

– Знаешь, у меня когда-то был наставник. Блестящий ум. Лучший Соматург своего поколения. Он мог читать паттерны Сомы, как поэт читает стихи. Видел в них не просто код, а… красоту. Гармонию. – Она поставила чашку, её взгляд стал отстранённым. – Это стало его одержимостью. Он начал говорить, что Сома – не инструмент. Что у неё есть намерение. Что она «зовёт». Он пытался… «слиться» с узором. Уйти в него. Стать частью этой гармонии.

Она сделала паузу, дав Кайру прочувствовать тишину. В кабинете было так тихо, что слышалось жужжание вентиляции и далёкий гул города.

– Что с ним стало? – спросил Кайр, потому что от него ждали этого вопроса.

Люсия взглянула на него, и в её глазах на миг мелькнуло что-то настоящее. Не сожаление. Нечто более жёсткое. Урок.

– Он перестал отличать реальность от паттерна. Перестал видеть разницу между людьми и… данными. Он стал опасен. Для себя. Для системы. – Она произнесла это без эмоций, как констатацию факта. – Его пришлось… «расчистить». Аккуратно. Без боли. Система милосердна, Кайр. Она не наказывает за болезнь. Она лечит.

Слово «расчистить» повисло в воздухе, холодное и окончательное.

– «Расщеп» – это не казнь, – продолжила она, её голос снова стал мягким, убедительным. – Это хирургическое вмешательство. Удаление чужеродного влияния. Инфекции. Очищение разума, чтобы личность могла снова функционировать в чистоте и порядке. Ты же видишь это каждый день в своей работе.

Кайр почувствовал, как его горло сжимается. Он видел лица «Собирателей» после процедуры. Пустые глаза. Тишину внутри. Это не было исцелением. Это было убийством. Убийством «я».

– Я не… я не слышу никаких «зовов», – выдохнул он, и это была правда. Он не слышал зовов. Он чувствовал присутствие. Боль. Страх.

– Но есть влияние, – настаивала Люсия, наклоняясь вперед. Её глаза теперь сверлили его, выискивая малейшую трещину. – Я вижу это в данных. Вижу в твоей дрожи. В том, как ты смотришь на чашку, но не пьёшь. В тебе что-то есть, Кайр. Что-то, что не является тобой. И это что-то… угрожает тебе. Я могу помочь. Дай мне помочь тебе. Чистосердечное признание, согласие на добровольную диагностику – и мы сможем обойтись минимальным вмешательством. Сохранить тебя. Твои навыки. Твоё место.

Она предлагала сделку. Его признание в обмен на «щадящий Расщеп». Возможно, она даже верила в это. Видела в этом акт милосердия. Спасти инструмент, отпилив повреждённую часть.

Паника, холодная и липкая, поползла по его позвоночнику. Он видел перед собой судьбу – стать пустым, как те, кого он сам очищал. А Лира… Лира будет стёрта. Навсегда. Его пальцы впились в подлокотники так, что побелели костяшки. Он пытался собрать мысли, найти лазейку, но его ум, замутнённый страхом и усталостью, был пуст.

И тогда, в самый пик его отчаяния, случилось неожиданное.

Не голос. Не образ. Доступ.

Словно кто-то внутри его головы тихо сказал: «Дай мне посмотреть». И прежде чем он успел понять, он согласился.

Восприятие мира сдвинулось. Резко, болезненно, как фокус неправильно настроенной камеры. Цвета стали ярче, но иначе. Запах чая превратился в сложную, визуальную спираль золотых и коричневых оттенков. Звук голоса Люсии…

Он увидел её голос. Не как звуковые волны, а как паттерн. Холодные, синие, жёсткие нити, сплетающиеся в воздухе между ними. Каждое слово было узлом в этой сети. Логичным, безэмоциональным, неумолимым.

Но это было не всё. Он увидел её. Не Люсию-человека, а Люсию-паттерн. Сложную, красивую в своей жестокой эффективности структуру. Её уверенность была стальным каркасом. Её убеждённость – плотной, непроницаемой оболочкой. Но внутри этого узора, когда она говорила о своём наставнике, он уловил нечто. Микротрещину. Едва уловимое мерцание – не синего, а тёплого, оранжевого цвета. Вспышку. И в этой вспышке была не боль, не гнев. Было… сожаление. Глубокое, личное, тщательно скрываемое даже от самой себя сожаление. Она не просто «расчистила» наставника. Она потеряла того, кем восхищалась. И этот урок ожесточил её, но не стёр память о потере полностью.

Кайр замер, потрясённый. Это был не пси-анализ. Это было прямое видение сути. Через призму восприятия Лиры, для которой мир был не предметами и словами, а живым гобеленом смыслов и эмоций.

И в этот миг просветления, когда страх отступил перед изумлением, он нашёл слова. Не свои. Их. Слова, рождённые на стыке его логики и её чувственного понимания.

Он поднял взгляд и посмотрел прямо в глаза Люсии. Его собственные глаза, должно быть, светились странным, непривычным светом.

– Вы боитесь, – тихо сказал он, и его голос звучал ровно, без дрожи. – Не того, что я заражён. Вы боитесь, что со мной случится то же самое, что с ним. Что я увижу в Соме то, что увидел он. И что вы… не успеете мне «помочь». Как не успели ему. Вы не хотите повторять эту ошибку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.