# Проект "Верба". Дело 774/Э

Олег Войтюк

То, что вы держите в руках, не должно было существовать.

Что, если чудеса не миф, а забытая технология?

В 1991 году проект ВЕРБА ликвидировали. Испытуемых стёрли. Архивы сожгли. Но один отчёт уцелел.

Он просыпается в лесу без прошлого. С шахматным ферзём в кармане. Он не знает, что был частью эксперимента. Его учили читать поле реальности и влиять на него. Чистотой намерения. Верой без сомнений.

Это не вымысел. Художественно-документальная реконструкция Ритуала реальности алгоритма, который превращает слово в событие. Инструкция, замаскированная под триллер. И в этом её уникальность и сила.

Если эти принципы сработают для вас, это будет лучшее доказательство. Прочтите, пока её не нашли.

> В ваших руках не книга - это ключ.

> Он отпирает не дверь, а саму ткань реальности.

> Рассекреченный отчёт о самом опасном

> эксперименте - инструкция по взлому мира.

> Осторожно: эта книга — учебник!

(Изъято из грифа 25.12.1991)

ЭКЗЕМПЛЯР: Единственный. Историческая реконструкция.

НАИМЕНОВАНИЕ: Сводный отчет по проекту «ВЕРБА» (в/ч 44107, НИИ «Прогресс»).

ПОДРАЗДЕЛ: Операторский протокол и психобиография субъекта ОВ-1 («Олег»). ДЕЛО №: 774/Э.


Цель публикации:

Данный текст представляет собой художественно-документальную реконструкцию, составленную на основе фрагментарных материалов, уцелевших после ликвидации проекта «ВЕРБА» (также фигурирует в ряде документов под кодами «ЭФИР», «ЛОГОС-ОПЕРАТОР»).


Источники:

Выборочно рассекреченные отчёты НИИ «Прогресс» (1990-1992 гг. категория «О» — особые методики).

Личные записи научного руководителя группы, усл. «Петрович» (обнаружены в частном архиве).

Аудиозаписи семинаров по парадигмальному синтезу (расшифровка, диктофон «Маяк-222»).

Полевые дневники оператора ОВ-1, извлечённые из нештатного хранилища на объекте «Кафедра».


Большинство ключевых фигур (испытуемый ОВ-1, теолог-консультант «отец Андрей», куратор «Сорокина») считаются пропавшими без вести по окончании проекта. Материалы, касающиеся их деятельности, носят противоречивый характер и не подлежат окончательной верификации.


Статус персон:

В порядке эксперимента по изучению нестандартных методов воздействия на реальность, а также в рамках исторического исследования позднесоветских закрытых программ — сводный отчет переведен в открытый формат.


Фактологическая основа сохранена, повествовательная канва и диалоги реконструированы для целостности восприятия.


Описанные методики («калибровка датчиков», «протокол семени», «ритуал реальности») относятся к области экспериментальной психофизики и не прошли полной проверки на безопасность. Любое практическое применение осуществляется лицом, принявшим решение, на свой страх и риск.


ВАЖНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ:

Если описанные принципы сработают, это будет лучшим доказательством их истинности. И самым тревожным напоминанием о знании, которое предпочли забыть. Верить или нет — решать вам.


«…последний носитель. Если читаешь это — значит, они не нашли всё.

Используй правильно. Не как мы».

## Пролог.

Вера с «горчичное зерно» (гречишное) — это про качество, а не количество. Горчичное зерно — мельчайшее, но в нём заложена полная, неиспорченная, живая программа огромного куста. Иисус говорит: нужно не гигантское усилие, а чистота, целостность и жизненность вашего доверия. Вера — это не объем, а незамутнённый канал. В современной аналогии — это сигнал 100% чистоты, а не громкость. Это состояние бытия и качество сознания.

В оригинальных греческих текстах используется слово «πίστις» (пистис), что означает также доверие, верность, надёжность.


Он проснулся оттого, что мир перестал быть твёрдым.

Не было ни боли, ни звуков, лишь одно ощущение: будто лед, в котором он замерзал, внезапно растаял, и он провалился сквозь него в пустоту. Но пустота эта оказалась плотной, упругой, как желе, и тёплой.

Над ним было небо — грязно-серое, низкое, словно ватный потолок. Он лежал на спине. Под пальцами — мокрая хвоя, острые шишки и холодная глина. Запах гнили, мха и… железа — крови.

Он поднял руку. Ладонь была в грязи, в царапинах, но цела. Пошевелил пальцами, и они повиновались. «Это моя рука», — подумал он и мысль прозвучала странно, как эхо в пустой комнате. Он не помнил, чья ещё она могла бы быть.

Он сел. Мир накренился, поплыл и потом встал на место. Лес. Густой, сырой и позднеосенний. Деревья стояли чёрными, мокрыми свечками. Тишина была абсолютной — ни птиц, ни ветра, только собственное дыхание, хриплое и неровное.

Он потрогал лицо. Щетина, скулы, глубокие впадины под глазами. Он не знал этого лица. Имя… Имени не было. Была только пустота, зияющая, как прорубь во льду.

Он встал на ноги, пошатнулся. Куртка — дешёвая и промокшая насквозь. Штаны, сапоги и ничего в карманах, кроме… Он нащупал в правом кармане что-то маленькое, твёрдое и холодное. Вытащил.

Шахматный ферзь. Тяжёлый. Из тёмного, почти чёрного металла, потёртый до блеска на гранях. Он перевернул его в пальцах. Никаких узоров: только строгая геометрия. В ладони он казался не просто фигуркой. Он казался – якорем, единственной твёрдой точкой в расплывающемся мире.

И вдруг — укол в виске, вспышка. Обрывок, как обгоревшая фотография:

Белый потолок. Голос женщины, спокойный, без эмоций: «Начинаем калибровку. Сосредоточься на ощущении между ладонями. Не на мысли. На ощущении. Мир — не пустой. Он полон. Научись чувствовать наполненность».

Голос смолк. Воспоминание испарилось, оставив после себя лёгкое странное знание в кончиках пальцев. Знание — будто воздух между его ладонями… имеет сопротивление. Как упругая и невидимая плёнка. Он сжал фигурку ферзя в кулаке. Металл впивался в кожу, напоминая: «Ты здесь. Ты есть». И в этот момент тишина раскололась. Далеко впереди сквозь чащу донёсся хруст ветки. Чёткий, не случайный. Потом ещё один, уже ближе. Кто-то шёл. И шёл целенаправленно, не скрываясь.

Холодная игла страха вошла ему под рёбра. Беги — сказал древний и безошибочный инстинкт. Но тело не двинулось. Оно замерло, слушая. И тогда он почувствовал. Будто впереди, в том месте, откуда доносился хруст, пространство сгустилось, стало плотнее и тяжелее. Сгусток чужого, внимательного и ищущего присутствия. Он не видел его. Он ощущал его кожей спины. Это было невозможно, безумно. Но это работало.

Он отшатнулся за ствол ближайшей сосны как раз в тот момент, когда из-за поворота тропы в тридцати метрах от него вышел человек. В камуфляже с автоматом на груди. Лицо закрыто маской, глаза бегали по лесу, сканируя. Человек остановился как раз на том месте, где он только что лежал.Наклонился, потрогал траву. Молча, будто прислушиваясь не к звукам, а к тому же, к чему только что прислушивался он сам.

Он прижался к коре и затаил дыхание. Ферзь в его кулаке стал ледяным. Он смотрел на охотника и вдруг, сам не зная как, сделал нечто. Не мыслью, а желанием стать частью дерева, камня, тени. Он послал это желание наружу, в ту самую «упругую плёнку» воздуха.

Охотник медленно повертел головой. Его взгляд скользнул прямо по стволу сосны, за которой он стоял. Задержался на секунду… и прошёл дальше. Будто там ничего не было. Будто он был слеп к нему. Человек в камуфляже что-то пробурчал в рацию и двинулся дальше вглубь леса. Давление, сгусток присутствия поплыли за ним, удаляясь.

Когда лес снова поглотил звук шагов, он разжал кулак. На ладони от ферзя остался красный, чёткий отпечаток. Он посмотрел на серое небо. На низкие и рваные облака, плывущие куда-то на восток. И почувствовал вопрос — глубокий как колодец.

Кто он? Почему за ним охотятся? И что это за сила, которая позволяет чувствовать чужое внимание на расстоянии и становиться невидимым для него?

Он сунул шахматную фигурку обратно в карман. Металл, упираясь в бедро, стал пульсировать тихим и ровным ритмом. Как сердце. Как напоминание. У него не было имени. Не было памяти. Не было прошлого. Но у него был ключ. И инстинкт, подсказывающий, что этот ключ отпирает не дверь. Он отпирает саму реальность.

Выбрав направление, противоположное тому, куда ушёл охотник, он шагнул в чащобу. Впереди ждал холод, голод и непроглядная тьма леса. Но он шёл, уже зная одну вещь. Мир — не то, чем кажется. Он — плотнее. Глубже. И он, тот, чьё имя стёрто, каким-то образом знал язык, на котором с этим миром можно говорить и получить ответ. А раз можно говорить, то значит, можно спросить.

## Глава 1. Упругость мира.

Боль пришла позже. Сначала было только движение — механическое, бездумное отталкивание мокрых веток, спотыкание о корни, хлюпанье сапог в грязи. Тело вело себя само, как запрограммированная машина: пригнуться здесь, замереть там, выбрать более твёрдый грунт, не оставляющий следов. Знаний об этом не было в голове. Они жили в мышцах, в рефлексах, выгравированных там, где раньше должна была быть память.

Боль пришла, когда он остановился у ручья. Резкая, дёргающая, под левым ребром. Он стянул куртку и рванул футболку. На коже — огромный синяк, багрово-лиловый, в центре которого отчётливо виднелось круглое, жёсткое вдавление. Ушиб от чего-то мощного. От удара? От падения? Он прикоснулся пальцами. Боль пронзила его насквозь, вырвав короткий, сдавленный звук. Но вместе с болью пришла ещё одна вспышка-осколок:

Снег, чистый, ухоженный, посыпанный песком. Асфальт. Он бежит, спотыкается. Сзади — глухой, протяжный хлопок. Что-то с силой бьёт его и отбрасывает. Он падает на колени и сквозь туман в глазах видит тёмный, низкий силуэт машины с выключёнными фарами… Выстрел. Его везли, а потом… выбросили здесь?

Он с силой тёр виски, пытаясь выжать из пустоты ещё хоть что-то. Ничего, только головокружение и тошнота. Ручей был небольшим, с чёрной и быстрой водой. Он с жадностью припал к воде, пил большими, шумными глотками. Холод пронзил желудок и прояснил сознание. Он посмотрел на своё отражение в водной глади, искажённое рябью — тёмные, глубоко посаженные глаза, резкие скулы, губы, сжатые в тонкую жёсткую линию. Лицо незнакомца. Лицо человека, который знает, как прятаться. И может быть... как убивать.

Он потянулся за ферзем в кармане, и в этот момент мир снова изменился. Теперь это было ощущение под ногами. Он стоял на мелкой гальке у самой воды. И вдруг кожа ступней сквозь мокрый сапог почувствовала не просто холод камней. Она почувствовала… пустоту. Острую, чётко очерченную зону какого-то иного давления прямо под ним. Не яму и не полость. А нечто, что нарушало привычный плотный поток земли.

Он отпрыгнул назад, сердце заколотилось в горле. Мина? Ловушка? Инстинкт кричал об опасности. Медленно, на корточках, он приблизился к тому месту. Опустил руку, поводил ладонью над мокрыми камнями. Ничего. Глазами он видел только бурый песок и серую гальку. Но когда он закрыл глаза и сосредоточился на том странном, новом чувстве — ощущении наполненности пространства — картина проявилась. Под тонким слоем грунта лежало нечто металлическое, холодное, мёртвое. И не просто лежало. Оно искажало вокруг себя поле. Создавало зону тишины и холода в тёплой, пульсирующей ткани земли. Это было чуждое и враждебное.

Он копал голыми руками. Пальцы быстро ободрались о камни, но азарт открытия, жуткого и необъяснимого, гнал его вперёд. Через несколько минут его пальцы наткнулись на гладкую, ребристую поверхность. Он рванул её на себя. Противотанковая мина. Старая советская, покрытая ржавчиной и илом, но целая. Боевой взрыватель торчал из её корпуса как чёрный, слепой глаз.

Он сидел на корточках, держа в руках пять килограммов смерти, и смотрел на неё без понимания. Как он это узнал? Как он это почувствовал? В памяти что-то дрогнуло. Лёгкий образ. Звук. Голос, на этот раз мужской, низкий, с лёгким акцентом:

«…не ищи глазами. Глаза лгут. Ищи стопами. Ищи кожей. Земля помнит всё, что в неё положили. Помнит страх, с которым клали. Помнит холод металла. Твоя задача — услышать этот шёпот…»

Шёпот. Да. Именно это он и услышал. Шёпот холодного, чужого металла в тёплой и живой земле. Он осторожно, с противоестественным спокойствием, отнёс мину в сторону, в отдаление, отметив в памяти место. Он был жив только потому, что шагнул не туда. Или потому, что почувствовал это «не туда» кожей ног? Когда он закончил, руки тряслись. Но не от страха. От перегрузки. От понимания, что правила игры— какой бы она ни была— были для него другими. Незримыми.

Он снова двинулся в путь и теперь уже не просто бежал, а шёл, прислушиваясь к новым ощущениям. Лес перестал быть просто скоплением деревьев. Он стал ландшафтом из плотностей. Одни участки «звучали» ровно, глухо как старая древесина. Другие — звенели тихой чистой нотой как места силы из детских сказок. Он обходил первые и на секунду задерживался на вторых, чувствуя, как усталость чуть отступает.

К вечеру он выбрался на опушку. Лес кончался, упираясь в старое заброшенное поле, заросшее бурьяном и молодыми ёлками. Вдалеке за полем виднелись тёмные силуэты строений — деревня или посёлок. И над ним в прорехе между уходящими тучами застыло последнее облако дня — большое, грязно-белое, похожее на размазанную вату.

Голод сводил желудок спазмами. Жажда вернулась. А с ней и отчаяние. Что он будет делать там, в деревне? У него нет денег. Нет документов. Он — призрак, человек без истории. Ярость, внезапная и бессильная, поднялась в нём. Он сжал ферзя в кармане

так, что пальцы онемели. Он смотрел на это облако, на это тупое, безразличное небо, и мысль оформилась чётко и ясно, без слов:

«Хватит. Хватит быть игрушкой. Хватит бежать».

Это была не просьба. Это был приказ, брошенный в пустоту. И тогда случилось оно. Его руки сами поднялись перед грудью, ладони раскрылись, будто держали невидимый шар. Вспомнилось ощущение — упругая, плотная субстанция между ладонями. Он поймал это ощущение сейчас, не в ладонях, а в масштабе. Смотрел на облако, чувствовал его. Не форму, а его связь с небом. Ощущал его как сгусток влажного холода, держащийся на невидимых нитях атмосферного давления, ветра и собственной инерции.

А потом он просто… разрезал.

Не руками в воздухе. Намерением. Чистым, яростным, лишённым сомнения намерением разделить это целое на части.

В его воображении между ладоней щёлкнуло невидимое лезвие.

И облако — медленное, апатичное — дрогнуло. Не от ветра. Ветра не было. Оно будто наткнулось на невидимую, абсолютно прямую линию в небе. И по этой линии его ткань начала расходиться. Чисто, почти хирургически. Белая масса разорвалась на два отдельных клочковатых куска, которые стали медленно расходиться в стороны, обнажив полосу потемневшего вечернего неба.

Тишина после этих действий былаоглушительной.

Он опустил руки. Дышал рвано, часто. Смотрел на работу своих рук, растерянный и приговорённый. Не было восторга. Был ужас.

Что он такое? Что за силу он только что призвал, даже не понимая, как? Он судорожно засунул ферзя в самый глухой карман, как будто мог отгородиться от всего этого куском металла. Повернулся спиной к небу, к этому немому свидетельству его безумия и почти побежал через поле к тёмным крышам вдалеке. Но вопрос, который задал ему лес, теперь висел в воздухе тяжелее и неотвязнее любого облака.

Если он может такое — просто так, от отчаяния— то что ещё он может? И главное, кто, зная об этом, бросил его здесь умирать?

## ГЛАВА 2. Урок - Кожа как антенна.

Он сидел на белом табурете посреди комнаты, которая казалась кубиком рафинада, погружённым в молоко. Ему было восемь лет и его звали Олег. Это имя было пока что единственной твёрдой точкой в этом стерильном пространстве. Его звали Олег и он боялся. Белый потолок. Белые стены. Белый пол.

Перед ним, на другом таком же табурете, сидела женщина. Доктор Сорокина. У неё были спокойные глаза цвета старого льда и руки, которые никогда не суетились. Она не была похожа на врача из поликлиники. Она была похожа на учёного из книжки про атомы.

— Ты можешь описать комнату, Олег?— спросила она. Голос был ровный, без угрозы, но и без тепла — протокольный.

— Она… пустая,— выдавил он. Олег мотнул головой, озираясь. Комната была пуста. Совершенно.

— Глазами — да,— согласилась Сорокина. — А теперь закрой их.

Олег нехотя повиновался. Тьма за веками стала ещё гуще, белизна снаружи превратилась в чёрный бархат внутри.

— Что ты чувствуешь теперь?— её голос прозвучал совсем рядом.

— Ничего, — пробормотал он. — Темно.

— Что ещё, Олег. Сосредоточься. Не на мыслях. На ощущениях кожи. Твоя кожа — это не просто мешок для мяса. Это сложнейшая антенна. Она принимает тысячи сигналов: температуру, влажность, давление… и кое-что ещё. Что ты чувствуешь?

Олег попытался. Вжался в табурет. Сначала был только холод пластика сиденья сквозь тонкие штанишки. Потом— лёгкий сквозняк от вентиляции, где-то сверху играющий волосками на голове. Пульс в висках.

— Я чувствую… как сижу, — неуверенно сказал он.

— Хорошо. База. А теперь я встаю и делаю три шага к двери.

Олег услышал лёгкий шорох одежды и мягкий стук каблуков по линолеуму. Шаг. Два. Три. Потом тишина.

— А теперь?— спросил голос уже с другого конца комнаты.

Олег нахмурился. Что он должен чувствовать? Он почёсывал щёку. И вдруг его пальцы замерли. Что-то… изменилось. Давление. Не в ушах. В пространстве комнаты. Когда доктор сидела напротив, то комната была… сбалансированной. Теперь баланс сместился. Будто вся тихая невесомая тяжесть белых стен немного накренилась в ту сторону, где стояла она. Пространство там стало плотнее.

— Там… тяжелее,— выдохнул он, сам не понимая, что говорит.

— Тяжелее — это метафора твоего мозга. Твоя кожа зафиксировала смещение электромагнитного и, возможно, торсионного поля, создаваемого живой массой моего тела. Ты почувствовал, что пространство перестало быть изотропным. Оно стало анизотропным по отношению к тебе. Запомни это ощущение. Это — основа, — в голосе Сорокиной впервые прозвучала едва уловимая нота — не одобрения, а интереса. Как у химика, увидевшего ожидаемую реакцию.

— Мир, Олег, не пустой. Он наполнен. Наполнен полем. Ты живёшь в нём как рыба в воде. Ты просто разучился чувствовать течение, давление, плотность этой воды. Мы будем учить тебя заново.

Олег открыл глаза. Доктор Сорокина стояла у двери, глядя на него своими ледяными глазами.

Она подошла к стене, нажала кнопку. Одна из панелей белой стены бесшумно отъехала, открывая нишу. Внутри на полке лежали предметы: кусок полированного гранита, медный шар, сухая ветка, губка, пропитанная водой.

— «Первое упражнение», —сказала Сорокина, поднося к нему сначала гранит. — Закрой глаза. Протяни руки. Не думай про камень. Чувствуй. Что передаёт тебе его поле? Не температуру. Его суть. Его плотность. Его память о давлении, об огне, о времени.

Олег протянул ладони. Она положила на них холодный и тяжёлый камень. Он водил пальцами по гладкой поверхности. Сначала было только ощущение — твердый и холодный. Но чем дольше он держал, тем больше проступало иное. Ощущение невероятной, неподвижной устойчивости. Тишины, длящейся миллионы лет. Холод был не просто отсутствием тепла. Это был активный холод покоя и равновесия.

— Он… спокойный, — сказал Олег. — Очень спокойный. И древний.

— Хорошо, — кивнула Сорокина, забирая гранит и кладя ему в руки мокрую губку. — А это?

Разница была оглушительной. Губка была лёгкой, но её поле было… активным, пульсирующим. В нём чувствовалась текучесть, подвижность, готовность отдать влагу. Жизнь, хоть и простая.

— Она… живая? Нет, не живая… но может быть влажной. Она ждёт.

— Ты чувствуешь не объект, Олег. Ты чувствуешь его полевую матрицу — информационный паттерн, который определяет его свойства в нашем мире.Камень — паттерн плотности и покоя. Вода в губке— паттерн текучести и адаптации. Дальше будет сложнее, — Сорокина почти улыбнулась тонкими губами.

Они потратили ещё час. С завязанными глазами Олег учился отличать старую, сухую древесину от свежей, живой ветки. Первая звучала глухо и пусто, вторая — тихим, ровным звоном. Медь от алюминия. Медь была тёплой и глубокой, алюминий — холодным и плоским.

К концу урока голова гудела от непривычной концентрации. Он снял повязку. Комната снова была просто белой коробкой.

— Сегодня достаточно, — сказала доктор Сорокина, делая заметки напланшете. — Завтра начнём работу с ладонями. Тебе нужно научиться чувствовать не только то, что ты трогаешь, но и то, что находится на расстоянии. Поле не кончается кожей. Оно простирается.

Олег молча кивнул. Он смотрел на свои ладони. Всего час назад это были просто руки. Теперь они казались ему сложными приборами, считывающими невидимые надписи на всем вокруг.

— А… а люди? Их тоже можно так чувствовать? Доктор?— тихо спросил он, когда она уже вела его к двери. — Да?

— Людей — сложнее всего, Олег. Потому что их поле постоянно меняется. Оно полно шума — эмоций, мыслей, воспоминаний, боли. Чувствовать поле человека — это как пытаться услышать тихую мелодию в центре урагана. Но… да. Можно. И иногда это самое важное. И самое опасное, — Ледяные глаза доктора Сорокиной на мгновение смягчились. Стали просто усталыми.

Она открыла дверь. За ней был знакомый коридор с мягким светом и запахом антисептика. Мир вернулся в свои обычные, понятные рамки. Но для Олега он уже никогда не будет прежним. Внутри белой комнаты он сделал первый шаг в океан, о существовании которого даже не подозревал. Он научился чувствовать воду. И теперь, стоя в коридоре, он впервые осознал обратную сторону этого дара: если он может чувствовать других… значит, и другие могут чувствовать его.

## ГЛАВА 3. Колодец.

Деревня оказалась «кладбищем».

Не в буквальном смысле — могил среди изб не было. Но смерть поселилась здесь давно и прочно. Половина домов стояла с выбитыми стёклами, крыши провалились внутрь, будто черепа, раздавленные тяжёлой рукой. Другие ещё держались, но слепо смотрели на мир заколоченными окнами. У единственной, казалось, жилой избы с покосившимся забором дымила труба. Свет в окнах не горел. Сумерки сгущались, быстро окрашивая руины в сизые, унылые тона. Голод из неприятного фона превратился в живого зверя, грызущего изнутри.

Жажда вернулась с новой силой, пересохший язык прилипал к нёбу. Пришлось идти по центральной, поросшей бурьяном улице, и его новые, пробудившиеся чувства кричали о пустоте. Дома «звучали» мёртвым, гулким эхом, как пустые раковины. Только от одной жилой избы шёл слабый, прерывистый импульс — не то страха, не то глухой апатии. Стариковский, уставший от жизни импульс.

«Не сюда», — сказал ему инстинкт. Отчаяние и потребность старика— не источник помощи. Это ловушка другого рода.

Он свернул в переулок, надеясь найти колодец, ручей, хоть какую-то лужу. И нашёл. Колодец был старым, сруб из почерневших, мохнатых от влаги брёвен. Журавль скрипел на ржавом шплинте, ведро висело на цепи, дно его проржавело насквозь. Схватившись за холодное, скользкое дерево, заглянул в чёрный круг. Глубина. Темнота. И ни намёка на влажный, прохладный поток, который он так отчаянно искал кожей.

Опустив ведро, он услышал лишь глухой удар о дно, засыпанное илом и камнями. Колодец был мёртв. Отчаяние, холодное и тошнотворное, подкатило к горлу. Он отшатнулся, прислонился спиной к холодному срубу. Глаза закрылись сами собой. В ушах гудела тишина мёртвой деревни, перемешанная с рёвом голода в желудке.

И тут его пальцы, вцепившиеся в ферзя в кармане, нащупали не просто холодный металл — они почувствовали едва уловимую вибрацию. Ровную, спокойную, словно тиканье крошечного и точного механизма. Это не было его воображением. Это был факт, прочитанный кончиками пальцев. Вибрация говорила о порядке. О скрытой связи. И она, эта связь, куда-то вела. Он открыл глаза, вытащил фигурку. Она лежала на ладони, тёмная и безмолвная. Но когда он сосредоточился, отключил панику и просто чувствовал, то уловил тончайшую нить. Невидимую линию напряжения, идущую от ферзя… в землю. Не прямо вниз, а под углом, куда-то в сторону опушки леса, откуда он пришёл.

Он не думал. Он пошёл занитью.

Она вела его через огороды, заросшие крапивой, мимо покосившегося сарая к старой, полуразрушенной бане на задворках. Там, у самой стены, из земли бил крошечный забытый родничок. Его едва не затянуло тиной и мхом, но вода сочилась, чистая и ледяная, собираясь в небольшую, тёмную ямку. Рухнув на колени, он жадно зачерпнул её ладонями. Она была живой, звонкой на вкус, пахла железом и глубиной. Он пил, пока не свело желудок, умыл лицо, смывая грязь и пот.

Сила ферзя? Или его собственное только что открытое умение считывать скрытые связи? Он не знал. Но это работало. Это был ответ. Маленький, но реальный. Сытости, конечно, не прибавилось. Голод лишь обострился, став ясной, неотступной мыслью. Он сидел на корточках у родника, сжимая шахматную фигурку, и смотрел на баню. Стены были из толстых, тёмных брёвен, одно окно разбито. И от неё тоже шёл сигнал. Не живой, как от родника. А иной. Словно запертый или законсервированный.

Любопытство пересилило осторожность. Он встал, подошёл, заглянул в разбитое окно. Внутри — обычная банная разруха: полки, печка-каменка, а в углу груда старого тряпья. Но его внимание привлекло не это. Напротив окна на самой дальней, тёмной стене, кто-то нарисовал углём… символ. Не букву. Не цифру. Абстрактный знак — круг, перечёркнутый изогнутой линией, от которой вниз расходились три чёрточки, как капли или корни. При взгляде на него в груди ёкнуло. Не память. Ощущение. Знакомое, как забытый запах детства. Этот символ что-то означал. И это значение было зашито прямо в его простых линиях.

Он оторвался от окна и огляделся. Деревня спала мёртвым сном. Ранние сумерки перешли в тёмно-синий цвет. Нужно было где-то укрыться. Баня была лучшим вариантом. Дверь, скрипнув, поддалась. Внутри пахло сыростью, золой и мышами. Он забрался на верхнюю полку, свернулся калачиком на грубой, пыльной древесине. Холод пробирал до костей, но здесь, под крышей, было хоть немного суше, чем снаружи.

Он достал ферзя, положил его перед собой. Металл в полутьме казался куском ночи. Он водил пальцем по граням, снова ловя ту самую вибрацию-нить. Она вела… никуда. Просто была. Якорь.

«Колодец был сухой,— думал он, глядя в потолок из тёмных балок.— Но вода была рядом. Просто в другом месте. Нужно было почувствовать поток, а не ёмкость».

Мысль зацепилась за что-то в пустоте его памяти. Обрывок. Картинка.

«Смотри, Моисей в пустыне. Народ изнывает от жажды. Бог говорит ему не «создай воду». Он говорит: «Ударь по скале». По этой конкретной скале. Почему? Потому что вода уже была там. Под ней. В скрытом потоке. Вера Моисея была не в том, что Бог сделает чудо из ничего. Его вера была в том, что Бог покажет, где ударить. Чудо — это не создание. Это раскрытие уже существующего потока».

Стол. На нем глиняный пустой кувшин. Рядом — старик в рясе, его борода седая, а глаза молодые и острые. Он тычет пальцем в Библию, раскрытую на какой-то странице.

Воспоминание рассыпалось как песок. Но суть осталась, острая и ясная: мир полон потоков — воды, энергии, вероятностей. Слепой ищет колодец. Видящий ищет поток под колодцем. Он сжал фигурку ферзя. Вибрация отозвалась ровным и уверенным пульсом.

Это был его поток. Его связь. С чем — он пока не знал. Но он был.

Снаружи, в абсолютной тишине мёртвой деревни вдруг послышался звук. Не скрип и не шорох. Чёткий, металлический щелчок. Как будто кто-то отключил предохранитель. Он замер, вжавшись в полог. Все его чувства, обычные и только что открытые, натянулись как струны. Не видел никого. Не слышал шагов. Но он почувствовал. Там, за стеной бани, в чёрном квадрате огорода, пространство сжалось и сгустилось в тугой, холодный узел целенаправленного внимания. Чужого внимания. Охотника. Не того из леса. Другого. Этот был… тише, холоднее, профессиональнее.

Охотник не искал следов. Он, казалось, сканировал саму ткань вечернего воздуха, ища в ней аномалию. Искал его. Олег затаил дыхание. Он вспомнил урок в лесу — стать частью дерева, камня, тени. Он закрыл глаза и отключил панику. Внутри себя он нашёл то ощущение, которое вызвал символ на стене — ощущение покоя и древней тишины. Он представил, как это ощущение растекается из его груди, обволакивает его, сливается с тёмным деревом полки, с сырыми бревнами стены, с землёй под баней.

Он стал не невидимым. Он стал неотличимым. Частью фона. Ещё одним тёмным пятном в тёмной бане. Снаружи, в двадцати метрах, холодный сгусток внимания замер. Потом медленно, очень медленно поплыл вдоль забора, удаляясь. Охотник ничего не нашёл. Или нашёл, но счёл незначительным — старой, спящей жизнью в мёртвой деревне. Только когда давление окончательно растворилось вдали, Олег выдохнул. Рука, сжимавшая фигурку, онемела от напряжения.

Он лежал в темноте, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Он нашёл воду, следуя за нитью. Он скрылся, слившись с полем. Он всё ещё ничего не знал о себе. Но он начинал понимать правила игры. И первое, самое важное правило, проступавшее сквозь голод, холод и страх, было таким: реальность — это не стена. Это река. И в нём уже просыпалось умение чувствовать её течения. А где есть течение — там можно плыть.

## ГЛАВА 4. Семинар «В начале было Слово».

Библия лежала на столе, тяжёлая, в потёртом кожаном переплёте. Но рядом с ней лежали другие книги: учебник по квантовой механике, монография по торсионным полям, схема какого-то сложного прибора с катушками Теслы. Воздух в кабинете пах старыми страницами, озоном и крепким чаем.

Олегу было десять. Он сидел на слишком высоком для него стуле, болтая ногами, и смотрел на двух своих учителей, которые, казалось, вот-вот начнут спор, но всегда останавливались на грани, находя общий язык там, где его, казалось бы, быть не могло.

Отец Андрей — бывший физик-ядерщик, а ныне священник в заплатанной рясе — водил пальцем по строчкам Евангелия от Иоанна. Его борода была седой, но глаза горели молодым, острым огнём. Петрович — учёный-кибернетик, сухой, угловатый, в белом халате поверх тельняшки — щурился, глядя на ту же страницу, как на сложную математическую формулу.

— Итак, Олег,— начал отец Андрей, и его голос, низкий и бархатный, заполнил комнату. — Первая строка. «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Все слышали. Все думают, что понимают. А теперь забудь всё, что думаешь. Забудь про «слово» как набор букв. Забудь про речь.

— Представь себе… пустоту. Не «ничего», а чистую, недифференцированную потенциальную энергию. Поле всех возможностей. Абсолют. На языке физики — квантовый вакуум с нулевой энергией, но бесконечной плотностью информации. На языке теологии — Бог-Отец, непостижимая основа всего. — Он отодвинул Библию и взял со стола обычную школьную указку.

— Нулевая точка. Матрица. Чистая бинарная бесконечность до любого кода.

Петрович кивнул, поправил очки.

— Да, — отец Андрей постучал указкой по ладони. — И вот из этой пустоты, из этого Абсолюта, рождается Логос. Не слово в нашем понимании — это беда переводчиков. Логос — это Принцип. Первопричина. Информационная Матрица, которая содержит в себе все возможные формы, все законы, всю программу будущей вселенной. Это чертёж планирование и смысл.

Олег слушал, широко раскрыв глаза. Он не всё понимал, но образ возникал сам — огромный, тёмный океан — Бог-Отец, и из него рождается… не волна, а совершенный, светящийся кристалл структуры Логос.

— Теперь смотри дальше, — продолжал отец Андрей, и его голос стал тише, доверительнее. — «Всё через Него начало быть, и без Него ничто не могло быть, что начало быть». Всё создано через Логос. Не магией. Не щелчком пальцев. Через применение этой матрицы, этой программы к изначальной силе поля. Логос — это инструмент творения — интерфейс.

— Смотри, Олег. Вот наша гипотеза эфира, — он нарисовал круг с точкой в центре. — Изначальное поле. Хаотическое, но упорядоченное в своих возможностях. — От точки он провёл стрелку к другому кругу, внутри которого написал «Π». — Паттерн. Информационный пакет. Слово. Этот паттерн, будучи произнесённым, то есть введённым в поле с достаточной интенсивностью и чистотой, становится программой для материализации. Он меняет вероятность событий в поле, заставляя его коллапсировать в нужную форму. Из возможного — в действительное. — Петрович оживился. Он схватил мел и на чистой части стола, не глядя на отца Андрея, начал рисовать схему.

— Ты видишь? Физик и поп говорят об одном. Логос— это паттерн. Слово— это не молитва «Господи, дай хлеба». Это — сформированное твоим сознанием чёткое намерение, которое резонирует с одним из бесконечных паттернов в Логосе и активирует его. Молитва веры, о которой говорил Иисус — это не стенание. Это… — он поискал слово. Отец Андрей смотрел на схему с тихой улыбкой.

— Компиляция, — отчеканил Петрович, стирая схему.— Ты пишешь код на языке своего намерения. Если код чист, без ошибок страха и сомнения, он компилируется полем и запускается на выполнение. «По вере вашей да будет вам» — это не одобрение. Это техническая спецификация.

Олег медленно кивнул.

— Но… — начал он неуверенно. — Разве Бог… не личность? Разве Он не слышит просьбы?

— Бог — личность, Олег. Самая великая Личность. Но наше понимание общения с Ним примитивно. Мы думаем, как дети: кричим «папа, купи!» и ждём, что он пойдёт в магазин. Но что, если Отец уже купил всё, что нам нужно? Всё, что может сделать нас счастливыми и целостными? И сложил в комнате рядом? А ключ от комнаты дал нам самим? Молитва-просьба — это крик в пустоту, когда ключ лежит у тебя в кармане. Молитва веры — это использование ключа. Это не просьба дать. Это осознание того, что уже дано, и благодарность за это. Именно поэтому Иисус перед воскрешением Лазаря благодарил. Он видел уже совершённое в Логосе, в поле всех возможностей. — Отец Андрей взглянул на него с бесконечной и внезапной грустью.

— В нашей модели, благодарность — это сдвиг точки сборки сознания в ту временную линию поля, где желаемое уже существует. Это самый эффективный способ скомпилировать код — начать исполнение с конца.

Петрович хмыкнул.

Олег чувствовал, как его детское мировоззрение трещит по швам и складывается в новую, пугающую и невероятно красивую картину. Бог был не стариком на облаке. Он был… океаном разума, полем сознания. А молитва — не бормотание, а работа с инструментами этого поля.

— Так… выходит, чудеса Иисуса… — начал он.

— Были не магией, — закончил отец Андрей. — Они были демонстрацией естественных законов высшего порядка. Законов Логоса. Он был Человеком, настолько хорошо настроенным на волну Отца, настолько чистым проводником, что его слово, его скомпилированное намерение сразу становилось действием в материи. Он не нарушал законов. Он показывал законы более глубокого уровня. Как радиоволны не отменяют законов акустики — они просто существуют на другой частоте.

Семинар подходил к концу. Сумерки за окном окрашивали кабинет в синие тона.

— Запомни главное, Олег, — сказал отец Андрей, закрывая Библию. — Вера — это не согласие с догмой. Это настройка. Настройка твоего сознания на частоту Логоса, на волну Отца. А молитва — не просьба. Это формулирование команды на языке этого поля. Если команда чёткая, а канал чист, она будет исполнена. Потому что ты не просишь постороннюю силу. Ты используешь силу, которая уже тебе дана. Ты говоришь на языке, на котором написан мир. Практическое задание, — бросил он на прощание. — Сегодня перед сном не проси ни о чём. Подумай о чём-то простом. О том, чтобы завтра была хорошая погода. Не проси. Просто узнай, как будто читая прогноз, что она будет. И поблагодари за это. Запомнил?

Петрович собрал свои бумаги.

Олег кивнул. Он был переполнен, его голова гудела от новых понятий: Логос, поле, паттерн, компиляция, настройка. Он вышел из кабинета в тихий вечерний коридор. В кармане его брюк лежал ферзь — подарок Петровича «для концентрации». И теперь, сжимая его, Олег чувствовал не просто холодный металл. Он чувствовал возможный якорь. Точку доступа. Ключ, который, возможно, открывал дверь в ту самую комнату, где уже лежало всё, что ему было нужно.

Он не молился той ночью. Он, как велел Петрович, узнал, что завтра будет солнце. И странное дело — утром, выглянув в окно, он увидел чистое, бледное небо над секретным городком и почувствовал не радость, а тихое, глубокое почтение. К миру, который оказался не слепой машиной, а разумным, отзывчивым полем, к себе — как к тому, кто начинает понимать его язык.

## ГЛАВА 5. Тень в городе.

Город встретил его запахом дизеля, влажного асфальта и острой, неуловимо знакомой тоски. Не большой город — райцентр, но после леса и мёртвой деревни он казался Вавилоном. Пятиэтажки-хрущёвки, заляпанные грязью, редкие машины, прохожие, спешащие по своим делам, не поднимая голов.

Олег стоял у автовокзала, втиснутый в угол между киоском «Пиво-Вода» и зарешёченным окном кассы. Ферзь лежал в кармане, тяжёлый и молчаливый. Деньги он нашёл в бане, в жестяной коробке под пологом— несколько потрёпанных сотенных и пятирублёвки. Ему нужно было есть. Нужно было думать. Но мозг, перегруженный голодом и стрессом, отказывался работать. Мысли метались: документы, деньги, безопасность, еда, еда, ЕДА.

Он заставил себя дышать глубже. Сосредоточься. Не на мыслях. На ощущениях. Он закрыл глаза на секунду, отгородившись от визуального шума. И сразу же мир навалился на него с другой стороны. Здесь, в людском муравейнике, «поле» было не чистым потоком леса или мёртвой тишиной деревни. Оно представляло собой бурлящий и разноцветный хаос. Каждый прохожий нёс вокруг себя сгусток эмоций, мыслей, намерений. Большинство — серые, усталые, замутнённые рутиной и мелкими заботами. Но некоторые выделялись.

Вот женщина с авоськами — от неё шёл ярко-жёлтый, тёплый поток нетерпения и любви — скорее бы домой, детям котлеты. Вот пьяный мужик у ларька — грязно-багровое, липкое облако злобы и саморазрушения.

Олег открыл глаза, оглушённый. Это было слишком. Слишком много информации. Он хотел заткнуть этот новый орган чувств, но не знал как.

И тогда он увидел его. Мужчина в дешёвом спортивном костюме, стоявший в очереди к кассе. Ничем не примечательный: средних лет, с обычным лицом. Но его поле… Оно было не цветным. Оно было колючим. Серым, сгущённым, словно туман из ржавых иголок. И эти иголки были направлены на спину впереди стоящей пожилой женщины. Они цеплялись за её потрёпанную сумку, ощупывали её, выискивая слабое место. В поле мужчины пульсировало не просто желание украсть. Жажда — острая, липкая, как слюна. Жажда чужого, лёгкой наживы, риска.

Олег замер. Он видел преступление до того, как оно случилось. Не логикой, а чувствами. Инстинкт сказал, предупреди. Разум прошептал, не высовывайся. Ты сам вне закона, и тебя ищут.

Он отвернулся, сделал шаг в сторону. Но его собственное поле, взбудораженное, не справилось. Оно невольно, как магнит, притянуло к себе внимание. Мужчина в спортивном костюме вдруг повернул голову. Его взгляд, быстрый и скользкий, как ящерица, пробежал по Олегу. Задержался на мгновение — достаточно, чтобы зафиксировать чужого, нищего, нервного парня с пустым взглядом. В поле вора вспыхнула дополнительная игла — настороженность, оценка угрозы. Потом пренебрежение. Бомж — неопасен.

Женщина получила сдачу, повернулась и пошла к выходу. Вор сделал полшага за ней, его рука уже скользнула в карман. Олег не выдержал. Он не стал кричать или двигаться. Он просто… послал импульс.Чистое, простое чувство. То самое, которое он поймал у родника — ощущение покрова, безопасности и незыблемости. Он направил этот тёплый, золотистый сгусток в её поле, как мягкий толчок в спину, заставляющий оглянуться.

Одновременно — едва уловимое ощущение пристального внимания, направленное не в лоб, а как бы в пространство рядом с вором, создавая у него подсознательное чувство, что за ним наблюдают.

Женщина, уже у дверей, вдруг вздрогнула и обернулась, словно вспомнив что-то. Её рассеянный взгляд скользнул по лицу вора, который в этот момент как раз вёл пальцами к молнии её сумки. Для неё это было просто мимолётное столкновение взглядов. Для него — вспышка паники. Ему показалось, что она его видит и поняла. Он резко отдёрнул руку, сделал вид, что поправляет шнурки, и, бормоча что-то, зашёл за угол. Женщина, недоумённо пожав плечами, ушла.

Олег стоял, прислонившись к стене, и дрожал мелкой, частой дрожью от напряжения и от осознания. Он только что не просто увидел намерение, а повлиял на реальность своим собственным полем. Без слов и без жестов. Это было страшнее, чем разрезать облако. Облако было бездушным. Это — было вторжением в чужую волю. Мягко, почти незаметно, нонасильно.

Его тошнило. Он шагнул прочь от вокзала, уходя вглубь спального района, стараясь слиться с серой массой панельных домов. Ему нужно было есть. Теперь— любой ценой.

Он наткнулся на маленький магазинчик «Продукты» с запотевшими стёклами. За прилавком — крупный, угрюмый мужчина с бычьей шеей и наколкой «не забуду мать» на сгибе руки. Он что-то сердито бубнил, протирая стойку грязной тряпкой. Олег зашёл. Вокруг был запах колбасы, сыра и хлеба, который ударил в голову, вызвав спазм в животе. У него оставалась одна сотенная. Он подошёл к прилавку, взял батон самого недорого хлеба.

— Сто десять,— буркнул продавец, не глядя, продолжая тереть уже сияющую стойку.

— У меня… сто, — тихо сказал Олег.

— Тогда хлебобратно.

Олег посмотрел на хлеб — это была его последняя надежда. Отчаяние снова подкатило к горлу. Он не мог позволить этому случиться. И тогда, глядя на хмурое, недружелюбное лицо продавца, он сделал то, что сделал с вором, но наоборот. Он подавил в себе страх, нужду, унижение. Внутри себя он нашёл то немногое, что у него оставалось: не просьбу, а уверенность в простом человеческом обмене. Ощущение, что он просто покупает хлеб, как миллионы людей до него. Что это нормально. Он не посылал это чувство, как щит или удар. Он просто… стал им. И позволил этому состоянию мягко, ненавязчиво излучаться наружу.

Он сказал спокойно, протягивая сотню:

— Домой тороплюсь, ужинать.

Он даже улыбнулся, словно вспомнил что-то хорошее, и простое. Продавец взглянул на него. В его поле, густом и тяжёлом как глина, что-то дрогнуло. На секунду раздражение забылось. Он нахмурился, но это была уже не злая гримаса, а просто привычное движение лицевых мышц. Он пробормотал:

— Ладно, ладно, черт… — почти машинально взял сотку, швырнул её в ящик и сунул Олегу батон. Потом, глядя куда-то поверх его головы, потянулся к полке, схватил с неё что-то и швырнул на прилавок рядом с батоном. Круглая, жёлтая плавленая сырковая масса в целлофане. «Дружба».

— На. И это бери. Вид у тебя, будто с того света, — проворчал он, уже отворачиваясь к полкам с сигаретами, явно считая разговор законченным. Голос был хриплым, но без прежней агрессии. Как будто он на секунду забыл, зачем вообще спорил с этим бродягой, и действовал на автопилоте какой-то глупой, полузабытой жалости.

Олег остолбенел на секунду, потом схватил батон и сырок, пробормотал сиплое «спасибо» и выскочил из магазина. Он зашагал прочь, потом свернул в грязный подъезд и, прислонившись к стене, начал жадно есть. Во рту стоял ком горечи, не от хлеба. Он только что сделал это снова. Снова использовал эту… штуку внутри себя. Сначала — чтобы остановить преступление. Или просто чтобы доказать себе, что может? Потом— чтобы выпросить еду. Нет, не выпросить. Чтобы заставить отдать больше, чем положено. Он стал вором другого рода. Вором выбора, вором милости. И самое ужасное — это было легко, слишком легко. Батон и солёный сырок лежали в желудке мёртвым, но сытным грузом. Ферзь в кармане жёг бедро, словно уголь. Город шумел за стеной подъезда, полный серых, цветных, колючих полей, полный человеческих драм, которые он теперь мог видеть, как рентгеном.

Он вытер лицо рукавом. Дрожь постепенно утихла, сменилась ледяной и пустой ясностью. Олег понял сегодня две вещи. Первая: его дар работал не только с облаками и водой. Он работал с людьми. Сильнее, чем он думал. Вторая, и более страшная: этот дар был опасен. Не только потому, что его искали те, кто о нём знал. А потому, что он сам мог стать тем, кого стоит бояться. Тенью, которая меняет чужие решения и чувства. Сначала — сырок. Потом — что? Кошелёк? Чужую жизнь?

Он вышел из подъезда. Вечерело. Фонари зажглись тусклыми жёлтыми точками. Он шёл по улице, и теперь уже сознательно, как слепой с новой тростью, водил своим вниманием по полям прохожих. Учился отличать просто усталость от глухой депрессии, радость от истеричного возбуждения.

Он был в городе, в самом сердце человеческого муравейника. И он был вооружён. Не ножом, а знанием, которое могло быть и лекарством, и ядом. И которое он уже начал использовать как рычаг, чтобы выжить.

Вопрос теперь стоял не «что я могу?». Вопрос был: «как мне этим пользоваться и при этом остаться человеком?» А ответа, как и памяти, у него не было. Только холодный ферзь в кармане, тикающий, как метроном, отсчитывающий время до новой встречи с его прошлым. Или с тем монстром, в которого это прошлое могло его превратить.

## ГЛАВА 6. Урок – эмоциональный спектр.

Воздух в лаборатории пах озоном и жжёной изоляцией — знакомый запах высокого напряжения. Олегу было двенадцать, и сегодня его привели не в белую комнату, а в помещение, напоминавшее гибрид фотостудии и операционной. В центре стоял странный аппарат, камера с матовым стеклом, окружённая блестящими электродами и проводами, ведущими к осциллографу и другому прибору с зелёным экраном.

— Сегодня, Олег, мы переходим к визуализации, — сказала Сорокина. — Вернее, к сенсорике следующего уровня. До этого ты чувствовал поле предметов — их статичную суть. Сегодня будем работать с живым, изменчивым полем человека. С эмоциями.

Доктор Сорокина была в своём белом халате, но сегодня её глаза горели особым, почти хищным интересом. Рядом с ней, куря самокрутку у открытой форточки, стоял костлявый мужчина в засаленном свитере — инженер Гордеев, главный по «железу» проекта.

— Это модифицированная камера Кирлиан, — объяснил Гордеев сиплым голосом. — Но мы пошли дальше. Она снимает не просто свечение кончиков пальцев. Она пытается зафиксировать энергоинформационный контур всего биополя. А наш маленький друг, — он похлопал по корпусу прибора с зелёным экраном, — преобразует эти данные в условные цвета и формы. Пока примитивно. Но ты, как живой датчик, должен научиться видеть тоньше.

Она кивнула Гордееву. Тот щёлкнул тумблером. Аппарат звучал тихим, ровным гудением. Камера освещалась изнутри мягким фиолетовым светом.

— Я буду смотреть на экран? — спросил Олег.

— Нет, — ответила Сорокина резко. — Экран— это костыль. Проверка. Ты будешь смотреть на людей и чувствовать. Аппарат скажет нам, насколько ты точен.

— Задача проста,— сказала Сорокина. — Таня будет испытывать эмоции. Ты — с завязанными глазами — должен определить, какие именно. Не по дыханию, не по звуку. По полю. Начнём с базы.

Дверь открылась. Вошла медсестра проекта, Таня, молодая, круглолицая девушка, которая иногда приносила ему лишнюю порцию компота. Она улыбнулась Олегу неуверенной профессиональной улыбкой и села на стул перед камерой.

— Готов? — спросила Сорокина. — Первое состояние— нейтральное спокойствие. Сосредоточься на пространстве перед тобой. Не пытайся увидеть. Попытайся ощутить плотность, температуру, движение…

Олегу завязали глаза плотной, светонепроницаемой повязкой. Мир погрузился в тёмно-красную мглу. Он слышал только гул аппарата и собственное дыхание.

— Ага, — пробурчал инженер. — База фиксируется. Альфа-ритм, поле ровное. Идём дальше.

Олег напрягся. Сначала было ничего. Потом, постепенно, из темноты начало проступать… присутствие. Не форма. Скорее, облако. Рассеянное, тёплое, ровно пульсирующее. Как спокойное озеро.

— Она… спокойная, — сказал он неуверенно. — Тихое, тёплое поле.

На экране у Гордеева замигали зелёные точки, сложившиеся в ровный, медленно пульсирующий овал.

— Таня, вспомни что-то очень приятное,— скомандовала Сорокина. — День рождения в детстве. Подарок.

Тишина. И вдруг поле перед Олегом вспыхнуло. Не светом. Ощущением. Оно стало ярче, легче, в нём появились быстрые и игривые завихрения. Тепло усилилось, стало почти золотистым. И главное — появился цвет. Не в глазах. В его воображении, рождённом чистыми тактильными ощущениями поля. Ярко-жёлтый с искорками оранжевого.

— Радость, — выдохнул Олег. — Яркая, лёгкая. Как… как жёлтый цвет.

— Попадание, — констатировал Гордеев. — Эмоциональный всплеск, спектр смещается в тёплую зону.

На экране овал заиграл всплесками оранжевого и жёлтого. Так они работали дальше. Таня по команде вспоминала страх — поле сжалось, стало холодным, колючим, серо-синим, злость — горячий, рваный, багровый сгусток, бьющийся, как сердце, грусть— тяжёлое, тянущееся вниз, тускло-фиолетовое облако. Олег учился. Его описания становились точнее, он уже не говорил «плохо» или «страшно». Он говорил: «холодные иголки», «тяжёлая, липкая темнота», «рваный багровый шар».

— Хорошо — сказала, наконец, Сорокина. — А теперь сложнее. Таня, подойди к Олегу и положи руку ему на плечо. Олег, не снимая повязки, опиши не её общее состояние, а то, что идёт от точки контакта. Самый чистый сигнал.

Олег почувствовал лёгкое прикосновение через рубашку. И сразу же — поток.

Не просто общее поле, а сфокусированную струю. И в ней… замешательство. Лёгкая жалость к нему, к ребёнку в проекте. И что-то ещё. Глухая, фоново тревожная нота, не связанная с моментом. Личная.

— Она… жалеет меня, — тихо сказал Олег. — И она… чего-то боится сама. Не здесь. Дома. Что-то с мамой?

— Мать Тани болеет раком лёгких, — сухо констатировала Сорокина. Олегу показалось, в её голосе прозвучало удовлетворение. — Информация засекречена. Ты считал не наведённую эмоцию, а фоновую, глубинную. Отлично.

Прикосновение резко исчезло. В поле Тани взметнулась вспышка удивления и смущения. На экране — хаос цветов.

— Ты начинаешь различать спектр, — сказала Сорокина, подходя к экрану, где замерла сложная, многоцветная диаграмма. — Запомни, каждая эмоция — это не абстракция. Это конкретная частота вибрации поля. Конкретный паттерн. Грубо говоря, это свет разного цвета, только невидимый для обычного глаза. Гнев — красный, низкочастотный, разрушительный. Страх — синий, сжимающий. Радость — жёлтый, расширяющий. Любовь, агапе… — она сделала паузу, — это белый свет. Полный спектр. Целостность.

Олегу сняли повязку. Он заморгал на свету. Таня, избегая его взгляда, быстро вышла из лаборатории.

— А… а как слепой Вартимей увидел Иисуса в толпе? — вдруг спросил он, вспомнив недавний семинар с отцом Андреем. Олег смотрел на свои руки. Они казались ему теперь не просто руками. Они были датчиками, способными улавливать эти невидимые цвета.

— Хороший вопрос, — сказал инженер, затягиваясь. — Если поле человека — источник такого света, то Иисус, по логике наших гипотез, должен был излучать поле колоссальной мощности и… совершенной чистоты. Такой «белый свет» в кромешной тьме человеческих страхов, болезней и злобы. Слепой, чьё обычное зрение не работало, мог быть гиперчувствителен к другим способам восприятия. Он не увидел Его глазами. Он почувствовал Его, как маяк в бушующем море. И его вера, его крик — это была попытка настроиться на эту частоту, подключиться к этому источнику. «Вера твоя спасла тебя» — это констатация факта — ты настроил свой приёмник на нужную волну и получил исцеляющий сигнал.

Сорокина и Гордеев переглянулись.

Олег молча переваривал это. Его собственный, детский опыт обретал пугающие, грандиозные масштабы. Он учился не просто трюку. Он учился языку, на котором болели и исцелялись, на котором лгали и любили.

— Практическое следствие, — голос Сорокиной вернул его в комнату. — Если ты можешь чувствовать эти поля, ты можешь научиться и генерировать их. Сознательно. Не просто испытывать радость, а излучать паттерн радости. Не просто бояться, а создавать вокруг себя паттерн страха. Или — что гораздо сложнее — паттерн бесстрашия, покоя и уверенности. Это и есть основа того, что в мистике называют «силой взгляда», «харизмой», «внушением». Никакой мистики. Физика поля и управляемая нейропластичность.

— Домашнее задание, — сказала она, глядя на Олега своими ледяными глазами.— Сегодня, во время ужина в столовой, выбери одного человека. Не смотри на его лицо. Попробуй почувствовать его поле. Определи доминирующую эмоцию. А потом… попробуй незаметно, мысленно, послать ему обратно противоположную. Если человек зол — тихий импульс покоя. Если грустен — лёгкую искру любопытства. И наблюдай. Не за результатом. За процессом внутри себя. За тем, как твоё собственное поле откликается на эту работу.

Она выключила аппарат. Гул стих, оставив после себя звонкую тишину.

Олег кивнул. Он вышел из лаборатории и мир в коридоре казался уже другим. Проходящие мимо сотрудники, охранники, другие испытуемые — все они были теперь не просто людьми в одежде. Они были ходячими сияниями, разноцветными туманами радости, страха, усталости, надежды. Он шёл, и его новая, тонкая кожа — кожа души— щекотала от этого невидимого буйства красок.

Он чувствовал себя одновременно всемогущим и беззащитным. Он начал читать книгу, о которой раньше даже не подозревал.

И теперь он не мог оторваться. Даже если бы захотел.

## ГЛАВА 7. Охота.

Сытость оказалась обманчивой. Она притупила остроту голода, но разожгла другую, более тонкую и опасную чувствительность. Теперь, когда живот не сводило спазмами, Олег мог сосредоточиться на новом мире, открывшемся перед ним. И этот мир давил.

Он шёл по вечерним улицам райцентра, и каждый прохожий был для него не просто человеком, а открытой книгой, написанной на языке цвета и вибраций. Вот от женщины в дублёнке веяло усталым фиолетовым раздражением — опять эти очереди. Рядом с ней мальчик-подросток излучал вихрь кислотно-зелёного смущения и багровых вспышек злости — опозорился перед девчонкой. Старик на лавочке — тяжёлое, свинцово-серое облако одиночества, такое плотное, что его хотелось обойти стороной.

Это было не просто «видеть». Это было «слышать» на уровне кожи и внутренних органов. Всеобщий хор человеческих драм, спетых в полевых искажениях. Через час такой ходьбы у Олега начала раскалываться голова. Он чувствовал себя как человек, внезапно получивший рентгеновское зрение в переполненном метро — слишком много информации, слишком откровенно и слишком больно.

Ему нужно было отключиться. Спрятаться. Не только физически. Спрятать это новое зрение. Он свернул в маленький скверик с покосившимися лавочками и ржавой детской горкой. Сегодня была пятница, и в центре сквера, у фонтана, который не работал уже лет десять, собралась молодёжь. Человек двадцать. Громко смеялись, играла музыка из колонки. Их общее поле было буйным, пёстрым коктейлем из гормонального возбуждения, дешёвого пивного веселья и подспудной, тоскливой скуки провинциального вечера.

Олег присел на дальнюю лавочку в тени клёна, закрыл глаза, пытаясь отгородиться. Не помогало. Шум полей был громче, чем их голоса. Он чувствовал, как к нему время от времени тянутся любопытные щупальца внимания — кто этот странный тип, сидит один? — и тут же отваливаются, не найдя ничего интересного.

И тут он вспомнил. Как отзвук. Слово: «Рассеяние». Оно пришло не из памяти о людях или уроках. Оно пришло из ощущения ферзя в кармане. Ровная, ритмичная вибрация, которая, если на ней сосредоточиться, казалась не точкой, а… сферой. Сферой тишины.

Не борись с полем. Не отталкивай его. Стань для него фоном.

Он открыл глаза, но не стал смотреть на людей. Он смотрел сквозь них. На тёмную воду в чаше фонтана. На отражение в ней жёлтых фонарей. Он нашёл внутри себя то самое ощущение — ощущение белого, пустого, безэмоционального пространства. Не холодной пустоты. Нейтральной. Как чистый лист бумаги. Как экран, на который ещё ничего не вывели.

Он начал дышать ровно и медленно. С каждым выдохом он представлял, как это ощущение — ощущение «ничего» — распространяется из центра его груди, обволакивает его, как невидимый кокон. Он не пытался скрыть себя. Он пытался стать неотличимым. Сделать своё поле таким же нейтральным, как поле скамейки, на которой он сидел, как поле голого дерева за его спиной. Это была не маскировка под что-то конкретное. Это было растворение в общем фоне. Эффект был странным и почти мгновенным. Давление чужих полей, их навязчивые «щупальца» внимания, словно наткнувшись на эту нейтральную зону, соскальзывали с неё. Для полевого восприятия он переставал быть «человеком с эмоциями». Он становился «объектом» — таким же неинтересным, как камень или столб.

Головная боль начала отступать. Олег почти выдохнул с облегчением, когда его новую, хрупкую тишину пронзил сигнал яркий, чёткий и ледяной. Он шёл не со стороны улицы. Он появился как будто из ниоткуда, из темноты между домами. Мужчина в тёмной куртке и простых джинсах. Ничего особенного. Но его поле… Оно не было цветным. Оно было чёрным квадратом. Абсолютно плотным, без вибраций, без эмоционального спектра. Оно не излучало ничего, кроме одного — фокусированного и сканирующего внимания. Это был не охотник из леса, с его грубой, злой энергией. Это был специалист. Хирург. Его поле было скальпелем, который методично разрезал ткань вечернего воздуха, ощупывая каждую аномалию.

Он шёл медленно. Его глаза, невидные в сумерках, скользили по скверу, по фигурам молодёжи, по одиноким прохожим. Искали сбой в паттерне. Искали кого-то не такого.Олега бросило в холодный пот. Инстинкт кричал бежать. Но разум, острый и холодный от страха, приказал — не двигайся. Твоё поле — твой щит. Не сломай его. Чёрный квадрат приближался. Он прошёл мимо компании, и его поле на мгновение коснулось их общего — пёстрого облака. Облако дрогнуло, как желе от прикосновения холодного металла, но ничего не «увидело». Охотник двинулся дальше. Теперь его путь лежал прямо к скамейке Олега. Будь камнем. Будь тенью. Ты — никто. Олег углубился в состояние рассеяния. Он не просто представлял пустоту. Он вспоминалеё. Охотник был в десяти метрах. Девять, восемь… Пять. Его поле, холодное и острое, коснулось кокона Олега. В тот миг Олег совершил не действие, а принятие. Он не сопротивлялся сканированию. Он позволил ему проникнуть — но там, внутри, не было ничего, что можно было бы прочитать. Ни страха, ни любопытства, ни даже настороженности. Только ровный, безликий фон, как шум радио между станциями.