Аманда Скенандор
Шарлатанка

Посвящается Берри

Ты приносишь в мир свет, любовь и смех

Amanda Skenandore

THE MEDICINE WOMAN OF GALVESTON

Copyright © Amanda Skenandore, 2024

Издательство выражает благодарность литературному агентству Andrew Nurnberg за содействие в приобретении прав.

© А. А. Ремиз, перевод, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Иностранка®

Глава 1

Сент-Луис, штат Миссури, 1900 год

Тусия дернулась от резкого, пронзительного звука. Черной от машинного масла ладонью смахнула со лба всклокоченные, влажные от пота волосы и обернулась, оторвав взгляд от покрытых смазкой внутренностей механизма.

Кричала новенькая в трех отсеках от Тусии, скорчившись от боли возле станка. Сделав шаг в ее сторону, Тусия сразу заметила кровь. Рукав блузки затянуло в шестеренки, и рука бедняжки, а вернее, то, что от нее осталось, была страшно искорежена равнодушным металлом. Через дыры в разорванной ткани виднелось месиво из костей и мышц.

Тусия машинально подошла ближе. Срочно наложить жгут перед тем, как станет понятен размер повреждений, потом, скорее всего, сделать лигатуру[1]… судя по тому, какими толчками льется кровь. Нужен скальпель на случай, если она не сможет найти конец кровеносного сосуда после того, как осмотрит рану, а также игла и нить. Возможно, потребуется прижигание…

Тусия остановилась, внезапно замерев на месте. Ноги налились тяжестью и похолодели. Пульс участился, перед глазами вдруг все поплыло, хотя еще мгновение назад зрение было четким. Кровь. Кровь все еще текла, но крики девушки теперь слышались как будто издалека.

Тусия закрыла глаза и попыталась вздохнуть, несмотря на то что дыхания не хватало. Когда она открыла их снова, фабрика, пар и гудящие машины исчезли.

«Вы задели артерию из-за своей небрежности. Что вы теперь будете делать?» – произнес голос позади нее, так громко, что все в комнате слышали. Тусия тряхнула головой. Голос звучал только у нее в голове, но ее руки… Они были все в крови, от кончиков пальцев до самых локтей. И еще они дрожали.

«Вы никогда не захватите сосуд, если не усмирите свои руки».

Но… Тусия и найти-то сосуд сейчас не могла. Она отбросила скальпель и стала шарить вокруг в поисках зажима и лигатуры. Скользкие пальцы едва смогли их удержать.

«Вы слишком долго возитесь. Сколько крови может потерять пациент до того, как смерть станет неизбежна?»

Она не ответила, и голос закричал:

«Сколько крови?» – «Два с половиной литра». – «Правильно. А ваше промедление стоило ей по меньшей мере полутора. Доктор Селдон, проверьте пульс».

Тусия зажала уши окровавленными руками… Нет, нет, это все ей кажется.

«Слабый, сэр, и нитевидный».

Затаив дыхание, она снова попыталась нащупать сосуд, но брюшная полость женщины быстро наполнялась кровью. Ей мешала какофония шепотов в операционном театре… Тусия приказала себе собраться. Что говорилось в «Анналах хирургии» о том, как остановить кровотечение? В случае отслойки плаценты используется сила тяжести, нужно поднять таз пациентки выше головы, но можно ли это делать сейчас? Это ведь займет бесценное время, за которое Тусия может найти задетую артерию. Она позвала медсестру, но чей-то грубый голос перебил ее:

– Прочь, невежественная женщина, ты ее убиваешь!

Тусию оттолкнули. Она споткнулась, вытянула руку, чтобы не упасть, и оперлась на какую-то жесткую деревянную поверхность. Что это? Верстак?

Вид операционной рассеялся, Тусию снова окружали станки. С высокого потолка свешивались на проводах лампочки, сквозь грязные окна едва просачивался дневной свет. Тусию мутило, сердце колотилось как бешеное, кожа была липкой от пота, но она впервые обрадовалась тому, что находится на этой грязной фабрике.

И тут она вспомнила про бедную девушку и глянула туда, где станок держал в тисках ее руку. С шестеренок свисали клочья ткани и кожи, но бедняжка каким-то образом освободилась и теперь лежала в луже крови на полу, рядом со своим рабочим местом. Тусия с облегчением осознала, что оттолкнувший ее мужчина – врач скорой помощи. За ним семенил начальник цеха, но подойти к пострадавшей не осмелился и, поморщившись, остановился.

Собралась толпа. Работницы из всех цехов – прядильного, швейного, рубильного, раскройного – сбежались и сгрудились вокруг станков. Они пялились и шептались как те, в операционной… Тусия провела руками по лицу и увидела, что они не в крови, просто грязные и жирные от машинного масла. Сколько же времени она здесь стоит?

Доктор аккуратно поставил свой саквояж на пол, чтобы не задеть расползающуюся кровавую кляксу, и стал рыться внутри. Длилось это как будто дольше, чем нужно, но вот, наконец, он извлек стетоскоп, подошел на цыпочках к лежавшей на полу девушке, должно быть больше беспокоясь о том, как бы не запачкать свои сияющие ботинки, чем о спасении ее жизни. Подойдя к ней, он вставил трубки в уши, наклонился и прижал кругляшок диафрагмы к ее груди. Быстрее было бы прижать два пальца к сонной артерии, но и это можно было бы сделать после наложения жгута и остановки кровотечения. Тусия дернулась было, чтобы ассистировать доктору, но ноги все еще не слушались.

Доктор выпрямился и вынул трубки стетоскопа из ушей.

– Принести вам жгут? – произнесла она, хотя ноги словно приклеились к полу.

Он покачал головой.

– У вас есть лигатура? Можно очень быстро…

Она осеклась, потому что врач снова покачал головой.

– Слишком поздно. С такой раной у нее почти не было шансов.

– Вы уверены? Может быть…

– Вы знаете, сколько крови может потерять человек до того, как смерть станет неизбежной?

Она вздрогнула.

– Два с половиной литра.

– Два с половиной литра, – повторил он, словно не услышав ее слов, – здесь на полу не меньше, видите?

Тусия опустила глаза. В операционном театре под операционным столом всегда стояла емкость с опилками, которые впитывали кровь, но здесь она расползалась, затекая в щели между деревянными половицами.

Она посмотрела на доктора, кивнула, ее зрение снова затуманилось. В ответ он пренебрежительно фыркнул и пошел на цыпочках к саквояжу.

– Я пришлю служащего из морга, чтоб забрал тело, – сказал он, ни к кому не обращаясь, и вышел вон.

Начальник цеха погнал работниц на свои места. Но Тусия так и стояла, пока он не назвал ее по имени и не пригрозил лишить дневной оплаты, если она будет продолжать бездельничать. Только после этого ноги, будто налитые свинцом, наконец повиновались.

Второй раз в жизни она позволила человеку умереть.

Глава 2

Как только прозвучал гудок, Тусия поспешила домой. Она петляла в толпе, запрудившей улицы, и бормотала себе под нос, считая трещины в тротуаре. Ее могли бы принять за сумасшедшую, но Тусии было все равно. Так она могла сосредоточиться хоть на чем-то, занять ум, чтобы сохранить рассудок.

Этому нехитрому способу Тусия научилась у старого лейтенанта, который жил по соседству с ней, когда она только приехала в город. Достаточно было любого шума, чтобы его отбросило в Чанселорсвилль[2], на поле боя, где над головой грохотали выстрелы и свистели пули Минье[3], и только сосредоточившись на чем-то в настоящем, вроде подсчета лепестков цветка или тиканья часов, он мог выбраться из трясины прошлого, и его переставало «уносить».

«Меня уносит» – так Тусия называла это состояние, и слово казалось ей очень подходящим. Это было похоже на потерю опоры у края обрыва, или на то, как затягивает подводное течение скованной льдом реки. Только что твоя хватка была крепкой, а лед под ногами – твердым, как вдруг раздается треск, и вот тебя уносит. Ты падаешь. Ты перестаешь существовать.

Психиатр называл это по-другому: «истерические припадки». После того как это у нее началось, Тусия ходила к нему всего пару раз. Вдобавок к этому несерьезному диагнозу и бессвязной болтовне о женской хрупкости он дал ей совет сосредоточить свой слабый разум на происходящем в настоящий момент.

Как бы ни называлось это состояние, оно не возвращалось уже несколько лет. Тусия стала очень осторожной, свела свою жизнь к самым простым и насущным потребностям. Она избегала больниц, пятен крови и даже карболового мыла. Но старик-лейтенант предупреждал ее, что кошмары наяву еще вернутся.

Тусия не смела прекратить считать трещины, хотя из-за этого приходилось идти медленнее. Несмотря на смертельное изнеможение, все нервы были натянуты как струна. Обычные уличные звуки – дребезжание трамваев, стук экипажей, звонки велосипедов – теперь вызывали страх, ощущение опасности. В любой момент могла произойти авария, случайный прохожий мог попасть под колеса.

И что тогда? Она снова замрет и не сможет двинуться с места, как днем на фабрике? И будет смотреть, как еще один человек истекает кровью прямо у нее на глазах?

Тусия заставила себя остановиться возле пекарни по соседству от ее квартиры и купила ломоть вчерашнего хлеба, потом пошла в лавку за сыром. Магазины были полны такими же, как она, рабочими, пересчитывавшими последние монеты в надежде протянуть до жалованья. В лавке было жарко и очень душно, во рту появился горький привкус летней жары, которая вот-вот должна была начаться. Сегодня рабочие в очереди были беспокойны, вспыльчивы, их вздохи и брюзжание как будто стали слишком громкими, их взгляды – пронзительными, подозрительными.

Тусия рассеянно нащупала за ухом прядь волос, начала теребить ее между указательным и большим пальцем, и только мгновение спустя поняла, что делает. Она отпустила прядку и стала нервно ощупывать голову в поисках залысин, испортив прическу и чуть сбив набок шляпку.

Нет, нет, пожалуйста, нет! Только не это.

Все ее тело содрогнулось от облегчения, когда она не обнаружила на голове ничего подозрительного. Но желание выдернуть волос стало таким сильным, что ей пришлось закрыть глаза и сжать кулак, чтобы совладать с ним.

– Следующий!

Громкий голос испугал Тусию, сердце заколотилось, она открыла глаза.

– Эй, дамочка, ваша очередь.

Она подскочила к прилавку, заплатила за сыр и, протиснувшись сквозь толпу, вышла за дверь.

Вцепившись обеими руками в ручки сумки, Тусия пошла в следующую лавку и по дороге насчитала семьдесят девять трещин. Туда тоже стояла длинная, как змея, очередь, от одного вида которой ее замутило. Она бы предпочла никуда не заходить, а сразу отправиться домой, но ей удалось себя заставить.

Внутри на полках от пола до потолка высились жестяные банки и коробки. Кофе, чай, сахар, сода для выпечки, сухое молоко – все, чего душа пожелает, продавалось здесь. Взгляд Тусии задержался на пачках чая: цейлонский, «Английский завтрак». Она уже неделю заваривала одни и те же листья, но не могла позволить себе свежий, даже в такой тяжелый день, как сегодня. Когда она подошла к прилавку, клерк попросил у нее список покупок. Тусия со смущением указала на банку конфет по пенни.

– Одну, пожалуйста.

По дороге домой она насчитала еще дюжину трещин в тротуаре и дважды поймала себя на том, что теребит между пальцами только что выдернутый волос.

Слово «дом» было слишком хорошо для той двухкомнатной квартирки, которую Тусия снимала на четвертом этаже видавшего виды здания в одном из бедных кварталов города. Особенно если сравнить его с красивым домом в итальянском стиле, где она выросла. Иногда, поднимаясь по скрипучей лестнице, она вспоминала мягкие восточные ковры, залитые светом комнаты, мягкую мебель и подавляла сожаление прежде, чем открыть дверь. Но сегодня эти неуютные комнаты, по которым гуляли сквозняки, с отслаивающимися обоями и гниющими деревянными полами, казались тихой гаванью, где можно укрыться от всех кошмаров прошедшего дня.

Она открыла дверь практически в темноту – последние лучи вечернего света едва проникали через единственное окно. Тусия, шаркая, подошла на ощупь к столу и засветила масляную лампу. Пламя вспыхнуло, потом слабо, но ровно замерцало. Тусия оглядела комнату и увидела на одном из стульев со спинкой-лесенкой миссис Харснэтч, ее ноги помещались на стопке книг, а с колен свисала ежедневная газета. Рот старой дамы был открыт, грудь размеренно вздымалась. Но где же…

Тусию обожгла тревога.

– Тоби! – закричала она, уронив сумку, и кинулась в смежную комнату. – Тоби!

Тишина словно окатила ее ледяной водой. Она пошатнулась, остановилась, вцепившись в дверной косяк, ее глаза забегали по комнате. Пусто. У нее перехватило дыхание.

Вдруг возле кровати что-то шевельнулось. Сын выглянул из-за башни из кубиков и улыбнулся ей.

Тусия бросилась к нему, упала на колени, смахивая слезы. Ну конечно же он здесь, живой и невредимый. Где же еще ему быть? Глупо было так волноваться.

Она смахнула волосы у него со лба.

– Ты что тут делаешь в темноте?

– Строю домик.

– А ты не слышал, что мама пришла?

Он пожал плечами и снова повернулся к кубикам.

– Ну ты меня и напугал. Мог бы по крайней мере ответить, когда я тебя звала.

Ее слова прозвучали более резко, чем она хотела.

Улыбка Тоби померкла. Он толкнул кривобокую башню, и кубики рассыпались по полу. Тусия, вздрогнув, привлекла его к себе. Хотя Тоби был слишком маленьким для своего возраста, как и все дети в его состоянии, он уже едва помещался у нее на коленях.

– Прости, родной, – сказала она. – Прости меня.

Он прижался головой к ее шее, и Тусия обняла его. Впервые с того момента, как произошел несчастный случай на фабрике, она смогла вздохнуть полной грудью. Сын всегда был ее якорем, ее радостью. Она прижимала его к себе до тех пор, пока он не завозился и не высвободился из ее объятий.

– Смотри-ка, что у меня есть, – сказала Тусия, вынимая конфету из кармашка для часов.

Тоби захлопал в ладошки и протянул руки за сладостью.

– Только после ужина. – Тусия поцеловала сына в лоб и встала. – Пойди умойся, пока я прощаюсь с миссис Харснэтч.

Тусия вернулась в гостиную, где старушка по-прежнему мирно посапывала. Если уж старуха не проснулась от криков Тусии, кто поручится, что она отреагирует, когда Тоби позовет на помощь? Слава богу, этого не случилось сегодня.

Ей очень хотелось отказаться от услуг этой женщины. Но няню на замену, которая готова работать за такую нищенскую плату, ей точно не найти. Миссис Харснэтч не выпивала, не била Тоби и не называла его дурачком. И не болтала о нем с соседями и друзьями, а это много значило для Тусии. Она отлично знала, как быстро распространяются слухи.

И все-таки было бы неплохо, если бы эта дама хотя бы не засыпала. Тусия подошла поближе и кашлянула. Когда и это не сработало, она топнула ногой, и изношенные деревянные половицы загудели. Миссис Харснэтч подскочила, своротив стопку книг и уронив газету.

– Добрый вечер, миссис Харснэтч. Я пришла.

Та выпрямилась и протерла глаза руками.

– Это я вижу, – сказала она.

– Тоби играл в темноте, когда я пришла. Без присмотра, хочу добавить.

– Вы сказали беречь масло.

– Да, но это означало не зажигать лампу днем, пока достаточно света из окна.

Миссис Харснэтч только фыркнула. Она поднялась со стула и взяла свою шаль с бахромой, не подняв газету и не вернув книги на самодельную полку.

– Акулы-кредиторы эти приходили опять, – она кивнула на лежащее на столе письмо.

Вне всякого сомнения, она ознакомилась с его содержанием, а потом снова сложила.

– Это ведь не повлияет на наши договоренности? – спросила старая дама.

Тусия притворно улыбнулась. Ей не нужно было читать письмо, чтобы узнать, что в нем. Через восемь дней ей надлежало вернуть заем, почти семьсот долларов.

– Разумеется, нет, – ответила она, хотя ей неоткуда было взять такую сумму. Заимодавцы тоже знали об этом и были рады, потому что такое положение отвечало их стратегии: продлить заем, под более высокий процент, конечно же, и еще урезать ее недельный заработок. Даже такое скромное жилище она уже не сможет оплачивать, не говоря уже об услугах миссис Харснэтч.

Но сейчас она должна была отдать ей деньги. Тусия подняла сумку с пола и выудила оттуда четвертак. Получив монетку, миссис Харснэтч тут же выскочила за дверь. Тусия положила на тарелку Тоби ломтик хлеба с маслом и сыром. Себе она взяла половинку куска без масла и поставила на огонь чайник, чтобы заварить слабенький чай. Ожидая, пока закипит вода, Тусия протерла книги и вернула их на полку. «Анатомия человека», «Медицина: принципы и практика», «Materia Medica: нарушения костей и прилегающих тканей», «Иссечение и патология». Она много лет в них не заглядывала. Миссис Харснэтч нашла им лучшее применение, поставив на них ноги в грязных башмаках. Но даже спустя все эти годы Тусия не могла расстаться с книгами.

Затем она подняла с пола смятый газетный листок. Он мог послужить для розжига или отправиться в матрас. Когда Тусия развернула газету, ей сразу бросился в глаза заголовок:

ИЗВЕСТНЫЙ ХИРУРГ ВЫСТУПИТ С ЛЕКЦИЕЙ В ЗАЛЕ ХЭМБИ

Не было никакой нужды читать дальше. С той жизнью давно покончено. К чему ей знать о последних достижениях в обеззараживании, о новой технике удаления камней или о лучшем способе зашивания фасций после удаления яичника? Она даже жгут не может наложить, когда рядом с ней кто-то истекает кровью.

Она вздрогнула, но все равно продолжила читать, остановившись на строчках, где было указано имя знаменитого хирурга: доктор Арчибальд Аддамс.

Глава 3

Тусия в нерешительности застыла возле лекционного зала Хэмби. В горле стоял ком, руки похолодели, хотя воздух еще хранил дневное тепло.

После того как она прочла объявление, ее стошнило в ночной горшок, которым в тот день уже воспользовался Тоби, несмотря на то что ему следовало пойти в общий туалет на первом этаже дома. В лицо Тусии брызнула моча. Опорожнив горшок и умывшись, она скомкала газету и бросила в угол, чтобы на следующий день воспользоваться ею для растопки.

Но перед этим Тусия снова прочитала объявление, запомнив дату и время лекции, которая должна была состояться через два дня. К тому времени, как газета отправилась в топку, искра любопытства внутри нее уже разгорелась в пламя.

И вот она здесь, одетая в свой лучший выходной костюм, шляпка приколота так, чтобы скрыть новые залысины на макушке. Она не помнила, как вырывала волосы, – может быть, делала это во сне, когда ее мучили кошмары. Или на фабрике, где до сих пор на полу темнел след от крови несчастной работницы. Или же выдергивала их, пока мысленно спорила сама с собой по поводу похода на сегодняшнюю лекцию. Этот спор все еще продолжался, и Тусии очень хотелось снова вырвать волос.

Поток людей, в основном мужчин, огибал ее и устремлялся в зал. Ей придется заплатить миссис Харснэтч на десять центов больше за то, что она задержится. Тусия едва могла себе это позволить, но деньги уже не вернуть, даже если она не пойдет на лекцию.

Тусия потерла руки и нервно сглотнула. Она вполне может удовлетворить свое любопытство и увидеть его. Хуже, чем сейчас, уже точно быть не может.

Она миновала невысокий лестничный пролет, вошла в вестибюль и стала пробираться к двери в противоположном конце. Она уже и забыла, каково это – быть среди таких вот мужчин, от которых, будто одеколоном, веяло надменностью и чувством собственного превосходства. Прошли те дни, когда она была похожа на них, хотя все спешили напомнить ей, что этот аромат не подходит женщине. Теперь, когда от Тусии пахло только мылом и машинным маслом, они просто соблюдали приличия, кивая ей и уступая дорогу.

Когда Тусия подошла к двери, к ней шагнул мужчина в шелковой накидке. Ее на мгновение заворожили его странные голубые, скорее даже фиалковые глаза.

– Позвольте мне, – сказал он и, приподняв блестящий цилиндр и низко поклонившись, открыл перед ней дверь.

Поблагодарив его кивком и полуулыбкой, Тусия вошла в зал. Все места в первых рядах уже были заняты, средние ряды быстро заполнялись. Улыбнувшись приветливо, она могла бы убедить джентльменов впереди уступить ей место, но ей вовсе не хотелось сидеть так близко. Вместительный зал и без того казался ей слишком маленьким.

Она выбрала себе кресло в самом последнем ряду. Мужчина, открывший ей дверь, расположился неподалеку, всего в нескольких рядах через проход, хотя мог бы занять место получше. Что-то в нем было такое, отчего по спине Тусии пробежали мурашки, но она не смогла бы объяснить, что именно – яркая одежда, слишком вежливые манеры, странные глаза. Дело было не только в их цвете, но и в проницательности его взгляда. Он рассматривал публику с явным интересом, но, к счастью, не оглянулся.

Из вестибюля раздался звон колокольчика, возвестивший начало лекции. Последние свободные места быстро заполнились, и Тусия сосредоточила свое внимание на сцене. Гул голосов затих, время словно замедлилось, и секунды тянулись долго-долго, пока не появился доктор Аддамс.

При виде его Тусия вся напряглась. Вот он, его резкие черты лица, гордая осанка, уверенная походка. Только человек, уверенный в собственной наружности и остроте ума, способен демонстрировать свое превосходство без всяких усилий. Его появление произвело мгновенный эффект: шепот смолк, плечи и подбородки опустились, и все почти одновременно подались вперед, как будто их потянули за невидимые веревочки. Тусия тоже ощутила это притяжение.

Декан местного медицинского колледжа представил доктора Аддамса, рассказав о его огромном вкладе в хирургию, потом поклонился и покинул сцену.

В отличие от многих лекторов, доктор Аддамс не стал тратить время на то, чтобы поудобнее устроиться на кафедре, не теребил в руках очки и не искал затерявшуюся карточку с нужной заметкой. Он всегда читал лекции по памяти, вцепившись в кафедру, будто чемпион олимпийских игр, готовый оседлать гимнастического коня.

Кажется, он совсем не изменился за прошедшие восемь лет. Но чего же она ожидала? Что время и жизненные трудности точно так же опустошили его, как ее? Нет, он был все тот же, в то время как она превратилась в тень себя прежней.

Его голос завладел всем залом. Тусия не вникала в смысл слов, но знакомые модуляции и тембр голоса снова заворожили ее.

Ее пульс участился, дышать стало труднее. Расстояние между ними исчезло, как будто не было этих пятидесяти метров и множества людей, как будто он стоял к ней близко. Слишком близко. Как всегда. Если затянет на его орбиту, то уже вряд ли оторвешься, да и не захочешь, потому что почувствуешь себя значительнее, величественнее, способной на большее. Пока это вдруг не кончится, а он уже не рядом и не перед тобой, а стоит позади, изливая яд тебе в уши.

«Никчемная. Некомпетентная. Безответственная. Шарлатанка».

Тусия почувствовала, что стены зала и все зрители начали наступать на нее. Все вокруг поплыло, пространство искривилось, отступило и снова надвинулось. Потом фокус вернулся, и она как будто заново увидела зал и мужчин в черных костюмах.

Доктор Аддамс замолчал и смотрел прямо на нее.

«Мисс… э-э-э… доктор Хазерли, не подойдете ли вы сюда и не просветите ли публику насчет рисунка сосудов тканей матки и опасности кровотечения при надвлагалищном рассечении?»

Тусия вскочила, закрыв лицо руками, и ринулась вон из зала. Он не узнал ее, он не мог ее узнать!

В вестибюле она остановилась, чтобы отдышаться, вцепилась в спинку кресла, но воздух едва проходил в легкие. Какая же она дура, что пришла, какая же дура! Она вцепилась в волос у основания шеи и вырвала его. Потом еще один, и еще, и еще. Четыре. Пять. Шесть. Семь.

– Мисс Хазерли?

При звуке незнакомого голоса Тусия замерла и оглянулась.

Мужчина с тростью поспешил к ней.

– Мисс Хазерли? Это же вы? С вами все в порядке?

Он протянул ей руку, но она вздрогнула и отстранилась.

– Мистер Селдон, – представился он таким тоном, будто она должна помнить его имя, – мы вместе были интернами в больнице Фэйрвью.

Тусия моргнула. Дышать стало легче, но в голове шумело, и она не узнавала этого человека.

– Вы хотите сказать – доктор Селдон? – спросила она.

– Я… я не практикую.

Он засунул свободную руку в карман и смущенно улыбнулся.

Тусия смутно помнила его, но, возможно, это был и не он. Все интерны тогда казались ей одинаковыми – все наглые и амбициозные. Сначала она казалась им диковинкой, они соревновались в галантности и в том, как показать, что ее присутствие их не задевает. Но лишь до того момента, когда доктор Аддамс спросил на первом хирургическом обходе о лечении гангрены и об уходе за послеоперационными гнойными ранами. Никто из этих дураков не знал ответа. А Тусия знала и с готовностью ответила.

После этого их галантность как ветром сдуло. Она стала их общим врагом. Они хихикали, когда она входила в комнату, обменивались остротами и сальными шутками так, чтобы она слышала, окружали постель больного или операционный стол, оттесняя ее назад.

Она посмотрела на трость мистера Селдона. Она была не для показухи, как у многих других щеголей. Судя по его походке, сломанная берцовая кость срослась неправильно.

– Это из-за лошади, несчастный случай, – пояснил он, – но я не поэтому не практикую. Может быть, вы помните, мой отец был, вернее он и есть… медик. Это он настоял на том, чтобы я учился.

Тусия вспыхнула от гнева. Она-то мечтала быть врачом всю свою жизнь, боролась за каждый свой шаг на этом пути, училась усерднее и дольше, чем он и все остальные интерны. И что же? Этого оказалось недостаточно. А для него учеба была лишь развлечением в угоду отцу, и даже так, захоти он, у него бы все пошло как по маслу.

– Я в городе по делам. Просто проездом. Но когда увидел объявление о лекции доктора Аддамса, решил задержаться. Думал, увижу кого-то из нашей группы, хотя, признаюсь, не ожидал, что это будете вы.

– Из нашей группы? – Тусия гневно выпрямилась. – Мистер Селдон, вы подкладывали в мой саквояж с инструментами сморщенные куски пениса, затупляли мой скальпель, чтобы я не смогла рассечь кожу на трупе, намеренно облили мне платье пробой мочи – и это только в течение двух первых недель, которые мы провели в Фэйрвью.

Она поправила шляпку и двинулась к выходу, бросив через плечо:

– Не сомневаюсь, что вы радовались моему исключению.

Но мистер Селдон нагнал ее и пошел рядом.

– Я пытался отговорить их, чтоб они не клали этот… придаток в ваш саквояж. Правда, пытался.

Тусия лишь фыркнула в ответ. Она все еще чувствовала, что тело подводит ее, сердце стучало так, будто за ней гнался волк. Больше всего ей хотелось сейчас же оказаться дома, в безопасности, с сыном.

Мистер Селдон вдруг метнулся вперед и успел открыть перед ней дверь на улицу. Она остановилась, хмуро взглянула на него и вышла.

– Мы вели себя как хамы, мисс Хазерли. Нет, хуже, чем хамы, и мне очень жаль.

Ее поразила его искренность, и она замедлила шаг. Глянув на него, Тусия увидела в его глазах раскаяние.

– Вы превосходили нас интеллектом и достоинством, – продолжал он, – а мы опозорили и себя, и профессию, обращаясь с вами так ужасно. В тот день, в операционном театре…

Тусия поморщилась и отвела глаза.

– Доктор Аддамс был не прав, он не должен был ставить вас в такое положение. Я думал так тогда и до сих пор так думаю. Ведь на вашем месте мог бы быть любой из нас…

– Но не был! – крикнула Тусия. – Там была я, и именно мне приходится жить с последствиями.

И она сбежала по ступенькам, не попрощавшись и ни разу не оглянувшись.

Глава 4

Той ночью Тусия не смела закрыть глаза, боясь увидеть во сне доктора Аддамса. Чтобы у нее в голове не звучал его голос, она прижала к себе Тоби и шепотом считала его медленные, спокойные вдохи. Две тысячи четыреста шестьдесят восемь, две тысячи четыреста шестьдесят девять…

Следующая ночь прошла так же, за ней еще одна. Когда Тусия засыпала, ей снилась кровь.

Через три дня после лекции Тусия встала пораньше. Не будя Тоби, она умылась и оделась за изъеденной молью ширмой. По нервам словно прошлись стальной щеткой. Вчера она опоздала на работу на целых пятнадцать минут. И на полчаса позавчера. Начальник цеха, тролль с близко посаженными маленькими глазками, оба раза смотрел на нее с негодованием и записывал ее имя в свой маленький блокнот, так что жалованье ей обязательно урежут. Сегодня она была решительно настроена прийти вовремя. Одевшись, она раздвинула фланелевые занавески, впустив в комнату бледный утренний свет. Тоби пошевелился, но не проснулся. Секунду Тусия смотрела на его спокойное лицо, на уголки губ, изогнутые в улыбке, потом улыбнулась и сама, подумав, что ему, должно быть, снится что-то хорошее.

Доктор, который принимал у нее роды, при виде новорожденного поморщился. Он положил Тоби на больничную кровать, в ногах у матери, и быстро осмотрел его, бормоча такие слова, как «гипотония», «брахицефалия», «шум в сердце». Измученная Тусия вскрикнула. Она попыталась сесть, чтобы лучше видеть, что делает доктор, но медсестра уложила ее обратно.

– Боюсь, младенец весьма хилый, – сказал он наконец, обратившись к Тусии. – Не думаю, что он доживет до утра.

Услышав эти слова, она как будто провалилась в пропасть. Что значит хилый? Каков диагноз? Ее мысли прыгали и путались от жгучей боли между ног и смертельной усталости. Но когда медсестра спеленала Тоби и отдала его Тусии, исчезло все – и боль, и слабость, и неуверенность. Осталась только любовь.

Тоби дожил до утра, потом до следующего, уже тогда показав, какой он упрямый. Перед выпиской доктор напомнил Тусии о слабости ребенка. Более того, он сказал, что у ее сына монголизм и что он навсегда останется слабоумным идиотом. Тусия тоже читала работу доктора Дауна об умственных расстройствах и была в курсе, каков прогноз. Но когда сын смотрел ей в глаза, она точно знала, что и доктор, и ученый ошибаются. Хотя в последующие годы им было непросто, Тоби доказал это тысячу раз тысячью разными способами.

Она еще немного понаблюдала за ним, спящим, затем повернулась к маленькому зеркалу, висевшему на стене над тумбочкой. Платье на ней было мятое, в катышках, блузку она застегнула неправильно. Неужели она так выглядела и вчера? По правде говоря, она не помнила, смотрела ли на себя в зеркало хоть раз с тех пор, как собиралась на лекцию.

Тусия застегнула пуговицы заново, повыдергала, как смогла, катышки и висячие нитки. У нее не было времени нагреть утюг, так что снова придется идти в мятом платье. Расчесывая волосы, она с ужасом обнаружила несколько новых залысин, покрытых засохшей кровью. Как бы она ни укладывала волосы и ни пристраивала шляпку, целиком скрыть уродство ей не удалось.

Тусия бросилась шарить в ящиках в поисках шиньона. Много лет она им не пользовалась и забыла, где он лежит. Но когда она обнаружила его между зимним ночным халатом и ботинками, из которых Тоби давно вырос, мертвые волосы рассыпались у нее в руках. Эта дорогая вещь когда-то выглядела прекрасно, но время не пощадило ее, превратив в комок спутанных ломких прядей.

Тусия уже опаздывала, и накладка полетела на пол. Сорвав с головы шляпу, она обмоталась платком.

Потом Тусия вскипятила воду и быстро сварила кашу, не рассчитывая на то, что это сделает миссис Харснэтч. Она выбежала из дома, как только та пришла, а Тоби уже встал и завтракал. И все-таки Тусия пришла на фабрику четыре с половиной минуты спустя после того, как прозвенел утренний звонок. Начальник ждал ее с блокнотиком в руках.

Третий день подряд ее отправляли в прядильный цех. Работать там было проще, чем в гладильном, с его грязными механизмами, рычагами и кровавым пятном на полу. Здесь помещение наполняли не свист пара и надоедливый звон металла, а шепот работниц.

У Тусии никогда не получалось беззаботно болтать с другими людьми. В детстве, когда ее ровесницы обсуждали кукол и ленты, она хотела говорить о скелете лягушки, найденном в саду, или о теленке, который родился в «рубашке»[4]. До начала учебы в медицинском колледже у нее не было настоящих подруг.

Очень немногие колледжи для врачей практиковали совместное обучение. По логике общества ни одна женщина из-за своей природной хрупкости и чувствительности не захотела бы посещать лекции вместе с мужчинами. Так что те, кто решались на это, бесстыдно лишали себя качеств своего пола. Поэтому в колледже, куда поступила Тусия, одном из новых учебных заведений, основанных для того, чтобы обойти эти стереотипы, учили исключительно женщин.

Хотя Тусия была разочарована тем, что более престижные учебные заведения, где учились только мужчины, для нее оказались недоступны, она нашла большую радость в том, чтобы быть среди себе подобных, разделяющих ее увлечение женщин. Но после выпуска все однокурсницы разъехались по разным местам и общались только письмами, до тех пор, пока Тусия не перестала им отвечать, страдая от зависти и стыда. Больше у нее так и не появилось подруг.

Сегодня Тусия пропускала болтовню женщин мимо ушей, считая повороты большой катушки, с которой сизалевое волокно подавалось в мотальную машину. Но она не могла отделаться от ощущения, что говорят они про нее. Когда она поднимала голову, двое-трое тут же начинали перешептываться, поглядывая в ее сторону, дважды на нее показывали пальцем. Это из-за платка? Из-за того, что она считает вслух? Или у нее просто паранойя?

Когда прозвенел звонок, возвещавший обеденный перерыв, Тусия вышла из-за станка последней. Она не успела утром собрать себе еды. В это время торговец крендельками и сосисками часто останавливал свой фургончик возле фабрики, но она не могла себе позволить такие траты, ведь у нее три дня подряд вычитали из жалованья.

Однако вдохнуть свежего воздуха все же не помешает. Тусия начала было спускаться по лестнице, ведущей к выходу, но ее окликнул начальник.

– На пару слов, мисс Хазерли. В мой кабинет.

Тусия неохотно последовала за ним. На улице было тепло и солнечно, большинство работниц вынесли коробочки с обедом на лужайку, и цеха опустели. На ум Тусии пришли те поздние вечера, когда доктор Аддамс отпускал всех прочих интернов и она шла за ним по спящим больничным палатам в его изысканно обставленный кабинет. Если она и чувствовала тогда какое-то ноющее беспокойство, как сейчас, то старательно его игнорировала.

У начальника, напротив, кабинет был тесный, пыльный, с маленьким заляпанным оконцем, выходившим в швейный цех. Она представила, как он, прижавшись жирным лбом к стеклу и вцепившись в блокнот, следит за работой женщин, чтобы не упустить ни единой оплошности.

Начальник сел за стол, заваленный бумагами. Стульев больше не было, поэтому Тусия осталась стоять.

– Закройте дверь, мисс Хазерли, – сказал он.

Тусия замешкалась. Ему не нужно беспокоиться о том, что их разговор кто-то услышит, ведь все работники ушли на обед. Но она увидела нетерпение в его маленьких глазках и подчинилась. Ясно, что череда опозданий его рассердила, и лучше было не подливать масла в огонь.

– Я прошу прощения за то, что опоздала утром, – сказала она, надеясь предотвратить нотации. – И вчера.

– И позавчера.

– Обещаю, это больше не повторится.

Начальник откинулся на спинку стула и нахмурился.

– Если вы просмотрите записи, вы увидите, что за почти три года, что я здесь работаю, я ни разу не опоздала.

– Да, но вы четыре раза отсутствовали без уважительной причины.

– У моего сына слабое сердце и хрупкое телосложение. Обычная для других детей простуда у него может быстро привести к пневмонии. Я каждый раз отправляла телеграмму, объясняя свое отсутствие. И прошлый начальник…

– Неважно, что делал прошлый начальник, – перебил он, сцепив ладони и буравя ее неприятным взглядом, от которого по коже побежали мурашки, – если ваш сын такой болезненный, возможно, его отцу стоит найти работу получше, чтобы вы могли сидеть дома и ухаживать за ребенком.

Тусия помертвела от такой бесчувственности. Как будто все так просто.

– Его отец умер.

– Понятно, – сказал он, встал, обошел стол, оперся на его край и скрестил руки на груди.

Тусия посмотрела в окошечко на пустой цех и отступила назад к двери. Ей отчаянно хотелось выдернуть выбившиеся из-под платка волосы, но она спрятала руки в складках юбки.

– Я-то человек разумный, – проговорил начальник елейным тоном, – и закрыл бы глаза на пару опозданий, но другие работницы пожаловались.

– На что же?

Он пожал плечами.

– Кто-то говорил про вшей. Говорят, вы выдергиваете волосы, а на платье у вас гниды.

– У меня нет вшей. И это катышки, а не гниды. Мы на чертовой корсетной фабрике. Здесь везде катышки.

– Некоторые даже считают, что вы сошли с ума, говорят, что после того несчастного случая вы про себя все время что-то бормочете. Вы ведь там были, да? Кажется, я говорил вам тогда вернуться на свое место.

– Она умерла прямо на моих глазах. Конечно, я была этим расстроена, как и другие, кто это видел.

– И все-таки они приходят на работу вовремя. И жалоб на них нет. – Он вздохнул. – Боюсь, придется с вами расстаться.

– Расстаться? – В тесной комнатке как будто стало меньше воздуха. – Но я не… вы не можете… жалобы необоснованны.

– Не только могу, но и должен.

– Нет, пожалуйста, я обещаю, что больше не буду опаздывать. И считать вслух тоже не буду, то есть бормотать.

Она сорвала платок с головы.

– Вот, посмотрите сами, видите, нет у меня никаких вшей, ничего такого.

Он поджал губы, увидев проплешины у нее на голове.

– Прошу вас, – сказала Тусия, и ее голос задрожал, – я просто не могу потерять эту работу. Я обещаю, от меня не будет больше никаких проблем.

Ее жалких заработков едва хватало на то, чтобы сдерживать кредиторов. Без этих денег она потеряет все.

Он бросил взгляд в окошко, и кислое выражение его лица сменилось на куда более зловещее.

– Полагаю, мы сможем прийти к некой договоренности…

Когда он начал расстегивать ремень на брюках, Тусия тут же поняла, о какой договоренности идет речь.

Она отшатнулась, но уперлась спиной в стену. Начальник подошел к ней, схватил ее руку и силой сунул себе между ног.

– Давай же, у нас немного времени до звонка с обеда.

Тусия не могла шевельнуться, рот пересох, будто черствый хлеб, кровь застучала в ушах.

Начальник раздраженно накрыл ее руку своей, принуждая ее пальцы обхватить его член, горячий, твердый и липкий от пота. Ее чуть не вырвало.

Он держал ее руку крепко и двигал вверх-вниз, закинув голову назад и закрыв глаза.

– Вот так. Я знал, что такая девушка, как ты, отлично понимает, что надо делать.

Внезапно внутри у Тусии как будто загудел яростный пчелиный рой, он застил ей глаза, оглушил и заполнил собой все ее существо. Свободная рука сжалась в кулак, и она ударила негодяя в глаз со всей силы, на которую была способна. Начальник покачнулся и врезался в стол. Бумаги полетели на пол.

Тусия рванула дверь, кинулась прочь из комнаты и побежала, расталкивая работниц, вернувшихся с обеда, – ей уже было все равно, что они смотрят на нее и перешептываются. Вшивая, безумная, да пусть думают что хотят! Ей нужно выбраться отсюда.

Когда Тусия выбежала на улицу, гул в ушах начал стихать. Она подбежала к ближайшему фонтану, долго терла и мыла руку. Потом пошла домой. На смену ярости пришло изнеможение, невыносимая усталость, охватившая все тело до мозга костей. Она не считала трещины и не вырывала волосы, а просто шагала, ничего не чувствуя.

Войдя в квартиру, Тусия увидела, что миссис Харснэтч сидит, углубившись в утреннюю газету и совершенно не замечая беспорядка – Тоби опрокинул ящик с золой и разрисовал испачканными руками стену.

Утихшая было ярость вернулась. Тусия уплатила миссис Харснэтч четвертак, несмотря на то что та проработала всего полдня, да и заслужила гораздо меньше, и выгнала ее, назвав бесполезной старой кошелкой и велев больше никогда не возвращаться. Миссис Харснэтч надулась, пробормотала, что слабоумие – это знак Божьей кары, и гневно потопала прочь.

Пока Тоби наблюдал эту сцену, его миндалевидные глаза даже стали как будто шире, но потом он вернулся к игре. Он радостно сообщил Тусии, что рисовал на стене, и показал ей дерево, собаку и кособокую фигуру, которая означала ее саму. Тусия выдавила из себя улыбку, побежала в спальню и рухнула на кровать. Она закрыла глаза, уже не думая о том, какие кошмары могут ей присниться.

Глава 5

Когда Тусия проснулась, комнату пронизывали лучи солнца. Щурясь, пока глаза привыкали к болезненно яркому свету, она достала из кармана часы. Крошечные стрелки показывали десять. Но как это могло быть? Почему так светло, если солнце село всего пару часов назад? Может быть, это луна светит? Она потерла циферблат о рукав блузки и снова посмотрела на часы. Стрелки упрямо оставались на месте, короткая указывала на десять, а длинная – на двенадцать.

Тусия вскочила. Это была не ночь, а следующий день. Она проспала более двадцати часов.

– Тоби! – позвала она, блуждая взглядом по комнате.

Он тут же опасливо выглянул из-за двери. На нем были вчерашняя рубашка и носки, испачканные золой. Тусия протянула руки, и сын подбежал к ней, забрался на кровать и свернулся клубком у нее на коленях. Он пах золой и кислым молоком, но она прижала его к себе и стала качать, как младенца.

События вчерашнего дня возвращались к ней с пугающей ясностью. Что же ей теперь делать? Работы нет, няни нет, сотни долларов долга. Груз несчастий навалился на нее. Она качала сына, закрыв глаза, чтобы сдержать слезы. Желание вырвать волос – всего один волосок – ворочалось внутри.

И Тусия сдалась. Только один! Она вздохнула, теребя прядь в пальцах, но полегчало лишь ненадолго. Она снова вырвала волос, и еще один, и еще, бог знает сколько еще волос, пока не открыла глаза и не увидела, что на нее во все глаза смотрит ее сын.

Доктор Джон Лэнгдон Даун[5] считал, что у таких детей, как Тоби, ослабленная эмоциональность и что наиболее развитые из них просто подражают близким людям. И Тоби действительно смотрел на мать, чтобы понять, как реагировать, – смеялся, когда смеялась она, улыбался вслед за ней и хмурился, когда она сердилась или расстраивалась. Но это не было простым подражанием. Пусть Тоби не всегда мог найти слова, чтобы выразить свое мнение, но зато лучше всех, кого знала Тусия, чувствовал, что у человека на душе, и реагировал на это, либо копируя, либо проявляя собственные эмоции.

И сейчас было очевидно, что он встревожен.

– Я приготовил тебе завтрак, мама, – сказал он и слез с ее колен. Через мгновение он вернулся из соседней комнаты, держа в руках кастрюлю. Внутри, в озерце холодной воды, плавала пригоршня подмокшего сырого овса.

Тусия едва смогла вынести это зрелище. Ведь это она взрослая, она должна заботиться о нем, а не наоборот. И уже не столь важно, что она проспала ужин и завтрак, не покормив ребенка, куда хуже: она потеряла все.

Но Тусия села, выпрямившись, принудила себя улыбнуться, выудила пару зерен из кастрюли и положила в рот.

– Спасибо, мой хороший, – поблагодарила она.

Тоби, дождавшись, когда она прожует и проглотит, спросил:

– Почему ты плачешь?

Она вытерла слезы со щек и улыбнулась еще шире.

– Потому что я очень рада, что ты приготовил мне завтрак. Очень вкусная овсянка.

Она выловила еще несколько овсяных зернышек и съела. Они скрипели на зубах и застревали в горле.

Прежде чем Тусия его остановила, Тоби выхватил грязными руками несколько зерен и тоже стал их есть. Не поняв, почему они жесткие и невкусные, он нахмурился.

– Ну-ка, давай, мама тебе еще приготовит.

Тусия взяла кастрюлю и заставила себя встать с кровати. Рабочее платье, пропитанное потом, приклеилось к ней, как вторая кожа. В соседней комнате ее встретил страшный беспорядок. Рассыпанная зола, испачканные стены, разбросанный по полу овес и какой-то резкий запах… Она поняла, что скомканные штаны, валяющиеся в углу, пахнут мочой.

Однако Тусия строжайше запретила себе снова плакать. Ради Тоби она должна взять себя в руки. Она сделала глубокий вдох, затем другой и принялась за работу – готовку, уборку, стирку, одевание. Пока ее руки были заняты, она размышляла, что ей делать дальше. Ответ, конечно же, был прост: найти другую работу. И к полудню она преисполнилась решимости найти ее.

* * *

И в этот день, и на следующий Тусия ходила по городу и искала работу. Поскольку Тоби теперь оставить было не с кем, она тщательно вымыла ему лицо, одела в лучший костюм и взяла с собой. Она надеялась, что вид доброй женщины с милым мальчиком вызовет жалость, однако хозяева лавок отказывали ей один за другим. На фабриках тоже не удалось договориться. Даже на самых дрянных, изрыгавших из труб зловонный дым, не нашлось для нее места.

Никто даже не затруднял себя объяснениями. Разумеется, отсутствие рекомендаций тут не помогало, но Тусия видела, как они смотрят на аккуратно повязанный платок, будто зная, что она что-то скрывает, и как хмурятся при виде ее сына. Один даже имел наглость посоветовать поместить Тоби в лечебницу.

Когда вечером они вернулись домой, под дверью Тусию ждало очередное письмо от кредиторов. Она накормила Тоби ужином и уложила спать и лишь потом открыла конверт. Мальчик натерпелся за день, много ходил, стоял и ждал, не говоря уже об ухмылках и косых взглядах. Он пока не совсем понимал, что отличается от других, хотя по дороге домой и спросил, что такое лечебница. Она сказала, что там лечат больных. Тогда Тоби удивился, откуда тот человек знал про шум у него в сердце.

Она не сможет защищать его вечно, и настанет день, когда Тоби столкнется с невежеством и жестокостью, но сейчас хотя бы возможно утаить от него надвигающуюся беду и истрепанные нервы. При свете масляной лампы Тусия прочитала письмо из кредитной конторы. Вчера она отправила им телеграмму, в которой попросила небольшой аванс на еду и оплату квартиры и недельную отсрочку. Конечно, за это время она найдет работу, подпишет новый договор об удержании из заработной платы и уплатит пеню за отсрочку кредита.

Но в конверте не было банковского чека, и в отсрочке ей тоже отказали. Вместо этого контора предложила ей три варианта: погасить весь долг, все шестьсот шестьдесят долларов, или немедленно внести двадцать пять долларов за продление кредита с дальнейшим еженедельным удержанием пяти долларов и штрафом за просрочку в размере одного доллара и двадцати пяти центов за каждый день просрочки. Если она не воспользуется одной из этих возможностей до конца завтрашнего рабочего дня, конторе придется обратиться к мировому судье для полной и окончательной ликвидации ее имущества.

Тусия швырнула письмо на стол и подошла к окну. Ночное небо застилала дымка, и Тусия подумала, что не может вспомнить, когда в последний раз видела звезды. Она подняла раму и оперлась о подоконник, надеясь почувствовать ветерок. Но воздух был тяжел и недвижим, а снизу из переулка поднимался запах отбросов.

Ее жизнь не всегда была такой. Она помнила небеса, усыпанные яркими звездами, и воздух, напоенный ароматами сирени и жимолости. Помнила мир, полный трудностей, но и изобилующий возможностями. Мир, где даже женщина могла осуществить свою мечту, а небольшой заем не казался проблемой, когда на руках у тебя диплом и слово «врач» перед именем. Но что же стало с тем миром? Трудности остались, а возможности исчезли. Она отдала бы все что угодно за возможность начать жизнь сначала, вместе с Тоби, где-нибудь далеко-далеко, там, где прошлое не смогло бы их настигнуть.

Тусия покачала головой и опустила раму. Что толку в мечтах. Она села за стол и снова обдумала выдвинутые условия. У нее не было нужной суммы, чтобы вернуть заем. В прошлом ей несколько раз удавалось взять новый, уплатить прежний и избежать штрафов за просрочку и продление. Но тогда ее долг не превышал сотни долларов. А теперь ни одна кредитная контора не пойдет навстречу безработной матери-одиночке, так что первый вариант можно отмести.

Что касается третьего варианта, то это прямая дорога в работный дом. Тусия много раз проходила мимо полуразрушенного здания и слышала пугающие рассказы о грязных комнатенках, ужасном белье, протухшей пище, мухах и комарах летом, обморожениях зимой и крысах круглый год. Но еще хуже было клеймо позора, лежавшее на обитателях дома, поскольку там жили отъявленные пьяницы, лодыри и неисправимые грешники. Так думала Тусия до того, как поняла, какой жестокой может быть жизнь.

Она готова была на все, лишь бы не попасть туда, и не из-за скверных условий или позора, а из-за того, что у нее бы отняли сына. Дети в работный дом не допускались, их отправляли в сиротские приюты, ну а Тоби бы послали в лечебницу для слабоумных и эпилептиков.

Значит, оставался только второй вариант. Но где же найти деньги на продление займа, если у нее нет работы? Накопятся штрафы за просрочку, и даже после того, как она найдет работу, ее жалованье заберет кредитная контора, а на аренду и еду ничего не останется.

Ее взгляд уперся в учебники по медицине, ровным рядом стоявшие на полке. Она подошла к ним и провела пальцем по потрепанным корешкам. Когда-то они манили обещанием новой жизни, и в колледже она могла сидеть часами, погрузившись в чтение. Какая-то наивная часть ее до сих пор верила, что они ей еще пригодятся.

Разочарование тошнотой подступило к горлу, и она отпрянула от книг.

В конце концов доктор Аддамс оказался прав: ей не хватило ни стойкости, ни сил, чтобы стать врачом. Даже если она сбежит далеко-далеко отсюда, она слишком надломлена для того, чтобы практиковать. И ее бездействие во время несчастного случая на фабрике это подтвердило.

Тусия сгребла книги с полки и вывалила на стол. Масляная лампа задребезжала и зашипела. Возможно, она выручит несколько долларов за них в ломбарде, этого хватит, чтобы заплатить за продление кредита.

Ей срочно нужна была работа, но за прошедшие два дня она обошла все магазины и фабрики в городе. Тусия выдернула волос из головы и повертела его между пальцами. Может быть, она все-таки пропустила какой-то магазин. А если нет… Она бросила волос в лампу, где он вспыхнул и сгорел за стеклом, потом вырвала другой. Если она пообещает дать начальнику на корсетной фабрике то, что он хочет, может быть, он снова ее возьмет на работу. Но при одной мысли об этом ее замутило. Ведь она знала, что он попросит, а вернее, потребует обещанного.

Должен быть другой выход. Но какой?

Тусия подкрутила фитиль лампы и задула пламя. Она поищет ответ завтра. Хватит зря жечь масло.

Глава 6

Хозяин ломбарда предложил всего лишь доллар за «Анатомию человека», два за книгу «Materia Medica: нарушения костей и прилегающих тканей» и пятьдесят центов за «Иссечение и патологию». За самую ценную из книг «Медицина: принципы и практика» он предложил лишь двадцать пять центов. Тусия словно расставалась со старыми друзьями, но согласилась, оставив себе только последнюю книгу, потому что сочла, что четвертак – ничтожная цена за такой ценный труд.

По дороге домой они проходили мимо кондитерской, и Тоби стал выпрашивать мятную палочку. У Тусии разрывалось сердце оттого, что ей пришлось отказать ему, ведь у него в жизни было так мало радостей. Она зашла внутрь лишь затем, чтобы узнать, не найдется ли для нее какой-нибудь работы, и сказала старому продавцу, что может делать все – стоять на кассе, подметать полы, раскладывать товары. Но тот ответил, что им никто не нужен, и обратился к следующему в очереди. Тоби же в это время скрестил руки на груди и стал топать, пристально глядя на банку с конфетами. Тусии пришлось вынести его из магазина на руках.

Придя домой, она стала обыскивать всю одежду, какая у нее была: обшарила карманы, вытрясла сумку, посмотрела за подкладкой, залезла под матрас и под шаткую половицу, где раньше хранила мелочь. Тоби, уже успевший позабыть о мятной палочке, ходил за ней хвостиком, думая, что это такая игра. Он тоже вывернул свои карманы, добавив к жалкой кучке монет и банкнот, лежавшей на столе, резиновый мячик, два мраморных шарика, пять костей для игры в бабки и кусочки ниток. Вместе с деньгами, полученными в ломбарде за книги, Тусия насчитала двенадцать долларов девяносто центов.

Два доллара она отложила: все-таки надо было подумать о еде для Тоби, остальное вернула в кошелек, надеясь, что этого будет достаточно для продления займа и кредиторы не обратятся к мировому судье. Она приколола шляпку и глянула на себя в зеркало. Проплешины было уже не скрыть, но Тусия утешила себя тем, что после рождения Тоби было гораздо хуже. Тогда она выщипала все волосы и стала совсем лысой. Это навязчивое желание появилось у нее в двенадцать лет, и то отступало, то возвращалось снова. Иногда она могла ограничиться всего парой волосков в день, в другие же дни за несколько минут оставляла на голове залысину величиной с четвертак. Несмотря на то что Тусия очень старалась совладать с этой дурной привычкой, ей так и не удалось от нее избавиться. Пришлось научиться укладывать волосы так, чтобы они выглядели более пышными, покупать накладки, банты, шиньоны с пришитыми к сетке локонами натуральных волос такого же каштанового цвета, как у нее. Добавить к этому шляпку или капор – и никто ничего не заметит.

Но после рождения Тоби она перестала справляться. При всех своих познаниях в медицине она не имела опыта заботы о ребенке. У него был очень слабый мышечный тонус, грудь он тоже сосал плохо. Она постоянно волновалась. Достаточно ли ему молока? Не жарко ли ему? Не замерз ли он? Не слишком ли сухая у него кожа? А вдруг его слабое сердечко остановится? Когда руки не были заняты сменой пеленок или прикладыванием ребенка к груди, они беспощадно выдирали волосы из головы.

Не будь Тусия одна, все бы могло быть проще. Но искать помощи у отца Тоби или у его родни было совершенно невозможно. После трех месяцев борьбы, когда были истрачены последние пенни из ее наследства, она проглотила свою гордость и отправилась в дом своего детства.

Последний раз Тусия виделась с мачехой четыре года назад, и с тех пор положение дел сильно изменилось: некогда богатый дом обветшал, почти вся мебель была продана, а слуги уволены.

Однако сама мачеха не изменилась вовсе. Она отказалась впустить Тусию с парадного входа и погнала ее на черный, с опаской оглядываясь на соседние дома. В холодной кухне, где не горел огонь, она посмотрела на Тоби, спящего у Тусии на руках, и спросила только:

– Где его отец?

– Он не знает, – ответила Тусия и тут же пожалела о своей честности, потому что мачеха презрительно усмехнулась.

– Испорченная. Я ведь предупреждала твоего отца, что случится, если он отпустит тебя в этот дурацкий колледж.

Она наклонилась над Тоби, который в этот момент открыл глазки.

– Он странно выглядит. Окажи себе услугу, оставь его на ступеньках приюта при выезде из города.

Тусия покрепче прижала к себе Тоби. Она подавила гнев и сказала:

– Я надеялась, мы сможем остаться здесь.

– Здесь? С твоим ублюдком? Подумай, какие пойдут толки!

– Но если бы отец был жив…

– Он бы умер второй раз от такого позора. Да он сейчас в гробу переворачивается. Я ведь говорила ему не…

Мачеха еще час разглагольствовала о том, какая Тусия негодная. По мнению этой дамы, она была виновата даже в недавнем разорении семейной лесопилки. Но все-таки разрешила Тусии и Тоби переночевать на кушетке в бывшей поварской с условием, что они исчезнут до рассвета.

Уходя, Тусия забрала последнее фамильное серебро – четыре ложки и подсвечник, которые принадлежали ее родной матери.

Они давно уже были проданы. Тусия сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. Сначала надо пойти в кредитную контору, потом, если удастся набраться храбрости и подавить тошноту, – на корсетную фабрику.

Но открыв дверь, чтобы выйти, Тусия увидела на пороге мужчину, собиравшегося постучать, и тут же узнала в нем посетителя лекции с фиалковыми глазами.

– Доктор Хазерли, – сказал он, опять претенциозно поклонившись, – позволите войти?

«Доктор Хазерли»? Уже много лет ее так никто не называл. Наверное, он решил, что все, кто пришел на лекцию доктора Аддамса, – врачи. Но странно, что он допустил такую мысль о женщине. Смокинг и плащ визитер сменил на хорошо пошитую визитку в тон к брюкам, но в руке держал все тот же цилиндр. Хотя мужчина был невысок, не выше Тусии, его уверенная поза и хорошая осанка придавали ему внушительный вид.

– Кажется, вы собирались уходить, – продолжал он. – Я бы договорился с вами о новой встрече, но у меня дело огромной важности. И, уверяю вас, для вашего же блага вам стоит выслушать меня.

Его голос завораживал. Тусия внезапно поняла, что кивает и отступает в сторону, чтобы впустить посетителя, хотя вовсе и не думала это делать.

– А это, должно быть, ваш сын Тоби, – сказал мужчина, снова поклонившись. – Как поживаете, юноша?

Услышав имя сына, Тусия очнулась. Гость выглядел вполне безобидно, но все же она его не знала. Он сел на корточки рядом с Тоби и вытянул вперед руки, словно показывая, что в них ничего нет.

– А вы сегодня мыли за ушами, молодой человек? – спросил он.

Тоби кивнул.

Гость протянул руку за ухо Тоби, и снова открыл ладонь – на ней лежала лимонная конфетка. Тоби в недоумении пошарил за ухом, а потом взвизгнул и схватил угощение.

– Мама, смотри, у меня за ухом конфетка была! – вскрикнул он.

– Я вижу, родной.

Мужчина поднялся, и Тусия встала между ним и ребенком.

– Иди в спальню, а мы пока побеседуем с этим джентльменом.

Она повернулась к мужчине с фиалковыми глазами.

– Кто вы такой, сэр, и зачем пришли?

– Ах, простите. Меня зовут Хью Хорн. Для друзей Хьюи, – он подмигнул Тоби, который все еще стоял рядом, выглядывая из-за материнского подола, – но большинство знает меня под именем Невероятный Адольфус.

Он произнес это имя, повысив голос, и сделал паузу, явно ожидая, что Тусия узнает его. Не дождавшись реакции, он, ничуть не смутившись, продолжал:

– Я в некотором роде бизнесмен и пришел сюда предложить вам лучшую работу в вашей жизни.

Тусия нахмурилась. Что-то в этом лощеном незнакомце ее тревожило.

– Спасибо, сэр, у меня уже есть работа.

– Да, да, на корсетной фабрике, но нам обоим известно, что такая работа – лишь насмешка над вашими истинными талантами.

Как он узнал, где она работает? Что он имеет в виду под талантами? Тусия напряглась. Может быть, начальник стал распускать о ней слухи после того, что произошло между ними? Но даже если и так, как они могли дойти до этого человека? Она отклеила липкие пальчики Тоби от своей юбки, отправила его в другую комнату, расправила плечи и сказала:

– Не знаю, о каких талантах вы говорите, но, боюсь, вы ошибаетесь.

– Разве вы не врач? На ваше имя в штате Иллинойс зарегистрирована лицензия.

Тусия вздрогнула. Она почти предпочла бы, чтоб он назвал ее шлюхой. В таком случае она могла бы искренне возразить, но то, что он сказал, было правдой.

– Да, я получила медицинское образование. Но… я… я решила не практиковать.

– Можно спросить почему?

– Нет, нельзя. Откуда вы вообще столько знаете обо мне?

Мистер Хорн улыбнулся. Это была очаровательная, обезоруживающая улыбка, и Тусия почувствовала, что против своей воли поддается его чарам.

– Это как раз то, чем я занимаюсь. Я исследователь. Изучаю, с вашего позволения, жизнь и человеческое поведение.

– При чем здесь моя медицинская лицензия?

Он указал на стол и спросил:

– Может, присядем?

Тусия снова нахмурилась, но осознала, что кивает.

Мистер Хорн обошел вокруг стола и сел на стул. Тусия тоже села напротив, оставив таз с грязной посудой, мокнувшей в мыльной воде, стоять между ними.

– Признаюсь, вы стали предметом моего исследования с того момента, как я увидел вас на лекции доктора Аддамса. Там я услышал ваше имя и вознамерился узнать о вас побольше.

Мысленно вернувшись в тот вечер, Тусия поежилась. Если этот человек услышал ее имя, значит он, наверное, пошел за ней и мистером Селдоном в вестибюль. А слышал ли он, как тот вспоминал случай в операционном театре? Видимо, нет, иначе не пришел бы сюда предлагать ей работу.

– Никогда еще не нанимал женщину-врача, но у меня предчувствие, что вы именно тот человек, который мне нужен.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Перевязка поврежденных кровеносных сосудов специальной нитью. – Здесь и далее прим. перев.

Вернуться

2

Плантация в Вирджинии, рядом с которой 5 мая 1863 года произошло одно из самых кровопролитных сражений американской гражданской войны. Войска южан под командованием генерала Роберта Ли разгромили войска северян под командованием генерала Джозефа Хукера.

Вернуться

3

Винтовочная пуля, разработанная французом Полем Минье. Особенностью конструкции была выемка в днище пули, обеспечивающая лучшую точность и дальность выстрела.

Вернуться

4

Рубашкой в старину называли оболочку плодного пузыря, защищающую плод от инфекций. Обычно она разрывается еще до того, как младенец покидает тело матери. Иногда этого не происходит, и тогда есть риск, что новорожденный задохнется, если не успеть его спасти. Считалось, что младенцу, избежавшему такой смерти, и дальше будет сопутствовать удача.

Вернуться

5

Английский ученый, впервые описавший синдром, который назвал монголизмом. Впоследствии синдром стали называть по фамилии этого ученого – синдромом Дауна.

Вернуться