Зинаида Лонгортова
Узоры оленьих троп

© Лонгортова З., 2026

© ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

КоЛибри Fiction

Свадебный аргиш[1]

Было уже довольно поздно, ближе к полуночи, когда на окраине Санхамгорта – маленького таежного поселения хантыйских охотников, спрятавшегося среди могучих кедров, – явственно послышался звон медных колокольчиков. Только движущиеся олени, на шее которых всегда есть ошейники с колокольчиками, могли издавать такой мелодичный звук. Впереди шли три упряжки, в каждую из которых было запряжено по три быка[2]. Видно, путь их был неблизким: на капюшонах каюров[3] застыл иней, одежда побелела от изморози.

Приближалась весенняя пора, в месяце малого наста[4] становилось все теплее, в природе заново зарождалась жизнь. Пока же стояли ясные морозные дни. Ярко сверкали в бездонной ночи небесные звезды. Зародившаяся краюшка месяца еще не могла освещать путникам дорогу к маленькой, незаметной среди снегов деревне. Звезды же, благословляя людей в пути, озаряли заваленные за долгие зимние дни плотным снегом тропу и кусты по обочине, что точно очерчивали путь кочевья.

Люди в избах прислушивались к звукам, доносившимся в гулкой ночи. По топоту многочисленных животных догадались, что это оленье стадо. Наверняка движется свадебный аргиш. Весной это обычное явление. Но к кому он завернет, чей дом будет принимать гостей? Невест в Санхамгорте много. Чье же девичье сердце сегодня запоет колокольчиком? И запоет ли?

Оленьи упряжки передвигались по едва заметным тропинкам от избы к избе. Дома словно прятались в темноте, между ветвистых раскидистых кедров, запорошенных снегом, ничем не выдавая своего присутствия под серебристыми снеговыми шапками, отблескивавшими от света звезд.

Каюр же уверенно остановился у дома старика Епим ики. Небольшой уютный двор, возле приземистой избушки высятся три хозяйственных лабаза[5]. С левой стороны стоит лабаз на одной ноге, с крутой лесенкой, с запасами продуктов. Справа от двери на высоком кедре уютно расположилось хранилище для вещей. А позади дома крепко возвышается на трех ногах священный лабаз, куда нет доступа ни для одной женщины.

В избушке, кроме самого старика, мужчин не было, зато невесты подрастали одна за другой. Никто не удивился, что аргиш остановился у их двора. Люди в деревне с завистью прислушивались к лаю собак, доносившемуся от избы Епим ики, потомка княжеского рода Лукуя. Приехали прошлогодние гости с Оби. Значит, договор у них в силе. И сегодня они пригнали стадо оленей – выкуп за невесту. Но за которую?

Гости тщательно отряхивали заиндевевшую одежду, привязывали оленей, не торопясь их распрягать. Кто знает, как встретят хозяева?

Громко скрипнула в морозной ночи дверь, выпуская клубы теплого пара. Из дома вышел человек в легкой домашней малице[6], неторопливо направился к гостям, полный внутреннего достоинства и спокойствия.

– Вуща улат[7]. Здравствуйте! Как ехали, олени как?

– Вуща ула! Ханам! Благополучно приехали.

Обратное приветствие говорило о том, что гости не раздумали родниться. «Ханам» – родственные отношения между семьями, которых породнили дети, создавшие семьи.

Над крышей старика Епим ики из трубы чувала-печи повалил дымок с крупными разлетающимися искрами. Растопку сделали сухой берестой, топили лиственничными дровами. Лиственница хорошо растапливается, и чайник вскипает моментально.

– Пусть гости зайдут в дом! Ночь морозная, дорога дальняя, – произнес Епим ики.

Немногословные женщина и двое мужчин, отряхнувшись с дороги, стали уверенно освобождать оленей от нарядной свадебной упряжи. Уставшие за долгое время пути олени тут же легли возле нарт. Еще раз скрипнула дверь. По устоявшемуся веками обычаю вслед за мужчиной через определенное время вышла женщина. Лицо ее было прикрыто цветастым хантыйским платком с длинными кистями. Никаких эмоций на нем заметить было невозможно. Хозяйка дома и гостья в знак приветствия три раза поцеловались.

– Вуща ула!

– Вуща, вуща! Пусть гостья заходит в дом.

Женщины, тихонечко переговариваясь, направились к дверям. Приоткрыв дверь избы, приехавшая почувствовала гостеприимный теплый и сладкий запах дыма, исходившего от только что растопленного чувала. У низенького окошка с левой стороны очага горела керосиновая лампа, она освещала присутствующих в помещении. У огня хозяйничала рослая, статная девушка, ей уже в самую пору ожидать сватов: пройдет какое-то время, и ради нее женихи уж точно не заедут в их дом. Лицо ее было прикрыто платком. У столика, вынимая из посудного ящичка чашки для чая, быстро передвигаясь от хозяйственных полок к столу и издавая звуки, похожие на смех, распоряжалась длиннокосая, со звенящими накосниками и непокрытой головой девочка лет шестнадцати.

Девушка, что находилась возле чувала, быстро накинула на себя ягушку[8] и, закутавшись в платок, юркнула мимо гостьи за дверь. Буквально сразу же – гостья не успела еще снять дорожную нарядную ягушку – красавица вошла обратно с охапкой дров, подтопила чувал пахнущими морозом дровами.

C отцовской стороны нар[9] сидела девочка лет двенадцати, она спешно прятала куклы. Малышка зоркими глазками наблюдала за гостьей, которую мама пригласила сесть в женской стороне. Оглядевшись, Кеваватими – так звали гостью – увидела на мужской половине дома еще одну девочку, лет тринадцати-четырнадцати. «За этой еще не скоро приедут женихи, – подумала гостья. – В мужской половине сидит еще ребенок, как и младшая. А вот старшие в самом соку. Которая же моя невестка? – краем глаза приглядывалась Кеваватими к девушкам. – Уж точно не черноволосая красавица у столика. Ведь взрослая и не стесняется, даже на голову платок не накинула!» – подумала она. Почему-то к этой девушке у нее сразу возникла неприязнь. «Наверное, та, что у чувала котел готовит: вон и чайник у нее уже вскипел. Расторопная, спокойная. Такая моему сыну точно подойдет! А платком, хоть и не закрывает лицо, волосы прикрыла и не вертится. И лицом ни разу не повернулась в сторону старших».

Еще одна девушка сидела почти за чувалом, отвернувшись от гостей. На ее коленях лежала старая оленья шкура, металлические украшения в длинных косах издавали звуки в такт ее движениям. Она быстро и умело снимала шкуру с беличьей тушки. Рядом с ней виднелась небольшая горка мяса. Рыже-голубые шкурки девушка быстро натягивала на специальные узенькие растяжки, ставила у стены. Работы у нее оставалось еще много: видно, у охотника сегодня был удачный день. Возраст девушки выдавали руки – натруженные, жесткие и в то же время ловкие и умелые. Видимо, среди сестер она и была самой старшей.

Взгляд гостьи вновь остановился на мужской половине, когда вошли мужчины – хозяин с ее мужем и сватом.

Девочка чуть постарше отодвинулась в самый угол, освобождая гостям место, и чуть отвернулась к стене. Взяла в руки орнаменты, вырезанные из лап оленьей летней шкуры, видимо, отложенные в момент приезда гостей. Уже почти готовые узоры для подола ягушки длинной лентой свешивались с ее колен. Иголка же, изящно мелькая в правой руке, быстро входила в золотистую мездру тоненькой шкурки, делая стежок за стежком. Задумчивое, доброе личико девочки иногда расплывалось в улыбке: наверное, она вспоминала дневные радости в кругу сестричек.

Ее игла, стукаясь о широкий стальной хантыйский наперсток, плотно обхвативший указательный палец, издавала цокающий мелодичный звон. Орнамент, отсвечивая при керосиновой лампе, поблескивал черно-белой ажурной лентой.

Перед гостями поставили низенький обеденный столик, вплотную придвигая его к коленям, чтобы было удобно угощаться. Никто из хозяйских дочек, кроме самой младшенькой, не был приглашен к столу. Двенадцатилетняя девочка, щебеча весело, как птичка, дала повод для разговора между взрослыми, и односложные вопросы и ответы плавно перетекли в беседу.

– Как нынче на Урале? Благополучно добрались до леса? Волков не было? – спрашивал Епим ики.

– Волков-то нынче мало было, особо не беспокоили нас. А вот в мохнатой ягушке мужчина[10] замучил нас, – отвечал широколицый гость – Унтон ики, отец жениха.

– Без огня не обходились, много оленей он порезал. Нынче у русского друга-купца ружье на мех красных лис выменял. Ох, здорово шумело ружье! Боятся хищники близко подойти, от звука его бегут. Под осень, когда обратно путь держали, взял грех на душу, «палящим»[11] свалил одного: близко к стойбищу подошел. Играть, танцевать не стали: некогда было, но обряд как надо совершили, вроде ничего не упустили, не забыли. Вот только на один день остановились в пути. Кажись, грех вышел: самое меньшее пять дней надо было почести оказывать, да торопились к перевалу, непогода за Уралом начиналась, – вздохнул гость.

– Дорогу заметет – тоже плохо, оленей берегли, – вторил ему сват, весело, с шумом втягивавший чай с блюдца.

Епим ики, с детства знающий все обычаи, связанные с промыслом медведя, понял, что оленеводы действительно не сумели соблюсти многие условия обряда.

«Ну да это их дело», – думал, прихлебывая ароматный чай из блюдца, хозяин дома.

Женщины тоже переговаривались, чуть отвернувшись от мужской половины стола, прикрывая лица с их стороны цветастыми платками. Голову гостьи, Кеваватими, прикрывала дорогая цветастая шаль с длинными кистями, купленная на Оби у русских купцов. Хозяйка дома Суппосланнэ успела накинуть на голову шелковый платок, летом вышитый дочерьми.

– Красиво шьет твоя дочь, орнамент ровный! – Гостья не могла оторвать взгляда от цокающего наперстка. – А шов-то ее – следы коготков маленького зайчонка, что быстро убегает от росомахи. Видно, мастерицей будет знатной.

– Любит Кунаватэвие шить, только свет забрезжит в окошке, так сразу к своим орнаментам, как будто невидимой жилкой привязали ее к игле. В прошлом году сестрам каждой по ягушке смастерила. Кисы[12] для сестричек с мельчайшими орнаментами шьет, словно следы горностая мелькают в снегу, такая она у меня старательная. Бывает, отец ругает Кунаватэвие, отправляет заниматься делами по хозяйству, а она сидит себе и не слышит его, а я и не заставляю: маленькая еще. Придет пора – быстро привыкнет к женской работе, она у меня смышленая. У старших-то моих не лежит сердце к шитью… Если бы не младшенькая Кунаватэвие, все бы в лохмотьях ходили, иглу в руки даже брать не хотят. А она из всего шубу-ягушку может сшить: из беличьих шкурок, из утиных головок – и не лень ей собирать лоскутки, из шкурок оленьего лба тучан[13] смастерит, любо посмотреть. И чем меньше лоскуток, тем искуснее выкладывает на своем изделии, – с удовольствием рассказывала о своей мастерице хозяйка дома. – Каждый кусочек меха в доме прибирает. Прошлой зимой отец наш песцов добыл, уж очень их много было. Так доченька моя все лапки песцовые отрезала на орнаменты. Кой, кой, кой![14] Как разгневала она отца! Никогда таким не видела старика: бушевал и пенился штормовыми волнами Оби. На ясак[15] шкуры песцов не приняли, пришлось отдать беличьи, на ягушку для старшенькой собирала. Ей на приданое… – Суппосланнэ бросила взор в сторону чувала, где сидела девушка, что снимала беличьи шкурки с тушек. Кеваватими моментально перехватила взгляд Суппосланнэ, только возле чувала теперь сидели две девушки. – Купец этот мех не хотел принимать. Говорит: испорченные шкурки. Старик выменял охапку белоснежных шкурок на один мешок муки. А девочка моя из белых лапок песцов вырезала узор коготков родовой кошки-матери, украсила ягушку и старшенькой отдала. Все соседи удивлялись: мягкий, пушистый, беленький орнамент, как первый снег на речке Куноват. Узор на шубке играет – глаз не оторвать.

– Старшая-то, видно, у тебя расторопная?

– Парску у меня все больше в лесу. Да и когда ей шить? Отец наш уже стар, в лес – в урманы[16] дальние, в тайгу, богатую диким зверем, – теперь не ходит. Старшенькие мясо заготавливают и лося тоже добывают сами. Соболя бьют, белок нынче много в тайге. Кедр хороший урожай в это лето дал, а звери, птицы чуют, где пищи достаточно. Каждый день Парску добывает зверьков на весь мужской пояс, и сестрички помогают.

Пока женщины беседовали, закончилось время чая и мужчины вышли немного остыть на морозный воздух.

Кеваватими из-за своей цветастой шали зорко наблюдала за девушками. Вот мелькнули черные косы Ели, не покрытые платком: она быстро убрала чайный столик, начала подавать горячее. Котел уже был готов, молчаливая Татья, так ни разу не оглянувшись на гостей, присела на корточки – вынимала ароматное беличье мясо в длинную деревянную чашу. Гостье не удалось даже мельком увидеть лица девушки.

«Которая же моя невестка? – непрерывно сверлила Кеваватими мысль. – Лишь бы не эта егоза, которая так и мелькает перед мужчинами с непокрытой головой». Смуглые щеки Ели покрывал густой здоровый румянец цвета спелой брусники. Было видно, что она входила в пору своего девичества. Подвижная, веселая и совершенно не похожая яркой, смелой красотой на своих покладистых сестер. И уж точно распорядится этой красотой по своему усмотрению.

«Поди, старшая, – думала Кеваватими. – Уже выходит из возраста невесты, быстрее нужно избавляться от нее. Вон как ловко она шкурки с тушек снимает. Белок разделала, убрала в холстинку. Но лицо-то ее хмурое, словно туча перед непогодой, нависшая над заливным ровным, без ряби сором. Тяжело с такой невесткой в чуме! Руки-то вон какие – мужские: уж никак не приголубит моего сына». А сердцем гостья прикипела к той, что возилась у чувала.

Девушка и с сестрами не переговаривалась. Стройный стан, плечи, склоненная головка над котлом – все прикрыто алым платком с длинными кистями, словно лицо ее должно быть обращено только к огню. Хоть бы мельком, краешком повернулась!

Освободившись от забот у чувала, Татья присела спиной к гостям на низенький стульчик и взяла в руки берестяной туесок для воды, недавно изготовленный: орнаментов еще не было.

Скребя кончиком ножа по бересте, стала выписывать диковинные узоры с причудливыми птицами и животными, слегка смачивая место, где водила лезвием по бересте. На коричневой основе изнаночной стороны березовой коры ярко вырисовывалась фигура хозяина леса – оберег для девушек во время ягодной поры. Вокруг основного рисунка плавные линии узора на берестяном туеске превращались в чудную картину, где героями были птицы и лесные зверьки: соболи, белки, горностаи.

После плотного ужина хозяева избушки принялись укладывать гостей отдыхать. Наступила тишина: ни разговоров, ни вздохов, ни предсвадебной суматохи. Все ждали следующего дня, когда разговор пойдет о самом главном – о том, ради чего и проделали гости путь длиной в несколько оленьих переходов вместе со стадом условленных оленей.

Чуть только забрезжил рассвет, встала хозяйка дома Суппосланнэ, раздула огонь в очаге чувала. Девушки, кроме младших, почти разом тоже поднялись и одна за другой потихоньку вышли из дома. Парску встала на широкие лыжи, обитые лосиной шкурой, ушла проверить ловушки и петли, находившиеся вблизи деревни. К весне куропатки возле речки табунами летают, да лиса повадилась ходить в деревню – глядишь, в ловушку попадет.

Татья углубилась в лес: там, на ближайшей опушке, у нее были заготовки для дров. Веселая, неугомонная Еля, подшучивая над сестрами, взяла берестяные туеса для воды и убежала к живуну – незамерзающему источнику на краю деревни: там с утра обязательно собираются шаловливые девушки. На этот раз она скоро вернулась домой, пока мать доставала угощенье, собрала гостям столик для завтрака.

После утреннего густого, настоянного на таежных травах чая веселый сват прочистил горло:

– Охе, хе, хе! В прошлом году в это же время приезжали мы в гости в ваш гостеприимный дом, в котором в заточении сидят глухарки, не видя света солнечного. Одну из них обещали оленеводу удачливому, кочующему в Приобской тундре. Условие со стороны жениха мы выполнили. Долог был наш путь до Куновата, но быстро добрались до реки – всего за четыре дня. У подъезда в Санхамгорт на ягельной опушке стоят тридцать оленей. Теперь ждем ответа: которая же наша невестка?

В избе воцарилась такая тишина, что слышно было, как далеко на речке сосед долбит лед в проруби. Хозяин, который в прошлую весну с легкостью обещал отдать любую из дочерей, почему-то долго молчал.

Только равномерный стук иглы Кунаватэвие об металлический наперсток – чок-чок, чок-чок – нарушал угрожающую тишину. Наконец хозяин дома начал говорить. Видно было, что он уже стар. Сухим, не терпящим никаких возражений голосом, который ни разу не дрогнул, сказал:

– Лето думал над своим обещанием, осень думал, вот и зима прошла – и снова бог Турам к весне повернул природу. Стар я уже. Все думаю, на кого я оставлю своих дочерей и дом, случись что со мной. Нет у меня сыновей, нет кормильца, который бы принес с урманов мясо, наловил в реке рыбы. Старшую – Парску, помощницу, кормилицу, – хотел отдать. И отдам ее при одном условии: зять должен войти в дом невесты, а не невеста к нему. А иначе…

Отец жениха хмуро шевельнулся на оленьей шкуре. Кеваватими, не скрывая досады и возмущения, охнула:

– Хей-я! Да как же так?! Не было такого уговора!

Хозяин молча ждал ответа мужчин, сидя так же спокойно, как и говорил. Он, потомок рода куноватского князя Лукуя, знал себе цену. Решает он, а гости могут и уехать спокойно. Старик не держит их.

Растерявшийся сват, глянув на отца жениха, только раскрывал беззвучно рот как рыба, выкинутая на песчаный берег реки.

– Только сирота входит в дом тестя, – стараясь говорить как можно спокойнее, возмущенно выдавил богатый оленевод. – Мой же сын при отце и матери, имеет свои шесты для чума, свои нюки[17] возит в грузовых нартах. Грех такому парню при живых родителях входить в дом жены! У тебя еще две дочери на выданье. Любую из них возьмем, – твердо проговорил Унтон ики.

Сердце Кеваватими радостно запрыгало в груди: она готова взять молчаливую Татью, уже прикипела за это короткое время к ней материнской любовью. А сыну пора жениться: ему все наследство по праву должно перейти после отца. Кочевать с мужчинами-оленеводами – ох много хлопот с ними. Уже пожилая свекровь Ланвошнэ не занимается хозяйством: ей только олени нужны – все хлопоты по хозяйству в чуме передала Кеваватими. Оленеводу ежедневно надо сушить меховую обувь, часто рвутся кисы, и чинить их приходится постоянно. Ох и много бегают ее мужчины по тундре вслед за оленем! Бабушка Ланвошнэ не дает им ни минуты отдыха, все ее хлопоты – лишь бы уберечь оленя. Сама из тундры не выходит – и сыновьям, внукам своим покою не дает. Кеваватими тяжело в чуме одной: и шить, и чинить, и воду заготовить, и еду наварить. Помощница позарез нужна. Дочерей уже выдала замуж, теперь одна справляется с хозяйством.

И опять заговорил старый Епим ики:

– Татья – помощница матери в доме, никак без нее. У Ели характер: только посмеется и в лес сбежит, а в свадебную нарту не сядет – знаю ее.

Возмущенная Кеваватими, не прислушиваясь к словам мужа, напомнила:

– Ханам! Мы, как обещали, пригнали тридцать оленей к твоим пастбищам. Подарки для всех привезли: и сукно, и шелк лежат в моих дорожных нартах, и неблюй для матери невестки моей. Отдай Татью – и породнимся с миром!

Молчала Суппосланнэ. Зная тяжелый характер своего старика, уже поняла: другого ответа он не даст. Ему ни подарков, ни оленей не нужно. Кому их пасти без мужчины? А на стороне, в чужих руках, держать – все равно что чужие, пропадут.

Епим ики кашлянул и твердо сказал:

– Мужское слово во второй раз не повторю. Не хочет ваш сын войти в мой дом – другой войдет. Будем ждать. – И почти в шутку добавил: – А хотите – берите Кунаватэвие, все равно толку от нее никакого, одни убытки… – Видно, надолго засела у него обида на дочь за обесцененных прошлогодних песцов.

Ахнула под своим платком Суппосланнэ:

– Да что ты, старик, говоришь? Грех какой! Ребенок она, еще на мужской половине сидящая. Не отдам дочку!

– А тебя, женщина, никто не спрашивает! Молчи, не давал тебе слова, – резко осадил старик сникшую жену.

Кеваватими содрогнулась от услышанного. Долго не могла прийти в себя, но, хорошенько подумав, прикрытая платком, как халей[18], который спрятал голову под крыло, ожидая добычу, решила: «Такая мастерица в чуме не помеха. А что молоденькая, так не страшно: сама буду учить Кунаватэвие хозяйству. Глядишь, и вырастет когда. А помощница в чуме нужна, ох как нужна! Ничего, сын подождет год-другой. Не гнать же тридцать оленей назад в четыре дня пути! Животные не выдержат, по пути свалятся: дело к весне, они и так отощали. В дороге и ягеля-то не найдешь: не одна упряжка, почти стадо, пока доберемся до чума, все равно погибнут. Свекровь по прибытии домой тоже не похвалит, хоть и промолчит. Будет делить наследство, что достанется моему сыну Щеману?» Все было решено в считанные минуты.

Кеваватими, будто халей в красивом белом оперении, но хищник по природе, быстро дала добро, пока никто не передумал: она берет девочку. Унтон ики промолчал. Суппосланнэ из-за жгучих слез и боли в сердце тоже не проронила слов в защиту дочери. Обрадованный Епим ики и успокоившаяся Кеваватими быстро договорились друг с другом и приняли неумолимое решение. И, как обские ненасытные чайки, уже готовы были разорвать свою добычу. Остальные молчали, словно и не было их при алчной дележке.

Кунаватэвие не прислушивалась к разговору взрослых – тихая улыбка блуждала по ее нежному личику и стежки один за другим мерно бежали за ее иголочкой.

Суппосланнэ, осмелившись, сказала о случившемся дочери. Кунаватэвие, словно проснувшись ото сна, широко распахнула глаза, вздрогнула, пронзительно вскрикнула, как маленький нахохлившийся гусенок, бросилась к ней в объятия, желая спрятаться под теплым материнским крылом. Девочка долго молчала, Суппосланнэ ощущала сердцем всю огромную боль, разом поселившуюся в маленькой груди молчаливой дочки. Съежившись, вся превратившись в комочек горя, Кунаватэвие чуть слышно проронила, еще на что-то надеясь:

– Анки[19], не отдавай меня! Я знаю, сестра ждала гостей: она согласна, только не говорила никому. Уже от третьего жениха отказываетесь! Она устала ждать своего счастья. Мама, скажи отцу: пусть пожалеет меня, я не хочу уходить из нашего дома. Пусть он отдаст Парску!

Мать только крепче прижимала дочь к застывшей груди, она знала: муж уже принял решение и никогда его не изменит…

К обеду в дом вернулись Татья и Еля, чуть позже с богатой добычей вошла Парску. Услышав похоронный плач сестренки и матери, все поняла. Потемнело лицо старшенькой: с негодованием взглянув из-под платка на отца, она с грохотом бросила дичь возле чувала и выскочила из дома, ставшего для нее безнадежным заточением, обратно на улицу. Солнце, не замечая горя девичьего сердца, светлым ласковым лучиком коснулось ее потемневшего, мрачного лица, а может, пророчило ей совсем другую судьбу. Парску даже не заметила солнечных лучиков. Снопы света скользнули дальше – на ветки берез, блеснувшие серебряными капельками воды. Яркие лучи блестели и на длинных сосульках, свисавших с крыши дома и высоких лабазов, стоящих вблизи дома на высоких ножках. «Весна затяжной будет, – шептали длинноногие сосульки. – Сердце девичье не скоро отойдет от обиды».

Схватив лыжи, Парску побежала в дальние лесные угодья, где было множество теплых охотничьих избушек. Она переждет свое горе там, в светлой весенней тайге, далеко от дома, от упрямого отца и бессловесной матери…

На следующий день после молчаливого невестиного свадебного стола и оленя, без особого азарта забитого в честь нее у священного лабаза, соседи, приглашенные на такое событие, узнали об очередной выходке Епим ики, выпили крови, поели свежего оленьего мяса, а затем быстро разошлись по домам. Каждый нашел пищу для обсуждения и разговоров на целый год. Такое забудется не скоро: полный дом невест, а выдать замуж девочку, еще сидящую на мужской половине!

Суппосланнэ и две ее дочери укладывали свадебный аргиш Кунаватэвие. Кеваватими внимательно наблюдала, какое приданое дают за девочку. Придраться было не к чему: и постель, и посуда, и цветастый новый полог[20], и продукты, и берестяные покрышки для чума, и туеса, и циновка, все было в порядке. А ягушки! На загляденье!

Вывели из дому невесту. Слепой мог увидеть: даже в меховой ягушке были видны очертания хрупкого тельца ребенка, а не девушки. Голову покрыли тремя платками: верхний платок предназначался духам рода будущего мужа, второй – алый, шелковый – богине матерей Калтащь, третий – ее. Кунаватэвие усадили в свадебную нарту, украшенную свадебной накидкой из черного сукна с желтым узором лапки священной кошки, покровительницы отцовского рода, священный узор был вышит в самой середине покрывала. По обеим сторонам кошачью лапку оберегал узор утиного выводка. Это украшение – оберег, полный глубокого смысла, добрых помыслов и пожелания рождения как можно большего количества детей. Девочка сама вышивала орнаменты для старшей сестры, а теперь сестры почему-то собирают в дальнюю дорогу именно ее.

От непрерывных слез и щемящей тоски молчаливая Татья, собиравшая в дальний путь пожитки Кунаватэвие, уже не чувствовала ничего, ни обиды на родителей, ни озлобления, только беспрестанно жалела худенькую рыдающую мать и застывшую, как льдинка, сестричку. Словно на похороны собирались – не невесту рядили в богатый чум. Даже веселая Еля утирала набегавшие жгучие слезы, все старалась что-то шепнуть Кунаватэвие. Татья, так и не показав гостям своего лица, молча складывала приданое: платки, кисы, ягушки, вышитые мелким узором женские платья, ёран хир[21], тучан, вещи любимой сестренки. Она знала: пока отец не дождется зятя в свой дом, ни за что не отдаст замуж и ее. Но найдется ли такой мужчина или сирота, что заменит отцу сына?

Три раза объехала невестина оленья упряжка вокруг оси, чтобы не было ей возврата в девичий дом. Свадебные упряжки с веселым треньканьем колокольцев тронулись в путь. Сама свекровь везла бесчувственную Кунаватэвие. Девочка же сидела без движений, как деревянный идол. Ни слова не проронила, не ответила на поцелуи матери и сестер.

Сердце Кеваватими бешено колотилось от гнева на Епим ики, так легко продавшего дочь, и на всех новых родственников, но и она молчала. «В хозяйстве все пригодится, и невеста-подросток тоже», – думала она.

Четыре дня пути пролетели для Кеваватими моментально: как ни растягивай мысли, а все приходит им конец. Под вечер четвертого дня приехали в Вулыгорт. На лесной опушке, ближе к протоке, в ряд стояли три чума. Вдали у леса чернели приземистые, небольшие избушки. Весело залаяли собаки, учуяв хозяев. Над шестами чумов появился дымок.

Хозяева распрягали оленей, снимали отяжелевшую кожаную упряжь, отряхивали одежду от изморози. Мужчины уже вошли в чум, ушла Кеваватими. И только Кунаватэвие, затаившись запуганным таежным зверьком, не двигалась в нарте. Одна в светлой ночи…

Наконец к ней приблизились свекровь с соседкой, молчаливо выскользнувшие из проема покрышки оленеводческого жилища. Лицо Кеваватими уже не прикрывала тяжелая шаль – лишь накинутый на волосы легкий платок. Она уже дома – не от кого закрывать своего лица. А вот невестке прикрыла лицо платком: она уже замужняя женщина. И от свекра, и от его братьев – дядей Щемана – она теперь должна закрывать лицо.

Свекровь взяла Кунаватэвие под руку, с другой стороны ее подхватила соседка – вдвоем повели девочку к новому жилью. Еще не подняв меховую покрышку от входа в чум, свекровь приглушенно сказала девочке:

– В этом чуме, покрытом нюками из оленьих шкур, ты будешь жить так, как сама устроишь свое гнездышко. Веками так живет хантыйская женщина. Будет в нем холодно, если в сердце твоем будет лед! Если же в сердце горит огонь, будет в твоем семейном гнездышке всегда тепло!

С этими словами свекровь широко откинула покрышку. Жених, сидевший в мужской половине, шевельнулся. От волнения он опустил взгляд на свои купленные давеча у зырян на ярмарке шерстяные повязки на белоснежных оленьих кисах.

И все же, когда с невесты убрали слой платков, сняли нарядную, из черно-белого неблюя ягушку, он поднял взгляд и вскрикнул:

– Анки, так это же ребенок! Мама, кого ты привезла?

Кеваватими молча, сжав до боли зубы, усаживала невестку. Скоро и соседи будут приходить: всем интересно, какую жену для сына привезла мать Щемана. Она же была готова на все сплетни и злословия. Какое ей дело до людей? Не им жить! Кеваватими обустраивает гнездышко сына по своему усмотрению, а как жизнь потом устроится, будет видно.

Достала из дорожных мешков Кунаватэвие семейный полог, повесила за спиной сына, аккуратно привязав к чумовым шестам. Не проронив ни слова, подняла под руку дрожавшую, как таежный зайчонок, девочку, усадила рядом с сыном. Вновь вышла из чума, занесла с невестиной нарты ее столик, стала готовить невестин ужин – курнат поры[22]. По обычаю, заведенному не ею, испокон веков невесте наполняли продуктовый ларь необходимой едой на первое время: всякое может случиться. Кеваватими доставала рыбу, мясо, шумах[23], варку[24], круги вытопленного оленьего жира. Были и незатейливые сладости: болотная морошка, лесная голубика, брусника, травы, березовая чага для чая и мука – все, что приготовила мама Кунаватэвие. Была припасена и священная вода для богов рода Соръёхан ёх, предназначенная для первой молитвы в доме жениха. Молиться будут о благополучной жизни девушки в чужой еще для нее семье и, конечно, мужа. Все это накрывала сама свекровь и ее соседки.

Ни звука, ни разговоров, тишина, будто в чум покойницу привезли, не невесту! Разве что при покойнике воют, плачут беспрестанно, а тут все молчат.

Лишь алые язычки богини огня отчего-то весело потрескивали в очаге. Не ленилась богиня огня освещать лица всех гостей! Она с жаром, с удовольствием облизывала большой черный закопченный чайник, чугунный котел с оленьим мясом, висевший тут же, на шесте, прикрепленном на двух рогатинах.

Богиня сполохами освещала вечерний просторный чум хозяев, пыталась заглянуть под прикрытый ситцевый полог, играя, озаряя время от времени лицо невесты. Именно эта девочка будет ежедневно пробуждать ее жизнь. Какая она хозяйка, какие дрова, какую растопку приготовит для очага? Вот, что было интересно радостно вспыхивавшему пламени. Богиня огня принимала запуганное сердечко в чуме жениха: отогревала, целовала своим жарким теплом, старательно согревала девочку после трудной дальней дороги.

Накрыв столик, Кеваватими аккуратно придвинула его в угол, где находились семейные боги, хранители ее семьи. Закипела вода в медном чайнике. Свекровь насыпала туда плиточного чая, приподняв пляшущую крышку сосуда. Затем, повернувшись к священному углу через правое плечо, бросила быстрый взгляд в сторону мужа. Унтон ики вскочил моментально. С двух сторон они подняли низенький накрытый столик и трижды прокружились вокруг оси, делая круг по солнцу и молясь. Каждый из супругов думал об одном: простили бы их боги!

Кеваватими перенесла стол на новую семейную половину, поставив близко к коленям жениха и невесты. Пригласила соседей угоститься.

Трудно давался ей разговор после слов ее мужа Унтон ики:

– Здравствуют пусть наши дети!

Голос ее прерывался, от волнения чарка в руке дрогнула:

– Сынок! Так получилось, боги дали тебе в жены совсем девочку. – В тот момент она уже не думала, что предложенную невесту согласилась взять она. – Подожди год, может, другой, и охшаман хоятэн[25] станет хозяйкой в чуме. Я видела, какая она мастерица. От такой девушки грех отказываться! Вот и привезла ее в наш чум, в твою половину хозяйкой, мне невесткой, помощницей в чуме.

Она пригубила святую воду. Но сердце все не отходило, словно обманули ее, а не сама она соглашалась на страшный грех…

Как только над дымоходом забрезжил блеклый рассвет, Кеваватими, так и не отдохнувшая за ночь после трудной дороги, вчерашней предсвадебной суеты, уже готова была по привычке подняться с постели, чтобы разжечь огонь в очаге, но услышала шорох во второй половине чума.

Худенькая, почти незаметная в предутренних сумерках девочка, накинув ягушку на плечи, подошла к очагу. Кунаватэвие, присев на корточки перед кострищем, положила в самую его сердцевину серебряную монетку. Губы ее слегка дрожали, по щекам скатились две сиротливые слезинки. Чуть слышно прошептала, а может, только сердце просило: «Богиня огня! Прошу тебя, прими мой дар! Теперь я буду каждое утро будить тебя. Я буду очень стараться! Растопка и дрова всегда будут сухими, только прими меня у своего очага!»

Она разгребла нежными пальчиками золу. Найдя еще тлеющий уголек, поднесла к нему тоненькую сухую пластинку бересты. Новая хозяйка чума наклонилась над очагом, слегка подула на уголек, словно целовала его, и маленький язычок пламени обрадованно вздохнул, весело лизнув сухую мягкую бересту. В руках Кунаватэвие береста вспыхнула ярким огоньком. Богиня огня весело заглянула в грустные глаза девочки. Печально улыбнулась веселому язычку огня юная хозяйка. Разведя огонь в очаге в чуме мужа, она выскользнула на улицу.

«Раньше меня встала! – промелькнуло в мыслях у свекрови, и она как-то зло подумала. – Ничего, пусть отрабатывает тридцать моих оленей!»

При этом она забыла о главном: олени были достоянием ее свекрови Ланвошнэ.

«Не мне же вскакивать чуть свет, когда в чуме есть невестка!» – подумала Кеваватими. Но по привычке не стала валяться в постели, начала готовиться к свадьбе. Родственники девочки не приедут: далековато, да и раскол между семьями уже прошел.

Старшая свекровь

Только успел вскипеть чайник, как Кеваватими со стороны леса услышала хорканье оленей, звонкий скрип нарт по-утреннему, слегка затвердевшему мартовскому насту. Солнце еще только начинало радоваться первым светлым дням, длинные лучи Хатл най[26] проникали в самые затаенные уголки тайги и даже заглядывали в чумы, улыбаясь людям. Наст был легкий, довольные выкрики каюров можно было услышать за поворотом неширокой кушеватской протоки.

Хозяйка чума засуетилась, поднимая заспавшихся домочадцев. Девочка же вновь съежилась от неизвестности.

Как только Щеман вскочил с постели, Кунаватэвие быстро прибрала спальный полог. Средняя часть чума теперь принадлежит ей и ее мужу – это ее пристанище, первый уголок молодой семьи. Дальше – еще один полог: видимо, его хозяева и подъезжают к чуму. Девочка отодвинула от пламени закипевший чайник, прикрыла лицо и, вновь съежившись, села на свое женское место.

– Вущайт[27], – громко оповестил о себе немолодой мужчина, сняв малицу, прошел на свое мужское место.

Вслед за ним шумно распахнула покрышку входа пожилая круглолицая женщина. Буквально подбежала к Кунаватэвие, приподняла ее, расцеловала девчонку, крепко прижимая к себе:

– Красивая моя невестушка! Целый год ждала, когда же тебя увижу!

Муж ее, довольный женой, улыбнулся в усы. Еще у входа в чум он увидел подмену: уж слишком хрупкая девушка сидела на месте молодой жены его внука. Ланвошнэ, а это была именно она – хозяйка большого семейства и свекровь Кеваватими, – сразу почуяла неладное. Под ее объятиями бешено билось сердечко. Не выпуская дрожащую девчонку, она одной рукой развязывала тесемки своей ягушки, а другой успокаивала, согревала ее. Потом другая рука снимала оленью ягушку, а той рукой, что развязывала тесемки ягушки, женщина уже вновь притягивала к себе девчонку и целовала, и целовала. В конце концов села рядом с молоденькой невесткой и, улыбаясь, радуясь новому человеку в семье, представилась:

– Я твоя старшая свекровь, бабушка твоего мужа! – а сама все обнимала девчонку. – Муй хорпи Кунаватнэние[28]! Ме-е-ени-ем![29] – Имя девочки с этой минуты безоговорочно было принято по положению в невестки. Теперь только мама могла бы назвать ее Кунаватэвие, в семье мужа она стала нэ – жена.

Кеваватими в это время собирала чайный столик, ловила каждое слово свекрови. По шумному приему девчонки она осознала, что Ланвошнэ уже поняла ее проделку. По ласковому же голосу свекрови поняла: эта девчонка будет любимицей в семье. То ли досада в душе, а может, уже и отторжение своей первой невестки тревожило ее сердце. А может, всего лишь ревность: не сумела принять достойно жену для старшего сына.

Когда стол был накрыт, Ланвошнэ сама помогла придвинуться к утреннему угощению уже успокаивающейся девчонке. Впервые со вчерашнего дня Кунаватнэние наконец-то сделала глоток горячего чая. Ланвошнэ сама подбирала для нее лакомые кусочки мясной строганины, подала золотистого шумаха, как маленькой девочке, положила в кармашек платья сладости: пряник, конфеты. «День длинный! Может, мне будет некогда приглядывать за девочкой во время свадебной церемонии», – думала счастливая старушка.

Кунаватнэние пригрелась под ее рукой, после горячего чая круглое личико девочки зарумянилось, и она благодарно поглядывала на красивую бабушку своего мужа.

После чая начались свадебные ритуалы. Мужчины двинулись к священному лабазу поклониться всем богам.

Глава семьи Вулыкуртан ики ушел выбирать для обряда тоненькую, стройную березку недалеко от деревни. На светлой березовой опушке он аккуратно очистил вокруг белого деревца снег, подняв голову к небесам, произнес:

– Ешак Турам[30]! В семье моей радость – жену для внука купили! Для обряда посвящения ее в нашу семью твой посох нужен. Подари белую березку для молоденькой невестки!

Благодарно положив три поклона к ногам деревца, виртуозно вырубил в три удара топориком белую священную березку. Когда он подошел к священному лабазу, мужчины подвели трех оленей, подготовленных лично Ланвошнэ. Вулыкуртан ики завершил первый обряд свадебной церемонии – теперь только глава семьи ответственен за всю последующую жизнь молоденькой невестки. Издали, со стороны дома, где собрались женщины, видел внимательные, чуть настороженные глаза жены. Ланвошнэ смотрела из-под платка, следя за каждым действием мужа; улыбнувшись ей, Вулыкуртан ики приступил к следующему обряду.

Как только руки мужчин коснулись прикладов богов, Ланвошнэ послала женщин за пищей и священной водой. Пока женщины выполняли свою роль в свадебной церемонии, Вулыкуртан ики молча посылал молитвы Великому Тураму, Калтащь анки и родовому богу Лэвкутап ики. В подарок Великому Тураму был послан чернобокий здоровый бык, пропитанная его кровью ткань тут же была привязана к молодой березке – посоху главного бога народа. Крепкой рукой Вулыкуртан ики воткнул деревце в рыхлый мартовский снег. Острие срубленной березки пробило весеннюю толщу снега и коснулось тверди земли. Понеслись горячие молитвы стоящих в стороне от мужчин женщин. Матери матерей в подарок послали белобокую олениху, и ее кровью окропили алый платочек. Хозяин семейства с молитвами завязал крепкий узелок на священном посохе в честь богини.

– Ешак Анки! Невестка пусть подрастает, крепнет, – шептала Ланвошнэ. – Пусть будет здоровой. Пошли внуков нам, Ешак Най! Ты сама, Богиня, распорядилась жизнью этой девочки, послав ее к нам. Помоги ей в семейной жизни, а я буду стараться душу ее укрепить.

Подношением родовому богу Лэвкутап ики, хранителю их семьи и оленьего стада, стала неказистая на первый взгляд олениха. Но только Ланвошнэ с мужем знали, как она плодовита и что от нее уже пошла ветвь будущего здорового потомства. Ланвошнэ не скупилась для родового бога: только от него зависит будущее ее семьи. В честь каждого Бога Вулыкуртан ики окропил подарки оленьей кровью.

Одного не могла понять Ланвошнэ: ее невестка Кеваватими или не понимает завтрашнего дня, или не хочет принимать молоденькую невестку. Уж очень холодно относилась она к девочке, которую принимала женой своему сыну.

У когтистого мыса

После шумного свадебного пиршества Кеваватими занялась своими бесконечными женскими заботами в чуме. Невестка тенью бегала мимо нее, исполняя все, о чем попросят.

Дни приближались к месяцу большого наста, семья готовилась к кочевью на летнее пастбище Полярного Урала. В любое время может подъехать с пастбища хозяйка большого семейства Ланвошнэ.

Больше всех ее ждала Кунаватнэние. Теперь она многое знала о шумной жизни семейства своего мужа. Деревня большая – каждый день приходили соседи, а то и русские заглядывали в гости, что было необычно для девочки.

Оказалось, у протоки, где веками кочевал по родовым угодьям Соръёхан ёх, первые русские поселились уже давно. А лучше всего об этом, как самую настоящую сказку, рассказывал местный поп, да еще и на чистейшем хантыйском языке, словно он сам ханты человек. Приезжал поп, одетый в теплую хантыйскую малицу, на лошади из большого села Кушеват. Рассказывал самозабвенно, с восторгом, словно древнюю легенду, о том, как сто и еще сто по два раза лет тому назад в Кушеват начали приходить странно одетые люди. Как оказалось, сбежавшие от безжалостных хозяев крепостные крестьяне из далеких русских земель. Приходили и каторжники, окованные в железные кандалы, и другой люд – те, кому было тесно на родной земле. Непрошеные гости жили в дружбе с местными. Одевались, как и они, в шубы, сшитые из добытых в лесах шкур животных, часто похожие покроем на хантыйскую одежду; вскоре новые люди начинали говорить на языке хозяев земли.

Кунаватнэние с удовольствием слушала эти легенды и верила, потому что в селе, куда они недавно ездили за мукой, действительно было много русских. Только одевались они уже не в малицы и ягушки – женщины щеголяли в длинных юбках до пят, голову укрывали богатыми шалями, такие же шали она видела у своей старшей свекрови. Мужчины, что проходили мимо и здоровались на хантыйском языке, были одеты в полушубки, а обуты в такие же лохматые, из волчьих шкур, унты. Лишь на купце Карпове, что приезжал к ним в деревню с товаром, была добротная малица из легкого неблюя, говорят, у него бабушка ханты нэ – хантыйская женщина.

Кунаватнэние прислушивалась ко всем разговорам, что касались семьи ее мужа. Впитывала в себя давно прошедшие истории, как сказки и легенды, что с колыбели слышала в любой избушке родной деревни Санхамгорт. Когда-нибудь она станет мамой, и уже ей придется рассказывать все эти истории своим детям. Так сложилось исстари: женщина передает из поколения в поколение все, что происходило в их роду.

Вечерами в их чум с покашливанием один за другим входили старики. Справившись слабыми руками с тяжелой покрышкой чума, гости важно выпрямлялись, всем видом показывая, что они еще не немощны. За чаем старики рассказывали легенды о древнем оленеводческом роде Соръёхан ёх, богом-покровителем которого является средний сын Великого Турама – Лэвкутап ики. Сыну Лэвкутап ики поклоняются многие хантыйские семьи, чьи сердца рвутся в вечные кочевья вслед за оленем. Олень, на котором он ездит, – вот к чему благословляет хантыйские семьи средний сын Турама, Лэвкутап ики.

Легенды о первых поселенцах на этой земле в роду, куда купили молоденькую Кунаватнэние, старики повествовали часто. А когда на самом деле пришли на эту землю первые люди, об этом частенько рассказывал ее тесть, Вулыкуртан ики.

История, рассказанная Вулыкуртан ики

Давно это было, очень давно. Даже самые древние старики не помнят те времена! Остались лишь отголоски легенды, сохраненные в памяти сказителей, и передавались они из поколения в поколение. И ни одно слово не должно было затеряться в потоке времени. Такая хорошая память была у тех людей! Но в последние столетия в легенде осталось мало красок, а сегодня нет уж и стариков, которые могли бы передать ее дальше.

Легенды гласят, что однажды на земле началось великое наводнение – еман ун йик. Бурлящую, бушующую воду слышно было за много-много поворотов малых и больших рек. Священная вода уносила за собой все живое и неживое: дома и деревья, людей и зверей. Сверху за хаосом наблюдали лишь перепуганные птицы. Они ничем не могли помочь земным обитателям. Ливень, что обрушился с небес, промочил их крылья насквозь, птицы садились на верхушки самых высоких деревьев, но и их вскоре затопляла безумствующая вода. Люди, успевшие соорудить плоты, привязывали себя к ним: вдруг выживут?

У малой речки Соръёхан жил большой род вольных оленеводов, рыбаков, охотников. Летом они добывали рыбу с помощью ловушек-пун, изготовленных из черемуховых прутьев да кедрового корня, сыновья кочевали с оленями к предгорьям. Зимой старики охотились, а молодые пасли оленей в тайге. Так и жили бы они спокойно, если бы не беда.

Когда потоки воды приблизились к деревне, люди уже привязали друг друга крепкими веревками к плотам. Старейшина рода вдруг вспомнил о самом главном – родовом боге Лэвкутап ики. Он побежал на берег к священному лабазу.

Гул воды был слышен совсем рядом.

«Пусть погибну, – думал он, – но в трудную минуту нашему роду всегда помогал родовой дух: без него не обходились ни праздники, ни горести, с думой о нем мы добывали пищу в тайге, рыбу в воде, птицу в воздухе, пасли оленей».

Шаман добежал до одноногого священного лабаза – избушки, что стояла прикрепленной к высокой сосне. Седой старик одним махом запрыгнул по лесенке к дверям священного жилья богов, просунув руку к почетному углу, где сидел разодетый в меха и драгоценные украшения хозяин их рода, схватил его и сунул за пазуху.

– Мне с тобой ничего не страшно! – перебивая гул потока воды, движущейся с верховьев реки, кричал старик.

Его волосы, одного цвета со вспенившейся священной водой, сплетенные в косы, ветер разворошил, как воронье гнездо, и путал, как хотел. Порывы урагана закрывали седыми мокрыми прядями обезумевшее лицо, а он продолжал бежать к спасительным сооружениям из огромных лиственниц.

Вода уже кружила плоты, казавшиеся сейчас легкими перышками перелетной птицы. К ним рвались древние старушки, которых не взяли. Мужчины с сыновьями и маленькими дочерьми сидели и лежали привязанными к бревнам, они ничем не могли помочь своим бабушкам, матерям, сестрам. Таким страшным было указание старейшего рода: брать на плоты только чистых сакрально, невинных девочек.

Сильные руки молодых мужчин подхватили за одежды бросившегося в воду старика и вытянули на спасительное убежище. И вовремя: забурлила священная неудержимая круговерть вокруг плота. Людей бросало из стороны в сторону, те, кто не смог удержаться, падали в воду, и больше их уже никто никогда не видел.

Старик ухватился за крепкий шершавый тынзян[31] из крапивного волокна, к которому была привязана маленькая девочка, и начал молиться единственному спасителю – родовому богу. Чистая, безукоризненная вера людей в Лэвкутап ики всегда выручала их в трудную минуту. Их мольбы, рвавшиеся через густые облака к небесным богам, к Великому Тураму, отцу их покровителя, гудели так же, как неумолимый грохот воды.

Рука шамана, обвязанная тынзяном, одеревенела и не могла разомкнуться даже под силой страшной стихии. Время от времени бурлящая вода утихала, старик открывал глаза, рядом точно так же открывала глаза перепуганная насмерть девочка.

Людей на плоту оставалось все меньше и меньше. Ураган расшатывал, разматывал крепкие веревки даже на руках и ногах чистых, невинных девочек, грохочущие волны уносили их в неизвестность. Рядом проносились чужие плоты, на некоторых из них еще оставались люди.

Старик не прекращал молиться Лэвкутап ики: «Сколько раз ты спасал нас! Сегодня мы остались без крыши над головой, среди бушующей непогоды. Оставь нам хотя бы мун лылэв – наше дыхание. Ты посмотри, взгляни, как страшно маленькой девочке! Кажется, она лишилась речи, но ни разу не заплакала. Так помоги же нам, выбрось нас на берег!»

Сколько времени прошло с того момента, как их плот оторвало от берегов родной реки? Сколько раз всходило солнце? Никто не помнит. Однажды их суденышко нырнуло в сторону от бурлящей широкой реки – в небольшую речку, забитую вырванными с корнями деревьями. Здесь потоки воды были тише, и однажды их пристанище коснулось земли.

Люди выбирались на сушу. На расшатанном плоту их осталось меньше половины. Старик, сойдя на берег, вынул из-за пазухи изображение родового бога, мокрого и без кровинки жертвенного дара на губах, и три раза, насколько было сил, громко крикнул в знак благодарения Великому Тураму. Остальные подхватили его крики:

– Эхе-хей! Эхе-хей! Эхе-хей! Ешак Сорни![32] Твой сын Лэвкутап ики спас нас!

А потом люди начали обживать доставшийся им в хаосе страшного потопа уголок земли, куда забросила их судьба. И всегда самые лучшие угощения, что добывали, сначала подносили своему богу – покровителю оленеводства. Одевали его в лучшие соболиные одежды и наряды из красного сукна, приносили ему богатые дары в надежде, что когда-нибудь у них вновь будут олени, а кочевые дороги подарят им радость и волю.

Вскоре в их роду начали рождаться новые люди. На земле, куда выкинула их судьба, царили достаток и благополучие. Новая земля стала этим людям родиной, а вскоре одарила их оленями. Старики начали вновь рассказывать сказки, передавать из поколения в поколение легенду о том, кто спас их род Соръёхан ёх. Всё.

В чуме Ланвошнэ

Вскоре старшая свекровь Ланвошнэ привезла Кунаватнэние к себе в гости.

Среди снегов красовался небольшой кочевой чум, окруженный кедрами да березками. Время от времени рядом показывались олени, они просили у хозяйки хлеб. Ланвошнэ, будто сама мама животных, кормила их с рук.

Для девочки важнее всего было то, что она попала в теплые объятия старшей свекрови. После хлопотного дня, пока мужчины совершали обряд жертвоприношения домашним духам в честь приезда молоденькой гостьи, девочка к вечеру устала, но не подавала виду. Легли спать в уютном от еще искрящего очага чуме. Ланвошнэ прижала к себе хрупкую Кунаватнэние, совсем как ее мама, и рассказала еще одну легенду их рода.

Оказывается, на месте старинного когтистого мыса Хушават вош – Кушевата – когда-то стояли берестяные чумы у саймы[33]. В глубине леса прятались вросшие в землю избы – землянки рода Ощтар ёх. Теперь на этом месте расстроилось новое селение русских. В древние времена там было два горта[34] – Хушават вош, а через речку – город богатыря.

Тем вечером она и услышала старинную легенду о богатыре Соръёхан ёх.

Кунаватнэние уже крепко спала под теплой ягушкой, а древняя легенда рода и ее герои, защищавшие свой народ от врагов, снились ей.

Вот как говорится об этом в легенде, рассказанной Ланвошнэ.

Легенда «Похатур Соръёхан ики»

Жил на этой земле богатырь Соръёхан ики. Городок его был со всех сторон огорожен острейшими кольями. Слуги день и ночь стояли на страже. Ни один враг не мог одолеть город богатыря. Приходили на его земли с войной разные народы и люди. Добирались враги и по священной воде на лодках, и по лесным тропам, проходя через густые леса, болота и тундру. Время от времени богатырь Соръёхан ики и сам ходил в военные походы и возвращался с добычей. Его воины пригоняли слуг, привозили самые разные богатства и женщин.

У богатыря было шесть жен и много дочерей. Но ни одна из жен не родила ему сына. Тогда он взял в жены седьмую, и была младшая самой любимой. Сколько они так жили, кто знает?

Однажды возле берестяного чума женщин поднялась суета. К Соръёхан ики подошла старшая жена и сообщила: «У младшей жены начались роды».

В это время богатырь пил чай, но даже не шелохнулся, остался сидеть на своем месте. Через некоторое время раздался плач новорожденного, и повитуха, выглянув из чума, сообщила народу:

– У богатыря родился долгожданный сын.

Соръёхан ики встал со своего места и воскликнул:

– Вы принесли моему сердцу великую радость! В моем роду появился наследник. Воины, приведите семь белых быков, забейте в честь моего сына семь оленей, семь голов принесите в жертву богам и Великому Тураму!

Воины, собравшись в круг вместе с богатырем, глядя в небеса, семь раз издали крик радости.

Женщины вынесли колыбель с сыном, передали отцу. Он поднял высоко над собой колыбельку, показывая плачущего ребенка народу.

– Ешак Турам! Ешак Най!

Соръёхан ики семь дней и ночей угощал своих гостей. Семь дней варились в котлах мясо и рыба. Один котел пустел – готовили следующий.

Немного времени прошло с тех пор, как у богатыря родился сын, однажды из леса леса показался бегущий воин, который сообщил:

– Беда пришла в наш город! Со стороны леса движутся неизвестные воины, вооруженные боевыми луками.

И тогда все мужчины, женщины подпоясались, вооружились луками, стрелами и саблями и встали на защиту своей земли.

Богатырь, надев доспехи, первым вышел встречать врагов. Со стороны леса появилось войско (по легенде – тунгусы), и началось столкновение. Семь дней и ночей лилась кровь воинов. На седьмой день в бою ранили Соръёхан ики. Предводитель воинов крикнул слугам:

– Спасайте богатыря, увезите его на острова, мы же до последнего дыхания будем биться за нашу землю.

Оставшиеся воины с детьми и женами бились с врагами от заката до заката. А жены богатыря со слугами запрягли оленный аргиш, забрав маленьких детей. Долго еще бились воины, вскоре на поле битвы не осталось ни одного живого человека. Враги ступили на землю Соръёхан ики. Они хотели убить богатыря и его семью, но не найдя их, сели на быстрые упряжки и помчались по следам, желая догнать жен и слуг богатыря, что прятались в тальниковых зарослях. Когда догнали аргиш, перебили всех. Осталась в живых лишь младшая жена богатыря. Она успела закопать себя в снег под корнями огромного тальника, зажимая ротик плачущему сыну, и ждала, когда уйдут враги. Долго искали враги единственного сына богатыря, но так и не нашли. Вскоре они покинули страшное место гибели Соръёхан ики и заняли город.

Молодая жена Соръёхан ики знала: где-то там, за семью поворотами реки, одиноко живут муж с женой. Она решила найти их. Сколько она ползла с ребенком, никто не знает, силы покидали ее, сын плакал все тише и тише. Умирая, привязала она колыбельку с сыном к ветвям дерева, вложила ему в ручки последний калач, ребенок пищал все тише и тише.

Сына богатыря спасли жившие неподалеку старик со старухой, к которым и направлялась жена богатыря. Услышав тоненький голосок ребенка, вскоре они нашли колыбель в ветвях дерева и сразу поняли, чей это сын.

Увидев спасителей, младшая жена в последний раз подняла голову и произнесла: «Стрела, пущенная врагами, оказалась не смертельна, мы остались живы. Но я умираю. Позаботьтесь о сыне великого Соръёхан ики, когда-нибудь он отвоюет свои земли».

Старик со старухой воспитывали ребенка как своего внука. Сколько зим, сколько комариных лет прошло, никто не знает, а мальчик рос быстро. Дедушка смастерил для внука лук со стрелами, научил стрелять в цель.

Однажды мальчик стал спрашивать у стариков:

– Почему мы живем в лесу одни? Кругом нет ни одного человека.

– Когда-то, сынок, у тебя была своя земля, свой город, но пришли с войной враги и перебили весь твой род. Сегодня настала пора собирать тебе свое войско и отвоевывать родную землю. Садись же в лодку, плыви на этой лодке вверх по течению реки. Там ты найдешь много людей, кто уважал твоего отца, Великого богатыря нашего города.

Сын богатыря Соръёхан ики снарядился в дальний поход. Бабушка дала ему новые кисы, новую малицу, а дедушка вынес из чума мужской пояс. Оделся, подпоясался сын богатыря и поехал искать себе войско. Долго ли он ездил, кто знает? Вскоре вернулся богатырь с войском.

Старик со старухой говорят:

– Внучек! Мы знаем, ты одолеешь врага и мы снова вернемся в родной город.

Со стороны реки войско сына богатыря двигалось на лодках к своему городу. Подняв луки, они семь раз прокричали в сторону Небес, призывая своего покровителя на помощь, и ринулись на врагов. Из чумов выбегали ничего не подозревавшие враги и тут же падали от стрел сына Соръёхан ики. Так они уничтожили всех врагов, и сын богатыря вернулся в свой город. Старики засватали ему самую красивую девушку. Наверное, до сих пор он и его жена живут на этой земле, растят детей, и небеса благоволят к ним. Всё.

Священный дом

Все это было очень и очень давно. Эти истории сохранились лишь в легендах, чтобы помнили о них потомки рода Соръёхан ёх.

А потом началась другая история, о которой Кунаватнэние еще предстояло узнать, она только превращалась в легенды.

В начале XVIII века небольшому роду Соръёхан ёх вновь пришлось спасать божество. Люди русского царя все чаще добирались до их родовых земель. Кроме торговцев стали появляться люди в черных одеждах. Все они хотели одного: чтобы небольшой по численности народ принял их веру – православие. У народа ханты, считали они, нет никакой веры – дикие, безбожные идолопоклонники в шкурах. Только раз за разом жители местных родов – Соръёхан ёх, Хашкурт ёх, Ланкивош ёх, Ощтаркурт ёх и другие – отказывались креститься. Пришельцы же разрушали священные лабазы, безжалостно сжигали одетых в шкуры, как и сами ханты, кукол-божеств. Все, чему веками поклонялся маленький народ, уничтожалось, и рушился смысл их жизни. Ломалась у слабой, податливой части людей вера в Небесного Турама, их хранителя.

Купцы везли обжигающий нутро и сознание спирт, который отнимал силы в ногах и руках некогда быстрых и сильных людей. Великим пожаром спирта у людей по всей хантыйской земле отнималась воля к жизни. Сам Великий Турам не мог помочь им с далеких небес. Может, уснул крепко? А может, вера людей была не настолько крепкой?

И все же лишь при одном упоминании о принятии православия агрессия со стороны местных жителей становилась опасной.

По представлениям ханты, Великий, Всемогущий Сорни Турам, так же как и другие боги, восседал на небесах со своими многочисленными детьми и внуками. Уничтожить его помощников-духов на земле означало оставить Великого Турама без сил, без всякой помощи.

В семидесятые годы XVIII века в Кушевате местные русские построили деревянную церковь Пресвятой Троицы за счет средств казны.

Глава большого рода Соръёхан ёх, люди которого проживали в двух гортах – Халащгорт и Вулыгорт, перестал доверять пришлым, но всегда встречал гостей приветливо – с чаем, теплой постелью, добрым словом и помощью. Так заложено в сердце, в душе, в воспитании каждого ханты до момента, пока в эту душу не наплюют, не будут ее топтать.

Слухи разносились по Оби всякие, потому родовое божество Лэвкутап ики с того времени спрятали далеко в глубь болотистых лесов. «Теперь, чтобы поклониться, помолиться нашему богу, мы, мужчины рода Соръёхан ёх, пробираемся глухими тропами к новому лабазу – жилищу богов, и стыдно перед богами, и страшно нам, что сожгут наших покровителей», – сокрушались мужчины рода.

Для людей рода Соръёхан ёх не было проблемой тайными тропами пробираться до священных лабазов, страх пеленал их души: «Что, если священнослужители обнаружат покровителя? Мы веками молимся ему, ищем защиты! Лишившись своего защитника, погибнет весь наш древний род – наши дети, внуки».

«Э-эх! Хорошо жили до этого времени в нашем роду», – делились старики с детьми, передавая новые истории своего рода потомкам.

Когда-то большой, разросшийся род был единым целым. В одном горте жили деды, прадеды, их сыновья с женами, детьми и внуками, сколько бы их ни народилось. Множились избушки, но седые старики – единокровные братья – свято соблюдали неделимость большой семьи. В этом состояла их сила.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Караван.

Вернуться

2

Самцы оленя.

Вернуться

3

Оленеводов.

Вернуться

4

Март.

Вернуться

5

Ла́баз – домик на высоких ножках, бывает священный, там хранятся божества, и хозяйственный – для продуктов или вещей. Но ханты говорят «лопас».

Вернуться

6

Мужская верхняя одежда из оленьих шкур.

Вернуться

7

«Здравствуйте!»

Вернуться

8

Женская распашная одежда из неблюя (шкурки четырехмесячного олененка).

Вернуться

9

Постельное место на всю ширину избы, изготовленное из досок и обычно застеленное шкурами оленей, делится на две, иногда на три части по количеству человек в избе.

Вернуться

10

Медведь.

Вернуться

11

Ружье.

Вернуться

12

Обувь у северных народов (ненцы, ханты, манси), сшитая из лап оленя, иногда с орнаментами, с плотной подошвой, мехом наружу.

Вернуться

13

Орнаментированный мешочек для рукоделия.

Вернуться

14

Возглас разочарования, иногда удивления.

Вернуться

15

Дань коренных народов Севера, Сибири в XV–XIX вв. Московской Руси и Российской империи.

Вернуться

16

Леса, где водится дичь.

Вернуться

17

Покрышки из шкур оленя для чума-жилья.

Вернуться

18

Белая обская хищная чайка.

Вернуться

19

Мама.

Вернуться

20

Сшитая из ткани палатка, защита от комаров (в древности ее изготавливали из рыбьей кожи).

Вернуться

21

Орнаментированный мешок для вещей.

Вернуться

22

Ужин из невестиных продуктов.

Вернуться

23

Национальное блюдо из вяленой на солнце рыбной мякоти.

Вернуться

24

Блюдо из обжаренного рыбного филе.

Вернуться

25

Человек в платке. (Девушкам после свадьбы закрывали лицо платком.)

Вернуться

26

Богиня солнца.

Вернуться

27

Здравствуйте.

Вернуться

28

Кунаватэвие – «эвие» – «девочка», «нэние» – «жена» (ие – окончание уменьшительно-ласкательное). Кунаватнэ – имя женщины меняется с возрастом или, например, когда она выходит замуж: была Кунаватэвие – девочка, Кунавтые (ласкательно Кунаватэвие) – девочка, Кунаватнэние – девушка, Кунаватнэ – женщина, Кунаватнэими – женщина пожилого возраста – окончание добавляется по возрасту.

Вернуться

29

«Какая красивая Кунаватнэние! Невестушка!»

Вернуться

30

Боже Великий.

Вернуться

31

Аркан из оленьей кожи для ловли оленей.

Вернуться

32

Боже золотой!

Вернуться

33

Небольшая речка.

Вернуться

34

Деревня.

Вернуться