# ОРДЕН

Кирилл Борджия

Юная Ольга Колмакова привыкла жить под строгим присмотром семьи, скрывая свои мысли и желания. Но однажды летним днём в Петербурге она решает выйти в город одна – и сталкивается с таинственными незнакомцами, чьи слова и взгляды нарушают привычный порядок её жизни. Очарование, страх и лёгкая угроза переплетаются в игре, в которую Ольга вовлечена прежде, чем успевает понять: эта прогулка станет началом приключений, где невинность сталкивается с тайнами взрослого мира, а привычная безопасность рушится под лёгким дуновением судьбы.

> Чему не миновать, то наверняка должно случиться, хочется нам того или нет…


## ЧАСТЬ I


## ШАНТАЖИСТЫ


«Белая лилия»


На протяжении всех семнадцати лет своей беззаботной жизни Ольга Юрьевна Колмакова исправно слушалась заботливых наставлений матушки и избегала показываться в обществе без того, чтобы ее не сопровождал кто-нибудь из знакомых. Как правило, роль провожатого брал на себя сам Юрий Миронович, а в его отсутствие, ибо человеком он слыл занятым и вечно был при каком-нибудь важном деле, его сын и старший брат Ольги, Андрей Юрьевич, «юрист и умница», если судить по отзывам о нем в присутствии гостей все той же госпожи Колмаковой.

<В этом месте часть рукописи зачеркнута>

И вот Ольга осталась одна…

Она едва ли отдавала себе отчет в том, куда и зачем идет, когда, накинув на плечи теплый шерстяной платок и убедившись через окна гостиной, что обещанный во всех отцовских газетах на вечер дождь, по-видимому, так и не соберется, торопливо поправила перед зеркалом в прихожей непослушную соломенную челку и скользнула за дверь.

В Петербурге все еще стояло лето.

Сбежав с крыльца, Ольга огляделась в поисках извозчика, однако такового поблизости не оказалось, и это предрешило ее следующие действия. Придерживая подол платья и то и дело вспоминая о шляпке, обдуваемой порывами прохладного ветерка, девочка пошла вдоль черной вязи перил, за которыми плескалась не менее одинокая, чем она, Фонтанка.

Вероятно, Ольгу подспудно позвала на улицу картина целующихся голубей, облюбовавших чугунные ветви фонаря под окнами ее комнаты. Весна, пробуждающая, как считается, в людях нежные чувства, прошла, не оставив в памяти молодой Колмаковой почти никакого следа, не считая скучного ухаживания за ней друга Андрея Юрьевича, если в кого и влюбленного, то только в себя, «светилу юридической науки». Ухаживания его не носили, если так можно выразиться, никакого характера, поскольку проистекали скорее из некой одному ему понятной вежливости, нежели диктовались сердечной привязанностью или влечением. Да и происходили они все больше в присутствии кого-либо из семейства Колмаковых, что предопределяло их книжную праведность и платоничность.

До сих пор Ольга не могла сказать о себе, что тоскует о чем-то или о ком-то. Ночи она проводила спокойно, тихо, никогда не ходила босиком по холодному полу, унимая неизвестно откуда возникшее желание, не сидела под луной в одном пеньюаре, не писала пустых писем самой себе и старалась не произносить вслух таких пронзительных для ее еще детского восприятия слов, как «страсть», «возлюбленный» и даже просто «любовь». Она оставалась девственна во всем.

Жизнь, между тем, учит тому, что нет ничего опаснее неведения.

По Фонтанке проплывали разукрашенные лодки с молодецки взмахивающими веслами гребцами и их спутницами, невидимыми под кружевными шарами зонтов.

Рассекая воду, промчалась под гиканье и улюлюканье спортивная ладья, напрягаемая четверкой мускулистых студентов, даже в такой нежаркий день посбрасывавших камзолы и рубахи и подставляющих летнему солнцу широкие розовые спины.

Ольге стало весело, глядя на то, сколько фурора произвели они на мерно прогуливавшихся обитателей других лодок. Многим пришлось спешно сворачивать с пути рвущейся вперед живой торпеды и отгребать к каменным скатам набережной, кто-то кричал вслед, призывая одуматься, кто-то, как и Ольга, смеялся, махая зонтиками и веслами.

Наслаждаясь свободой, солнцем и уютным одиночеством, она незаметно для самой себя дошла до пересечения с Невским. Здесь на углу находился любимый ею с детства ресторанчик «Белая лилия», куда они нередко захаживали с отцом, имевшим обыкновение кормить дочку мороженым, а сам тем временем изучать содержание колонок светской хроники в газетах, в большом количестве предлагавшихся прямо у стойки усатым и любезным швейцаром.

Сегодня газеты были, как всегда, на месте, правда, обязанности швейцара исполнял неопределенного возраста незнакомый девочке человек с густыми бакенами вместо усов.

Поздоровавшись с ним, Ольга бросила взгляд на свое отражение в зеркальной стене фойе и первым делом зашла в дамскую комнату. Там она пробыла не более пяти минут, после чего вышла посерьезневшая и похорошевшая и заглянула в зал.

В столь неурочный час заведение был почти пустым.

Сопровождаемая отчаянно учтивым официантом, едва ли узнавшим в молодой гостье недавнюю девочку с яркими бантами, Ольга прошла к столику у окна, где сквозь тюль открывалась живописная картина «невской жизни», как говаривал отец, отвлекаясь от чтения и кивая на занятых своими делами горожан. Ольге всегда казалось, что проходя мимо их окна, люди только и мечтают о том, чтобы запустить внутрь жадные взгляды и посмотреть, что же это они там едят, однако вместо этого важно отворачиваются и чинно шествуют дальше.

Приняв распахнутую карту вин, Ольга сделала вид, будто с интересом изучает предложение и подождала, пока официант не принесет меню.

Ей хотелось есть.

Накануне она с самого утра мучилась животом и потому целый день ничего не брала в рот. Кстати сказать, именно этот ее недуг и явился первопричиной того, почему сегодня родные оставили ее в покое и даже маман милостиво не настаивала, чтобы она ехала с ними в Петергоф на открытие фонтанов.

Выбрав из всего многообразия салатов, закусок и горячих неведомое рыбное блюдо со странным названием «Тюльпан Посейдона» и заказав бокал белого вина, Ольга принялась ждать исчезнувшего за портьерой официанта.

Тем временем ее вниманием завладело происходящее на улице.

Сначала прямо напротив окна остановилась двуколка, и кучер долго помогал разодетой во все фуфырчатое и трепетно-старомодное пожилой даме сгрузить на тротуар целый выводок разноцветных, но одинаково потертых саквояжей. Они вместе дождались появления двух моложавых пареньков, которых Ольга про себя окрестила «внуками», дама расплатилась с оставшимся чем-то недовольным кучером, и компания распалась: нагруженные скарбом «внуки» поплелись следом за дамой, а экипаж укатил дальше. Сквозь стекло внутрь помещения долетали лишь отдельные звуки, и Ольга осталась в неведении относительно подробностей только что увиденного представления.

Появление официанта с приборами снова напомнило девочке о посетившем ее голоде. Не дожидаясь горячего, она сделала несколько глотков прохладного вина и принялась резать на крохотном блюдце мягкую булку. Уже намазывая булку маслом, она заметила входящих в зал двух господ довольно примечательной наружности.

Одному из них, высокому блондину в черной тройке, белой рубашке и красном галстуке, было на вид не более тридцати. Второй выглядел лет на двадцать его старше, однако тоже впечатлял своей подтянутостью, белизной седых волос и полной идентичностью костюма. Следом за ними из-за двери выглядывал швейцар с бакенами.

Отстранив плавным жестом подбежавшего было официанта, молодой господин обвел внимательным взглядом столики, заметил удивленно взирающую на него от окна Ольгу и, улыбнувшись, направился прямиком к ней. Спутник его сел за ближайший ко входу столик, приставил к стулу неизвестно откуда взявшуюся трость и стал полубоком прислушиваться к происходящему.

– Вы позволите? – поинтересовался незнакомец, уже присаживаясь напротив Ольги.

Растерявшись, она не нашла, что возразить, да и не привыкла она вот так сразу, ни с того, ни с сего отказывать столь приятному, хотя и неожиданному собеседнику. Приятному во всех отношениях, кроме разве что одного: у незнакомца был пронзительный взгляд, и он с загадочной улыбкой вперил его в лицо смущенно жующей девочки.

Ольга потупилась в тарелку.

– Как вас зовут, милое создание?

Навязчивый пурпур галстука заставил девочку поднять глаза. Она увидела холеную руку незнакомца, мнущего в длинных пальцах крахмальную салфетку.

– Прошу прощения, я сам не представился, – словно спохватился тот и невозмутимо прибавил: – Князь Реджинальд, урожденный фон Штюдорф, если позволите.

Представление было слишком напыщенным, чтобы Ольга могла что-либо ответить. Она чувствовала, что происходит нечто ужасное, что ничего подобного не случилось бы вовсе, не окажись она здесь одна, что ее бросили, оставили на произвол судьбы и этих вежливых, но страшных своей внезапностью господ, что ни официант, ни тем более швейцар не придут ей на помощь.

– Почему вы молчите, сударыня? – усугубил ее смятение новоявленный князь. – Или моя смелость кажется вам отталкивающей? Право, не стоит так волноваться. Вы прекрасно ели. – Он вытер краешком салфетки, оставшейся при этом идеально чистой, рот и продолжал. – Знаете, я люблю смотреть, как едят женщины. Тем более такие очаровательные, как вы. В этом, по-моему, есть что-то дьявольское. Помните насчет «плоти Господней»? Нечто подобное, я имею в виду…

– Что вам угодно? – выдавила наконец Ольга, у которой от последних слов фон Штюдорфа комок застрял в горле. Она неловко потянулась за бокалом. Бокал оказался пуст. Собеседник легко подхватил графин и налил ей на самое донышко.

– Спасибо… – только и могла пробормотать девочка.

– Вот вы сейчас, должно быть, подумали: «Какой же наглый немец!».

Заметив невольную улыбку Ольги, он как ни в чем не бывало продолжал:

– Я не немец. Я, видите ли, австрияк. Обрусевший, как говорится, разумеется. А вон тот серьезный сударь – мой дядя, кстати, тоже князь, рекомендую. Только не говорите, что вам со мной скучно, – протестующе поднял он руку, останавливая не успевшее сорваться с уст девочки возражение. – Я готов подтвердить это делом и предлагаю вам прогулку. Прямо сейчас, то есть, я хотел сказать, когда вы закончите вашу милую трапезу.

Он так же внезапно, как заговорил, замолчал и стал рассматривать заливающееся румянцем личико Ольги, которой до смерти захотелось спрятаться под стол, как в детстве, когда Юрий Миронович рассказывал гостям о том, что за проказница растет у него дочка.

Реджинальд фон Штюдорф остался явно доволен произведенным на слушательницу фурором. Предложение совершить некую прогулку было не иначе как шуткой, имевшей тайной целью вызвать у девочки живой протест и тем самым помочь поддержать разговор. Решив по жалкому виду окончательно сбитой с толку Ольги, что ожидаемая реакция не последует, он легко сменил тему.

– Имя моего дяди вряд ли что-нибудь вам скажет, сударыня, – снова начал молодой человек, с невинной вульгарностью поигрывая горлышком графина. – Но если вы имеете обыкновение бывать в художественных или даже околохудожетвенных, коих, кстати, большинство, кругах Петербурга, быть может, вам приходилось его слышать. Вагнер. Герхарт Вагнер.

Он так настойчиво повторил дядино имя, что Ольге даже показалось, будто она и в самом деле припоминает однофамильца великого композитора, причем в связи не то со скандальной пощечиной на приеме у какого-то посла, о чем в свое время писалось во многих газетах, не то с баснословной ценой, предложенной за некое весьма фривольное полотно на Васильевском аукционе («Какой позор!» – сказала маман, когда отец вслух читал ей заметку). Хотя, впрочем, возможно, что в связи и с тем и с другим вместе.

Господин с тростью поклонился Ольге, скорее почувствовав, нежели услышав, что речь о нем. Ольга ответила ему едва заметным кивком головы и поспешила отвернуться, но снова наткнулась взглядом на яркое пятно галстука сидящего напротив собеседника и окончательно потерялась.

Между тем Реджинальд фон Штюдорф продолжал свой непрошеный рассказ.

– Вам когда-нибудь говорили, милостивая сударыня, что у вас замечательное лицо? Мы видели, как вы наблюдали через окно за той древней дамой, которую угораздило сесть на извозчика без копейки денег. Вы чудесно улыбались. – Он поправил пурпурное пятно на шее и тем вывел Ольгу из состояния оцепенения. – Сколько вам лет?

– Семнадцать.

Она слишком поздно заметила, что отвечает совершенно незнакомому человеку, причем на вопрос, который едва ли задал бы уважающий себя человек. Хотя, подумала в следующий момент Ольга, ведь он и ожидал нечто подобное. Будь я лет на десять постарше, он бы наверняка держал дистанцию. Интересно, за кого они меня принимают?..

– Семнадцать, – мечтательно повторил австриец и оглянулся на дядю; тот опустил подбородок и что-то писал карандашом в маленьком блокноте, расположив его почему-то не на столе, как делали знакомые Ольге биржевики, а на колене. – Кстати, что вы заказали?

– Я? «Тюльпан Посейдона», – спохватилась Ольга, заглядывая в меню и понимая, что бокал снова пуст, а официанта с горячим все нет.

– Готов биться об заклад, – оживился урожденный фон Штюдорф, – вы выбрали это по названию и понятия не имеете, что вам подадут.

Она кивнула и, уже сама подыгрывая тону беседы, надула губки и пожаловалась на то, что о ней, видимо, забыли.

– Это мы сейчас мигом исправим, – посерьезнев, сказал молодой князь, извинился, поднялся из-за стола и быстро вышел.

Ольге ничего не оставалось, как сидеть и ждать. Она думала, что ждет обещанного «Посейдона», но на самом деле выходило так, что с большим желанием она ждала возвращения странного собеседника.

Заметив, что девочка скучает одна, дядя последнего сунул блокнот во внутренний карман пиджака, оперся о трость, встал и легкой походкой подошел к ее столику.

– Куда это вы его услали? – поинтересовался он, указал на свободный стул и, получив получившийся равнодушным кивок, поблагодарил и чинно сел.

Ольга рассмотрела спокойные, несколько меланхоличные черты его правильного лица, на котором, казалось, жили только серые глаза, с подчеркнутой бесстрастностью устремленные сейчас на нее, и ответила, что никуда «вашего племянника не усылала» и что тот сам вызвался оказать ей услугу и поторопить кухню.

– На него очень похоже, – сразу согласился Вагнер, и Ольге с ужасом показалось, что он задел ее ногу под столом тростью. – Еще вина?

– Нет, спасибо, я и так уже выпила недопустимо много, извините…

Она переполошилась и стала нервно поправлять шляпку.

– Только не трогайте, пожалуйста, вашу дивную челку! – послышалась ей просьба седого господина. Если на какое-то мгновение Ольге показалось, что ей почудилось, то следующая фраза окончательно рассеяла ее сомнения в собственной трезвости. – Я еще не успел срисовать ее, и было бы жаль терять это настроение.

Предвидя вопрос, он запустил руку в нагрудный карман, достал блокнот, перелистнул несколько страничек и протянул Ольге предназначавшийся ей разворот, на котором и в самом деле была вполне узнаваемо, хотя и эскизно изображена она же – за столиком, на фоне оконного перекрестия, в шляпке, и вправду очень хорошенькая, но только почему-то по пояс голая. Плиссированная кофточка с перехваченным голубой лентой воротником и бархатная жакетка исчезли. Вместо них Ольга увидела в профиль свои девичьи груди, причем именно такие, какими они были на самом деле: полные и слегка оттянутые двумя нежными грушками вниз, с крохотными колечками сосков и слишком длинными, как ей казалось, бутонами, больше похожими на маленькие пальчики. Но откуда об этой ее особенности мог знать посторонний человек, если она стеснялась переодеваться даже в присутствии родной матери, иногда заходившей к ней по вечерам в спальню?

Потрясенная, она не обратила внимание на то, что сама причина появления блокнота, ее соломенная челка, была на месте и придавала всему рисунку не просто законченный, а просто-таки игривый вид.

Вагнер на глазах у девочки залистнул блокнот и снова спрятал его под черной полой.

– Пожалуй, я передумал. Доделаю в следующий раз. – Он полюбовался произведенным впечатлением и добавил: – Однако вам, право, так лучше идет.

Почему он передумал? Кто сказал, что будет следующий раз? Когда? Что он имел ввиду, говоря, что так ей идет: челку или о, Боже, какой позор…

Почему-то с детства (закончилось ли оно?) Ольга больше всего боялась того, что подразумевалось в хлестком слове «позор». Оно казалось ей чернильной кляксой, заливающей страницу тетради сразу и навсегда, от которой уже не избавиться при помощи резинки и нужно либо признаваться в случившемся, либо вырывать всю страницу. А это и было страшно.

– Вот и ваш «Посейдон», – объявил молодой фон Штюдорф, самолично ставя на стол перед вздрогнувшей от неожиданности девочкой пышущее всяческими пряностями дымное блюдо. – То есть, как вы изволили выразиться, его «Тюльпан». Не так ли?

– Спасибо, – кажется, все же нашла в себе силы пролепетать несчастная Ольга, и собеседников стало двое.

– Пока тебя не было, дорогой Реджинальд, – обратился к племяннику загадочно улыбающийся дядя, – мы тут с нашей милой знакомой обсуждали достоинства нынешних дамских причесок…

– И? – в тон ему подыграл молодой человек, с нескрываемым интересом разглядывая пальцы Ольги, которыми она бессильно поднимала ставшие вмиг тяжеленными приборы.

– Мы нашли, что одним из главных фрагментов является женская челка, которая способна выразить значительно больше, нежели ее насмерть перепуганная чем-то хозяйка.

Конец фразы он проговорил так резко, что руки бедной девочки дрогнули, и нож все-таки упал, правда, всего лишь на стол, но в безмолвии окружающего зала шум получился оглушительный.

– Как говорят русские, «к нам спешит мужчина», – заметил Реджинальд и рассмеялся.

Ольга боялась поднять на него глаза. Она чувствовала, что еще мгновение, и она жалобно расплачется.

– Уж не ваш ли батюшка это будет, милая Ольга? – сказал Вагнер.

Она вскинула на него влажный взгляд и сквозь пелену слез увидела седой затылок: собеседник повернулся и окликнул официанта. Тот быстро подошел и, не глядя на девочку, которой это, должно быть, показалось, принял заказ: два коньяка и сигару.

– Откуда вы знаете меня? – почему-то прошептала она, когда официант наконец отошел от их столика.

Волнение, охватившее ее, высушило слезы и заставило забыть о еде. Она машинально сопоставила в уме увиденную зарисовку, обрывки только что слышанных фраз, прямоту выражений и наигранную неосведомленность и сделала вывод, подтверждение которому прозвучало в последующих словах седого господина напротив:

– Мы знаем не только вас, дорогая Ольга Юрьевна. Поверьте, это не так уж сложно. Гораздо сложнее самим оставаться неузнанными. Но, как видите, это нам тоже удается. Итак, вы ешьте, ешьте спокойно, а я вам кое-что скажу.

Потрясенная еще больше, Ольга покорно ковырнула вилкой рыбный бок и поднесла кусочек к нервно подрагивающим губам.

– Сейчас, когда вы отобедаете, а мы выпьем за наше успешное знакомство и начало дружбы, если изволите… – Он покосился на племянника, но тот не отрывал глаз от лица девочки и ничего больше как будто не видел. – …мы все отправимся в одно замечательное место, где вам будет весело и хорошо. Это недалеко, на Васильевском острове, но вы едва ли там были. Там я намерен продолжить нашу беседу и, как бы поделикатнее выразиться, сравнить мой жалкий набросок, который вы только что могли оценить, с оригиналом… Боже мой, Ольга Юрьевна, румянец вам очень идет, я даже не ожидал! Обрати внимание, Реджинальд, это существенное наблюдение.

– Всецело разделяю вашу точку зрения, дядя.

– Кстати, милое дитя, когда должны вернуться ваши родные?

Ольга не поверила своим ушам, когда услышала, что отвечает этому гадкому человеку правду:

– Я не знаю… вечером, должно быть…

– Вот и чудесно! Вы будете доставлены домой как раз вовремя, чтобы встретить их, как ни в чем не бывало. Никаких расспросов не предвидится. Для вас это будет интересным приключением и только. Вы умеете хранить тайны?

– Да… наверное…

Он разговаривал с ней, как с ребенком, и даже обращение по имени-отчеству звучало иронично и несколько пренебрежительно. К ее отцу…

<В этом месте часть рукописи зачеркнута>

Ольга отчетливо представила себе, что последует, если она прямо сейчас откажется продолжать общение с этими невесть откуда взявшимися шантажистами, побросает на пол вилку с ножом, опрокинет столик (нет, на это ей сил не хватит) и выбежит из «Белой Лилии» на воздух. Они не станут преследовать ее. Потому-то они так комфортно и расположились сейчас на стульях, потягивая душистый коньяк и теряясь лицами, как в засаде, в едком сигарном дыму, что никакой погони не потребуется. Если бы она рассмеялась в глаза Вагнеру, когда тот показывал ей рисунок, и дала понять, что не имеет с полуголой девочкой ничего общего, они бы еще могли засомневаться в успехе своей затеи, однако она восприняла все это слишком серьезно (в самом деле, все произошло чересчур быстро и неожиданно, чтобы успеть подумать наперед) и они почувствовали, что угадали. Теперь она ни за что не смогла бы оспорить, что у нее вовсе не такая грудь. Да и как бы она доказала? Сравнив? Но разве не об этом сейчас шел разговор? А может быть, они с самого начала были уверены в своей правоте? Может быть, они давно наблюдали за ней и не только выспросили у кого-нибудь ее отчество, но и видели в окне спальни, через Фонтанку, поскольку ближе домов не было, в подзорную трубу, как она смотрит на себя в овальном зеркале и не знает, что забыла задернуть шторы… А потом ее изображение, ее тело, бесстыдно обнаженное, может быть, даже в какой-нибудь фривольной позе, но узнаваемо ее, окажется подсунутым в утреннюю почту, которую просматривает за завтраком отец, и тогда… Или еще страшнее: на аукционе будет выставлена на продажу картина, вызов публике, эпатаж скромности, и это опять-таки будет она, Ольга Колмакова, скабрезно голая, как в бане, с розовыми щеками, которые только что так понравились Вагнеру, и этот же самый Вагнер купит ее, заплатив несметные деньги владельцу полотна, некоему Реджинальду фон Штюдорфу, и лишь затем, чтобы привлечь к сделке и ее предмету еще больше общественного внимания. И опять в несчастном мозгу Ольги рука безжалостного палача выжигала одно и то же незаживающее клеймо: «позор»…

Теперешнее ее затянувшееся молчание они могли расценить не иначе как немое согласие. Удивляясь тому, что возвращается к еде, она кляла себя за то, что воспитана в семье, где все приветливы друг с другом, где ее не научили отказывать, даже посторонним, потому что этих посторонних, смиренно стоящих на паперти и ждущих милостыни, либо жалко и тогда им нужно что-то обязательно дать, либо они вполне богаты и уже в силу этого заслуживают всеобщего уважения и по меньшей мере вежливого с собой обхождения. Отец Ольги придерживался консервативных взглядов, и потому в доме их все чаще собирались люди ему под стать, такие же пожилые и неторопливые, на которых всегда было приятно смотреть, чинных и серьезных, но вместе с тем и приветливо улыбчивых, какими могут быть только истинные интеллигенты, а не просто выходцы из мелкопоместного дворянства. Сидевшие сейчас напротив нее господа никоим образом не вписывались в означенные рамки и, быть может, уже потому заслуживали твердого отпора или пренебрежения, однако Ольга с тоской думала о том, что, увы, не искушена в подобном поведении и не имеет перед глазами ни единого живого примера, разве что некоторые ее книжные героини умели постоять за себя, но и даже там, в романах, к ним не приставали так грязно и навязчиво. Она невольно захотела умчаться во времени вперед, представить себя лет через пять и уже оттуда, из сумеречного будущего, увидеть себя сегодняшнюю и, зная, чем все должно закончиться, поступить в соответствии с приобретенным опытом и тем самым избежать нависшей над ней опасности. Но это было не более достижимо, чем родители, развлекающиеся теперь в Петергофе и спокойно полагающие, что их дочь мирно читает или шьет на увитом плющом уютном балконе.

– Так вот вы где! – вывел ее из тоскливой задумчивости мелодичный женский голос и, отвернувшись от окна, в которое она, как оказалось, все это время смотрела, ничего не видя, Ольга обнаружила, что к их столику быстрой походкой направляется миниатюрная молодая женщина.

На незнакомке было прелестного салатного оттенка парчовое платье, черная шляпка с короткой вуалью и длинные, по самый локоть, перчатки с серебристым отливом, вероятно, шелковые. В руках она держала изящный зонтик, похожий своими расхлестанными кисточками на большую детскую хлопушку и почему-то напомнивший Ольге трость господина Вагнера. По всей видимости, своей ненужностью.

– Так вот вы где, – повторила женщина уже утвердительно, останавливаясь перед столиком.

Мужчины почтительно встали. Незнакомка же, как показалось Ольге, не обратила на них внимания и вместо этого с живым интересом окинула невидимым из-под вуальки взглядом их компаньонку, то есть ее саму. Маленький алый рот женщины – единственное, что было видно сейчас на ее лице – при этом несколько даже излишне чувственно приоткрылся, нижняя, чуть припухшая губка слегка задрожала и через мгновение уже потянулась в приветливую улыбку.

– Какие у нас милые знакомые! – сказал алый рот и родил на обеих щеках крохотные ямочки смеха. – Надеюсь, эти господа хорошо себя вели, моя дорогая?

С этими словами незнакомка села рядом с Ольгой и деловито положила зонтик на край стола. Ольга уже собиралась ответить, что да, конечно, но тут заметила, что женщина словно забыла о ней, повернувшись в профиль и улыбаясь из-под вуальки не то слегка смущенному Реджинальду, не то сигаре его невозмутимого дяди. Оба к тому времени снова сидели и с готовностью внимали необычной гостье.

– Вы напрасно так скоро покинули меня, – продолжала та, стягивая с левой руки перчатку и аккуратно складывая ее поверх зонтика. – Меркулов оказался не из говорливых и скоро мне наскучил настолько, что я дала ему карточку и предложила не теряя времени отправляться по известному адресу.

– Думаете, он остался доволен? – прищурился Вагнер.

– Мерзкий тип, – невпопад ответила женщина и потянула за пальцы второй перчатки.

Руки у нее были нежные, но Ольга почувствовала в рельефно выступающих косточках и голубоватых венах немалую силу, осознание которой показалось ей почему-то приятным.

– Мне хотелось бы что-нибудь выпить!

Пока Реджинальд окликал официанта и распоряжался относительно нового прибора, незнакомка завернула обеими руками вуаль на шляпку, и на Ольгу упал бархатистый взгляд огромных карих глаз в обрамлении длинных ресниц. Девочка молча удивилась внезапно произошедшей перед ней метаморфозе, поскольку красота маленького рта, отмеченная ею раньше, каким-то неуловимым образом отличалась от красоты обнаружившегося теперь прямого носика и живого очарования этого лишенного женственной робости взгляда, привыкшего, казалось, видеть вещи в их истинном свете и потому чуждого смущения.

– А вообще-то, господа, день сегодня выдался на редкость замечательный, – заметила новая собеседница, не отводя глаз от напряженного лица Ольги. – Я имею в виду эту никудышную петербургскую погоду, – словно спохватившись, пояснила она для девочки. – Вы сами отсюда будете, милочка?

– Да, – сказала Ольга, аккуратно складывая на опустевшей тарелке приборы.

– А я не могу жить в Петербурге. Тут слишком много воды, вы не находите? – Ольга пожала плечами, и женщина продолжала, вернее, перепрыгивала на новую тему: – Вот и на наших кавалеров здешний воздух действует расслабляюще. Нас даже не представили. Меня зовут Татьяна. Татьяна… хотя нет, отчество будет лишним. Авельева.

– Оля…

– Ольга Юрьевна Колмакова будет точнее, – добавил Реджинальд и отразил взгляд, брошенный на него возмущенной девочкой, нагловатой улыбкой.

– «Оля» мне тоже нравится больше, – сказала госпожа Авельева, подбадривая собеседницу. – Вам уже сделали предложение?

– Какое? – спохватилась Ольга, не без труда пытаясь вспомнить, о чем был разговор до появления этой диковинной женщины.

– Ну как же, – укоризненно вздохнул Вагнер. – Вы же согласились отправиться с нами на Васильевский остров и пробыть там по меньшей мере столько, чтобы не опоздать домой к возвращению родителей. Разве вы забыли?

– Я не соглашалась, – тихо сказала Ольга.

– И правильно сделали, – кивнула новая знакомая. – Там, куда вас зовут эти господа, не имеет смысла спешить. Теперь я вижу, что гораздо разумнее отложить продолжение нашей встречи до более благоприятного времени, когда вы сможете провести вне дома по меньшей мере целый день, а еще лучше – несколько дней кряду. – Удивленный взгляд Ольги был проигнорирован. – Мне жаль, дорогая, что так вышло, но ничего не поделаешь. А теперь ступайте домой и ни о чем не беспокойтесь. За ваш обед будет заплачено.

– Но я…

– Мы еще посидим здесь и побеседуем, если вы не против. Идите, Оля, идите. Реджинальд, вы не хотите сопроводить девочку до ее дома?

– Нет, нет, не нужно, я сама доберусь, здесь совсем рядом, спасибо…

Униженная сейчас еще больше, чем когда ей показывали ее обнаженный портрет, Ольга неловко выбралась из-за стола и быстро-быстро пошла к двери. Официант поклонился, когда она пробегала мимо. Швейцара с густыми бакенами не было видно.

Двери «Белой Лилии» громко захлопнулись за ней. Кто-то из пешеходов оглянулся. Не поднимая глаз, Ольга устремилась вниз по набережной, туда, где ее по-прежнему никто не ждал. Ворвавшись через несколько минут в полумрак прихожей, она повалилась боком на жесткое кресло и разрыдалась.


_____________


Квартиранты


Бытует расхожее мнение, будто время вылечивает душевные раны, которые вольно или невольно наносит нам жизнь. Между тем истина эта далеко не всегда отражает грустную действительность…

На протяжении нескольких жарких дней, последовавших за описанной выше встречей в «Белой Лилии», Ольга не находила себе места. И с каждым утром, начинавшимся, как обычно, с легкого туалета и завтрака в гостиной, волнение ее только нарастало. Вместо того, чтобы забыть о странном разговоре и столь резко взятом назад предложении, отнеся все это на счет какого-то нелепого недоразумения, она невольно изводила себя мыслью о неотвратимости развязки, которая всякий раз рисовалась ей все более ужасной.

Теперь она тщательно следила за тем, чтобы окна ее спальни были наглухо зашторены даже днем, отчего ей приходилось выслушивать возмущенные доводы маменьки, считавшей, что «человек должен получать достаточно свежего воздуха, тем более в такую жару, так что изволь их раздергивать». Однажды ей даже приснился сон, в котором она не увидела никого из своих ресторанных собеседников, но который произвел на нее исключительно гнетущее впечатление. Она оказалась бегущей по бескрайнему полю, а следом за ней гнались на низкорослых и отвратительно фыркающих лошадках узкоглазые монголы; они в конце концов ее окружили, так что она уже не могла двигаться ни вперед, ни назад, а только стоять в центре живого кольца и бессильно ждать, когда же оно сомкнется…

<В этом месте часть рукописи зачеркнута>

Начавшиеся вслед за жарой дожди тоже не принесли ощутимого облегчения. Вынужденная оставаться дома, Ольга тем острее чувствовала себя словно в заточении, и в мыслях ее то и дело вставали облаченные во все черное господа, настойчиво стучавшие в дверь…

– Иду, иду! – услышала она сквозь сон голос матери снизу и поняла, что дверной стук вовсе ей не показался.

Придя в себя, она поспешила к окну и выглянула на улицу.

Дождь не переставал.

Перегнувшись через подоконник, Ольга успела увидеть две тени, скользнувшие по ступеням крыльца внутрь дома. Бросив взгляд на невозмутимо тикающие ходики, она обнаружила, что вечер наступил и через два с небольшим часа будет полночь.

Отпрянув от окна, она перебежала к двери и прижалась ухом к замочной скважине. Сердце ее учащенно билось и, как ей казалось, мешало расслышать происходящее в передней.

Между тем голоса, доносившиеся оттуда, были достаточно громкими, чтобы без труда следить за завязавшимся разговором.

– Простите, что побеспокоили вас в столь неурочное время… – Говорил мужчина.

– Ничего, ничего. Да проходите же скорее, ваши зонтики все вымокли! – Маменька, вечная святая простота…

– Мы с мужем только на минутку. – Женский голос, как будто знакомый. – Проезжали мимо и решили заскочить. Еще раз простите, что так поздно…

– Сущие пустяки. Вероятно, вы по поводу комнаты?

Мужчина: – Совершенно верно…

Мать: – Юрочка, иди скорее сюда, тут по твоему объявлению люди. Проходите, проходите. Мы как раз уже ужинали. Не откажитесь чайку выпить?

Женщина: – Да вы, право, не беспокойтесь! Спасибо. У вас очень мило тут.

Мать: – Какой у вас хорошенький зонтик!

Ольга невольно представила себе этот зонтик с расхлестанными кисточками, и ей вмиг сделалось дурно.

Отец: – Здравствуйте, здравствуйте, не стойте в прихожей, здесь из всех щелей дует. Простите. Юрий Миронович, Колмаков…

Мужчина: – Очень приятно. Моя супруга, Татьяна Францевна. А я, стало быть, супруг ее, Андрей Николаевич Меркулов. Ну ладно, душа моя, раз приглашают, давай пройдем ненадолго… Так вы еще не сдали?

Отец: – Что вы, что вы! Вы у нас первые. Я почти уверен, что мы сговоримся. Проходите сразу в гостиную.

Голоса смолкли, и Ольга услышала поднимающиеся по лестнице шаги матери. Когда дверь спальни приоткрылась, она уже снова лежала в постели и делала вид, будто крепко спит. Не желая тревожить сна дочери, Ирина Александровна осторожно погасила в комнате свет и так же тихо вышла.

Между тем приход неожиданной пары как рукой стряхнул с Ольги всякую сонливость. Выждав, пока мать ни отойдет подальше, она перевернулась на спину и стала смотреть в мутную черноту потолка. Сказать, что ее мучил вопрос о том, как же ей теперь быть, значит не сказать ничего. Она была в состоянии того отчаяния, когда все тело до самых кончиков волос предательски нашептывает: «Тебе конец… Выхода нет и не будет…». Она ни на мгновение не думала о том, что могла произойти роковая ошибка, и на самом деле новые квартиранты являются таковыми в действительности и не подозревают о ее существовании. Она совершенно позабыла об объявлении, но ведь оно было, отец сам показывал его накануне вечером, а следовательно и откликнуться на него мог кто угодно. Но только почему же первыми откликнулась ее странная знакомая из «Белой Лилии». Ольга точно помнила, как та обмолвилась в ее присутствии фразой относительно некоего Меркулова, которого называла «мерзким типом». Нет, это не могло быть случайностью. Они тут ради нее. Но зачем? Чего им от нее нужно? В висках напряженно пульсировало одно-единственное слово: «шантаж». Бедный отец… Бедные родители… Она должна как-то им помочь. Но как? Ей еще не приходилось решать таких сложных проблем. Самым страшным за семнадцать лет ее жизни были периоды простуд и мелких недомоганий да смерть под колесами брички щенка Тосика, но об этом она помнила очень смутно, скорее, по рассказам брата, потому что самой ей было в ту пору года три.

Прошло никак не меньше получаса, когда она снова услышала приглушенные голоса и поняла, что гости уходят. Отец что-то оживленно говорил. Вероятно, сделка была завершена без лишних проволочек.

Только сейчас Ольга заметила, что дождь прекратился. Она выглянула в окно и подождала некоторое время. В полоске света, упавшей на черные лужи, вытянулись тени, мамин голос сказал «покойной ночи», полоска сузилась и исчезла, и Ольга увидела мужчину и женщину в шляпке, чинно отходивших с крыльца под тусклый свет фонаря. Она заметила, как женщина машет кому-то зонтиком, потом услышала шум мотора, и через мгновение оба сели в подкатившее из темноты авто. Ольга не могла различить фигуры шофера, но была почти уверена в том, что он блондин…

Наутро родители не без гордости сообщили ей, что пустовавшая до сих пор комната наконец-то сдана и завтра в нее должны переселиться очаровательные люди, чета Меркуловых, приехавших в северную столицу из Гатчины. Ольга что-то невпопад ответила, лишь бы не смущать окружающих своим волнением, позавтракала без аппетита и, сославшись на легкое недомогание, вернулась к себе в комнату. Навестившей ее матери она с серьезным видом сообщила, что у нее начался ежемесячный недуг, и та, покачав головой и улыбнувшись, оставила ее одну.

Вскоре Ольга и в самом деле почувствовала себя неважно, стала закашливаться, а к вечеру и вообще слегла. Ее знобило. Родители поспешили послать за доктором, но тот долго не ехал, а когда наконец пожаловал, стряхивая с зонта ручейки принесенного у улицы вновь зарядившего дождя, девочка уже крепко спала и было решено повременить с осмотром. Сославшись на неотложные вызовы, доктор заверил, что сон – лучшее лекарство, что все будет хорошо, а если нет, то он снова готов пожаловать к ним наутро. Стоило ему уйти, как Ольга тяжело проснулась, вся в поту и с горящим лбом, стала комкать одеяло и громко бредить, упоминая какие-то тюльпаны и Посейдона. Несколько раз с ее запекшихся губ слетела фамилия «Вагнер». Вскоре жар спал, и ее снова сморил глубокий сон, заставивший родителей отказаться от попытки вновь отправить заспанную прислугу на поиски мокрого доктора.

Когда Ольга с трудом открыла глаза, она увидела склоненное над ней лицо незнакомого мужчины, перечеркнутое черными усиками, а далеко за его плечом – лицо женщины с нарочито-алым ртом. Непослушные веки сами собой закрылись, и она услышала голос матери:

– Какое счастье, Татьяна Францевна, что ваш замечательный супруг оказался терапевтом! Мы уж прямо и не знали, куда кидаться. Слава Богу, все, кажется, обошлось. Андрей Николаевич, что с ней?

– Не стоит так волноваться, Ирина Александровна. Кризис миновал, и ваша дочка вне опасности. Пульс хороший. – Ольга почувствовала, что ее запястье сжимает чужая холодная рука. – Ей нужно дать поспать, а потом еще дня три не позволять вставать с постели. Когда ей будет получше, я ее послушаю, но уже сейчас я могу заключить, что никакого воспаления легких, к счастью, нет. Полагаю, всему виной резкая перемена погоды. Ну все, теперь давайте оставим ее подремать. Кстати, мы еще не обсудили некоторые нюансы нашего вселения…

В следующий раз Ольга проснулась оттого, что на глаза ей падал колеблющийся свет от свечи.

Кто-то сидел на краю ее постели.

– Мама… – позвала она, в первый момент даже не узнав своего голоса, таким слабым он ей показался.

– Мама спит, – ответил мужчина, отодвигая свечу в сторону и шевеля паучьими усиками. – А ты болеешь, и тебе необходим осмотр. Давай-ка я помогу тебе сесть.

Девочка почувствовала, что у нее нет сил сопротивляться.

Безропотной куклой она позволила приподнять себя за плечи и прислонить спиной к горячим подушкам. Ей подняли руки, наклонили вперед, выдернули из-под нее подол и одним движением стащили через голову длинную ночную рубашку.

Сначала она даже не осознала, что оказалась в пляшущем круге свечи совсем голой. Только когда теплое одеяло соскользнуло с ног и прохладный воздух комнаты приятной волной устремился от колен вверх, она обнаружила, что широкая ладонь мужчины неторопливо мнет и гладит ее беззащитный живот.

– Здесь не больно? – спросили усики, и Ольга почувствовала легкое надавливание на твердый холмик, поросший мягкими, но уже густыми волосками. – Не больно?

– Нет, – тихо ответила она, вместо того, чтобы закричать.

– И никогда не болело?

– Нет…

– Ты кому-нибудь уже позволяла дотрагиваться до этого места?

– Нет…

– А теперь тебе нравится?

– Да…

– Не нужно так напрягаться. Расслабься. Если не хочешь, я не отниму руку. Закрой глаза. Продолжать?

– Да…

– А сама ты себя раньше трогала?

– …

– Трогала?

– Да…

Она внезапно поймала себя на мысли, что спит и все происходящее ей только снится. Такие сны она видела и прежде, правда, они никогда не были настолько отчетливыми. Но ведь она заболела. У нее жар, поднялась температура. Горячка сделала сон реальнее жизни. Это так замечательно!

– Тебе уже лучше?

– Да.

– У тебя влажные ноги. Раздвинь их пошире, чтобы дать доступ воздуху. Не своди колени, расслабься. Я уже все видел, так что можешь не стесняться. Ведь ты не стесняешься меня?

– Да…

– Стесняешься?!

– Да…

Губы под усиками улыбнулись. Пальцы оставили в покое волоски, и ладонь поползла через живот наверх, к поднявшимся вслед за вытянутыми над головой руками грудкам. Накрыла сначала левую. Средний и указательный пальцы легонько сдавили сосок. Ольга глубоко вздохнула.

– А здесь не болит?

– Нет.

Она чувствовала, как сосок после сдавливания предательски напрягся. Устремила взор в потолок, решив не реагировать и не обращать внимания.

Ладонь легла на правую грудь, перевернулась и потерлась о сосок шершавой тыльной стороной. Потом оставила и его в покое и устремилась к открытой впадине подмышки.

– Ты никогда их не бреешь? – спросил мужчина, слегка оттягивая крохотный пучок темных волос.

– Нет…

– У красивых женщин вроде тебя волосы должны быть только на голове и под животом.

Ее назвали «красивой женщиной»! Не «хорошенькой девочкой», как говорили бабушки, не «красавкой», как, шутя, говаривал отец, а «красивой женщиной». Как жаль, что это всего лишь сон…

– Я сбрею, – сказала она, поеживаясь.

– Не торопись, всему свое время, ты еще все успеешь. А пока ляг на живот. И вытянись.

Она послушно перевернулась и уткнулась подбородком во влажную подушку, просунув под нее руки. Теперь ее гладили по ягодицам, пошлепывали и приговаривали:

– Тут у тебя все в порядке. Ничего лишнего. Хорошая попка. Такая шелковистая кожа. Жаль будет, если ты станешь плохо себя вести…

Она не поняла, что имеется в виду, но поскольку это был всего лишь сон, промолчала и, зная, что сейчас ее никто не видит, улыбнулась в подушку. Ей было очень приятно.

– Завтра ты поправишься, – пообещал, уходя, мужчина. – И если тебе понравилось то, что я помог тебе испытать сегодня, не стесняйся, подойди ко мне, и мы кое-что придумаем. Такие девушки, как ты, не должны прозябать в родительском доме. Тебе уготована совершенно другая судьба. Но для этого нужна смелость. У тебя хватит смелости?

Ольга натянула одеяло до самого подбородка, хитро посмотрела на остановившегося в ожидании ее ответа странного доктора и сладко зевнула. Ей хотелось спать, а призраки что, это всего лишь призраки…

– Хватит? – снова услышала она, проваливаясь в сон.

– Да…

Утром она проснулась от неприятного ощущения: подушка под щекой была мокрая. Откинув одеяло, взглянула на плоский живот и вульгарно раскинутые худые ноги. Простыня была смята, и часть ночи она проспала на влажных складках и голом матрасе. Видимо, в этом и была причина ее странного сна. Зато теперь она чувствовала себя значительно лучше. И даже хотела есть.

Ольга наспех умылась, причесалась, осталась недовольна понурым и изможденным отражением в зеркале и спустилась в гостиную. Никого там не застав, она только сейчас обнаружила, что часы на стене показывают половину восьмого утра. День был воскресный, и Колмаковы спали.

Ей невольно захотелось пройти на ту половину дома, где сдавалась комната, и посмотреть, что там происходит. Она знала, что это неприлично, но тем сильнее было внезапно возникшее желание подслушивать и подглядывать.

Отказаться от этой экстравагантной идеи ей помогло появление матери. Увидев дочь, Ирина Александровна всплеснула руками. Не слушая ее радостно встревоженных причитаний, Ольга все же не преминула заметить, что хвалы матери обращены к «благодетелю Андрею Николаевичу» и его «чудодейственному эликсиру», который тот, оказывается, самолично приготовил для нее накануне. Ольга подумала, что ночной бред, вероятно, явился частью процесса исцеления, но, разумеется, промолчала. Она решила выжидать и наблюдать.

Время до полудня она провела все в той же гостиной, читая и поглядывая за окно, где буйствовало яркое солнце и куда родители наотрез отказались ее пускать.

Никто из квартирантов так и не появился.

Ольге было не то чтобы скучно, а как-то тоскливо. Переворачивая страницу за страницей, она замечала, что не помнит содержание предыдущей, ибо обращена внутренним оком к содержанию странного сна и не может оторваться от его притягательной новизны. Часы пробили час. Скоро должен был вернуться со службы отец. Мать уже дважды позвала ее обедать, но есть Ольге почему-то не хотелось.

В дверь постучали.

– Это Юрочка, – крикнула из столовой Ирина Александровна. – Оленька, сходи, открой.

Уложив никчемную книгу на тумбочку, Ольга со скучающим вздохом поднялась с дивана, поплотнее запахнула полы теплого халатика, поправила челку и вышла в переднюю.

Стук повторился. Не переспрашивая, Ольга повозилась с ключом и открыла дверь.

На пороге стояла девочка лет пятнадцати.

Ольга с удивлением окинула взглядом невысокую ладную фигурку в легком, облегающем платье вишневого цвета, слегка задержалась на некрасивом, но выразительном за счет больших карих глаз и пухлых губ лице, с завистью отметила пышность рыжих прядей, плавно спадавших на плоский, чуть ли не детский корсаж, и только теперь спросила:

– Вы к кому будете?

Юная незнакомка смело вернула ей такой же оценивающий взгляд и, прежде чем ответить, чванливо скривила губки.

– Меркуловы здесь живут?

– Мама, тут к квартирантам пришли! – крикнула Ольга, неохотно отступая от двери.

В передней появилась Ирина Александровна, возбужденно вытирающая полотенцем мокрые руки. Казалось, она совсем не удивлена столь внезапному вторжению.

– Проходите, проходите, милочка! Так вы к Татьяне Францевне?

Девочка вошла, спокойно вытерла ноги о новый половичок, показав при этом кончики красных туфелек, и с улыбкой ответила, косясь на Ольгу:

– Я ее племянница. Разве тетя Таня ничего вам не говорила?

Ирина Александровна сразу же смутилась, зачем-то пожала девочке руку, сказала, что очень рада и поинтересовалась, как ее зовут.

– Софи.

– Софья?

– Нет, Софи.

– Очень мило, очень мило… Что же вы стоите? Тети я вашей с утра не видела, вероятно, она еще почивает, мы сейчас это выясним, не стесняйтесь, проходите в гостиную, мы тут как раз обедать садиться собирались, располагайтесь, Ольга, проводи гостью…

Когда Ольга, заперев входную дверь, вернулась в гостиную, она застала незнакомку уже удобно расположившейся на диване и с интересом листающей ее книжку.

– Это вы по-французски читаете? – спросила та, и в голосе ее впервые почувствовалась некоторая робость.

– Читаю, – призналась не без гордости Ольга и села рядом. – Меня зовут Ольга.

– Я знаю. Мне тетя про вас уже говорила. Простудились?

Ольга утвердительно кашлянула, удивленная столь внезапной осведомленности собеседницы.

– Татьяна Францевна одевается и сейчас будет, – заглянула в комнату мать и снова скрылась на кухне. Приготовление обедов она никогда не доверяла прислуге и всегда готовила сама.

Софи захлопнула книжку и протянула ее Ольге. Ольга отрицательно мотнула головой, и девочка, пожав плечами, отложила книгу на тумбочку. Осмотревшись, она поморщилась, проворно сбросила туфельки и села на диване с ногами, обняв обеими руками острые коленки. Ольга невольно обратила внимание, как задрался при этом вишневый подол платья, нескромно приоткрыв краешек розовых панталон.

– Мне тут у вас нравится, – мечтательно сказала Софи. – А ты одна с родителями живешь?

– Иногда брат старший приезжает. А разве тебе тетя не рассказывала? – добавила Ольга с нескрываемым вызовом и так же легко переходя на ты.

– Нет, не рассказывала. Она вообще мало мне о чем рассказывает. Только о том, что может мне понравиться. А тебя я другой представляла.

– Это какой же? – Ольга не могла не почувствовать, что поддается некой непонятной игре, ведущей в которой была эта нагловатая, Бог весть чему улыбающаяся девочка.

На этом месте их разговор прервала сама Татьяна Францевна, вплывшая в комнату в ароматах розы и летучих складках шелкового пеньюара.

– Софи, дорогая, с приездом!

Она наклонилась к гостье, и та, не меняя позы и не отпуская колен, только нехотя подняла ей навстречу лицо и поцеловала прямо в губы. Потрясенная до глубины души этим невинным проявлением родственных чувств Ольга отвернулась.

– Я вижу, вы уже познакомились, – продолжала Татьяна Францевна, усаживаясь между девочками и кладя одну ладонь на колено племянницы, а другую – на ногу поежившейся Ольги. – Вот и чудно! Ирочка, – обратилась она к Ольгиной матери, возникшей на пороге с предложением перейти в столовую, – вы ведь не будете возражать, если Софи погостит у меня несколько дней.

– Нет, конечно. Только как же вы с Андреем Николаевичем…

– О, не беспокойтесь. Андрей под утро уехал, вернулся срочно в Гатчину, у него там отец занемог, так что Софи нисколько нас не стеснит. Лишь бы вам было сподручно.

– Безусловно, безусловно… Обедать?

– Что вы! Я только встала, Софи, наверное, уже тоже завтракала (девочка хмуро кивнула), так что обедайте, пожалуйста без нас, мы тут поворкуем и мешать вам не будем. Спасибо.

Появление Колмакова-старшего рассеяло возникшую было неловкость. Поздоровавшись с женщинами, он сразу же направился в столовую, куда за ним не замедлила последовать и Ольга, сопровождаемая матерью.

За столом Ольга нашла отца немногословным и сверх обычного погруженным в раздумья. По-своему истолковав молчание мужа, Ирина Александровна попыталась тихо урезонить его, посочувствовала Андрею Николаевичу и сказала, что Софи ей очень даже понравилась.

– Да, да, мне тоже, – невпопад отозвался Андрей Юрьевич, посмотрел на Ольгу и улыбнулся. – Не обращайте на меня внимания. У меня неприятности на службе…

Произошло что-то серьезное, поняла Ольга. Обычно отец никогда не упоминал о подобных вещах в ее присутствии. Тем более за обедом. Больше они не разговаривали, но после десерта, когда Ольга пошла к себе, мать осталась, и она слышала, как родители о чем-то оживленно спорят.

В коридоре на втором этаже ей встретилась Софи.

– Осматриваю дом, – пояснила девочка, поглаживая стену ладошкой и хитро глядя в потолок. – А какая здесь твоя комната? – Ольга нехотя показала. – Можно войти?

Оказавшись в спальне Ольги, Софи тотчас же прошла к открытому окну и выглянула на улицу. Глубоко вдохнула. Повернулась к остановившейся на пороге хозяйке. Легко подпрыгнула и уселась на подоконник.

– Тут тоже хорошо, – сказала она, болтая ногами в белых гольфах, и добавила без паузы: – К тебе, наверное, часто молодые люди лазают?

– Что за глупости! – возмутилась Ольга, невольно прикрывая дверь, чтобы не услышали родители.

– А вчера у тебя никого ночью не было? – Софи зажмурилась и стала похожа на маленькую рыжую лиску.

– Вчера я болела! – чуть не закричала от страха Ольга и отступили в темный угол, подальше от солнечного света.

– Ну, болела, так болела, – протянула девочка, роняя одну из туфелек на пол. – С кем не бывает. Меня вот тоже вчера в поезде укачало. Даже вырвало. Представляешь? Прямо на попутчика моего: старенький такой дядечка попался, все на меня заглядывался, а когда я ему все штаны замочила, он только обрадовался и бросился расстегиваться…

Софи скорчила такую забавную гримаску, что потрясенная столь неожиданными подробностями Ольга рассмеялась.

Сидевшая на подоконнике девочка уронила вторую туфельку.

– … а на самом деле он просто хотел показать мне одну вещь, которую он там прятал. Здоровенная такая была штуковина, в волосах вся, хотя сам он был совершенно лыс. Представляешь, он хотел, чтобы я взяла эту его гадость в рот, говорил, что у меня сразу все пройдет.

– А ты?..

– А что я? Мне было плохо. Сказала, что если не отстанет, позову кондуктора, и отвернулась к стенке. Потом он вышел.

– И тебя родители одну отпускают?

– Мне уже скоро шестнадцать. Что со мной будет? Да и вон тетя моя кого надо знает, в обиду не даст.

Ольге как-то не очень верилось в столь простое решение вопроса безопасности. Заметив написанный на ее лице скептицизм, Софи спрыгнула с подоконника и как была, в одних гольфах, подбежала к ней, на ходу засучивая рукав платья.

– А это видела? – гордо выпалила она, оголяя руку и выворачивая левый локоток, так что Ольге бросился в глаза крохотный цветок, аккуратно выколотый чуть ниже сгиба. – Это мой талисман. Один тетин друг сделал. Белая лилия. Теперь мне никто не может вреда причинить. Есть еще слова, которые я знаю, но тебе не скажу.

– Очень надо…

– Сегодня не надо, завтра понадобится.

Без туфелек девочка была еще меньше. Ольга опасливо смотрела на нее сверху вниз, не зная, что еще сказать.

– Ладно, у тебя хорошо, но мне пора идти. Попозже еще зайду. Не хворай.

Софи подхватила подол и бесшумно скользнула в коридор. Туфли забыла, подумала Ольга, подходя к окну, чтобы остановить сквозняк и спотыкаясь. Она их даже попробовала примерить. Туфельки были ей как раз по ноге.


_________________


Дневник


К вечеру того же дня стало известно, что у Юрия Мироновича Колмакова, помощника статского советника при городской управе Петербурга, и в самом деле большие неприятности по службе. Его обвиняли, ни много ни мало, в перерасходовании средств из государственной казны.

Обстоятельство это сообщил украшенный густыми усами городовой, явно довольный произведенному фурору и не без тайного интереса оглядывающий потрясенных домочадцев из сумерек прихожей. Открывшая ему было входную дверь Ирина Александровна покачнулась, как стебелек в образовавшемся сквозняке, всплеснула плетьми бессильных рук и молча прошла мимо застывшей посреди комнаты Ольги в гостиную, откуда уже выходил бледный Юрий Миронович.

– Я сейчас… – бросил он вытянувшемуся при его появлении по стройке смирно городовому и добавил вполголоса: – Потрудитесь прикрыть дверь, милейший. Мой арест – не лучшая причина для моей семьи, чтобы простужаться.

Ольгу покоробило слово «арест», и она посмотрела на отца. Вероятно, во взгляде ее читался не только вопрос, но и жалость, потому что Юрий Миронович, тяжело улыбнувшись ей, отвернулся и стал искать шляпу и плащ. Плащ висел, где ему и полагалось висеть, на вешалке, однако Юрий Миронович никак не мог его найти, зачем-то шарил обеими руками по карманам, окликал жену, коленопреклоненную перед иконостасом и оглохшую ко всему вокруг, долго выбирал подходящий зонтик, наконец, нашел плащ, сгреб в охапку дочь, шепнул ей «я не виноват, дорогая» и растворился в ночи следом за городовым.

Отвернувшись от пустой прихожей, Ольга стала смотреть, как мать судорожно крестится, вздрагивает покатой спиной и отбивает поклоны безучастным ликам святых угодников.

До ее сознания стало постепенно доходить, что пусть и временная, но потеря отца означает для них обеих значительно больше, чем просто расставание с любимым человеком. Из года в год, все семнадцать лет ее жизни, отец содержал семью. Ирина Александровна, происходившая из небогатого, но дворянского рода, никогда не трудилась, кроме как по домашнему хозяйству. Положение Юрия Мироновича в обществе вполне к этому располагало. Ольга никогда не знала, сколько именно получает отец за труды в городской управе, однако дорогие подарки ко дню рождения и выезды на воды и в Италию, где у Ирины Александровны жили дальние родственники, два раза в год свидетельствовали о том, что деньги в семье водились в достатке. Теперь же, с этого самого дня, в их жизни многое должно невозвратимо измениться. Сможет ли отец занять прежнее свое положение после того, как его оправдают? Да и как он, всем прекрасно известный своей исключительной честностью, вообще мог попасть под чье-то подозрение? Ольга вспоминала рассуждения отца о том, что раз себя зарекомендовав с лучшей стороны, нельзя пускать дальнейшее на самотек, необходимо постоянно, всякий день и час придерживаться однажды избранного праведного пути, ибо стоит тебе случайно оступиться, вернуться вспять будет куда как труднее, чем не допускать подобной оплошности.

Помощи бедным женщинам ждать было неоткуда. Даже старший брат вот уже несколько дней как уехал в Москву на какой-то юридический симпозиум при тамошнем Университете и до сих пор не звонил и не писал. Да и не началась у него разве другая жизнь с той самой поры, как Ольга ненароком увидела его в саду перед Мариинским в компании черноволосой субтильной особы женского пола, по цыплячьей походке которой она без особого труда заключила, что сердце брата похитила кто-то из балерин. Родителям она, разумеется, ничего про эту встречу не сообщила, да и самому Андрею говорить ничего не стала. Она тогда впервые представила себе, что бы почувствовала, окажись сама на его месте в обществе какого-нибудь танцовщика. Почему именно образ танцовщика являлся к ней первым, когда она думала о мужчине, Ольга не вполне понимала, но только морщила носик, размышляя, как правильно пишется это слово, когда записывала его в свой тайный дневник.

При мысли о дневнике, этом единственном свидетеле ее детских терзаний и недомолвок самой себе, Ольге стало зябко и тоскливо и захотелось кому-нибудь выплакаться.

К ведению дневника ее еще в детстве приучила Ирина Александровна, полагавшая таким образом, под предлогом чистописания и умения выражаться на бумаге, установить опосредованную связь с дочерью и вовремя упреждать ее опрометчивые суждения и поступки. Ольга исправно слушалась родительских наставлений и доверяла толстенькой тетрадке все, как ей тогда казалось, самое сокровенное, приводя тем самым Ирину Александровну в тихий восторг и умиление. Однако, за год до своего семнадцатилетия Ольга тайком от всех, с бьющимся сердцем, завела второй дневник, невзрачный с виду, тоненький, легко умещавшийся на ладони, но несоизмеримо более притягательный, нежели первый, писавшийся теперь исключительно для отвода как материнских – Юрий Миронович вообще никогда не интересовался подобными, не относящимися к делу вещами, – так и, вероятно, своих собственных глаз.

– У вас наверху ванная свободна? – вывел ее из задумчивости неожиданный вопрос.

Ольга оглянулась и увидела выходящую из-за дверей в гостевую половину Софи. Девочка была в легкой ночной рубашке, серебристо-прозрачной и едва прикрывающей ее тонкие коленки; в одной руке она несла сложенное пополам толстое махровое полотенце розового цвета, а в другой – мешочек с женскими туалетными принадлежностями. Рыжие локоны свободно растекались по худеньким плечам и делали свою хозяйку похожей на сказочную Златовласку. Софи была босиком.

Заметив выжидательный взгляд, Ольга спохватилась, кивнула и поспешно добавила:

– Да, конечно, только там придется дольше ждать, пока вода нагреется…

– Это ничего страшного, я подожду, – пожала плечами Софи, продолжая путь к лестнице. – А то тетя сегодня неважно себя чувствует и отказалась меня к себе пускать.

Ольга не решилась переспросить девочку, имеет ли та в виду, что если бы самочувствие тети позволяло, они наверняка приняли бы ванну вместе. Софи стала лениво восходить по лестнице. У нее были приятно-сильные икры и стройные голени. Голые пятки неторопливо играли в чехарду со ступеньками. Ольга почувствовала, что краснеет, погладила ладонью щеку, словно прогоняя слезу, и бросила через плечо взгляд на мать: та ничего не слышала и не видела, запертая в углу своих горестей.

Софи между тем скрылась наверху. Ольга постояла, раздумывая, и, решив, что лучше ей сейчас остаться одной, поспешила следом за девочкой, но только успела заметить, как та прикрывает за собой дверь слева по коридору, и свернула к себе в спальню.

Сев на кровать, она некоторое время смотрела на свой фотографический оттиск, стоящий у стены на столике под лампой, и вспоминала, как четыре года назад до слез долго прихорашивалась в ателье мастера, хорошего знакомого отца. Из витого овала рамки на нее взирала хорошенькая кукла в бантах и кружевах, усаженная в шелковые волны пышного платья с оборками посередине упругого дивана, неловко сложившая под едва выступающей грудью руки в белых перчатках, напряженная и слегка испуганная.

Ольга улыбнулась своей младшей копии, легко передразнила позу, вспомнила, как после съемки отец повел ее в «Белую лилию» есть мороженое, и она потом чуть не заболела, переев холодного чернослива с ледяным морсом из брусники…

«Белая лилия»… Теперь ей почему-то стало казаться, что все теперешние злоключения их семейства начались именно с нее.

Ольга завалилась на правый бок и, не разуваясь, подогнула под себя ноги.

Мать. Отец. Софи. Ее тетя. Ночной гость в образе доморощенного доктора. Не складывается ли все это в некую паутину, единственной целью которой является заплести невидимыми нитями совпадений ее пробуждающееся после детства сознание? Но для чего? Почему объектом этого необъяснимого заговора стала именно она? Или ей только хочется так думать?..

<В этом месте часть рукописи зачеркнута>

Она не заметила, как извлекла из-под кажущейся мягкости перины заветную тетрадь и теперь, лежа на спине, почти не останавливаясь для раздумий, испещряет страницу за страницей убористой вязью девичьих откровений.

Ей почудились шаги за дверью, и карандаш в дрожащих пальцах замер.

Кто-то стоял в коридоре и тоже прислушивался.

Она решила, что узнает дыхание Софи. Бесшумно соскользнула с кровати и тоже босиком подкралась к замочной скважине. Боясь наткнуться на влажный зрачок с другой стороны, нагнулась и посмотрела. Никого. Осторожно приоткрыла дверь и выглянула наружу. Коридор был пуст. Беззащитно оглянулась на брошенный посреди постели дневник. Ничего, она только на секунду.

Продолжая сжимать забытый в руке карандаш, Ольга решительным шагом преодолела расстояние между спальней и ванной комнатой.

Изнутри доносился плеск воды и слышался чей-то приглушенный голос.

Она присела на корточки и заглянула в замочную скважину. В замочной скважине сидел ключ, и ничего не было видно. Тогда она выпрямилась, собралась с духом и постучала. Стук получился довольно громким, однако ничего за ним не последовало: плеск и разговор продолжались.

Ольга постучала настойчивее.

Кажется, подействовало: плеск затих, послышались приближающие шлепки босых ног по мокрым плиткам пола.

Дверь резко распахнулась, обнаружив за собой совершенно голое рыжеволосое создание, жеманно согнувшее в колене длинную ножку, однако не предпринимающее ни малейших попыток прикрыться.

Глядя на потревоженную купальщицу, Ольга ошарашено понимала, что та не могла знать, кому именно открывает дверь, и на ее, Ольгином месте, мог по идее оказаться любой из домочадцев. Она даже успела подумать, что подобную неосмотрительность можно было бы хоть как-то объяснить, окажись девочка до глубины души возмущенной непрошеным вторжением и в пылу раздражения не подумав о мерах предосторожности, однако Софи выглядела более чем спокойной и невозмутимой.

– Так и будем стоять? – вовсе не по-детски усмехнулась она, не меняя позы. – Застудить меня решила?

– С кем ты тут… говорила?

Бровки Софи взлетели. Обняв себя за плечи руками, она повернулась на одной ноге, обратив к Ольге худенькую влажную спину с проступающими ребрами и малюсенькие нежные ягодицы, и окликнула в туман заволакивающего все пространства пара:

– Эй, выходи!

Поскольку никто не отозвался, девочка снова вернулась к Ольге, ловко поймала ее за руку и почти насильно притянула внутрь со словами:

– Чем стоять так, лучше сама проверь.

Ольга невольно сделала шаг за порог и почувствовала себя в западне. Растерявшись в первый момент, она нашла в себе, однако, силы не подать вида и прошла сквозь облака пара к наполненной до краев ванне. Отдернув занавеску, она убедилась в том, что кроме них с девочкой в этой комнате никого нет, и с раздраженной миной обернулась.

– Зачем весь этот маскарад?

– Какой маскарад? – переспросила Софи, щелкая засовом и снова подходя к Ольге почти вплотную. – Никакого маскарада.

Она изменила направление и по очереди переступила ногами через край ванны. Снова обняла себя тонкими руками и, поеживаясь, села в воду.

Девочки молча смотрели друг на друга.

Софи первой опустила глаза. Улыбнулась обволакивающей ее пене и легла затылком на край ванны.

– Раз уж ты здесь, – обратилась она к Ольге, – не подашь мне мочалку? Я забыла ее на столике, когда открывала тебе.

Ольга не нашла ничего лучше, чем исполнить ее просьбу. Когда она передавала мокрый комок, сочившийся мыльной водой между пальцами, руки их встретились. Софи рассмеялась, полоснула по раскрасневшемуся лицу Ольги внимательным взглядом из-под длинных ресниц и снова встала в полный рост по колено в воде.

– Потри меня сзади, пожалуйста.

И, победоносно вернув мочалку окончательно сбитой с толку хозяйке, повернулась к ней спиной, плавно согнулась пополам, выставив маленькую гладкую попку, взялась за угол ванны и выжидательно замерла.

Ольга не сразу заметила, что безропотно подчинилась и теперь осторожно гладит тугую кожу, оставляя белый пузырчатый шлейфик и стараясь ни в коем случае не дотрагиваться до блестящей поверхности голой рукой. Зато она сразу же уловила движение Софи, когда та, утомленная однообразием ее почти неуловимого массажа, сама стала двигать слева направо бедрами и ритмично приседать, так что Ольга могла бы теперь вообще не шевелить рукой. Что она и сделала, когда увидела, как раздвигаются не по-детски сильные ляжки девочки и шелковистая узенькая промежность льнет к ее дрожащему большому пальцу.

Подняв глаза, она встретилась взглядом с помутневшим взором Софи, которая смотрела на нее из-за собственного плеча и бедра одновременно.

Софи прикрыла веки и сладко улыбнулась посетившему ее видению.

Ольга почувствовала на своих пальцах цепкие пальцы девочки. Они по-хозяйски сковали запястье и заставили безвольную руку стать на время своеобразным насестом для этой мокрой, жаркой, противоестественной страсти.

Странное дело, если первым желанием Ольги было закричать и броситься вон из заполненной сладкими парами ванной, уверенность, с какой чужая рука овладевала ее волей, вынудила ее замешкаться и потерять драгоценные мгновения решимости. Через минуту ей уже начало казаться, будто нет ничего более естественного, чем нежить мягкое, податливое лоно доверительно обнаженной девочки и искать в этом не только оправдание своей сговорчивости, но и небывалое удовольствие, которое до сих пор она испытывала лишь тогда, когда могла позволить себе испить поутру чашку горячего какао, закусывая твердыми осколками терпко пахнущего шоколада.

– Поцелуй меня… – увидела она слова на алых губах Софи.

Замешкалась, не сразу сообразив, как это сделать. Улыбка девочки вывела ее из легкого оцепенения и подсказала единственно верный путь.

Влажная кожа ягодицы намочила ей кончик носа. Но кожа была настолько живая и упругая, что не хотела отпускать ее губ и просилась на укус. Ольга попробовала, но зубы соскользнули, и на языке появился привкус мыла.

– Об этом мы не договаривались, – прыснула Софи и быстро присела на корточки, погрузившись в воду по самый копчик. Там она повернулась вокруг себя, оказавшись к Ольге лицом, и стала медленно запрокидываться назад, в результате чего скоро уже лежала в ванне, а на поверхности оставались лишь омываемые крохотными волнами сморщенные соски и рыжая шевелюра.

– Зачем ты это делаешь? – спросила Ольга, наклоняясь над ней, словно ее руку по-прежнему не выпускали настойчивые детские пальцы.

– А тебе разве не нравится? – наморщила носик купальщица. – Ты сама пришла сюда.

Ольга промолчала.

– И я тебе нравлюсь, – продолжала Софи, высовывая из воды и кладя на край ванны розовую ножку. – Потому что я младше тебя на целых два года, но у меня уже было столько мужчин, сколько не будет у тебя до самой свадьбы. Хотя, кто знает…

Ольга слушала алые губы.

– И потому что я тебя понимаю. Потому что со мной ты видишь, что можешь делать все, или почти все, о чем когда-то мечтала. Я доступная. Да?

Краем глаза Ольга замечала, как поднимается к ее лицу, роняя капли, маленькая ступня. Она вопросительно покосилась на улыбающуюся из пены девочку.

– Целуй. Сегодня ты будешь рабыней, купающей свою госпожу.

– Я не рабыня…

– Хорошо, служанкой. Целуй.

Ольга подняла бровь. Девочка ждала. Ступня начинала дрожать. Капли стали редкими.

Ольга подложила под тонкую щиколотку ладонь, и дрожь прекратилась. Ноготки были аккуратно подрезаны и отполированы. Никаких заусенцев или тем более мозолек. Идеальная ножка Золушки.

Она прикоснулась к костяшкам большого пальца губами.

Софи глубоко вздохнула.

Ольга повторила поцелуй, подумала, приоткрыла рот и позволила пальчику скользнуть внутрь, в нежный капкан ее острых зубов. Во рту его встретил теплый язык, который шаловливо потрогал ноготок, мягкую подушечку, остался доволен, и губы сомкнулись.

Ольга, удивленная собственному восторгу, самозабвенно сосала большой пальчик правой ступни Софи, о существовании которой совсем недавно даже не догадывалась. На мгновение она подумала, что когда все кончится – а все это не может не кончиться, – она возненавидит себя за эту слабость и будет права. Но пока… пока… какое это может иметь значение?

– Хватит. – Ступня легонько толкнула Ольгу в подбородок и, обретя свободу, ускользнула в воду. – Служанка мне надоела.

Ольга оторопела, но не успела обидеться, как Софи уже обнимала ее за шею, моча платье, и целовала в губы:

– Теперь мы просто подруги!

Оставшуюся часть купанья Ольга просидела на табурете, только наблюдая и ничего не предпринимая. Потому что ей ничего не приказывали. Сама же она еще не знала, чего хочет и что может себе позволить.

Переступив через край ванны и забыв о существовании полотенца, которым следовало вытереться, Софи преспокойно села к ней на колени, еще раз обняла и поцеловала. Потом разжала объятья и, глядя прямо в глаза, медленно съехала на пол, оказавшись простертой ниц. В таком положении она отстранила подол Ольгиного платья и лизнула языком край ее туфли.

– Ты сделала мне приятное, и я не могу не отблагодарить, – пояснила она свою внезапную выходку и лизнула туфлю еще раз. – Убери-ка ногу. – Ольга поспешно отпрянула и увидела, как девочка целует пол в том месте, которое только что попиралось ее туфлей. – И так будет всегда.

Ольга не успела понять, что именно будет всегда. Софи поднялась с пола и, вспомнив наконец про полотенце, сняла его с крючка и закуталась.

– А сейчас оставь меня, мне нужно подумать…

Не оглядываясь, Ольга вышла из ванной, поразилась прохладе встретившего ее коридора и поспешила к себе. Хлопнув дверью, она как подкошенная рухнула на кровать и пролежала так некоторое время, пока мысль о неосмотрительно оставленном здесь дневнике не вытеснила воспоминания о только что пережитом. Вскочив, она прогладила ладонями все одеяло, заглянула под кровать, разметала подушки, сбросила одеяло на пол, села на него и растерянно огляделась.

Дневник пропал.


_______________


Гостиный Двор


К удивлению Ольги, мать не стала возражать, когда наутро, сразу после чая, Татьяна Францевна невзначай испросила ее разрешения взять «милую Оленьку» с собой на прогулку: они с Софи, видите ли, собирались посетить торговые ряды Гостиного Двора и прикупить кое-что на хозяйские нужды. Ирина Александровна даже не посмотрела на дочь и только утвердительно кивнула, как будто ее спрашивали о чем-то само собой разумеющемся. У Ольги не нашлось слов, чтобы возразить. Вчерашняя потеря тайного дневника окончательно убедила несчастную девушку в том, что в ее жизни с некоторых пор происходят весьма серьезные перемены. Она только спросила мать, нет ли каких вестей от батюшки, но та ничего ей не ответила, опустила голову и поспешно вышла из-за стола.

– С Юрием Мироновичем все будет в порядке, – уверенно поставила чашку на красную скатерть Татьяна Францевна. – Ты же не думаешь, Оленька, будто он в чем-то виноват?

– Нет, конечно…

– Ну, вот видишь. – Женщина бросила взгляд на Софи, увлеченно сдувавшую пар с блюдца. – На матушку внимания не обращай: ей сейчас не до тебя. Понимаешь? – Ольга рассеянно кивнула, думая о другом. – Тем более, что есть надежда, что Меркулов поможет.

То, с каким странным пренебрежением в голосе она произнесла фамилию своего мужа, покоробило Ольгу. Подняв на собеседницу глаза, она сразу же их опустила: Татьяна Францевна едва сдерживала смех, и в этом было что-то жуткое и дикое. Прежде она всегда называла мужа в присутствии хозяев не иначе как Андрей Николаевич. Теперь же ее тон давал понять, что маскарад закончен.

Софи громко отхлебнула из блюдца и хихикнула.

У Ольги стала медленно кружиться голова.

В тошнотворном полузабытьи перед ней на какой-то миг предстала смутная перспектива ее будущего существования в этом мире обмана и шантажа. Врагами сделались все, даже мать, испуганно бросившая ее на поругание этих неописуемых женщин. За что? Почему именно она? Кто утвердил ее на эту роль, в которой умышленно не выписан финал? Вернее, его просто нет. Чтобы не пугать начинающую актрису? Ольга понимала, что роль не для нее. Она должна была играть, подыгрывать, но она не могла, у нее все получалось чересчур искренне и уже не походило на роль. Может быть, в этом-то и был замысел неведомого режиссера? Гениальная наивность? Или удел глупости?

– А что будет, если я не поеду с вами? – Она услышала свой голос и сама же испугалась.

Софи больше не хихикала, уткнувшись в блюдце и выжидая ответа «тетушки». Та с видом полнейшего безразличия и даже не удостаивая Ольгу взглядом, процедила:

– Ничего не будет. – Потом добавила: – Или ты решила, будто тебя кто-то силком тянуть собирается? А может, ты не доверяешь? Мне не доверяешь? Или вот Софи?

– Как в ванную залезать, так она первая, – буркнула девочка достаточно громко, чтобы сделалось слышно не только в гостиной. – Я тете еще ничего не рассказывала, – покосилась она на Ольгу. – Рассказать?

– Про что это ты там? – оживилась Татьяна Францевна. – Какую ванну?

Ольге стало окончательно тошно.

А то «тетя» не знает! А то она не прокралась тем временем в комнату и не выкрала дневник! В пору сделать самую что ни на есть театральную ремарку «в сторону».

– Хорошо… Я поеду с вами, куда вам хочется. Вы довольны?

– Дитя мое, – Татьяна Францевна подняла бровь и вслед за ней так же гибко поднялась из-за стола. – Ну конечно, мы довольны. Мы очень даже довольны. Только поездка отменяется. Мы никуда не едем. У меня мигрень. Приятно оставаться.

Она вышла быстрым шагом и резко прикрыла за собой дверь.

Никак не ожидавшая подобной развязки Ольга попыталась найти объяснений у Софи, однако девочка осталась безучастна и только бросила, что, мол, с тетей такое временами бывает.

Некоторое время они сидели молча, не глядя друг на друга, и Ольга все боялась, что, стоит ей заговорить, Софи тоже покинет ее, а это было бы совсем ужасно. Правда, в душе она надеялась, что происходящее теперь – только продолжение розыгрыша, учиненное над ней квартирантками, цель которого – подавить ее, сломить волю и каким-то неведомым образом незамедлительно этим воспользоваться. Догадывались ли они, насколько преуспели в своем предприятии и как близок ее надлом? Догадывалась ли об этом сама Ольга? Вероятно, да, потому что в прохладной гостиной, под легким платьем и накинутом на плечи как дань недавнему недомоганию платком ее бросило в жар, и она почувствовала струйку пота, побежавшую вниз по ложбинке позвоночника…

Откинувшись на спинку стула, она перевела дух и только сейчас посмотрела на Софи. Девочка взирала на нее исподлобья, хмурая, без тени игривости в блестящих глазах. Сдаваясь, уступая очередной рубеж своей и без того несоразмерно слабой обороны, Ольга улыбнулась ей примирительно и почти что робко. В душе она надеялась, что память о произошедшем в ванной комнате до какой-то степени все же объединяет их. И потому, еще немного подумав, тихо сказала:

– Может быть, я бы согласилась поехать с вами, если бы ты объяснила мне по порядку, что происходит. Ведь что-то же происходит, я чувствую…

– По порядку? – Софи уперлась в край стола локотками, сжала кулачки, положила на них подбородок и невинно повеяла на Ольгу длинными ресницами. За легкомысленной позой безошибочно читалась внутренняя борьба. Очевидно девочка была не готова брать ответственность на себя, не переговорив предварительно со старшими. Однако стремление выглядеть взрослой и самолично все решать одержало верх, и она с детской заговорчивостью продолжала: – Ты кое-кому приглянулась. Тебе хотят сделать интересное предложение.

– Да? И кто же?

– Я не знаю всего, – неохотно призналась Софи и шмыгнула носом.

На Ольгу снизошло внезапное озарение.

– Это он услал моего отца?

– Разумеется. – Ее догадливость, казалось, нисколько не удивила девочку. – Теперь ты знаешь еще одну причину, почему тебе не нужно спорить с моей тетей.

– А она и в самом деле твоя тетя? – поспешила переменить тему потрясенная приоткрывающейся правдой Ольга.

– Это долгая история, – по-взрослому ответила Софи, отстранилась от стола и села поудобнее, положив ногу на ногу. – Татьяна – моя единственная родственница. Точнее, у меня вообще нет родных. Так что она меня воспитала.

– Ты называешь ее просто Татьяной?

– Ее все так называют.

– А ты знаешь такого господина по фамилии Вагнер?.. – пошла ва-банк Ольга.

– Это дядя моего хозяина. – Софи взяла из вазочки печенье и не долго думая проглотила целиком.

– Твоего кого?

Тщательно прожевав, девочка вытерла губы, сделала хитрую гримаску и невпопад ответила:

– У тебя тоже будет хозяин.

– Муж что ли? – все еще не понимала Ольга. – Но у тебя же не может быть мужа… Постой, как же его звали?.. – Она попыталась вспомнить встречу в «Белой лилии». -Реджинальд, кажется? Так это он и есть?

– Ты с ним тоже знакома? – Софи от удовольствия вся подалась вперед. – Ну и как он тебе? Скажи он потрясающий мужчина!

– Я не знаю… я видела его только мельком… Так ты его невеста, получается? – Ольга с сомнением посмотрела на собеседницу. – Он же тебя раза в два старше.

– Почти в два, – не без гордости пояснила Софи. – Сначала мне исполнилось пятнадцать, а уж только через два с половиной месяца ему – тридцать. Мы знакомы уже скоро пять лет. Но только я же тебе говорю, что он мой хозяин, а никакой не муж. Это разные вещи.

– Не понимаю…

– Я его собственность.

– То есть?..

– Я ему принадлежу. Он мне – нет. Когда он кого-нибудь полюбит, то женится, не спросясь. Может даже на тебе. А я не могу выйти замуж без его согласия. Даже если полюблю кого-нибудь другого, хотя люблю только его. Это так здорово!..

Она восторженно закатила глаза и снова откинулась на спинку стула. Ольга смотрела на нее, не зная, плакать ей или смеяться.

– Так что же мне делать?

– Ты правда хочешь, чтобы я тебе посоветовала?

– Правда…

– И ты этому совету последуешь?

Ольга осеклась, заглянула в хитрые глаза Софи и сказала, вставая:

– Скорее всего…

– Тогда успокойся и делай то, что тебе говорят. Соглашаясь, ты получишь больше, чем потеряешь, если будешь пытаться все понять и подстроить под себя.

– А ты будешь со мной? – жалобно вырвалось у Ольги.

– Не всегда. Но я тебя подготовлю.

Ольга потерянно улыбнулась, кивнула, уже ни к кому, собственно, не обращаясь, и, захваченная новыми мыслями и чувствами, поднялась к себе…

Она сидела на подоконнике, обхватив оголившиеся из-под юбки колени обеими руками, и грелась в лучах нахлынувшего из-за вчерашних туч солнца, когда в комнату к ней без стука вошла и остановилась на пороге Татьяна Францевна. Одета она была точно также, как в ту первую встречу в «Белой Лилии»: салатного оттенка парчовое платье, черная шляпка с короткой вуалью и длинные, по самый локоть, перчатки с серебристым отливом, вероятно, шелковые. В руках она опять держала изящный зонтик, похожий своими расхлестанными кисточками на большую детскую хлопушку.

– Ты готова, Ольга Юрьевна? Софи обещала, что больше с твоей стороны глупых возражений не будет. Она правильно тебя поняла?

– Да, – сказала девочка, соскальзывая с подоконника и одергивая сзади подол. – Я готова.

Хотела бы я знать, к чему, мысленно разговаривала она с собой, следуя за Татьяной Францевной вниз по лестнице. Но если речь только о том, чтобы прокатиться до Гостиного Двора и обратно, то почему бы и нет?

Речь была, конечно же, не только об этом…

Ольга поняла это сразу, как только они сели в ожидавший их уже на набережной, чуть в стороне от крыльца (отчего она не видела его с подоконника своей комнаты) просторный экипаж темно-малинового цвета с закрывающимися дверцами, зашториваемыми окошками и молчаливым кучером, худоба которого делала его похожим на деревянную куклу в не по-летнему черном плаще и строгом английском котелке. Софи уже была внутри, а на коленях у нее лежал распахнутый на середине Ольгин дневник.

Ольга ничего не сказала и послушно села напротив улыбающейся девочки. Татьяна Францевна села рядом с ней, захлопнула дверцу, откинула шторку на окне, оказавшемся, к счастью, без стекол, и крикнула в спину кучеру, чтобы трогал.

– Эта тетрадка, – сразу же начала женщина, стоило экипажу прийти в покачивающееся движение, – хранит в себе немало интересного, моя дорогая.

Она сделала знак, и Софи, быстро отлистав почти к самому началу, прочла:


«Сегодня 13-е января, пятница, и я начинаю верить в дурные дни. Все утро прождала прихода В.Т., а он почти меня не заметил. Раньше он всякий раз усаживал меня к себе на колени и что-нибудь обязательно дарил. Неужели я так подурнела?»


– Вполне безобидно, но уже чувственно, – прокомментировала услышанное Татьяна Францевна. – Что-нибудь еще, Софи…


«Всю ночь снился один и тот же сон. Повторился три или четыре раза. Я приставала к мужчине, который прошлым летом повстречался нам с матушкой, когда мы ходили по грибы. Во сне я хотела понять, чем он отличается от меня. Я каждый раз раздевалась перед ним догола и ждала, пока он сделает то же самое. И каждый раз сон прерывался и начинался заново…»


– Вот это уже более по существу, – заметила женщина, забирая у Софи тетрадь, но вовсе не для того, как подумала бледная Ольга, чтобы прекратить пытку, и продолжала на случайно выбранной странице:


«Этот пьяный остановился прямо под окнами, и я сверху отчетливо видела, как при свете фонаря он роется у себя в брюках, а потом достает что-то и мочится прямо на стену дома. Он так резко запрокинулся, что я не успела спрятаться. Он стал смотреть на меня, а в руках у него что-то росло и становилось длинным и прямым…»


– Она совсем такая, как мы! – восторженно воскликнула Софи и подсела к постепенно теряющей сознание Ольге. Теперь та была зажата с обеих сторон, но предосторожность, если это делалось из ее соображений, оказалась напрасной: девушка и помыслить не могла, чтобы избавиться от назойливого соседства, не то что попытаться вырваться из катящейся неведомо куда душной тюрьмы.

– А кто в этом сомневался? – поддакнула Татьяна Францевна, захлопнула дневник и внимательно посмотрела на его автора. – У тебя горят щеки, дорогая моя, – констатировала она, хотя Ольга была бледна, как мел. – Тебе жарко?

Девушка кивнула, не найдя ничего лучшего. Ей и правда было тяжело дышать.

– Милочка, помоги ей, – сказала Татьяна Францевна и стала смотреть, с каким проворством пальчики Софи распускают шнуровку на Ольгином платье.

Под платьем оказалась шелковая сорочка.

– Как ты, однако, жарко одета! Ну да ничего страшного: у нас тут тебя никто не увидит, так что можешь не стесняться. – И замершей на мгновение Софи: – Продолжай, продолжай!

Ольга бессильно запрокинулась на кожаную спинку сидения и стала смотреть в окошко на проплывающие мимо по другую сторону Фонтанки разноликие фасады домов. Спустив бретельки сорочки с ее худеньких плеч, Софи внезапно оказалась сидящей у нее в ногах на полу экипажа. Ольга поняла, скорее чем почувствовала, что ее разувают. Сидящая рядом женщина только смотрела на нее, улыбаясь уголками губ. Потом протянула затянутую в перчатку руку за шею Ольги и слегка привлекла девушку к себе. Поддавшись и подавшись слегка вперед, Ольга заметила, что лиф платья, а следом за ним и сорочка предали ее и упали свободными складками до талии. Холодная перчатка медленно стекла с плеча, по голой левой грудки, на левое бедно, тоже уже оголившееся усилиями не теряющей время Софи.

Дома плыли все медленнее и медленнее…

С нее сначала скатали чулки до щиколоток. По очереди сняли туфельки. Превращенные в два белых комка чулки были деловито засунуты внутрь и отставлены вместе с туфельками в дальний конец пустующего сидения. Ольга не могла больше смотреть на дома и закрыла глаза. Она чувствовала, как две маленькие руки теплыми мышками забираются ей под платье и берутся за тесемку панталончиков. Чтобы помочь им, она в нужный момент приподнялась и была неприятно удивлена жестким прикосновением кожаной обивки к бедру.

– Согласись, что так лучше, – услышала она над ухом тихий голос Татьяны Францевны и попыталась представить себя со стороны – голая до пояса, босиком, с голыми ногами, в смятой сорочке и задранном выше колен платье. Кивнула.


«Я представляю себя рабыней в древнем Риме. Я нагая, и меня продают перед толпой толстых и бородатых мужчин. Я смотрю на них с платформы и поворачиваюсь…»


– Вот видишь, милочка, твоя новая подружка давно об этом мечтала. Мы нисколько не развращаем ее, что бы мы ни делали. Мы только помогаем ей разобраться в себе.


Софи опять сидела рядом и смотрела на Ольгу. Ольга не видела ее, не поднимая век, но ощущала на щеке легкое дыхание. Она, наверное, ждала, что девочка тоже разденется, как тогда, в горячей ванной, однако та и не думала следовать ее мысленным сигналам.

Экипаж между тем, поскрипывая, свернул на Невский. В открытые окошки сразу устремились посторонние звуки. Где-то совсем рядом прогарцевала лошадь. Кричали мальчишки. Заливистый собачий лай. И несмолкающий, близкий гул голосов…

Ольга словно очнулась ото сна и испуганно покосилась по сторонам. При желании ее могли увидеть прохожие с улицы. Однако одеться ей не дали. Сильные руки Татьяны Францевны помешали ей даже натянуть на грудь сорочку.

– Расслабься… – шепнула под ухом Софи, напоминая утренний разговор, и поцеловала Ольгу в ямку ключицы.

– Кому какое дело, что мы не в древнем Риме? – так же вкрадчиво заговорил голос слева. – И кто возьмется доказать, что люди с тех пор менялись? Они всегда хотели и хотят одного и того же. Они хотят чувствовать. Хотят любить. И пусть любят их. Разве это желание наказуемо?

Уловив в ее словах недосказанность, Ольга привстала, торопливо, чтобы не передумать, стоптала с себя последнее и снова села, теперь совершенно обнаженная, умирающая от страха и… восторга. От ее тела исходил слабый аромат утреннего мыла, смешанный с едва различимым запахом нежного девичьего пота.

Обе спутницы переглянулись, но промолчали.

<В этом месте часть рукописи зачеркнута>

Ольга вытянула ноги и уперлась кончиками пальцев в кожаный угол сидения напротив. Все стало вдруг хорошо и свободно. Действительно, никого не нужно бояться. Надо только сделать первый решительный шаг. Если не можешь войти в холодную воду, учил ее отец, нырни с мостика. В селе Поленово, где они летом жили на даче, она так и делала. Сразу за их домом в удобной близости находился пруд, но вода в нем была проточная, согревавшаяся разве что после недели постоянной жаркой погоды. Эти купания, точнее, некоторые из них, тоже попали в ее тайный дневник. В Паленово впервые в жизни, в тринадцать с небольшим лет, она увидела голых мальчиков. Их там была целая стайка – веселых, блестящих, беззаботно резвящихся в зарослях камыша деревенских ребят. Она гуляла тогда с мамой, и Ирина Александровна громко прикрикнула на «бесстыдников», чтобы те спрятались, пока они с дочкой не пройдут. Ее послушались, но когда Ольга, увлекаемая рассерженной рукой родительницы, украдкой оглянулась через плечо, двое из них оказались стоящими не за, а перед кустами, не то прикрывая, не то вставляя напоказ то, что расслабленно болталось у них между ног. До того случая она совершенно не отдавала себе отчета в том, что мальчики и девочки чем-то отличаются, и уж тем более, что этих отличий стоит стесняться. Сейчас, сидя нагишом между двумя хорошо одетыми женщинами, она невольно вспомнила, что за год до той достопамятной встречи в камышах, сама купалась почти там же, а всю ее одежду стерег на берегу отец…

Отец? Неужели это было на самом деле? Она совсем забыла о том лете. Разумеется, упоминание о нем не могло попасть в ее интимную тетрадь, которую она завела три года спустя. Но сейчас она со всей очевидностью воскресила в памяти те несколько раз, когда на пруд ее водил отец. Юрий Миронович в то лето был, как всегда, поглощен работой, и вырывался к отдыхающей в Поленово семье крайне редко, однако ему удалось застать удивительно теплую и погожую неделю, на протяжении которой он уже под вечер выходил с дочкой на прогулку и всякий раз предлагал искупаться – соблазн, перед которым Ольга не могла устоять. Было только одно условие: она должна делать это голышом, чтобы не замочить одежду, ибо в противном случае, если maman узнает об их проказах, купанье непременно отменят. Ольга охотно кивала, вприпрыжку сбегала на берег и, не успевал Юрий Миронович подойти, как она уже стояла по щиколотку в воде и ошпарено сучила руками. Вот тут-то и приходил на помощь отец с его «нырни с мостика». Собственно, мостик был здесь же, поросший бурым мхом и длинный, он стелился над гладью воды, и прыжок с него погружал девочку одним махом по самые плечи.

– Хорошо, что нас сейчас не видят мужчины, – нарушила воцарившуюся в экипаже тишину Татьяна Францевна, протянула руку и погладила перчаточными пальцами Ольгино колено.

– Почему? – осмелилась спросить пробуждающаяся от сна Ольга.

– Они не умеют ценить женскую красоту.

– Не все, – поправила ее Софи, и Ольга увидела, как по рыжим волосам девочки пробежал солнечный зайчик из окна.

– Мне с вами сейчас и в самом деле покойно, – неловко призналась Ольга и посмотрела Татьяне Францевне в глаза.

– Это хорошо. Очень даже хорошо, – кивнула та и слегка потянула колено девушки на себя. Ольга уступила, и ноги ее вскоре оказались довольно широко разведенными в стороны.

Софи перегнулась через ее правое бедро и заглянула под слегка подрагивающий от непривычной свободы живот. Если вспомнить вчерашнее купанье, подумала Ольга, то теперь они наверняка квиты.

– Ты никогда тут не бреешь? – поинтересовалась между тем Софи, протягивая руку и касаясь самыми кончиками пальцев густого темного руна, странно контрастирующего с нежной кожей бедер. – Я тебя потом научу, как выводить волосы.

– Это не к спеху, – заметила Татьяна Францевна, продолжавшая следить за устремленным на нее беззащитным взглядом Ольги. – Ты водишь дружбу с разными мужчинами, и для тебя бритье волос – средство гигиены. Ей же пока достаточно как следует мыться. Кроме того, не нам с тобой решать, как она должна выглядеть. – А кому, хотела спросить Ольга, но смолчала. – К тому же, мы скоро будем на месте. Тебе придется слегка одеться, милочка.

Ольга надела только то, что позволила ей сама Татьяна Францевна. Софи опять вызвалась помогать. Она ловко натянула на поднятые к потолку экипажа ноги девушки ее чулки, по очереди надела и застегнула туфли, подняла с пола сорочку, отложила по молчаливому кивку наставницы в сторону и взялась за платье. Вместе с сорочкой Ольге было отказано и в панталончиках. Она по-прежнему оставалась голой под одеждой, только теперь этого никто не видел…

Экипаж притормозил, дернулся вперед и остановился окончательно. Худой кучер открыл дверцу со стороны Татьяны Францевны и помог всем трем женщинам выйти на улицу. Оказалось, что они уже свернули с Невского, обогнули Гостиный Двор и теперь находились у того его входа, который Ольга никогда прежде не посещала, поскольку именно отсюда торговцы завозили свой товар. Тут было полным полно грубо пахнущих лошадей, заваленных хламом повозок, вечно голодных собак, мусорных и навозных куч, всюду царили гвалт и суета. Опасливо смотря под ноги, чтобы не наступить в неубранные еще с мостовой навозные кучи, Ольга проследовала за своими спутницами под сень галереи и внутрь широко раскинувшегося здания.

Ступив с улицы под каменные своды, она сразу же ощутила царящий здесь холод, который в другое время назвала бы «приятной прохладой». Теперь же он раздражал ее, напоминая о себе всякий раз, когда она делала шаг и легкий ветерок проникал под подол ее внезапно ставшего таким невообразимо коротким платья и ласкал едва прикрытые чулками ляжки и совершенно обнаженный, предательски влажный пах.

– Сюда, – сказала Татьяна Францевна, распахивая перед ней застекленную белую дверь, за которой оказалась длинная зала, сплошь заставленная самыми причудливыми изделиями из металла и кожи, начиная с плеток и нагаек и заканчивая собачьими ошейниками и шпорами.

Одну стену залы занимали высокие, под самый потолок стеллажи, с которых свешивались, из которых торчали, на которых висели всевозможные вообразимые и невообразимые кожаные приспособления для, как поняла Ольга, верховой езды, охоты и еще неизвестно для чего. Все остальное пространство, оставляя лишь узкую дорожку для прохода, заполонили вещи более громоздкие и понятные: седла со сбруями, кованые решетки для каминов, массивные кресла и диваны, кожа которых лоснилась словно от сознания своей дорогой исключительности, саблезубые капканы всех видов и размеров, довольно странного вида кожаные качели различного фасона и многое, многое другое, отчего у Ольги скоро зарябило в глазах. Однако, как оказалось, эта зала и была целью их приезда.

Навстречу гостьям вышел длиннобородый гигант в красной косоворотке с засученными рукавами и в кожаном переднике ниже колен. Ольге подумалось, что именно такими великанами на Руси принято изображать былинных богатырей-кузнецов.

– Чем могу? – начал он неожиданно тонким для своей внешности голоском и нервно разминая огромные кулачищи.

Вместо ответа Татьяна Францевна бросила взгляд на Софи, которая кивнула, оголила левую руку и показала кузнецу свой маленький локоток с изображением цветка лилии. Ольга с интересом следила за происходящим. Кузнец молча поклонился дамам, разомкнул наконец кулаки и, стараясь не пускать больше петуха, нарочито низким голосом осведомился:

– К вашим услугам, сударыни? Чего изволите?

– Нам нужно приобрести у вас несколько вещей, – сказала с легкой задумчивостью Татьяна Францевна, поворачиваясь на каблучках к стеллажам и, как показалось Ольге, заодно подмигивая ей. – Ошейник, ремешок, плетку, корсет и, пожалуй, наручники. У вас имеются кожаные наручники?

– Насколько я понимаю, – невозмутимо отозвался великан, – вам нужен ансамбль?

– Совершенно верно, милейший.

Продавец в переднике ловко проскользнул между двух седел поближе к стеллажам и стал с видом охотника выискивать что-то в бесконечном многообразии населявших их предметов. Сняв с крючка широкое кольцо ошейника из толстой кожи темно-малинового цвета с бронзовыми клепками, он вопросительно оглянулся на женщин. Безошибочно угадав, о чем он намерен спросит, Татьяна Францевна ткнула перчаткой в сторону Ольги:

– Это для нее.

Ольга опешила, только сейчас сообразив, что все это время речь шла именно о ней. Плетка, корсет, наручники предназначались… ей?

Татьяна Францевна сделала ей знак приблизиться. Кузнец вложил ошейник в протянутую руку Софи, та открыла и вручила его тете, и через какую-нибудь минуту Ольга впервые в жизни узнала, что чувствуют собаки, когда хозяева сажают их на поводок. Кожаное кольцо жестко обняло шею, уперлось в подбородок, не давая опустить голову, а кузнец уже передавал Софи маленькое зеркальце, чтобы новая хозяйка могла сама оценить пикантность обновки.

– Не нужно, – остановила племянницу Татьяна Францевна и поменяла зеркальце на такого же темно-малинового цвета поводок, с тихим металлическим щелчком пристегнувшийся к ошейнику.

Ольга проследила всю длину поводка, конец которого оказался в руках кузнеца. Взгляды их встретились, кузнец улыбнулся и выронил поводок на пол, где его тотчас же подобрала развеселившаяся Софи.

– Ну как, самой-то тебе нравится? – поинтересовалась Татьяна Францевна и, не дожидаясь ответа, напомнила, что заказывала еще и корсет.

– Корсеты у нас рядом с примерочной, – сказал великан, вставая на цыпочки и сдергивая сразу несколько убедительно поблескивающих плеток. – Пока посмотрите вот это.

Относительно плеток мнения Ольги не спросили. Софи уже тянула ее за собой. Ольга только успела заметить, как Татьяна Францевна взвешивает в руке тяжелую черную рукоятку, увенчанную с одной стороны внушительных размеров шишаком.

– Чтобы при ударе рука не соскальзывала, – услышала она ответ кузнеца на немой вопрос и вслед за тем голос разборчивой покупательницы: – А поменьше нет? Она у нас еще маленькая…

Корсажи напоминали выпотрошенных рыб, от которых остались только остовы, обтянутые тугой кожей.

– У меня есть вот такой, – не замедлила поделиться с ней своей гордостью Софи, тыкая пальцем в маленькие распахнутые латы черного цвета, на которых мертвой бахромой висела длинная шнуровка. – Только мне не здесь покупали.

– А зачем они вообще нужны, эти корсеты?

Им помешала Татьяна Францевна, подошедшая сзади и взявшая Ольгу двумя пальцами за ошейник.

– Тебе не все следует знать, – сказала она наставительно и твердо. – Лучше зайди в примерочную и разденься.

Ольга уже стояла на коврике в одних чулках, когда из-за занавески к ней вышла Татьяна Францевна с двумя корсажами: один был узкий и длинный, другой такой же узкий, но короткий; оба были того же цвета, что и ошейник на худенькой голой девушке, смотревшей на Ольгу из зеркала на стене. Следом за тетей проскользнула Софи. Ольга послушно подняла руки и повернулась к женщинам спиной. Длинный корсаж не только прикрыл, но и так туго сдавил ей грудки, что, обыкновенные на вид, они теперь вдруг приобрели удивительную вызывающую выразительность, чуть ли не вываливаясь из-под кожаного верхнего края наподобие двух пышных сфер какой-нибудь дородной матроны. Вынужденная созерцать себя в зеркале, Ольга не могла не признать, что смотрится соблазнительно. Ее смущало только то, что нижняя часть корсажа едва закрывала ей пупок, оставляя на виду интимную часть живота и почти всю округлость голых бедер.

– Сюда нельзя! – услышала она окрик Софи и увидела на дальней стене огромную сутулую тень кузнеца. Ей стало приятно. О ней заботились. Вероятно, в душе она ожидала чего-то другого.

Второй корсет оказался скорее узкой стягивающей талию полоской. Снизу он был такой же открытый, как и первый, зато сверху не доставал до груди сантиметров десять.

– По твоим глазам я уже вижу, который из них нравится тебе больше, – сказала ей с улыбкой Татьяна Францевна, протягивая руки и кладя ладони на Ольгины плечи. – Этот бы хорошо смотрелся на женщине раза в два тебя старшей, у которой груди, вскормившие не одного ребенка, утратили свежесть и повисли двумя большими переспелыми плодами. А твоих крошек лучше на свободу не отпускать. – Она провела костяшками пальцев по напряженным соскам, заставив их вздрогнуть. – Мы возьмем первый.

Она вышла за занавеску договориться с кузнецом о цене, и вошедшая в тот же момент Софи помогла Ольге расшнуровать и снять забракованный корсет.

Уже в экипаже, когда они тронулись, Ольга вспомнила о наручниках. Татьяна Францевна посмотрела на Софи, и обе женщины рассмеялись. Ольга не сразу поняла причину их взаправдашнего веселья. Сообразив же, что к чему, ярко покраснела и отвернулась к окну. Она приняла их условия. Она ни о чем не спрашивала, ничему не удивлялась. Она ждала, ощущала и принимала. Больше таинственное будущее не пугало ее. Теперь ее пугало другой вопрос: почему она не заметила, как произошла в ней эта перемена? Глядя на прохожих за окном и металлические прутья ограды, из-за которых пытались прорваться наружу плененные ветви кустарника (она не знала названий многих растений, и потому кусты были для нее всегда кустами, а деревья – просто деревьями), она постепенно пришла к еще более страшному выводу: если события последних дней с такой легкостью превратили ее, Ольгу Юрьевну Колмакову, из обыкновенной, скромной семнадцатилетней петербурженки в молодую девицу более чем свободных нравов, которая позволяет надевать на себя собачий ошейник с поводком и получает определенное удовольствие, разоблачаясь донага в компании почти незнакомых ей женщин, значит, эти пороки уже были в ней, значит, кому-то хватило ума, дерзости и терпения найти их и выпустить на свет, как кровоточащее, пульсирующее, еще живое сердце, вырванное из груди несчастного и показываемое ему смеющимся палачом…

По-прежнему смеясь, Татьяна Францевна извлекла из свертка и бросила на впереди расположенное сидение, на котором теперь примостилась прыскающая от удовольствия Софи, то, что следовало называть «наручниками». Это были два кожаных, свернутых в узкие трубочки кольца на пряжках, соединенные между собой двумя звеньями толстой, в полпальца цепи. Надо ли упоминать, что цвет кожи был темно-малиновый…

– Примеришь? – предложила она. Ольга покорно вытянула руки. – Нет, давай попробуем сзади.

Ольга села боком на край сиденья и завела руки за спину. Кожа приятно сдавила запястья. Когда ее спросили, не туго ли, она только мотнула головой. Что-то щелкнуло, и Ольга поняла, что лишилась возможности пользоваться руками. Она села ровно. Попробовала прислониться спиной к стенке экипажа, но не смогла.

Между тем Татьяна Францевна снова заглянула в сверток, пошарила в нем заговорчески и через мгновение показала девушкам то, о чем раньше даже не упоминала: еще одни наручники, такие же кожаные, только значительно больше и грубее. Софи первая смекнула, что к чему, наклонилась и, подхватив обе щиколотки Ольги, ловко положила ее ноги к себе на колени. Ольга даже не думала кричать или сопротивляться. Нельзя сказать, чтобы ее охватила апатия или, напротив, дух авантюризма. Она старалась вообще ни о чем не думать и в какой-то момент начала наблюдать за происходящим как бы со стороны. Как и следовало ожидать, вторые путы оказались предназначенными для ног. Если манипуляции с наручниками остались для Ольги тайной, то теперь она получила возможность воочию убедиться в действенности этого странного приспособления.

Чтобы сомкнуть кольцо на ее правой ноге, Татьяна Францевна сначала раскрыла его полностью, охватила им тонкую щиколотку девушки и продела конец цепочки сквозь отверстие в кожаном ушке, для надежности вставленное внутренним периметром в металлическое кольцо. То же самое было проделано с левой. Концы обеих цепочек соединялись одним замком, но и этого было достаточно: когда Татьяна Францевна защелкнула замок и спрятала ключ в своей сумочке, Ольга поняла, что даже если бы у нее были сейчас свободны руки, она не смогла бы не только убежать, но и просто устоять на ногах, настолько тесно ее стреножили.

Татьяна Францевна пересела к Софи, уступая Ольге все пространство сиденья, чтобы та могла поудобнее устроиться. Правильно истолковав это приглашение, Ольга полулегла на бедро и вытянула ноги.

– Нигде не жмет? – поинтересовалась через некоторое время женщина, отрывая взгляд от картинки за окном, ставшей для добровольной пленницы недоступной.

– Нет…

– Это хорошо. Потому что тебе предстоит просидеть так еще около часа.

Только сейчас Ольга заметила, что если бы они возвращались из Гостиного Двора домой, то уже давно были бы на месте. Выходило, что ее везут куда-то в неизвестном направлении. Причем заведомо лишив всякой возможности сопротивляться. Но ведь она может и закричать…

Словно читая ее мысли, Татьяна Францевна красноречиво вспорола душный воздух экипажа плеткой. Лицо ее изменилось, вмиг утеряв всякую привлекательность. Как бы подчеркивая это, она отшпилила шляпку, сдула с лица рассыпавшиеся длинные пряди и слегка охрипшим голосом внятно произнесла:

– Попробуешь пикнуть, высеку.

Ольга прикусила язык и бросила испуганный взгляд на Софи. Девочка, словно забыв о ее существовании, смотрела в окно и щурилась. Татьяна Францевна обняла ее за плечи одной рукой и вообще закрыла глаза. Сейчас они были похожи на мать и дочь, позирующих провинциальному художнику, вздумавшему изобразить отдыхающих после утомительной прогулки мелкопоместных мещанок.


_______________


Свидание


Поняв, что внимания на нее никто больше не обращает, Ольга не нашла ничего лучше, как прикрыть веки, уйти в себя и прислушаться к своим ощущениям. А ощущений было значительно больше, нежели ей того бы хотелось. Причем все они носили весьма противоречивый характер. Ей хотелось пить, но при этом рот ее, язык, губы, все тело, включая самые укромные местечки было влажным и, как ей казалось, издавало странные, не слишком приятные, хотя и вовсе не отталкивающие запахи. Она облизнула губы и укусила верхнюю. Сладковатый привкус на языке. Согнула и снова выпрямила скованные ноги. Что-то липкое и теплое как будто испачкало внутренний изгиб бедра. Ольга подумала, что будь она одета как следует, вышло бы ее более срамно, поскольку вместо ног, на коже которых все сейчас быстро высохнет, намокли бы панталоны. Как уже упоминалось, она была не на шутку испугана своим нынешним положением, однако к страху примешивалось и совершенно новое для нее ощущение, которому она пока не могла найти подходящего названия. Его нельзя было спутать с покоем, который охватывает тебя, когда все самое ужасное вдруг оказывается позади. Все только начиналась, Ольга это отчетливо понимала. Не было это и предвкушением неведомого, от чего у нее захватывало дух в детстве, когда она с родителями входила в огромный английский магазин на Невском и ждала подарка. Если бы страх мог родить удовольствие, то именно «удовольствие» и было бы наиболее верным определением тех чувств, что заставляли сейчас ее сердце отчаянно биться, а грудь – делать ровные и глубокие вдохи. Ольга знала, что такого не может быть, что это чудовищный обман и она горько раскается за свой инфантилизм и неожиданную распущенность, однако ничего не могла с собой поделать, так увлекал ее сюжет стремительно разворачивающейся вокруг драмы.

Экипаж стало раскачивать сильнее. Шум с улицы больше не касался ее ушей, и Ольга сделала вывод, что они миновали черту города.

Мысль о времени, прошедшем с момента утреннего отъезда из дома, и дорожная тряска заставили ее невольно прислушаться к нуждам своего юного организма. Вскоре ей будет необходимо сделать остановку и выйти. Неловкость складывающегося положения привела Ольгу в такое отчаяние, что она открыла глаза и бросила вопросительный взгляд на спутниц. Те по-прежнему делали вид, будто не замечают ее, связанную, беспомощную и покинутую в тени неуютного сиденья.

Она попыталась повернуться на другой бок, но у нее ничего не получилось, зато низ живота заныл и стал предательски напрягаться.

В усиливающихся муках прошло не меньше четверти часа. Все это время Ольга пыталась отвлечься, размышляя о том, что никогда прежде не испытывала подобных позывов в ситуации, когда ей так или иначе приходилось волноваться. Для этого ей достаточно было сменить обстановку, к примеру, уехать гостить к теткам или выбраться летом на дачу, и на день-два она просто забывала о маленьких неудобствах. Теперь же они как будто нарочно напомнили о себе в отместку за предыдущее к ним пренебрежение.

– Я хочу… – не сдержалась в конце концов она.

– Что, что? – раздраженно откликнулась Татьяна Францевна.

– Можно мне в туалет?..

Ольга посмотрела на собеседницу. Татьяна Францевна даже не скрывала злорадной улыбки.

– К сожалению, мы не можем тебя развязать, дорогуша. Придется потерпеть.

– Я уже час терплю! Я не могу больше! – Голос несчастной сорвался.

– Что будем делать? – покосилась Татьяна Францевна на Софи, которая села, зевнула и протерла обеими кулачками глаза.

– Не знаю, – пожала плечами та. – Мне пока не хочется.

– Я сейчас умру! – взмолилась Ольга, чувствуя, что еще минута, и она готова будет опозориться прямо перед ними.

– Ладно, давай попробуем.

Татьяна Францевна выглянула в окно и велела невидимому кучеру остановиться. Потом они вместе с Софи встали, подняли сиденье, и Ольга увидела в руках женщины маленький железный горшок с ручкой и крышкой. Горшок был поставлен прямо на пол в узком проходе между сидениями. Крышку сняли. Белая эмаль притягивала взгляд и манила. Софи сначала помогла Ольге сесть, потом, поддерживая за плечи, встать и повернуться. Татьяна Францевна левой рукой приподняла ей сзади подол платья, а правой упиралась в спину, пока девушка осторожно сгибала колени и садилась.

– Не больно? – поинтересовалась она, когда напряженные ягодицы Ольги коснулись металлического ободка.

– Немного, – призналась девушка и наклонилась грудью к коленям.

Она еще надеялась, что ее оставят одну, но обе женщины продолжали сидеть – одна рядом, другая напротив нее – присматриваясь и, пришло ей в голову, прислушиваясь. Между тем упругая струйка ударила в стенку горшка, и Ольга с наслаждением зажмурилась. Сильнее сжала ноги, чтобы звук стал глуше и невнятнее. Она не видела, но чувствовала, что Софи улыбается.

– Ты все? – спросила Татьяна Францевна, когда журчание прекратилось, дав тем самым понять, что его было прекрасно слышно.

– Нет еще, – выдавила из последних сил Ольга, скорее представляя, нежели ощущая, как из нее неторопливо выскальзывает нечто тяжелое и длинное, и тут же с ужасом поняла, что когда она встанет, это нечто смогут увидеть все желающие, даже кучер, если ему будет позволено. Но желание освободиться от постыдного бремени было всепобеждающим, оно давило на нее, как она – на живот, выталкивая из себя одну за другой скользкие твердые колбаски, падавшие в озерцо ее же собственной мочи и обдавая редкими брызгами натянутую кожу ягодиц. Через минуту она отняла от колен красное, пылающее лицо и пробормотала: – Все…

Теперь все действия были проделаны в обратной последовательности. Не будучи в состоянии воспользоваться руками, чтобы привести себя в порядок, и не ожидая, что кто-нибудь ей в этом поможет, Ольга снова легла вдоль сидения с неотвязным ощущением нечистоты. Татьяна Францевна с легкой усмешкой громко накрыла горшок крышкой и убрала туда, откуда взяла.

– Трогай, – крикнула она кучеру.

Экипаж затрясся на ухабах дальше.

– Могу я все-таки знать, куда мы едем? – осмелела после пережитого унижения Ольга.

– Нет, – отрезала Софи и фыркнула. – Ты там еще не была, это точно.

Однако Татьяна Францевна оказалась более разговорчивой.

– Сегодня у тебя свидание, – сказала она, делая знак Софи, чтобы та прекратила паясничать. – От того, как оно пройдет, будет во многом зависеть вся твоя дальнейшая судьба. И судьба твоего отца, кстати. Хотя в этом он виноват сам.

– Мой отец ни в чем не виноват, – нашла в себе силы возмутиться Ольга.

– Переубеждать наивных – неблагодарное дело, – философски заметила Татьяна Францевна. – Даже ты кое в чем виновата, милочка. Например, в том, что родилась женщиной.

– Что же в этом дурного? – искренне удивилась Ольга, охотно поддерживая разговор, чтобы не оставаться наедине со своими мыслями и откуда ни возьмись появившимся чувством голода.

– Ничего, конечно. Просто все зависит от того, как ты сама относишься к своей участи. Если правильно, то постепенно понимаешь, что быть в наше время женщиной – одно удовольствие. Природа наделила тебя даром повелевать. Причем повелевать теми, кто по скудоумию считают хозяевами жизни себя. То есть, мужчинами. Единственное, пожалуй, неудобство состоит в том, что тебе постоянно придется им подыгрывать и поддакивать, какие бы глупости они ни говорили или ни делали. Они ждут от тебя покорности? Дай им ее. Не скупись. Пусть они решат, что тебе это даже нравится. А тебе и в самом деле это может понравится. На то ты и женщина. Но никогда нельзя забываться. Если увлечешься, тебя из возлюбленной легко превратят в служанку, а из служанки – в никчемную рабу. Прекрасно, если ты сама выберешь такой путь и будешь наслаждаться происходящими с тобой переменами. Но есть и иные пути. Иногда мужчина, превративший тебя в свою служанку, сам начинает хотеть стать твоим рабом. Этого не нужно бояться. Этим нужно немедленно пользоваться. Потому что тогда власти твоей не будет границ. Рожденный повелевать тоскует по зависимости. Он может не выказывать этого на людях, но на то тебе и дана женская тонкость, чтобы чувствовать непроизнесенное, понимать по взглядам и жестам, покорно отдавать избраннику ключи от твоего пояса верности, чтобы при малейшем желании открывать потайной замок одним поворотом ноготка…

– Я хочу есть, – невзначай призналась заслушавшаяся было столь необычных для нее наставлений Ольга.

– С этим, милочка, тебе придется повременить, – сказала Татьяна Францевна и добавила, кивая на Софи: – Как и нам, собственно. Нас должны накормить, когда мы доедем до места.

– А долго еще?

Софи выглянула на улицу, подумала и заявила, что не меньше получаса.

– Маменька волноваться будет, – напомнила Ольга.

– Ирина Александровна знает, что мы вернемся не раньше среды. – Татьяна Францевна тоже посмотрела в окно и кивнула, как бы подтверждая расчеты Софи.

– Среды?! Но ведь сегодня еще только пятница?

– Вот именно. Поэтому нам совершенно некуда спешить.

Ольга ошалело переводила взгляд с улыбающейся женщины на задумчиво взиравшую на окно девочку. Она сразу же поверила Татьяне Францевне. Перед их отъездом мать только раз появилась из своей комнаты, была немногословна и чем-то явно удручена. Ольге она не сказала ничего, никаких слов напутствия, только кивнула и попросила… что же она попросила? Ольга не могла вспомнить. Хотя нет, она попросила ее «не капризничать». Как странно… мать как будто знала, что ей предстоит превозмогать себя, чтобы окончательно не потерять присутствие духа. Не капризничать? Или она намекала на то, что нужно безоговорочно подчиняться?

Она закрыла глаза и стала прислушиваться к движению экипажа. В детстве отец читал ей о почтовых голубях, которые, будучи отвезенными за сотни верст от дома в непроницаемых ящиках, безошибочно находили дорогу обратно. Она попробовала считать подъемы, спуски и повороты, но скоро сбилась и снова открыла глаза. Голубкой надо родиться. Ей это не было суждено. Что же ей тогда суждено?..

– Приехали, – внезапно сказала Софи, однако экипаж еще некоторое время плавно покачивало, прежде чем он замер окончательно, дожидаясь, пока Татьяна Францевна откроет дверцу.

Ольга запрокинула голову и успела заметить в образовавшемся проеме край высокого крыльца с колонной. Усадьба. Дверца захлопнулась. Софи выскользнула через другую, за которой Ольга на мгновение увидела оранжевые в закатном солнце стволы сосен. Некоторое время она лежала одна, всеми покинутая, испуганная и голодная. Наконец послышались приближающиеся голоса. Первой распахнулась дверца в изножье, Ольга ждала, что сейчас кто-то появится, она узнала голос Татьяны Францевны, но тут бесшумно открылась вторая дверца, и на лицо Ольги упала непроницаемая тьма. Девушка попыталась высвободиться, но не смогла и сразу поняла, что на нее накинули капюшон. Она невольно подумала, что такие капюшоны надевают перед охотой беркутам. Только сейчас, похоже, добычей была она сама.

– Несите ее в дом, – сказал мужской голос.

Сильные руки подхватили ее под мышки, осторожно подняли с сиденья, кто-то цепко взял ее за щиколотки, и Ольга почувствовала, что ее несут, поворачивают, вверх по ступеням крыльца, скрип двери, теплый воздух проникает под платье, она уже в доме, однако ее не оставляют, ее несут дальше, опять скрип двери, поворот, и опять вверх, вверх, когда же это кончится?..

Ольга видела себя со стороны: в помятом платье, под которым она совершенно голая, связанная по рукам и ногам, в дурацком капюшоне. Она готова была разрыдаться, но вместо этого приняла единственно правильное решение и расслабилась.

– Кладите, – сказал все тот же голос.

Ее положили животом на что-то мягкое и упругое. Кожаный диван? Скорее всего. Отпустили. Она не шевелилась. Ждала. Удаляющиеся шаги. Приближающиеся шаги. Звякает цепочка на ногах. Щелчок. Она чувствует свободу: ее наконец-то растреножили.

– Не дергайся. – Это уже голос Татьяны Францевны.

Она и не дергается, она готова ждать и терпеть. Лишь бы накормили. И не били. Ольге помогают подняться с дивана. Теперь она может идти сама. Однако никуда идти не надо. Она просто стоит и ждет, когда за спиной расстегнут наручники.

– Стой спокойно.

Куда уж спокойнее! Она хочет растереть затекшие кисти, но широкие кожаные браслеты по-прежнему сжимают запястья. Ее подталкивают вперед.

– Подними руки, – приказывает Татьяна Францевна.

Именно приказывает, не говорит. Как будто они здесь не одни, и за ними наблюдают, отчего Татьяне Францевне приходится выказывать излишнюю жесткость. А может быть, это ее обычное поведение?

Подняв руки над головой, Ольга уже не в состоянии их опустить: руки снова прикованы, только теперь не друг к другу, а к двум веревкам, нет, к двум бряцающим цепочкам, свисающим откуда-то сверху.

– Ноги поставь вместе.

Ее снова стреноживают. Свобода оказалась слишком недолгой. Ольга в отчаянии. Под капюшоном трудно дышать. Она кашляет.

– Стой тихо!

А она хотела подать голос и попросить, чтобы ее все-таки накормили. Хотя нет, наверное, лучше еще потерпеть и выждать подходящего момента. Голова слегка кружится. Цепи тянут. Запястья ноют. Ноги не держат.

Кто-то прикасается к ее груди, начинает расстегивать пуговицы на платье.

– Что вы делаете? Ее запретили раздевать.

Пальцы соскальзывают, но верхние пуговицы остаются не застегнутыми. Они как лишнее напоминание о ее беспомощности. В самом деле лишнее. Ольга знает, что не может сопротивляться чужой воле. Только очень хочется есть. Шаги удаляются. Никакого движения вокруг. Она одна.

Ольга мотает головой, трется щекой о плечо, надеясь, что таким образом сможет избавиться от унизительного колпака. Наивная, она не сразу замечает, что колпак затянут на ее шее тесемкой, а потому снять его без посторонней помощи никак не возможно. Отказавшись от попытки увидеть, где находится, она начинает прислушиваться. В этом сейчас тоже мало смысла, поскольку слышны только сковывающие ее цепи.

Стоять с поднятыми руками без движения – занятие не из легких. Стараясь подыскать хоть сколь-нибудь удобную позу, Ольга постепенно переносит вес на руки, но от этого через некоторое время затекают запястья, и она даже привстает на цыпочки, чтобы их размять.

Так проходит не менее четверти часа.

Внезапно она слышит сквозь непроницаемую для света ткань колпака приближающиеся шаги и легкое постукивание. Кто-то входит в комнату – если она в комнате, – опираясь на трость. Старик или хромой. Или и то и другое. Какая разница?..

– Как тебя зовут?

Это ее спрашивают? Ольга не уверена и молчит.

Твердый кончик палки – трости? – упирается ей в грудь, упирается больно, царапая голую кожу в том месте, где расстегнуты пуговицы.

– Как тебя зовут?

– Ольга…

– Полное имя!

– Ольга Юрьевна… Колмакова…

– Хорошо. – Палка съезжает по животу на бедро. – И сколько тебе лет?

– Семнадцать.

После короткой паузы:

– Девственница?

– Да, – торопливо отвечает Ольга. Она уже не задается вопросами, кому и зачем это все нужно, она устала и спешит, надеясь, что тем скорее закончатся ее мучения.

– Очень хорошо. Ты знаешь, куда тебя привезли?

– Нет.

Она уже обратила внимание на то, что голос такой же жесткий и колючий, как кончик палки, который сейчас подцепляет подол ее платья и неумолимо тащит его вверх, открывая все, что тот только что скрывал, до самого пупка и даже чуть выше.

– Ты хочешь остаться у меня?

Она застигнута врасплох. Разве ее желания кто-нибудь спрашивает? Разве она не бессильная пленница чьей-то прихоти? Потом она понимает, что если ответит отрицательно, ее могут вышвырнуть на улицу и вообще не накормить. Голод учит ее жить одним мгновением…

– Да…

Подол опускается. Слышен невнятный шепот. Шаги обходят ее слева. Кто-то жарко дышит ей в затылок. Задирается подол сзади. Это уже не палка: сухая ладонь ложится на правую ягодицу и слегка сжимает ее. Даже под колпаком Ольга невольно зажмуривается. Ладонь сравнивает упругость обеих ягодиц.

– Пожалуй, я приму тебя, – говорит голос и обращается к кому-то, кто все это время был здесь: – Покажите Ольге Юрьевне ее комнату. Через полчаса мы будем ужинать.

Постукивание в ритме неторопливого шага опять удаляется и в конце концов исчезает вообще.

Руки отстегиваются от цепей. Оковы на ногах тоже открыты, и теперь Ольга может идти. Ее берут за плечи и подталкивают вперед. Она чуть не падает, но сохраняет равновесие и только больно стукается бедром обо что-то твердое.

– Осторожно, – слышится сзади голос, и это голос Татьяны Францевны.

Ольга испытывает удивительно приятное ощущение подчинения чужим рукам, задающим сейчас направление. Она невольно представляет себе, как ее подводят к пропасти и позволяют сделать последний шаг. Она не в силах этому помешать, она может только надеяться на то, что этого не произойдет. Делая шаг за шагом в неизвестность, она невольно осознает, что уже почти любит эти непредсказуемые невидимые руки…

Обещанные полчаса до ужина Ольга провела в полном одиночестве и мраке, лежа на чем-то жестком и пахнущим пылью. Затхлый воздух, окружавших ее со всех сторон, наводил на мысль о подземелье. Как ни странно, она не помнила, чтобы по дороге сюда ей приходилось спускаться по ступеням.

Перед тем, как оставить ее, с Ольги сняли капюшон. Она уже лежала и успела заметить в проеме закрывающейся двери невысокую мужскую фигуру. Вместе с незнакомцем ее покинул свет, сменившийся непроглядной тьмой. Обретя свободу рабыни в клетке, Ольга осторожно воспользовалась ею, села, спустила ноги на пол и вытянула перед собой руки. Ощупав пустой воздух, она медленно встала и прежде всего двинулась в том направлении, где была дверь. Дверь обожгла ее холодом металла. Присев на корточки, Ольга поискала замочную скважину, но так ничего и не обнаружила и поняла, что скорее всего заперта снаружи на засов. Опять встала и начала передвигаться вдоль стены, оглаживая ее ладонями. Так она скоро описала круг по периметру комнаты и снова уперлась коленями в твердый угол лежанки.

Легче всего в звенящей тишине было прислушиваться к себе самой, и потому Ольга услышала жалкие оклики внутреннего голоса, подсказывавшего ей, что в ее положении лучше не тратить время на поиски несуществующего, отчего аппетит разыгрывается с еще большей силой, а лечь и постараться ни о чем не думать. Она так и поступила, и первое, что сразу же всплыло у нее в сознании, было детское восприятие употребляемой почти во всех книгах фразы «И тут ему в голову пришла мысль…». Неужели авторы действительно имеют в виду, что до этой самой мысли голова героя была пуста и не обременена ровным счетом никакими, даже самыми примитивными размышлениями? Ольге же до сих пор, а теперь – особенно, подобная бездумность представлялась обидным ляпсусом человеческого языка: никто не может жить, не думая в режиме того же сердца, остановка которого равносильна смерти. Сейчас ей больше всего хотелось ошибаться в своих предположениях и обладать даром «безмыслия», ибо она была совершенно уверена в том, что отсутствие работы ума дарует более легкое, а следовательно – и более быстрое преодоление времени с его тревогами и сомнениями.

Прошло, по всей вероятности, никак не меньше часа, когда она вышла из полузабытья и поняла, что ее обманули. Ужина не будет. Но почему? Чем она заслужила подобного издевательства? А может быть… может быть, ее вовсе не обманывали. О ней просто забыли! Заперли на наружный засов в тюремной камере и оставили умирать от голода и жажды. Нет, этого просто не может быть. Она же им, все равно кому, нужна. За нее можно даже получить выкуп, если цель ее похищения заключалась именно в этом. Хотя, похитители не могут не знать о судьбе, постигшей ее отца, и догадываться, что получили в заложницы бесприданницу. Но ей-то от этого не легче. Умирать-то ей. В одиночестве. В неизвестности. В темноте…

– Эй… – окликнула Ольга неизвестно кого. Приподнявшись на локте и глядя в том направлении, где должна была находиться дверь, она крикнула еще раз: – Эй!

Наслушавшись ответной тишины, Ольга в отчаянии вскочила с лежанки, споткнулась, чуть не подвернула ногу, ойкнула и оказалась упирающейся обеими ладонями в уже знакомый холодный металл. Глотая невидимые, но от того не менее горькие слезы, она сжала кулачок и нанесла двери сильный удар, оставшийся… беззвучным. Попробовала еще: металл был слишком толстым и тяжелым, чтобы загудеть.

И тут дверь сама собой подалась и начала открываться внутрь.

Ольга потрясенно отпрянула вглубь комнаты, чтобы увидеть, как ширится разлитая по полу полоска света, и фигуру, стоящую у ее истока. Все тот же мужчина, который привел ее сюда, совершенно незнакомый. Невысокий, плотно сбитый, с короткой стрижкой и внушительным подбородком, рассеченным пополам глубокой ямкой. Теперь она видела, что одет он в старомодный бархатный камзол пурпурного цвета и серые, вероятно шелковые, бриджи.

Пока мужчина молча смотрел на нее, у Ольги возникло желание броситься к нему и потребовать объяснений, расплакаться, накричать на него и взмолиться о том, чтобы ее покормили. Однако он опередил ее, сделав знак приблизиться. Теперь она уже подчинялась его воле и потому не чувствовала сил поступать по-своему.

Когда она подошла, мужчина отодвинулся в сторону, освобождая проход. Ольга переступила через порог и обнаружила, что стоит в коридоре, ведущем к лестнице. Значит, она все-таки спустилась сюда и не заметила этого. Как странно. Правда, за спиной мужчины коридор шел в противоположном направлении, она не видела точно, куда, однако, вероятно, ее привели как раз оттуда. Куда теперь?

Незнакомец указал взглядом в сторону лестницы. Повернувшись, Ольга услышала за спиной лязг закрывающейся щеколды. Правоту ее догадки подтверждало и то, что на пути по коридору она миновала еще четыре металлические, закрытые на засов двери. Судя по всему, она тут не единственная пленница.

Мужчина шел следом, не прикасался к ней, не заговаривал. На мгновение Ольга подумала, что сейчас еще сильнее покорна чужой воле, чем когда слепо переступала ногами, направляемая посторонней рукой.

Начался подъем по лестнице. Высокие пролеты создавали ощущение, будто они забираются на башню. После первого пролета перед Ольгой открылся вид на просторную гостиную, ограниченную с противоположной стороны огромными окнами, занавешенными тяжелыми синими гардинами. Гардины были раздвинуты. В одном из окон мутно переливался лунный диск, свидетельствовавший о наступлении ночи. При свете ламп Ольга различила в глубине заставленного роскошной мебелью пространства Татьяну Францевну, полулежащую на подушках отделанного под золото дивана, и Софи, стоящую боком к ней под витой колонной бронзового канделябра. Обе женщины уже успели переодеться и теперь были облачены в шелковые домашние халаты, темно-синий и светло-розовый соответственно. Ольга подумала, что в подобных халатах можно не только совершенно спокойно принимать гостей, но и самой без зазрения совести появляться в обществе.

От созерцания этой идиллической сцены Ольгу отвлек ее провожатый, уже начавший подниматься по лестнице дальше. Обитательницы гостиной не обратили на них ни малейшего внимания, занятые, вероятно, беседой, которая была с такого расстояния просто не слышна. Ольга последовала за мужчиной, стараясь погромче цокать каблучками по ступеням. На середине пролета она еще раз бросила взгляд на гостиную, ожидая, что ее все-таки заметили, однако край потолка уже скрыл и золотой диван, и бронзовый канделябр.

<В этом месте часть рукописи зачеркнута>

– Куда мы идем? – не выдержала наконец Ольга, когда они миновали второй пролет, оставили позади подобие первой гостиной, только пустое, с голыми стенами и окнами и погруженное в полумрак, в котором при свете все той же луны девушка не сразу различила силуэты двух лежащих на полу овчарок, и стали подниматься еще выше. – Почему вы ничего мне не говорите?

Не оглядываясь, мужчина так же молча шел вверх. Ольга решила, что он просто глухой, и не нашла ничего лучше, как покрепче ухватиться за перила и идти дальше.

Когда третий пролет остался позади, странный провожатый, не дожидаясь, пока девушка догонит его, свернул с лестницы и исчез за углом. Ольга на какое-то мгновение замешкалась, осознав, что сейчас, вероятно, самый подходящий момент для того, чтобы повернуться и броситься наутек, однако ничего подобного она не совершила, а вместо этого только перевела дух на последней ступеньке и поспешила вдогонку за мужчиной.

За углом оказался почти такой же коридор, по которому ее пять минут назад выводили из темницы, только этот был еще уже, а потолки еще ниже. Во всю длину стен висели старые, слегка похожие на распоротые мешки гобелены, запечатлевшие заурядные придворные утехи: охоту на кабана, игру в мяч, скачки, катание на лодках и не то дуэль, не то начало сражения. Гобелены всегда производили на Ольгу гнетущее впечатление. Они казались ей саванами умерших и наводили на мысли о могильном прахе. Куда как приятнее было бы ей сейчас увидеть живописные итальянские акварели или даже голландские натюрморты. При воспоминании о надрезанных лимонах и перевернутых кверху лапками фазанах она сглотнула слюну и из последних сил нагнала провожатого, который уже распахивал перед ней дубовую дверь, держа за толстое бронзовое кольцо, поскрипывающее в пасти маленького льва.

Из-за двери пахнуло жаром. Удивленная этому обстоятельству, Ольга опасливо заглянула внутрь и была поражена открывшейся ей картиной.

Прямо напротив нее возвышалась арка огромного, в человеческий рост камина, в адском зеве которого, едва прикрытого намордником решетки, полыхал прирученный огонь. Перед камином лежала шкура бурого медведя с головой, обращенной к двери. В круглых зрачках каким-то странным образом плясали всполохи пламени. Пространство между камином и шкурой составляло не более двух шагов и было выложено водянисто поблескивающим мрамором.

Слева от камина Ольга заметила сидящего в массивном кресле седого мужчину в домашнем шелковом халате алого цвета с золотыми вкраплениями. Мужчина был ей не знаком, и она сразу же переключила внимание направо, туда, где под раскидистой комнатной пальмой стоял на одной ножке стол, весь, как показалось ей, заваленный яствами. Она сразу же рассмотрела большую вазу с тропическими фруктами и серебряный чайник, однако захлестнувшие ее с порога запахи красноречиво говорили о том, что этим угощение явно не ограничивается: пахло специями, луком и хорошо прожаренным мясом.

Ольга утратила способность рассуждать. Остались только инстинкты. Но именно инстинкты подсказали ей в последний момент, что во всем этом великолепии непременно нужно ждать подвоха.

Она остановилась на пороге, в шаге от медвежьей головы и постаралась сосредоточиться на хозяине комнаты. Тот поднял на нее прозрачный взгляд маленьких глаз, сделал жест немому слуге, и Ольга услышала, как дверь за ее спиной закрылась. Они остались одни.

Ольга чувствовала, что ее рассматривают. Она буквально осязала всем телом медленно скользящий по платью взгляд, колкий и внимательный, не упускающий ни одной детали и в то же самое время умиротворенно равнодушный. Она читала о том, что взгляд незнакомого мужчины может раздевать понравившуюся ему женщину. Сейчас она была в праве ожидать того же, тем более что все предшествовавшие этому причудливому свиданию приготовления тому способствовали, однако ее не покидало волнительное ощущение, будто их надежно разделяет платье, изрядно помятое, запылившееся в дороге и, собственное, единственное, что на ней осталось, но все же взгляд не проникал под него.

В следующее мгновение она подумала, что поняла природу этого неожиданного для нее открытия. Мужчина наверняка отлично сознавал, что если прямо сейчас потребует, хотя нет, просто скажет, чтобы она разделась, Ольга сделает это если и не с охотой, то без лишних колебаний, поскольку от ее сговорчивости могло зависеть, когда ее допустят к заветному столу. Он знал это, видел по ее устремленному в пол и чуть в сторону взгляду, хотел сказать – и не говорил. Ему достаточно было того, что и она это знает.

– Что ты застыла на пороге? Проходи. Ты, должно быть, проголодалась за день.

Голос был еще сквернее, чем глаза. Но то, о чем он говорил, звучало как буколическая песня…

– Прости, что не могу предложить присесть, – продолжал со своего места хозяин. – Как видишь, кроме моего допотопного кресла да пола в этой комнате сидеть просто не на чем. Так что придется тебе откушать стоя. Ты не возражаешь?

Ольга отрицательно мотнула головой, уже не имея возможности ответить, потому что набила рот чем-то вкусным и сочным. Она была счастлива.

Чудовищная по своему бесстыдству трапеза продолжалась несколько минут в полном молчании. Постепенно к Ольге стало возвращаться сознание того, что же на самом деле с ней происходит, и она с ужасом увидела себя со стороны, полоумно улыбающуюся, перепачканную всевозможной снедью, жадно пожирающую с нескольких блюд одновременно, руками, облизывая скользкие пальцы, стоя боком к совершенно незнакомому ей мужчине, хозяину этого дома, к ее хозяину…

Она с трудом заставила себя остановиться и выпрямилась.

На нее смотрел человек лет шестидесяти пяти, хотя, может быть, и старше, о чем нельзя было судить по по-прежнему густым, но уже покрытым пепельной сединой волосам, которые, вместе с близко посаженными глазами, большим носом и узким ртом делали его похожим на волка. Лицо его и в самом деле сужалось в направлении подбородка, скрытого узкой бородкой, опоясывавшей губы и обрывавшейся на скулах. Если бы черты этого недоброго лица были несколько изменены и обрели большую выразительность, Ольга с готовностью окрестила бы его «Мефистофелем», образ которого никогда не вызывал в ней должной неприязни и был скорее притягательным, каким и следовало быть пороку в глазах невинной девушки. Однако сидевший перед ней человек не обладал даже отрицательным обаянием, он был обыкновенным «дяденькой с бородкой» и тем казался ей только еще более опасным.

– Как тебе мое угощенье? – поинтересовался тот, глядя сквозь Ольгу и поигрывая тростью.

– Спасибо… Очень вкусно…

– Посмотри на меня.

Но она как раз смотрела на него!

На мгновение ей подумалось, что собеседник слеп. Однако следующая его фраза рассеяла ее сомнения:

– У тебя красивые волосы, девочка. Подойди, я хочу их потрогать.

Она послушно приблизилась к креслу и слегка наклонилась навстречу поднявшейся с подлокотника руке. Его пальцы были похожи на лапки большого паука, ухватившегося за кончики локонов и побежавшего вверх с такой быстротой, что девушка невольно отпрянула. И чуть не вскрикнула от боли: пальцы не пускали ее и тянули голову назад. Она закусила губу и снова наклонилась. Разве могла она рассчитывать на что-либо другое?..

Прямо перед собой она теперь видела алый блеск халата, от которого исходил чужой ей запах, запах силы, власти и желания. Она расслабила мышцы шеи и прижалась лбом к прохладному шелку.

Тут пальцы отпустили ее. Она не сразу поняла, что с ней все еще играют, и не поднимала головы, пока мужчина не велел ей снова посмотреть на него. Взгляды их встретились. Нет, она не увидела в них никакого желания. Все это ей только казалось.

– Открой рот.

Она машинально послушалась и опять почувствовала пальцы, которые теперь осторожно сдавили ее нижнюю губу и оттянули, чтобы их хозяин мог лучше рассмотреть ее ровные зубы. Лицо мужчины было совсем близко. Пока он изучал ее зубы, она рассматривала волоски его бородки, обнаруживая, что на самом деле стрижка не такая ровная, как кажется на расстоянии. Старалась при этом не дышать, не уверенная в чистоте дыхания после еды.

– Высунь язык.

Ольга отвлеклась и, высовывая, как ей велели, язык, слегка прикрыла веки. Опомнившись через мгновение, она поняла, что все те же пальцы трогают ее влажный язычок, хотя со стороны могло показаться, что это она их лижет.

– Хорошо. – Мужчина подтолкнул ее за подбородок, и Ольга выпрямилась. – Подай-ка мне бокал. Вон там, на камине.

Она приблизилась к камину, приятно успокаиваясь исходящим от него теплом, и увидела стакан из толстого стекла, который никогда сама не назвала бы «бокалом». Но хозяину виднее. В стакане на одну четверть была налита желтая жидкость. Ольга по запаху сразу определила, что это коньяк: отец частенько приносил домой бутылки, которые дарил по разным случаям своему начальству, статскому советнику Плотвину. Иногда эти бутылки оставались дома, и отец пил их с гостями. Несколько раз она видела, как он уходит с бутылкой к себе в кабинет, и ей становилось смешно, а однажды она не выдержала и втихаря пригубила из початой, оставленной без присмотра на кухонном столе, обожгла горло, дико закашлялась и с тех пор считала отца все равно что глотателем огня.

Когда Ольга вернулась и вежливо протянула мужчине бокал, он отрицательно покачал головой, улыбнулся своим мыслям и кивнул на стоявшую поодаль мраморную консоль с цветком в керамическом горшке.

– Поставь пока туда.

Это было испытание. Значительно менее трудное, чем она могла бы ожидать, но совершенно на первый взгляд никчемное, а оттого сбивающее с толку возможной своей подоплекой. Ее просто попросили переставить коньяк с камина на консоль.

– Сядь.

Ольга оглянулась, хотя прекрасно знала, что садиться ей не на что: только что она была вынуждена стоя ужинать. Она уже не скрывала растерянности и понимала, как комично смотрится со стороны. Особенно в глазах этого непостижимого человека, все нарочно подстроившего и теперь ехидно упивающегося ее унижением. Неожиданно он сам пришел к ней на помощь:

– Вот сюда, на подлокотник.

Она осторожно присела и сразу же почувствовала коленом его сухую ладонь, которая не ласкала, а просто легла на ее ногу, как ложится на брюхо поверженной антилопы лапа разгоряченного удачным прыжком льва. Эту сцену она видела на картине, впечатлившей ее в гостях у одного из близких друзей отца, куда их года два назад пригласили на крестины маленького сына хозяев…

Ольга перевела медленно скрывающийся за пеленой слез взгляд с красивой, уверенной в своих действиях руки на бородатое лицо. Странная догадка заставила ее вглядеться в него попристальней… Что, если не было бы этой самой бороды? Превозмогая нахлынувший на нее страх, Ольга постаралась напрячь воображение. Лицо. Борода. Борода без лица. Лицо без бороды… Так она и знала! Она уже видела этого человека. Видела именно там, на крестинах лысого ребенка, куда пришли многие из коллег Юрия Мироновича. Как же много значит для внешности мужчины, есть ли у него растительность на лице, или он предпочитает красть у себя по несколько минут каждое утро на ее тщательное удаление…

Ольга судорожно думала о том, как зовут ее заочного знакомца, однако мысли путались, а близость разгадки причины всего того, что происходило с ней до сих пор, не позволяла сосредоточиться.

– Ты знаешь, зачем ты здесь?

Нет, ей все равно не разгадать этого сейчас. Ее о чем-то спросили?

– Простите, я не поняла…

– Это очень плохо. Ты должна учиться слушать, когда с тобой разговаривают. Иначе тебя ждут не только неприятности, но и разочарования.

Смысл последней фразы остался для Ольги неясным, что, правда, в нынешнем ее положении, не имело сколь нибудь существенного значения.

– Простите…

– Это излишне. Итак, скажи мне, по дороге сюда тебе объяснили, зачем ты здесь?

– Нет…

– Как, совсем ничего? – в голосе было искреннее удивление.

Ольга постаралась вновь напрячь память.

– Мне сказали, – неуверенно начала она, – что у меня будет свидание… и что оно очень важное и для меня, и для моего отца… и что я должна всех слушаться…

– Всех слушаться ты не должна. – Рука оставила в покое ее колено и заскользила выше, увлекая за собой подол. Замерла на середине бедра. – Только меня.

– Хорошо…

Старик остался явно доволен ответом. Пальцы его слегка дрогнули, но выше подниматься не стали.

– Ты наелась?

– Да, спасибо.

– Теперь снова подай мне бокал и можешь ступать. Пока я больше не хочу тебя видеть. Спокойной ночи.

Откуда ни возьмись в руке хозяина возник колокольчик, на звон которого явился все тот же слуга с рассеченным надвое подбородком. Не решив еще, радоваться ли ей или обижаться, Ольга встала с подлокотника и, как была, боясь даже одернуть платье, направилась мимо огромного камина к распахнутой двери. Ее била мелкая дрожь.


_______________


Ольга


У обезьяны были совершенно человеческие внимательные глаза, голубой взгляд которых не отпускал Ольгу ни на мгновение. Мартышку звали Стася, и она была приставлена к девушке в качестве соглядатая.

Сейчас они обе, Стася и Ольга, сидели на тяжелых чугунных лавках с изящными витыми спинками, в тени и аромате сиреневых кустов, ели фрукты из стоявшей между ними прямо на траве корзины и рассматривали друг друга. Стася была в теплой вязаной попоне зеленого цвета, надетой через голову, и такой же зеленой шапочке, делавшей ее похожей на маленького бравого солдата. Ошейник был замаскирован под белое жабо, а поводок к нему лежал здесь же, на лавке, ни к чему не пристегнутый.

В отличии от обезьяны, Ольга была почти раздетой, в одной узкой набедренной повязке, правда, и ее шею стягивал ошейник, не такой красивый, как у Стаси, но зато надежно прикованный за прочную цепочку к одной из ножек лавки. Сидеть на голом железе было холодно и жестко, однако Ольга старалась не думать об этом и тщательно пережевывала сочную грушу. Она радовалась тому, что руки и ноги ее свободны и при желании она может даже встать и походить вокруг лавки, чтобы немного согреться.

Когда их около часа назад привели и посадили сюда, солнце еще стояло высоко и приятно припекало. Теперь тень от кустов удлинилась, накрыла собой лавку Ольги и красноречиво напомнила о приближающемся вечере. Втором вечере ее странного плена…

День в чужом именье начался с того, что в комнату Ольги, все ту же, лишенную окон темницу, вошла Татьяна Францевна, стройная, в легком синем платье, напоминавшем фасоном тунику и оставлявшем обнаженным левое плечо. Ее сопровождал вчерашний слугй, по всей видимости, единственный в доме. Слуга остался стоять в дверях и наблюдать за женщинами. Татьяна Францевна ни словом не обмолвилась о вчерашнем Ольгином свидании, поинтересовалась, как та себя чувствует, сообщила, что уже шесть часов утра (Ольга никогда еще не вставала так рано!) и что пора умываться и завтракать, поскольку сегодня им обеим предстоит немало важных дел. К «важным делам», как выяснилось впоследствии, относился, в частности, холодный душ, после которого Ольга не могла согреться до тех пор, пока не отхлебнула из маленькой чашечки горячей жидкости, оказавшейся крепко сваренным кофе. Пить пришлось стоя, кутаясь в мокрую простыню, служившую одновременно и одеждой и полотенцем. Слуга молча держал поднос и ждал, пока она не поставит чашку обратно. Все это происходило в одном из подвальных помещений, мокром и, вероятно, никогда не отапливавшимся. Сам «душ» заключался в том, что Татьяна Францевна стояла посреди просторной, но с подавляюще низким потолком комнате, выложенной зеленоватым кафелем, и методично поливала скорчившуюся у стены голую Ольгу из черного шланга. Несчастная девочка была вне себя от ужаса, но стойко выдержала пытку, не проронив ни слова. Прежде чем накинуть на нее простынь и позвать слугу с подносом, Татьяна Францевна заставила подопечную попрыгать, поприседать, покрутить бедрами, размять плечи и несколько раз отжаться от покрытого лужами скользкого пола. Под конец она заявила, что проделывая это каждое утро, Ольга скоро укрепит свое здоровье и приобретет необходимую физическую форму. Для чего именно необходимую, она не уточнила.

За душем и гимнастическими упражнениями последовал вполне сносный завтрак по-французски: с круасанами, вареньем и маслом. На закуску был предложен сыр, однако Ольга вежливо отказалась, памятуя о своем вчерашнем унижении, когда с жадностью набросилась на еду, забыв всяческие приличия. Приятнее всего было то, что ей позволили сесть за стол да еще и надеть по такому случаю свое обычное платье. Она не могла не отметить про себя ту немаловажную особенность, что раздеваться ей до сих пор приходилось только в присутствии женщин. Это обстоятельство говорило о том, что хозяин ее – мужчина, не лишенный хотя бы одной человеческой эмоции: ревности.