ПРЯНОСТЬ

Роберт А. Вебстер

Переводчик:   Павел   Козлов

ПРЯНОСТЬ

Автор: Роберт А. Вебстер

Авторские права: © Роберт А. Вебстер, 2025 год

Переводчик: © Павел Козлов, 2025 год

Издатель: Tektime

Обложка: © Роберт А. Вебстер, 2025 год

Все права защищены.

Автор или авторы заявляют о своем моральном праве в соответствии с Законом об авторском праве, промышленных образцах и патентах 1988 года быть указанными в качестве автора или авторов данного произведения. Никакая часть данной публикации не может быть воспроизведена, скопирована, сохранена в поисковой системе или передана в какой-либо форме или какими-либо средствами без предварительного письменного согласия владельца авторских прав, а также не подлежит никакому иному распространению в любом переплете или обложке, кроме переплета и обложки исходной публикации, и без наложения аналогичного условия на последующего покупателя. Название данной книги зарегистрировано в каталоге CIP Британской библиотеки.

Благодарю вас за уважение к труду автора.

Веб-сайты:

http://www.buddhasauthor.com/

http://stormwriter.weebly.com/

https://www.stormwriter.net/

Социальные сети:

Facebook- https://www.facebook.com/Buddhasauthor

Twitter- https://twitter.com/buddhasauthor

Предисловие

Тьма опустится на народ Камбоджи.

Обезлюдевшие дома.

Опустевшие дороги.

Страной будут править варвары без веры.

Слоны будут бродить по брюхо в крови.

Выживут только те, кто глух и нем.

Древнее камбоджийское пророчество

-1- Страх   и   ненависть

       Рота вышла из деревянной хижины, улыбнулась, заправила пряди черных волос за уши, спустилась по скрипучим ступенькам и подошла к сыновьям.

       «Равут, сбегайте с братом за *трор-беком к ужину».

Подросток поднял глаза на нее и недовольно вздохнул, не желая прерывать игру с младшим братом.

«Да поживее, Равут», — добавила мать, погрозив пальцем.

«Ладно, пошли, Оун», — сказал Равут, вставая.

Он взял брата за руку, и они отправились в джунгли.

В воздухе висела влага и было невероятно душно, Равут утер рукой пот со лба и посмотрел на Кардамоновые горы.

«Эх, был бы я птицей, так сразу и умчался бы вверх, в горную прохладу, — улыбнулся он Оуну. — Да и трор-бека там должно быть хоть завались».

       Оун радостно закивал головой — он любил есть трор-бек, похожий на маленький круглый арбузик с белой хрустящей мякотью внутри. И тут Равуту пришла в голову шальная мысль.

***

       Шел 1975 год, и в затерявшейся в джунглях деревушке ничего не знали о том, что творится в Камбодже. Война в стране заканчивалась, но вместе с этим начинался новый кошмар — геноцид, коснувшийся каждого камбоджийца.

***

       По лицу Равута градом катился пот. Ранки на руках немилосердно болели, когда вместе с попавшим в них соленым потом они терлись об изношенную рукоятку мачете. Он снова поднял ноющую руку и принялся рубить молодую поросль. Его мучила жажда, он бесконечно устал, но надо было держаться ради спокойствия младшего брата.

«Мы заблудились, Равут?».

В дрожащем голосе Оуна слышался страх.

Равут обернулся и виновато взглянул на его замызганное личико. Это по его вине они заблудились, из-за него сбились с тропы. Мать сто раз говорила ему ходить только привычными тропами, но он не послушался.

Мальчишки знали джунгли, окружавшие их уединенную деревушку, где поколениями жила их семья, питаясь тем, что давали им джунгли с их изобилием растительности и водившейся в них живности. Сбором фруктов и овощей в джунглях уже не первый год занимались Равут и его младший брат. И всегда ходили одной и той же дорогой. И вот поди ж ты, сегодня они решили поиграть в первопроходцев, надеясь обнаружить новое место, где полно чего-нибудь съедобного.

Равут и Оун уже больше часа плутали по джунглям, заблудившись в густом, никак не отпускающем их подлеске. Собрав последние силы, Равут прорубил путь через толстую лиану, и мальчишки выбрались на поляну. Равут улыбнулся:

«Ничего с нами не случится, — подбодрил он брата, хотя сам вовсе не был в этом уверен. — Немного отдохнем и пойдем дальше».

«Глянь-ка, Равут, — показал Оун на какое-то странное растение, гнездивщееся в расщелине между небольшими каменистыми выступами. — И там еще какая-то дыра между камнями. Может, вход в пещеру».  

Они подошли к непонятному растению, Равут наклонился и заглянул в пещеру.

«Ну и что там? Большая?», — спросил Оун.

       «Не знаю, там темно, ничего особо не видно, — отозвался Равут, просунув голову и плечи в пещеру. — Но я могу протиснуться туда и посмотреть».

«Дурак, что ли?!, — перепугался Оун. — Бежим скорей отсюда. Может, там зверюга какая прячется».

Равут послушался младшего брата и не полез внутрь.

И тут Оун заметил какое-то  необычное растение да и вырвал его с корнем. Сверху золотистая головка с семенами, похожая на луковицу, на ней бороздки по кругу. Длинный тонкий стебель с крупными зелеными листьями вроде китайского латука и небольшой белый корень, похожий на морковку.

«Странное какое-то. Что это?», — спросил Оун и передал растение Равуту.

«Понятия не имею, первый раз вижу. Отнесу домой, мама все знает. Может, вкусное», — ответил Равут, понюхав верхушку растения.

Родители еще в раннем детстве научили его, как распознавать ядовитые растения, а потому Равут знал, что это растение съедобное.

«Тьфу, сплошная горечь», — поморщился он, разжевывая листик. — Может, станет вкуснее, если сварить».

Вдруг они услышали, как треснули ветки, а листва на деревьях затрепетала. Мальчишки остолбенели от ужаса, когда из подлеска вышел молодой тигр и остановился в нескольких щагах от них.

Индокитайские тигры — совсем не редкость в джунглях, окружающих Кардамоновые горы. Они стараются держаться подальше от людей, поскольку считают их слишком шумными и совсем невкусными. Однако эти двое мелких людишек откуда-то взялись на любимом лежбище тигра и мешают ему спокойно поваляться на солнышке.

Равут сунул странное растение в карман, они с Оуном подхватили свои мачете и направили их на тигра.

Тот с глухим рычанием расхаживал перед мальчишками.

«Медленно уходим», — скомандовал Равут, напрягая все мышцы для отражения возможного нападения.

Не сводя глаз с раздраженно рычащего тигра, расхаживающего перед ними и свысока поглядывающего на них, перепуганные братья попятились к густым зарослям.

Когда лаз в пещеру освободился, тигр подошел к нему, задрал ногу и пометил свои владения. Потом глянул на мальчишек и исчез в пещере.

А Равут и Оун со всех ног бросились в джунгли.

Минут двадцать они мчались напролом сквозь заросли, пока, наконец, не выбежали на поляну, покрытую знакомой растительностью. Они остановились, перевели дух и обрадованно разулыбались.

«Трор-бек! Ура! Теперь я знаю, где мы находимся», — облегченно воскликнул Равут.

«Ура-ура! Хватаем, сколько сможем, и бежим скорей домой», — еще больше обрадовался Оун.

***

       До деревни мальчишки добрались только вечером. Они боялись, что мать задаст им хорошую трепку. Однако дома никого не было — все деревенские собрались в большой общинной хижине в центре деревни. Ничего не понимая, Равут с Оуном прокрались мимо нее и побежали домой. Они знали, что отец рано утром отправился в *Кохконг, чтобы продать там свои безделушки, и не ждали его возвращения до завтра. Однако же, добравшись до своей хижины на сваях, они увидели снаружи велосипед отца. Поднявшись по ступенькам наверх, они увидели на столе какую-то квадратную черную холщовую сумку. Совсем сбитые с толку, братья бросили непонятное растение вместе с овощами в тазик и побежали в общинную хижину.

«Что стряслось?», — спросил Оун.

«Без понятия. Сам о том же думаю. Чего это вдруг отец вернулся так рано, и что в той сумке на столе», — отозвался Равут.

Тем временем они уже оказались возле просторной общинной хижины. Из дверного проема они увидели свою мать, сидящую на полу. Отец со слезами на глазах и выражением ужаса на лице что-то рассказывал потрясенным жителям деревни. Равут и Оун присели на пол рядом с матерью.

«Что случилось, мам? Чего отец так испугался и весь поцарапанный? И обращается ко всем как староста вместо Рена?», — спросил Равут.

Он взглянул на перепуганную мать, и та шепнула в ответ:

«Рен мертв, а твой отец рассказывает людям о том, что произошло в Кохконге, так что молчи и слушай. Он скоро закончит, потом все объясним».  

Рота старалась не выдавать обуявшего ее страха ради спокойствия детей.

Потрясенный непонятными событиями Равут оглядел собравшихся жителей деревни и увидел детей Рена, сгрудившихся вокруг плачущей матери на другом конце хижины и утешающих друг друга. Там были и другие семьи, чьи родственники тоже не вернулись. Равут и Оун пропустили почти весь рассказ отца, однако, глядя на лица собравшихся, поняли, что случилось что-то ужасное. Закончив свой рассказ, отец подсел к Роте и сыновьям.

«Что стряслось, пап?», — поинтересовался Равут.

«Нам надо много чего успеть сделать, — ответил убитый горем отец, Ту. — Пошли домой, там все объясню».  

Они поднялись и потянулись к выходу из общинной хижины. Остальные деревенские тоже мало-помалу разбредались по домам.

***

       Братья умостились вместе с отцом на камрале, соломенной циновке, и пока Рота чем-то смазывала Ту его царапины, тот поведал сыновьям свою леденящую кровь историю.

«Мы с Реном и остальными поехали на границу Таиланда и Камбоджи продавать наши поделки. Сначала все шло как обычно. Мы остановились за погранзаставой, где всегда оставляем велосипеды».  

Ту поморщился, когда Рота нанесла жгучий бальзам на глубокую царапину, а затем продолжил.

«Никого из военных на заставе не оказалось. Вместо них там была какая-то молодежь, одетая в черную форму с красно-белыми клетчатыми шарфами, которая толпилась у большого строящегося заграждения на контрольно-пропускном пункте. Они грозили рабочим винтовками, поторапливая их. Было видно, что на границе с Таиландом стоят встревоженные вооруженные тайские солдаты, поэтому я остался с велосипедами, Рен пошел выяснить, что там такое, а остальные отправились поджидать автобус с туристами. Я видел, как Рен подошел к одному из тех парнишек, и как тот, завидев его, направил на него свою винтовку.

Видно было, что Рен испугался, когда пацан стал орать, что он «солдат армии красных кхмеров», и что Камбоджей теперь правят они».

Ту взглянул на сыновей и добавил:

«Пацан примерно твоего возраста, Равут».

Оун и Равут видели, как отца бьет нервная дрожь, когда он продолжил свой рассказ:

«Кто-то из тех вооруженных пацанов крикнул, что подъезжает автобус, и остальные красные кхмеры засуетились вокруг него. Они вытолкали перепуганных иностранцев из автобуса в поджидавшую их толпу, а следом повышвыривали и их вещи, стараясь побольнее попасть ими в туристов. Иностранцы похватали, что успели, из своих пожитков, и красные кхмеры выпихнули их через камбоджийскую границу на нейтральную полосу. Тайские солдаты направили оружие на приближающуюся толпу иностранцев, красных кхмеров и наших деревенских, которые кинулись на подмогу, а я остался там, где стоял».

       Ту взял со стола черную сумку и продолжил:

       «Я видел, что туристы забрали не все свои вещи, поэтому забрался в пустой автобус и порылся там. Мне доводилось видеть на туристах похожие сумки».  

Он открыл сумку, достал фотоаппарат Polaroid и показал его своим любознательным сыновьям.

«Потом я вернулся к велосипеду, примотал сумку к рулю и стал смотреть дальше, что происходит на границе. Толпа подошла к тайским солдатам и остановилась. Красные кхмеры толкали насмерть перепуганных иностранцев вперед и что-то орали тайцам, но я не мог ничего расслышать. Туристы побежали к солдатам. Те, продолжая целиться в красных кхмеров, расступились и пропустили иностранцев, которые тут же скрылись за военными. Все кхмеры развернулись и с шутками-прибаутками, посмеиваясь, двинулись обратно через нейтральную полосу на территорию Камбоджи».  

«Ты в порядке, пап?», — спросил Равут, когда отец замолчал и стал тереть глаза.

Ту кивнул и продолжил свой печальный рассказ:

«Рен и наши деревенские вроде как теперь хорошо ладили с красными кхмерами. Они смеялись и шутили между собой, шагая назад на нашу территорию. Я успокоился и чуть было не побежал к ним, надеясь, что никто не видел, как я стащил фотоаппарат».  

Голос Ту дрогнул:

«Мое спокойствие сменилось диким ужасом, когда молоденький красный кхмер, который шел позади Рена, приставил дуло винтовки к его затылку и нажал на курок».  

Равут и Оун разом ахнули.

Ту покачал головой.

«Рен даже испугаться не успел; он болтал о чем-то с другим красным кхмером, когда ему разнесло череп. Я видел, как пуля насквозь пробила его голову, и тело свалилось на землю», — сказал Ту и вытер слезы.

       Рота принесла им чашки с водой и положила руки на плечи мужа.

Ту выпил воды, немного успокоился и продолжил:

«Я спрятался за караульной будкой и оттуда слышал, как красные кхмеры смеются и переговариваются между собой, а наши деревенские умоляют их сохранить им жизнь. Я понял, что надо срочно сматываться оттуда, хотя и не пристало бросать своих в беде, — вздохнул он. — Но что я мог поделать».

Рота пошла на кухню, а Ту стал рассказывать дальше:

«Отъехав на велосипеде на несколько ярдов от караульной будки, я побросал все привезенные на продажу безделушки и, сломя голову, погнал прочь оттуда. И тут же услышал за спиной крики, приказывающие мне остановиться. В ужасе от всего происходящего, я не стал ничего слушать и гнал на всей скорости дальше. Раздался выстрел, и мимо уха просвистела пуля».  

Мальчишки переглянулись и посмотрели на вконец расстроенного отца, который рассказывал дальше.

«Я крутил педали что было сил, съехал с дороги и погнал прямиком через поля в джунгли. Потом пошли одни ухабы, так что гнать велосипед уже не получалось, и я спрятался в густых зарослях за деревьями. Не знаю, сколько я просидел там, пока не заметил, что никого из красных кхмеров нет. Тогда я вернулся за велосипедом и поехал домой».

«А кто такие эти красные кхмеры?», —  спросил Равут.

Ту пожал плечами. Не имея никаких известий о том, что творится в Камбодже, он понял одно — они опасные, и от них надо скрываться, а потому ответил так:

«Да кто их знает, сынок, но нам надо прятаться, пока все не прояснится. Поглубже в джунглях безопаснее, так что вечером соберем свои пожитки и завтра поищем новое место. Утром разберем нашу хижину и поставим ее в другом месте».

Мальчишки видели, насколько обеспокоенным, растерянным и испуганным выглядит их отец.

«А это что еще такое?», — вмешалась в разговор Рота, держа в руках растение, которое Равут бросил сверху на трор-бек.

«Без понятия, мам. Попалось нам по пути. Вот мы и подумали, может ты знаешь. Вдруг съедобное. Скажи, Оун?», — повернулся Равут к брату в поисках поддержки.

«Ну да», — отозвался Оун, не особо прислушиваясь к тому, что говорит старший брат и заглядывая в сумку с фотоаппаратом.

«Надо же, никогда раньше такое не видела», — сказала Рота, рассматривая диковинное растение со всех сторон.

Но ее уже никто не слушал.  Мальчишек больше интересовал рассказ отца о том, что такое фотоаппарат Polaroid и как он работает.

       Рота подошла к глиняному корыту для сбора дождевой воды, наполнила миску водой и поставила ее рядом с бурлящим котелком с овощами и жарившимся цыпленком. Внимательно осмотрев растение, она по форме и цвету листьев поняла, что оно съедобное. Поэтому она оторвала один листик, попробовала его на вкус, поморщилась и бросила остальные листья в кипящий котелок. Потом проколола золотистую семенную коробочку, и оттуда выступил молочно-белый сок, который она тоже попробовала. Рота не могла понять, почему вкус у него сладкий, а листья такие горькие, но решила разобраться с этим потом. Она заметила, что круглая головка растения как-то странно поблескивает, будто в этом золотистом цвете собрались самые разные оттенки. Как бывает с машинным маслом на воде.

Вздрогнув от внезапной яркой вспышки, она подняла глаза и увидела улыбающиеся лица своих озорничающих сыновей и мужа с фотоаппаратом в руках. Фотоаппарат зажужжал, и спереди из него выползла фотография. Ту вынул ее, снял защитную пленку и положил снимок на стол проявляться.

Рота сердито глянула на мужа, когда он снова направил аппарат на нее, нажал кнопку и сделал еще один снимок, который тоже положил проявляться. Потом Ту жестом велел всем встать рядом и сделал общий снимок. Так они по очереди и фотографировали друг друга, пока не закончились все шесть остававшихся в фотоаппарате кассет для моментальной съемки.

Потом, сгрудившись у стола, они наблюдали, как фотографии проявляются под светом их единственной лампочки, и поражались появляющимся на них изображениям. Вся семья с любопытством рассматривала никогда ранее не виданные моментальные снимки, забыв на время о трагедии, постигшей деревню. Рота сняла с полки плетеную шкатулку из банановых листьев и поставила ее на стол. У каждого в деревне было несколько таких шкатулок. Эти переплетенные полоски сушеных банановых листьев, покрытые смолой из сока коры масличной пальмы, делали шкатулки прочными и придавали им лакированный блеск. Размером они были с небольшую коробку для обуви. Деревенские продавали их туристам, а у себя дома хранили в них всякую всячину, особенно что-нибудь необычное. Рота открыла шкатулку и положила в нее фотографии.

«Еще насмотритесь, когда поедим, — сказала она. — Равут, накрывай на стол, а я принесу ужин».

Рота собиралась уже было закрыть шкатулку, когда заметила на столе это непонятное растение. Она срезала большую часть стебля вместе с золотисто-коричневой головкой, положила в шкатулку и закрыла ее.

И все сели ужинать. Рота разлила по плошкам бульон с новыми листьями, который ни у кого не вызвал восторга — сплошная горечь. Зато цыпленок с трор-беком ушел на раз. После ужина они собрали свои скудные пожитки, чтобы с утра перебраться на новое место. В 8 часов вечере шумно тарахтящий деревенский генератор отключили, и все легли спать.

***

       На рассвете их внезапно разбудили громкие крики и выстрелы.

Все запаниковали. Ту, Рота и мальчишки выскочили на некое подобие балкона и увидели толпу красных кхмеров, шагающих по деревне, палящих в воздух из автоматов и что-то орущих на всю деревню. Они переходили от хижины к хижине, пугая их обитателей, никто из которых уже не спал — кто выглядывал со второго этажа, кто топтался у порога.

К их хижине подошла какая-то девчонка в возрасте Равута и крикнула, чтобы они спускались вниз и шли в общинную хижину. Она направила оружие на Ту и заорала:

«Быстро!».

Семья выполнила команду и вместе с другими перепуганными деревенскими пошла в общинную хижину, где всем приказали встать на колени. Перед ними появился какой-то красный кхмер, на вид лет восемнадцати. Все деревенские разом ахнули. На веревке он тащил за собой Дару, женщину средних лет из этой деревни, которая накануне поехала в Кохконг вместе с Ту и другими продавать свои поделки.

«Дара жива, Рота, — шепнул Ту. — Я думал, они всех их там поубивали».  

Дара выглядела сильно избитой, с опухшими щеками и заплывшими глазами, с засохшей кровью на губах и носу. Деревенские смотрели, как командир красных кхмеров тащит ее за собой, как собаку на поводке. Остальные красные кхмеры расхаживали взад-вперед за спинами собравшихся, пока их командир держал речь.

Он рассказывал о Пол Поте — Старшем Брате, их вожде, и что теперь Камбоджей правят красные кхмеры:

«Каждый *кхмер теперь принадлежит Ангка (Организации).  Вы — наша собственность, и если вы хотите жить, то должны доказать свою ценность для нас».  

Потом сказал, что их дети теперь будут проходить подготовку в Ангка, чтобы стать солдатами Организации. Им больше не нужны родители, потому что взрослые — это чернь, а значит, ниже их по положению. Теперь их семьей станет Ангка. Больше часа командир толкал им свою заученную речь.

Перепуганные деревенские слушали его, но мало что понимали. Дара покачивалась, пытаясь ровно стоять перед ним. Он то и дело дергал веревку, чтобы она стояла по стойке «смирно».

Закончив свою речь, командир глянул на Дару и сказал, обращаясь к деревенским:  

«Эта женщина привела нас к вам. Она слаба, а слабых мы не принимаем».  

Он затянул петлю на шее Дары и подтащил ее к себе. Ухватившись за узел веревки, он приподнял ее подбородок, чтобы освободить горло, и чиркнул по нему маленьким острым ножом. Дара была слишком слаба, чтобы сопротивляться, и когда в ее горле забулькала кровь и из него вырвался воздух, она сразу обмякла. Командир бросил ее тело на землю, наклонился и вытер нож о ее одежду, прежде чем сунуть его в ножны. Он отдал приказ своим бойцам, тыча пальцем на труп Дары, и жестко предупредил деревенских:

«Подчинись Ангка или сдохни!».

Деревенские в ужасе таращились на красных кхмеров, которые орали. чтобы они хватали свои пожитки и возвращались в общинную хижину.

       Потрясенные жители деревни разбрелись по домам собирать вещи, а красные кхмеры все подгоняли их.

Рота, Ту, Равут и Оун вернулись в свою хижину. Ту о чем-то переговорил с Ротой, и та, потрясенная всем увиденным, согласилась с ним. Тогда Ту дрожащим голосом сказал сыновьям:

«Бегите отсюда и спрячьтесь в джунглях. Когда мы уйдем, возвращайтесь и сидите здесь. Как только все прояснится и опасность минует, мы вернемся за вами».  

Перепуганные мальчишки согласно закивали, надеясь, что это ненадолго.

Рота выглянула наружу и увидела, как один из красных кхмеров уходит от их хижины к следующей, а больше никого поблизости нет.

«Скорее, Равут! Беги первым», — шепнула она.

Равут осторожно спустился по ступенькам, пулей промчался в расположенные совсем рядом джунгли и спрятался за первыми же деревьями, поджидая младшего брата.

Оттуда он увидел стоящего у порога Оуна и подходившего к нему солдата красных кхмеров, который остановился рядом с ним. Солдат направил винтовку на Роту и Ту и приказал им немедленно спуститься вниз. Сердце Равута бешено заколотилось, и он спрятался за толстым стволом дерева.

Крики красных кхмеров стихли, и Равут выглянул из своего укрытия. Он смотрел, как его мать, отца и брата вместе с остальными уводят в общинную хижину. Поняв, что его исчезновения никто не заметил, Равут обогнул деревню, прячась за деревьями и в густой листве, и стал смотреть, что там происходит.

       Деревенских час продержали в общинной хижине, потом выпустил и согнали всех вместе снаружи.

В толпу ворвались красные кхмеры и вытащили из нее четверых пожилых жителей деревни. Равут надеялся, что им позволят остаться в деревне. Он думал, что тогда они позаботятся о нем, пока не вернутся его родители и Оун.

Командир ухмылялся, когда его солдаты повалили четверых стариков на землю и прострелили им головы.

Деревенские стали в ужасе кричать, и тогда красные кхмеры направили оружие на охваченную паникой толпу и заорали:

«Заткнитесь или сдохнете!».  

Командир обратился к толпе:

«Молчать!, — крикнул он и стал ждать тишины. — Они были слишком старыми, Ангка такие не нужны. Ни пользы от их жизни, ни потери от их смерти».

Дрожащая и перепуганная толпа напоминала каких-то несчастных раздавленных жизнью беженцев. Их погнали по дороге, ведущей в Кохконг, чтобы сделать их там бесплатной рабочей силой в трудовых лагерях.

Красные кхмеры позволили деревенским взять с собой кое-что из вещей, которые потом у них отберут.  

       Двое красных кхмеров остались в деревне. Равут смотрел, как они вытащили тело Дары из общинной хижины и бросили его до кучи к телам застреленных стариков. Потом взяли канистру с бензином из генераторной будки и облили им несколько лачуг и тела убитых. Они весело хихикали, поджигая хижины и трупы. Этими безжалостными убийцами были подростки, не испытывавшие ни жалости, ни раскаяния. Один из них, развлекавшийся тем, что бил палкой по головам горящих трупов, поднял глаза и увидел какое-то шевеление в джунглях. Он что-то крикнул напарнику, тот схватил оружие и побежал к укрытию Равута, но потом остановился.

«Тебе померещилось. Никого там нет», — крикнул он.

«Да точно говорю тебе, что я кого-то там видел, — настаивал первый. —

Сгоняй чуть дальше в джунгли и проверь».  

«Нашел дурака. Мало ли кто там прячется. Может, зверюга какая. Погнали наших догонять».  

«Да как скажешь. Раз трусишь, то погнали», — хмыкнул его напарник.

Они развернулись и побежали через деревню на дорогу.

Равута колотила нервная дрожь. Он отступил подальше в густую поросль. Красные кхмеры были всего в нескольких дюймах от него.

       Равут вернулся в деревню на закате, потому что днем он и шевельнуться боялся. Он чувствовал себя раздавленным, растерянным и ужасно хотел пить. Прошмыгнув мимо тлеющих трупов, он направился домой. Хотя красные кхмеры и спалили несколько лачуг и общинную хижину, хижина его семьи почти не пострадала. Он вошел внутрь — там ничего не осталось: либо все разграбили, либо родители забрали все с собой. Равут присел на корточки и заплакал. Так он и просидел всю ночь, размышляя о том, что произошло и что ему теперь делать.  

      Наступил рассвет, и когда в хижине стало светлее, он увидел шкатулку из банановых листьев, которая торчала из щели в углу комнаты. Он понял, что родители спрятали ее от красных кхмеров. Равут взял шкатулку и открыл ее. Внутри, под семейными фотографиями, лежало это странное растение и пара каких-то мелких безделушек. Он достал фотографии и со слезами на глазах погладил изображение каждого из тех, кто был на снимках, горестно размышляя о том, где они теперь и что с ними.

На него навалилось чувство одиночества, страха и растерянности. Он положил фотографии обратно в шкатулку, вышел из хижины и побрел по деревне в поисках еды, воды и чего-нибудь, что может ему пригодиться. Миновав ужасные останки своих бывших соседей, он пошел от лачуги к лачуге, собирая все полезное, что удавалось там найти. Нашел мачете, поел и напился воды. Завернув немного еды в банановый лист, он набрал дождевой воды в сушеные тыквы. Зная многое о съедобных растениях и о том, как можно утолить жажду, он мог какое-то время продержаться в джунглях. Прихватив шкатулку, мачете и все, что удалось собрать, он прошел через всю леревню, вышел на тропу и зашагал в сторону Кохконга.

***

       Равут уже два часа брел по тропе, идущей через джунгли. Он и раньше ходил этим путем вместе с братом и отцом, но как только Ту с деревенскими выходили на дорогу и уезжали по своим делам, братья сразу убегали домой. Миновав джунгли, Равут вышел на незнакомую дорогу и побрел по обочине на случай, если вдруг появится патруль красных кхмеров. Наконец он без происшествий добрался до окраины города, не встретив по пути ни машин, ни людей. Он шел мимо стоящих вдоль дороги разрушенных и разграбленных деревянных хижин.

С окраины города Равут направился к центру Кохконга, который из-за отсутствия людей на улицах навевал на него жуть. Пройдя еще несколько километров, он добрался до казармы пограничников. И спрятался за ней при виде красных кхмеров, сидевших у недавно построенного забора, перекрывающего границу с Таиландом.

Безжизненные лица солдат-подростков вновь перепугали его. Он потихоньку отошел от погранзаставы и вернулся в безлюдный центр города. Там Равут зашёл в маленькое заброшенное кафе, где ему удалось раздобыть немного еды и воды. Он сидел и горестно думал, как же ему теперь быть.

       Наступил вечер, а Равут так ничего и не придумал. С улицы донесся шум подъезжающей машины. Когда перед кафе остановился старый грузовик, он, трясясь от ужаса, спрятался под столом. В кафе ввалились шестеро красных кхмеров и уселись за стол.

Еле сдерживая нервную дрожь, Равут боялся даже шелохнуться, пока юные солдаты включали небольшой генератор, чтобы был свет, и рассаживались за столом. Равут, едва дыша, прятался под столом в темном углу кафе.

Один из солдат принес несколько бутылок виски «Меконг», и они приступили к выпивке.

Равут слышал, как они хвастались друг перед другом своими каждодневными зверствами — кого и как именно они убили. Рассказывали о своих военных трофеях и о том, что они украли. Потом один из них сказал кое-что такое, от чего Равут навострил уши:

«Наша бригада отправилась прямиком в *Чоенг Эк, и мы там отобрали тех, кто станет молодыми красными кхмерами и хорошими боевыми товарищами».

«А мы сегодня сколотили четыре команды и отправили их в коммуну провинции Кохконг для пополнения наших рядов»,— похвастал второй.

«А нам попадались в основном старики, так что мы просто избавились от них, — сказал третий. — Так потешно было их перевоспитывать».  

Он ухмыльнулся и показал остальным свое окровавленное мачете.

Какое-то время они продолжали обмениваться ужасающими подробностями. Затем Равут услышал, как языки у них начали заплетаться, и они стали по-детски хихикать — крепкая выпивка сделала свое дело.

Спустя полчаса красные кхмеры, пошатываясь, вышли из кафе, запрыгнули в машину, и она с визгом умчалась прочь.

Равут вылез из-под стола. Свет остался включенным, поэтому он оглядел теперь уже пустое кафе в поисках какой-нибудь информации о коммуне Кохконга и Чоенг Эк. Он не знал ни того, ни другого, а потому, не умея ни читать, ни писать, просто схватил первые попавшикся на глаза листовки с картинками и сунул их в шкатулку.

       Проведя ночь в кафе, рано утром Равут покинул город Кохконг и направился обратно в свою деревню в джунглях, чтобы дождаться там возвращения своей семьи. Он не знал, что за ним следят, пока не дошел до дороги за городской чертой Кохконга и не услышал чей-то грозный окрик:

       «Эй, ты… Стоять!».

Равут обернулся — юная красная кхмерка направила на него пистолет, пытаясь при этом удерживать равновесие на велосипеде.

«Ко мне!», — рявкнула она.

Равут подошел к чумазой девчонке, которая пристально уставилась на него. Хотя она и выглядела моложе и меньше Равута, от ее колючего взгляда у него холодок пробежал по спине.

«Почему не с остальными? Где твоя деревня?», — снова рявкнула она

Равут перепугался и, сложив руки, взмолился:

«Простите меня, я остановился по нужде, а все ушли дальше».  

Девица пристально посмотрела на него.

«За мной!», — рявкнула она опять, слезая с велосипеда, чтобы развернуть его в обратную сторону.

Равут с ужасом увидел, что к ним приближаются еще четверо красных кхмеров, тоже на велосипедах. Он запаниковал, выхватил из-за пояса мачете и со всей силы рубанул им по руке девчонки. Та не успела никак защититься, потому что ее руки были заняты рулем. Она завопила благим матом от боли, когда острие мачете рассекло ей руку до самой кости. Пистолет выпал из ее руки, Равут оттолкнул ее от велосипеда, сунул мачете за пояс, сел на велосипед и что было сил погнал прочь по высохшим рисовым полям. Он мчался, рискуя жизнью, к Кардамоновым горам и спасительным джунглям, не обращая внимания на свистевшие мимо него пули.

       Педали бешено крутились под его ногами. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем выстрели стихли. Равут остановился на краю джунглей, забросал велосипед листвой и спрятался за деревьями. Потом осторожно выглянул, чтобы посмотреть, не гонятся ли за ним. И увидел вдалеке четыре маленькие точки, которые все еще приближались к нему. Он намного обогнал их, но понимал, что надо бежать дальше в джунгли и прятаться там. Равут со всех ног кинулся бежать еле заметными неведомыми тропами, пока не оказался в густой непроходимой чащобе.

«Теперь-то уж точно они фиг меня найдут», — подумал он и скрылся в зарослях.

       Измученный Равут больше трех часов бежал почти без передышки по незнакомым ему джунглям. Выбравшись на поляну с густым пологом из верхушек деревьев, сквозь который пробивался слабый свет, он спрятался там, зная, что там он будет в безопасности и сможет вовремя заметить оттуда своих преследователей. Он присел у подножия гигантского дерева диптерокарп, настороженно осматриваясь и прислушиваясь.

       Равут провел там два дня, питаясь съедобными растениями, которых было полно вокруг него. Убедившись, что ему удалось уйти от погони, он решил найти свою деревню.

Равут чувствовал себя в джунглях как у себя дома, а потому шел ночами при свете луны. Днем он прятался от жары и духоты, а после полудня и до раннего вечера искал пропитание.

       Не имея никаких ориентиров как в джунглях возле своей деревни, где он знал почти все тропинки и приметы, он заблудился. На рассвете десятого дня он вышел из джунглей на какое-то ровное открытое место. Дальше с пригорка виднелась долина и на ней какой-то большой лагерь, обнесенный забором из проволочной сетки.

       Там было несколько рядов бивуаков, а также сколько-то военно-полевых брезентовых палаток разного размера. За забором Равут увидел людей — кое-кто из них готовил еду на костре. До него донеслись ароматы камбоджийской еды, от которых у него потекли слюнки.

       «Наверное, это одно из тез мест, о которых говорили красные кхмеры. Может, и моя семья там?», — подумал он.

       Пробираясь ползком вдоль проволочного забора, Равут высматривал знакомые лица среди обитателей лагеря, пока не оказался вблизи ворот. Стараясь оставаться незаметным, он спрятался там, где потемнее, и оттуда наблюдал за лагерем.

Днем туда приезжали и уезжали военные машины с солдатами. Он обратил внимание на то, что на них не было формы красных кхмеров. Они выглядели постарше и были одеты в камуфляж. Равут осторожно бродил вдоль забора, высматривая со всех сторон что происходит в лагере. Иногда он возвращался на пригорок возле джунглей, чтобы рассмотреть все получше, но так и не увидел там никого из своей семьи или соседей по деревне. Когда наступила ночь, он прокрался вдоль забора, нашел удобное место и руками вырыл небольшой лаз под проволочным ограждением. Потиснулся в него и пополз к ближайшей палатке. Присел, осмотрелся, наметил путь и…

«Ты кто такой?, — раздался за его спиной мужской голос на незнакомом языке. — Встань-ка и повернись».  

Равут, залитый со спины ярким светом и трясущийся от страха, не понимая ни слова из того. что ему говорят, по наитию поднялся на ноги, повернулся и зажмурился от резко бьющего в глаза света.

*Смотрите в приложении

-2- Пекарь от б ога

        Ведущий прочистил горло и объявил:

        «Премия «Пекарь года» присуждается…».

        Он сделал эффектную паузу, взглянув на имя, написанное на обратной стороне золотистой карточки.

        «Третий год подряд, — он посмотрел в зал и улыбнулся. — Кондитеру, представляющему отель «Авалон».

        Он снова сделал паузу и торжественно объявил:

        «Мистеру Бену Бейкуэллу!».

        И зааплодировал вместе со всеми присутствующими на церемонии в роскошном конференц-зале отеля «Парк-Лейн Хилтон». Многие радостно захлопали в ладоши, а кое-кто что-то пробормотал себе под нос, когда к сцене неторопливо направился мужчина в плохо сидящем на нем костюме.

«Молодец, Кекс!», — поприветствовал его ведущий, пожимая руку поднявшемуся на сцену пекарю.

        Хотя Кекс выигрывал эту престижную награду уже третий год подряд, он все равно чувствовал себя неловко, держа в руках маленькую хрустальную статуэтку. Его благодарственная речь ничем не отличалась от того, что он говорил в предыдущие годы.

        «Спасибо», — пробормотал он в микрофон, покраснел, крякнул не понять каким местом, покинул сцену и помчался к столу, чтобы присоединиться к своим коллегам.

        К большому облегчению Кекса, церемония награждения на этом почти и закончилась. На сцене еще торчали какие-то ресторанные критики, которые обсуждали различные блюда, получившие призы. Кекс ненавидел эти мероприятия и считал, что ресторанные критики — люди никчемные, которые неспособны даже яйцо себе сварить, так что пользы от них ноль. И это при том, что они его всегда расхваливали. Один так вообще написал, что его *Яйцо по-авалонски — это сплошной оргазмический взрыв безупречного вкуса, и добавил, что каждое созданное Кексом блюдо — кулинарный шедевр. Однако самому Кексу его шедевры нравились как-то не особо. Ему всегда казалось, что чего-то в них не хватает, а вот чего именно — этого он понять не мог.

        Кекс вернулся домой около одиннадцати вечера, в столичном городе быстро доехать не получается. Джейд уже вернулась из пятидневной поездки в Линкольн. Кекс, обрадованный ее появлением, стал расспрашивать, как идут дела в их пекарне. Он плюхнулся в мягкое кресло в гостиной, Джейд принесла ему бокал вина, и они устроились поудобнее. Он отдал ей чек за победу в конкурсе, она улыбнулась и показала ему видеозапись хода работ.

***

        Бенджамин Бейкуэлл, он же Кекс с тех пор, как он себя помнит, имел безупречную репутацию среди кулинаров. Все известные шеф-повара и элитные заведения общественного питания знали о Кексе. Три последних года он работал главным кондитером в ресторане отеля «Авалон». Его фирменные торты и пирожные были предметом зависти каждого ведущего пекаря из-за уникальной рецептуры Кекса, которую многие пытались повторить, но так и не смогли.

        Кекс родился на окраине Лаута, в Линкольншире, небольшого фермерского городка в сорока километрах от Линкольна. Его семья владела фермой с пахотной землей в 200 акров в пригороде и выращивала там пшеницу, ячмень и хмель. Прозвище «Кекс» он получил из-за своей фамилии, Бейкуэлл, и любви к выпечке. Учился он в начальной школе Гримолдби, и пока другие дети бегали и играли на переменах, он трудился в школьной столовой, помогая поварам.

Родители Кекса всегда знали, что у него необычное обоняние. Он умел распознавать каждый ингредиент любого блюда и добавлять то, чего в нем не хватает для улучшения и усиления вкуса, до тех пор, пока его острый нюх его не остановит. Кекс не ел мясо и даже не прикасался к нему, поскольку в его запахе нет никаких ароматов, текстура зернистая и грубая, а сам вкус вызывал у него рвоту. Он еще мог как-то терпеть кое-что из морепродуктов, но только если они были свежими и слегка приправленными; что-нибудь вроде морского черта или гребешков, к которым он мог добавлять травы и специи, чтобы заглушить рыбный запах и вкус. Никто не мог понять необычный дар этого мальчика, и лишь спустя много лет стало ясно, откуда у него это обостренное чувство вкуса и обоняния. Только Кекс мог ощущать, как пахнет окружающий мир и каков он на вкус, улавливая витающие в воздухе запахи и ароматы. В младших классах школы он выигрывал у сверстников на спор своим уникальным талантом сладости и прочие вкусности, угадывая по душку, когда они пускали ветры, что те ели на завтрак. Когда он подрос, это стало его излюбленным трюком на вечеринках.

У Кекса было счастливое детство и много друзей, хотя девочки избегали его общества из-за его склонности вечно к ним принюхиваться, что их весьма коробило. Его приятелей это всегда потешало, но он бросил эту забаву после того, как мать однажды сказала ему, что это неприлично, и что придет время, когда ему понадобится подружка, а обнюхивать девушек где ни попадя — совсем не лучший способ подружиться.

Кекс помогал родителям на ферме, а его любимым временем года была весна, когда все в природе расцветает, и дивные запахи дурманят голову. Еще он помогал матери и бабушке печь ароматный хлеб, кексы, пироги и печенье для всей семьи и работников фермы. Кекс пристрастился к выпечке, наслаждаясь ее пикантными сладковатыми ароматами и вкусом. Юный Кекс всегда чувствовал себя на кухне как рыба в воде и верещал от восторга всякий раз, когда доставал из духовки противень со своими новыми кондитерскими изысками. Аппетитные запахи свежей выпечки разносились из жаркой кухни по всему фермерскому дому, и тогда бабушка бросала все свои незатейливые дела и шла попробовать новые вкусняшки, которые придумал и испек Кекс.

Его глаза сияли от счастья, когда он говорил бабушке:

«Бабуль, когда-нибудь я стану самым знаменитым пекарем в Англии… а может и во всем мире».     

Бабушка вздыхала и улыбалась в ответ:

«Конечно, Кекс, конечно».  

С годами он собрал целую библиотечку кулинарных книг и журналов и пробовал изготовить каждый описанный там торт, добавляя разные смеси трав и пряностей для усиления вкуса и приданий неповторимого аромата. Хотя Кексу всегда казалось, что чего-то его шедеврам не хватает, бабушка Перл неустанно уверяла его в том, что непременно настанет тот день, когда он найдет СВОЮ идеальную пряность.

В юношеском возрасте Кекс увлекся кикбоксингом. Юношей он был высоким и худым, так что боевое искусство пошло ему на пользу — тело стало мускулистым. А вот ноги-руки почему-то так и оставались тощими, как бы усердно он ни тренировался.

        Кекс стал весьма симпатичным парнишкой с худощавым лицом, карими глазами и темно-каштановыми короткострижеными волосами. Внешне он походил на молодого Кевина Костнера, хотя его странная долговязая фигура придавала ему сходство с клоуном Коко, и в старших классах на него стали обращать внимание девочки; может еще и потому, что он перестал их обнюхивать.

        Его семья надеялась, что после окончания школы он тоже займется семейным делом и станет фермером. Однако мечты и амбиции Кекса были совершенно иными — он хотел поступить в кулинарную школу. Родители были категорически против этого и предложили ему некий компромисс. Чтобы вместе с матерью и бабушкой он открыл минипекарню, где они втроем могли бы печь всякие вкусности, а сестры занимались бы продажей в Лауте и его окрестностях. Кекс согласился, понимая, что в таком случае он будет вечно занят, и ему придется бросить тренировки по кикбоксингу, но искусство выпечки стало его страстью. Его дедушка позволил им пользоваться старым амбаром и купил две подержанные газовые печи, а также большую плиту AGA на главную кухню. Семья купила тестомес и другое хлебопекарное оборудование, включая полки, холодильники и контейнеры для хранения продукции, следуя указаниям Кекса, и наконец открыла необычную сельскую пекарню. Его отец дал им в пользование один из принадлежащих ферме внедорожников, и они с сестрами разъезжали по небольшому городку в поисках удобных мест для продажи своей выпечки. Кекс свел перечень продукции к минимуму. Хотя он и любил экспериментировать, семья решила, что хлеба, булочек, багетов, кексов и пирогов вполне достаточно.

После сбора урожая бизнес Кекса пошел в гору. Печь начинали рано утром, так что первая партия покидала пекарню в 6 утра. Сестры успевали развезти первую выпечку до школы, а днем Кекс со всем управлялся сам. Такой график работы оказался удачным, и вскоре их уже завалили заказами. Пекарня стала приносить ферме приличный дополнительный доход. Кекс, конечно, был этим крайне доволен, однако особой радости при этом не испытывал. Чем больше он читал кулинарные журналы о новых технологиях и рецептах, создаваемых в крупных пекарнях, ресторанах, отелях, и чем больше он читал восторженных отзывов о шеф-поварах, тем больше он тосковал по гламурной жизни. 

Однажды теплым летним утром, когда Кекс доставал из духовки свежую партию хрустящих булочек, ему позвонил Билл, владелец паба «Восходящее солнце». 

«Доброе утро, Кекс, — сказал Билл. — У меня тут сидит клиент, который хочет переговорить с тобой. Можешь подскочить сюда?».  

«А что ему надо?», — полюбопытствовал Кекс.

«Да без понятия. Приезжай, переговори с ним, и сам все узнаешь», — уклончиво ответил Билл.

Заинтригованный Кекс посмотрел на часы:

«Ладно, Билл, минут через двадцать буду у тебя».  

Он снял свою белую форму и поехал в город.

***

        Вскоре он уже был в пабе, и Билл, улыбаясь, рассказал ему кое-что о клиенте.

        «Когда он впервые появился здесь, он съел изысканный сэндвич с твоей булочкой и кусочек кекса, а сегодня заказал уже несколько сэндвичей и кекса побольше. Я видел, как он немного откусывает и смакует во рту, а потом завернул все в салфетку и положил в свою сумку».  

        Билл поскреб подбородок и продолжил:

        «Сегодня он спросил меня, кто поставляет мне выпечку, и когда я ответил, что местный пекарь, он представился и уговорил меня свести вас для разговора. Я бы не стал тебя дергать, но он говорит, что он знаменитость, хотя лично я никогда о нем не слышал».  

«Странно как-то, — сказал Кекс и наморщил лоб. — А зовут-то его как?».  

Задумавшись на секунду, Билл сказал:

«Джимми, э-э… Фамилию не помню. Да вон он», — и указал на мужчину, сидевшего в зале с газетой в руках. 

Когда Кекс подошел к нему, мужчина взглянул на него поверх газеты и улыбнулся. Потом положил газету на стол и предложил Кексу присесть в нему. Узнав мужчину, Кекс ахнул от неожиданности и удивления. Он читал статьи о нем в британских журналах по хлебопечению и отлично знал, каким ореолом славы окружено имя этого невысокого круглолицего человека с залысинами.  

«Джимми Констебль, главный кондитер пекарни «Харродс», — представился тот.

Кекс пожал ему руку и несколько растеряно сказал:

«Я знаю, кто вы. А меня все зовут Кексом».  

«Приятно познакомиться, Кекс», — улыбнулся Джимми.

«А зачем я вам понадобился? Что-то не так с моей выпечкой?», — обеспокоенно спросил Кекс.

Джимми опять улыбнулся:

«Да бог с тобой, выпечка чудесная».  

И добавил:

«Пару дней назад, когда я ехал в Халл, чтобы провести собеседование с кандидатом на работу в «Харродс», я заглянул сюда перекусить. Ни на какую вкуснятину здесь я, конечно же, не рассчитывал».

Он подался вперед:

«И вот поди ж ты, таких ароматных и нежнейших булочек и кексов днем с огнем не сыскать; полный восторг. На другой день я вернулся попробовать что-нибудь новенькое из меню, и снова пришел в восторг от нереального вкуса».

Он мельком глянул на расплывшегося в улыбке Билла и шепнул:  

«Куда как вкуснее дрянного здешнего пива».

Кекс, не веря своим ушам, слушал, как Джимми Констебль поет ему дифирамбы. И рассказал тому, откуда взялось его прозвище «Кекс», потом рассказал про семейную пекарню, и наконец предложил Джимми наведаться к ним и увидеть все своими глазами. Джимми охотно согласился, и прямиком из паба они отправились на ферму Бейкуэллов.

Джимми осмотрел домашнюю пекарню, по ходу пробуя то одно, то другое, и с каждым проглоченным кусочком на его лице появлялось выражение блаженства.

«Ты где-то учился этому, Кекс?», — полюбопытствовал Джимми.

«Да какое там, — ответил Кекс. — Уж извините».

Джимми улыбнулся.

«Я просто так спросил. Давненько я не едал ничего вкуснее, так что есть диплом или нет — без разницы. Ты не мог бы кое-что испечь для меня?».

Несколько озадаченный Кекс спросил:

«А диплом-то для чего?».  

Джимми пропустил его вопрос мимо ушей и достал из сумки журнал. Он показал Кексу глянцевую фотографию пирожного с кремом, покрытого белой глазурью, и спросил:

«Можешь испечь мне такое?».  

Кекс взглянул на фотографию.

«Чего ради лучшему кондитеру просить меня испечь ему обычное пирожное с кремом?», — подумал озадаченный необычной просьбой Кекс.

А вслух ответил:

«Да без проблем».  

«Ну, тогда я жду свое пирожное», — сказал Джимми и улыбнулся.

«Всего одно, что ли?», — уточнил Кекс.

«Ну да, всего одно», — подтвердил Джимми.

Джимми сидел и наблюдал, как Кекс, словно кружащийся дервиш, перебирал банки и склянки с ингредиентами. Безо всяких весов, на глазок, он что-то насыпал, просеивал, смешивал, добавлял и вмешивал, нюхая и пробуя все это на вкус, пока не остался доволен тем, что получилось — в полном соответствии с картинкой на глянцевой странице. И поставил результат своих трудов в духовку. Они немного поболтали о Лондоне и о секретах выпечки, пока Кекс не решил, что пирожное готово. Он достал его из духовки и покрыл сверху глазурью.

Джимми вдохнул восхитительный аромат и улыбнулся.

Ожидая, пока глазурь застынет, Кекс спросил Джимми:

«А зачем вы попросили меня испечь вам такое простое пирожное?».  

Джимми с улыбкой взглянул на нег:

«Ну, положим, не такое уж и простое. Оно может получиться и безвкусным. Я уже давно ищу того, кто умеет создать неповторимый вкус и способен обычную безвкусицу превратить в нечто изысканное», — ответил Джимми.

“Что значит ищу?», — недоуменно спросил Кекс.

Джимми посмотрел на него:

«Да то и значит — помощника себе ищу».  

Кекса словно громом поразило, когда Джимми сказал:

«В «Харродс» есть вакансия помощника главного кондитера, но пока я так и не нашел подходящего кандидата».  

Взбудораженный этим известием, Кекс передал Джимми еще теплое пирожное, и тот откусил немного сладкого похрустывающего теста. Рот наполнился ароматным вкусом чего-то необыкновенного с целым букетом вкусовых оттенков ванильного заварного крема и глазури. 

«Надо же, какой талантливый парнишка», — подумал Джимми.

А вслух сказал:

«Ты принят на работу моим помощником, юный Кекс».  

У Кекса едва сердце из груди не выскочило — он знал, что другой такой возможности у него не будет. Вот она, мечта его жизни, однако попробуй ухвати ее за хвост. Он тяжело вздохнул и сказал:  

«Да я бы с превеликой радостью поехал в Лондон на работу к вам, но кто же тогда будет заниматься семейной пекарней».

Джимми, явно разочарованный таким ответом, глянул на Кекса:

«Если ты хочешь работать со мной, я поговорю с твоей семьей».

И ухмыльнулся:

«Я бываю чертовски убедительным».  

Кекс в душе запрыгал от радости:

«Спасибо, Джимми, — он посмотрел на часы. — Сейчас все как раз должны быть дома».

***

        Неделей позже, после того, как семья Кекса, зная, что это мечта его жизни, согласилась, Джимми и Кекс вошли в просторную пекарню универмага «Харродс». Джимми провел для Кекса экскурсию по престижному магазину. Кекс с интересом разглядывал все, что было выставлено в стеклянных витринах кондитерского отдела, которые сами по себе выглядели как произведения искусства. Потом Джимми провел его в свою комнату в служебной части здания и выдал ему несколько комплектов белой поварской формы со скромной золотой символикой «Харродс».

Сияя от счастья, Кекс надел свою белую форму и вошел в безупречно чистую, удобно распланированную и бойко работающую пекарню, где каждый кондитер знал свое место и свои обязанности. Его восторгам не было предела, когда он бродил по цеху, разглядывая современные печи и оборудование.

«Ну что, Кекс, — сказал Джимми, — осмотрись тут, а потом испеки пару дюжин шоколадных эклеров».  

«Будет сделано, шеф!», — ответил радостный Кекс, принимаясь за работу.

Какое-то время Кекс привыкал к новой жизни. Поначалу его приняли в пекарне «Харродс» довольно прохладно. Все завидовали ему и не могли понять, как это юный парнишка с фермы умудрился без всякого диплома получить завидную должность помощника главного кондитера. Однако, отведав его кексов и пирожных, они поняли, что он талант в своем деле и заслуживает этого места. Кекс усердно трудился и почти все время проводил в пекарне.

        Молва о нем пошла по всем кулинарным кругам Лондона. Продажи пекарни «Харродс» выросли, и вскоре за Кексом начали охотиться конкуренты. Он отлично зарабатывал, занимаясь при этом своим любимым делом — выпечкой. 

Джимми стал его наставником и научил Кекса бесценным премудростям профессионального мастерства. Однако свободно экспериментировать в «Харродс» Кексу не удавалось. Ассортимент практически не менялся, так что новаторство там не приветствовалось. Кексу не хватало свободы для полета фантазии, и вскоре эта рутина ему наскучила. Чтобы как-то справиться с меланхолией, он решил опять заняться кикбоксингом.

Хотя он и отказывался от работы в других престижных пекарнях и ресторанах, Джимми поощрял его стремление к карьерному росту и советовал не пренебрегать достойными предложениями. В двадцать четыре года Кекс получил такое предложение. Отель «Савой» предложил ему должность главного кондитера, и Кекс призадумался.

Они предложили ему щедрую прибавку к зарплате и самостоятельность в выборе ассортимента кексов и пирожных, что давало ему возможность экспериментировать с рецептурой, хотя ответственность за успешную работу кондитерского цеха при этом возлагалась на него.

Кекс обсудил полученное предложение с Джимми, и тот посоветовал ему принять его.

***

        Несмотря на то, что «Савой» был построен в конце восемнадцатого века, это был современный 5-звездочный отель, роскошь и величие которого произвели впечатление на Кекса. В отличие от пекарни. Так что в первый день он испытал настоящий шок, поскольку привык работать в условиях отличной организации труда. Повара бестолково носились по кухне как ужаленные, а толстый коротышка, шеф-повар, нещадно ругался и орал на всех. Кекс отправился в пекарню, где кондитер тоже орал благим матом на своих одуревающих подчиненных. Кекс представился помощнику главного кондитера, который, судя по всему, не был впечатлен своим новым шефом, и тот, раздавая направо и налево указания, провел его по всему цеху.

Кекс не терял времени даром, наводя порядок в пекарне — реорганизовал работу цеха, обучил пекарей своим тонкостям и рецептам и проверял чуть ли не каждый кусочек, покидавший стены пекарни. Он уволил помощника кондитера и навел порядок в рабочей зоне, где отныне воцарились спокойствие и организованность, не то что на главной кухне с ее вечной неразберихой и криками одержимых манией величия шеф-поваров. Хотя при всем при том они проявляли должное уважение к Кексу, понимая, что, в отличие от него, сами они ничего ценного собой не представляют.

Кекс любил гулять вдоль Темзы, нередко размышляя при этом о своих необычайных вкусовых и обонятельных способностях. Ему хотелось получше разузнать об этом, поэтому он отправился на прием к доктору Арнольду Сэггеру, выдающемуся генетику и врачу с Харли-стрит, который взял у него образцы ДНК для определения особенностей чувственного восприятия. 

Полученные результаты поразили доктора. У Кекса оказалось на треть больше генов обонятельных рецепторов, чем у других людей и большинства млекопитающих.

Доктор изучал такие случаи с участием реальных пациентов и по имеющейся литературе. Оказалось, что в основном такие индивидуумы встречаются среди итальянских сомелье, у которых 980 генов-рецепторов, что немного больше среднего показателя у людей, который обычно составляет менее 900. У Кекса их оказалось более 1400, что немного меньше, чем у мышей, которые богаче всех наделены такими генами — аж 1500. 

Доктор пришел в смятение от такого результата и попросил у Кекса разрешения обследовать его в надежде понять эту уникальную мутацию, и выглядел весьма разочарованным, когда Кекс отказался, потому как почувствовал себя неким Человеком Икс.  Вроде обычный с виду парень, только слишком уж чувствительный к запахам и вкусам, а вот поди ж ты, оказалось, что вовсе даже не обычный — что ему и хотелось узнать.

        Кекс проработал в отеле «Савой» несколько лет, и за это время его имя стало символом высочайшего кондитерского мастерства. Его редкий талант восхваляли в кулинарных журналах и газетах, которые прославляли его как «кондитера от бога». Принц Чарльз нередко заказывал Кексу разные вкусности, которые и доставлялись прямо на дом в Кларенс-хаус.

Иногда Кекс встречался с шеф-поварихами, но считал их невероятно скучными и дурно пахнущими кулинарным жиром.

***

        Несколько лет спустя в отеле «Савой» сменились хозяева, и его новым владельцем стала некая корпорация. Ее заботили только деньги, прибыль, выполнение плана и бюджет. Кексу пришлось больше заниматься возней с документами, чем своим любимым делом, а потому вскоре ему все это надоело. Он получал много приглашений на работу, так что снова посоветовался с Джимми и принял предложение нового отеля «Авалон», что в Ричмонде, Большой Лондон. Заработок там такой же, как в «Савой», плюс премии, работа такая же — управлять пекарней, зато никакой возни с бумагами, этим будет заниматься администратор. «Савой» тут же предложил Кексу существенную прибавку к зарплате и большую премию, чтобы он не увольнялся, но Кекс вежливо отказался и покинул «Савой».

В «Авалоне» Кексу понравилось. Теперь, в тридцать лет, он наслаждался ощущением свободы и собственной значимости.

        Перед увольнением из отеля «Савой» Кекс получил черный пояс по кикбоксингу, а начав работать в «Авалоне», зашел как-то раз из любопытства в клуб любителей кикбоксинга «Тодзё», находившемся в спортзале неподалёку от центра досуга «Кингз». 

Посмотрев пару боев, он снял сумку с плеча и отправился бродить по спортзалу в надежде, что кто-нибудь обратит на него внимание.

И надо же — к нему с улыбкой подошла привлекательная девушка.

Кекс улыбнулся ей в ответ и подумал:

«Такие красотки не бывают кикбоксершами. Видать, из фанаток».

«Что-то ищешь?», — спросила девушка с резким просторечным акцентом.

«Да вот хочу записаться в клуб», — ответил Кекс.

«Да ну?», — ухмыльнулась девушка. — Сильно крутой, что ли?».  

Все, кто был в спортзале, развернулись в их сторону и расплылись в снисходительных улыбках.

«Типа того, — отпарировал Кекс, несколько опешив от столь резкого тона, — У меня черный…».

Закончить фразу ему не удалось — девушка резко шлепнула его по носу.

Застигнутый врасплох Кекс понял, что сейчас ему снова прилетит. Он выставил блок, тогда она пнула его по ноге, отскочила и встала в боевую стойку.

«Урок номер раз, — сказала она., — Не щелкай клювом».

И она кинулась в атаку на Кекса, нанося ему быстрые удары ногами и руками, большинство из которых ему удавалось блокировать, но некоторые он все же пропускал. Разозлившись, он тоже ринулся в бой, осыпая девушку пинками и ударами, но она все их блокировала и то и дело снова щелкала его по носу. Кекса это уже начало доставать. Будто заметив это, девушка отстала от него и улыбнулась.

«Добро пожаловать в наш клуб. Но работы с твоей защитой и кармой еще немерено; тебя слишком легко обдурить».  

Кекс взглянул на нее, потом перевел взгляд на других кикбоксеров, которые посмеивались, наблюдая за их боем.

«Я Джейд, — представилась девушка, протягивая ему руку. — Главный инструктор».

Кекс насторожился и бросил на нее сердитый взгляд.

«Поэтому ты и нападаешь на всех? А что, если бы я не умел защищаться? Слава богу, я кикбоксер».  

Джейд усмехнулась:

«Чего это ради мне нападать на всех? Только на напыщенных индюков с черным поясом».

Она указала на его сумку и большой вышитый значок с логотипом Zendo на его черном поясе, завязанном вокруг ручки.

Кекс посмотрел на свою сумку и улыбнулся девушке.

«М-да!, — смущенно пробормотал он. — Я Бен, но все зовут меня Кексом».  

***

        Так они и подружились. Джейд нравилась Кексу своим заводным характером, простотой в общении и тем, что от нее не несло кулинарным жиром. Кекс нравился Джейд своим добрым сердцем, скромностью и мужской привлекательностью. Вскоре все стали догадываться по их долгим взглядам друг на друга, что это парочка начинающих влюбленных, и стали делать ставки на то, у кого из них хватит духу пригласить другого на свидание первым. Несмотря на все свои чувства, оба они были весьма застенчивы и не уверены в том, что другой хочет того же.

Все мысли Кекса были только о Джейд, а тренировки по кикбоксингу стали для него главным событием недели.

Парикмахерская, где работала Джейд, собиралась в ночном клубе на рождественскую вечеринку, и Джейд пригласила туда кикбоксеров. Кексу там было не очень-то по себе. Вечеринка шла своим обычным ходом — все кучковались небольшими группами. Джейд заметила, что Кекс явно чувствует себя не в своей тарелке, не зная, куда себя девать. Она бросила компанию своих подруг по работе и подошла к нему. Кекс стоял в одиночестве с бутылкой Bacardi Breezer в руке и смотрел на переполненный танцпол.

«Молодец, что пришел», — крикнула Джейд, перекрывая грохот музыки.

«Молодец, что пригласила».  

Повисла неловкая пауза. Они оба не знали, что сказать дальше, и несколько мгновений просто смотрели друг на друга, пока Джейд не спросила:

«Чем это от тебя так вкусно пахнет?».

Кекс не сразу сообразил, что это про запах его лосьона после бриться, потом ухмыльнулся и рассмеялся:

«А, стойкий такой. Неужели учуяла?».

Джейд недоуменно уставилась на него, пока до нее, наконец. не дошло. Лед тронулся, Джейд хихикнула и отпарировала:

«А, ну да, грех добру пропадать».  

Она взяла бутылку из его рук и поставила ее на стол.

«Может, свалим куда, где потише?, — предложила она. — А поехали лучше ко мне».

Взявшись за руки, они выскользнули из ночного клуба под одобрительные возгласы кикбоксеров.

        Джейд была на несколько лет старше Кекса, с каштановыми вьющимися волосами, карими глазами и озорными чертами лица. Она походила на более мелкий вариант мускулистой Кэтрин Зета-Джонс. Кекса приводило в восторг ее женственное фигуристое тело, когда холодным рождественским утром они лежали обнажёнными в обнимку на односпальной кровати Джейд в её квартирке над парикмахерской.

Кекса подташнивало от идущего снизу сильного запаха химикатов, который он унюхивал даже от самой Джейд. Однако он решил, что она пахнет все же намного лучше, чем поварихи.

Для них обоих это были первые серьезные отношения. Кекс и Джейд стали неразлучны и проводили все свободное время вместе. Кекс рассказал Джейд о своем обостренном обонянии и попросил не считать его наглым придурком за то, что он не может оставаться у нее на ночь из-за вони, которой тянет из парикмахерской. Запах аммиака в краске для волос вызывал у него тошноту.

Хотя они оба зарабатывали совсем неплохо, этого было мало при заоблачных ценах на недвижимость в Лондоне, поэтому Кекс стал участвовать в разных конкурсах пекарей, чтобы накопить денег на квартиру.

Им удалось собрать достаточно средств на приличный депозит и взять в ипотеку роскошную квартиру, расположенную на полпути между отелем «Авалон» и парикмахерской Джейд в Найтсбридже.

Будучи без ума друг от друга, они никак не могли нарадоваться совместной жизни и планировали пожениться, как только оба убедятся в том, что жизненный горизонт чист и можно создавать семью.

А пока их вполне устраивала жизнь под знаком «пекаря от бога», потому как Кекс выходил победителем во всех конкурсах, в которых он участвовал.

Джейд нередко удивляла Кекса. Она была успешным парикмахером-стилистом с язвительным чувством юмора и весьма странным пристрастием к ужасам, о чем он узнал, когда она написала и опубликовала свой роман о сидящем на кокаине наркомане, который нанюхался праха какого-то сожженного вампира и превратился в Кита Ричардса.

        Кекс проработал в «Авалоне» уже три года и заслужил прекрасную репутацию,  когда хозяева объявили, что продали отель какой-то корпорации за бешеные деньги. Вспомнив свое прежнее увольнение по той же причине из отеля «Савой», Кекс решил, что пора двигаться дальше, и подал заявление об увольнении незадолго до вручения ему премии «Пекарь года».

Из ведущих ресторанов посыпались соблазнительные приглашения на работу, а отель «Авалон» предложил щедрую прибавку к зарплате. Однако Кекс, находясь на вершине своей славы, хотел завести собственное дело вместе с Джейд и открыть пекарню.

Он был несказанно рад тому, что в последний раз присутствует на церемонии вручения награды «Пекарь года», да и вообще на любой церемонии награждения, поскольку в ней могли принять участие только спонсируемые шеф-повара из лучших ресторанов и отелей. Он всегда чувствовал себя на таких мероприятиях не в своей тарелке и понимал, что выглядит совершенно ужасно в костюме, подчеркивающем, что его коренастое тело держится на худосочных длинных ногах. Костюмы ему шили первоклассные лондонские портные по индивидуальному заказу, и все же они сидели на нем так, словно их сшил какой-то криворукий слепец. Ему было вечно неловко перед своими коллегами по работе, участвующими в этих конкурсах, поскольку его обостренное обоняние, безупречный вкус и исключительный талант давали ему неоспоримое преимущество перед ними. Теперь ему хотелось одарить северян изысканными вкусами и ароматами своей выпечки, столь полюбившейся южанам. Кекс и Джейд были вместе уже три года. Они нашли помещение в центре Линкольна и переоборудовали его под пекарню и кондитерскую, о чем Кекс мечтал уже долгие годы.

Джейд решила перебраться на север вместе с Кексом и помочь ему в его начинании. Хотя она была довольна жизнью в Лондоне и скучала по деньгам и почету, который окружал ее там как невесту прославленного кулинара, она знала, что Кексу не по душе работа в больших отелях. Работа Джейд хорошо оплачивалась, и с учетом высокой зарплаты Кекса, его призовых денег с конкурсов и премий, даже выплачивая взносы по ипотеке в Лондоне, им удалось наскрести достаточно средств, чтобы открыть свое дело в Линкольне, что и должно было вскоре случиться. Джейд регулярно ездила в Линкольн, чтобы проверить, как там идут дела. Работа Кекса в «Авалоне» заканчивалась через несколько недель, после чего они с Джейд могли перебраться на север.

***

        Наконец великий день настал — «Пекарня и кондитерская КЕКСА» распахнула свои двери для покупателей. Для Кекса и Джейд настало время собирать плоды своих неустанных трудов. Они стояли в кондитерской словно гордые родители, готовые явить миру своего новорожденного младенца.

«Здесь так вкусно пахнет», — сказала Джейд и поцеловала Кекса, который с 5 утра крутился вместе с двумя пекарями в пекарне, откуда теперь и шли по всей кондитерской эти божественные ароматы.

Кекс явно нервничал, то и дело поглядывая на персонал, стоявший перед стеклянными витринами, заполненными расписными тортами и пирожными. Он посмотрел на двух пекарей через стеклянную перегородку пекарни, потом перевел взгляд на Джейд, вздохнул, нахмурился и спросил:

«Все, как надо?».  

Джейд взяла его за руку:

«Все просто идеально, не переживай».  

«Да, но вот только толпы покупателей что-то не видать», — буркнул Кекс, глядя в окно.

Он взглянул на настенные часы.

«Уже без четверти восемь», — нетерпеливо заметил Кекс.

В дверь постучали два каких-то парня

«Ну наконец-то», — облегченно вздохнула Джейд, отперла дверь, впустила парней и снова заперла дверь.

«Извините, что припозднились», — сказал Крис Пиньюн, вратарь футбольного клуба Линкольна, который привел с собой фотографа из местной газеты на открытие нового заведения. 

Джейд выглянула наружу, снова вздохнула и закрыла дверь.

Кекс, Джейд, продавщицы и Крис прошли в центр кондитерской и встали вокруг выставленного на витрине пестрого торта «Луи Виттон». Фотограф сделал снимок, как Джейд разрезает торт и передает кусок Крису, который цепляет вилкой немного торта с тарелочки. На следующем снимке Крис положил кусочек торта в рот. Его лицо выражает полное блаженство, когда он смакует этот кусочек, который прямо тает у него во рту.

«Ну прям-таки прирожденный актер», — подумал фотограф, продолжая снимать блаженствующего футболиста. 

«Уже восемь», — обеспокоенно заметил Кекс, снова посмотрев на настенные часы.

Джейд улыбнулась и скомандовала:

«Ну что ж, двери настежь!».

Сара распахнула входную дверь, персонал занял свои места за прилавками.

Кекс и Джейд стояли в обнимку рядом с Крисом Пиньюном, который поглощал второй кусок торта, когда в кондитерской появилось несколько возможных покупателей. Фотограф без устали щелкал аппаратом, пока Джейд угощала первых посетителей тортом «Луи Виттон».

Крис ухватил еще один кусок торта с быстро пустеющей витрины, проглотил его и сказал:

«Ну, мы пошли».  

Кекс вручил ему 300 фунтов за работу.

«Не торт, а бомба, — похвалил Крис, слизывая крошки с зеленой бумажной салфетки. — Удачи вам».  

Он снова посмотрел на тающий на глазах торт «Луи Виттон», но перехватив на себе хмурый взгляд Джейд, понял, что уже злоупотребляет гостеприимством, и ушел.

В течение следующего часа в кондитерской побывало несколько посетителей.

«А я-то думал, что сюда ломиться будут», — разочарованно пробормотал Кекс.

«Так оно и будет, — заверила его Джейд. — Первый блин всегда комом, сам знаешь. Да и времени-то еще только полдесятого».  

«И все же мне кажется, что чего-то в моей выпечке не хватает», — сказал Кекс, втягивая носом ароматы.

«Да тебе вечно так кажется — все не тот аромат. Может, попросить Большого Дэйва поднатужиться? Сразу нюх прочистит», — хмыкнула Джейд.

«Думаешь, мы все путем сделали? Эта затея влетела нам в копеечку. Гораздо больше, чем думали», — сказал Кекс

«Все путем, не заморачивайся, — ответила Джейд, целуя его в щеку. —  Дуй в свою пекарню и сотвори очередное чудо — испеки свою «Аляску».  

Кекс ушёл в пекарню и через стеклянную перегородку наблюдал оттуда, как в кондитерскую мало-помалу заглядывают покупатели, а Джейд и девушки обслуживают их. Он знал, что позднее этим днем объявится и его семья, и не сомневался, что они порадуются за него.

        Все пошло не так гладко, как Кекс и Джейд изначально планировали. Из-за непредвиденных расходов они значительно превысили свой бюджет, виной чему были строительные нормы и нерадивые подрядчики, что задержало открытие магазина. И дополнительные расходы сильно ударили по их карману.

Кондитерская и пекарня получились потрясающие. Расположенное в центре торгового района Монкс-роуд в Линкольне двухэтажное здание имело большое открытое помещение на втором этаже, которое Джейд и Кекс превратили в шикарные апартаменты. Фасад кондитерской выделялся среди соседних магазинов большой зеленой вывеской и позолоченным логотипом.

Интерьер напоминал декадентский лондонский ресторан 1920-х годов с небольшими имитациями газовых фонарей и другими элементами декора в стиле ар-деко, а также лимонно-зелеными мраморными колоннами в каждом углу. Все предметы интерьера, включая посуду, обивку, бумажные пакеты на вынос и салфетки, выдержаны в нежно-зеленом нефритовом цвете.

Вдоль стен расположились большие стеклянные витрины, отделенные от пекарни стеклянной перегородкой, что позволяло покупателям наблюдать за работой пекарей. Хотя в основном это заведение предлагало вкусняшки на вынос, здесь было и несколько круглых столиков и стульев из кованого железа, за которыми посетители могли посидеть, наслаждаясь особой атмосферой во время перекуса. Работали там три продавщицы, они же и официантки, и два пекаря. Опытные пекари, выбранные из множества претендентов на эту работу, хотели научиться мастерству у прославленного кондитера.

Так у Кекса появились два подручных пекаря — Дэйв Смит и Дэйв Дженнингс. Чтобы не путать их, Кекс называл Дэйва Смита «Большим Дэйвом» за его высокий рост, а Дэйва Дженнингса — «Маленьким Дэйвом», потому что он был низкорослый, а официанток звали Сара, Трейси и Джеки.

Содержимое витрин выставлялось так, чтобы соблюдалась некая симметричность выкладки.

В одной из охлаждаемых витринных секций лежали булки хлеба, сэндвичи и разные булочки — со вкусом рокфора и миндаля, пастушьи лепешки, изысканные сэндвичи, булочки со вкусом пармезана и орегано для бутербродов с вегетарианской начинкой. В другой секции выкладывалась выпечка — разные слойки и другие деликатесы из песочного и слоеного теста. А в последней охлаждаемой секции хранились торты и десерты, такие изысканные, что позавидовало бы любое роскошное заведение для гурманов, не то что какая-то там пекарня в Линкольне. Кекс и его небольшая команда создавали такие деликатесы как трюфель из белого шоколада и амаретто, клубничный «Арно» и совершенно особенные миндальные пирожные. Главным деликатесом на открытии кондитерской стал пестрый торт «Луи Виттон» в варианте, придуманном Кексом.

Начав работать с Кексом, оба Дэйва едва успевали крутить головами, чтобы поспеть уследить за действиями Кекса. Спору нет, он был великим мастером своего дела, ну разве что немного эксцентричным. Каждый раз, вынув готовую выпечку, он несколько раз обнюхивал ее, хмурился и заявлял, что чего-то в ней не хватает. Они не могли понять его привередливости, потому как все, что выпекал Кекс, было поистине шедевральным и выглядело потрясающе.

Все оборудование в пекарне было новеньким: печи, тестомешалки, тестоделители, да и все остальное тоже, из нержавеющей стали. Стены, раковины и столы сверкали нержавейкой, секции для хранения продукции были оборудованы кондиционерами и прочими приборами для контроля температуры, и при всем при том эта ультрасовременная пекарня XXI века чем-то напоминала французскую кондитерскую XIX века.

-3- У Христа за пазухой

        Равут щурился от яркого света, прикрывая глаза рукой. Мужчина с фонариком что-то говорил ему, но Равут не понимал ни слова. Наконец тот опустил фонарик, и Равут смог различить в темноте силуэт довольно крупного мужчины, к которому подбежали двое военных и тоже направили свои фонарики на него.

Один из них обратился к Равуту на кхмерском языке:

«Кто ты такой и откуда взялся?».  

Равут ответил дрожащим от страха голосом:

«Меня зовут Равут. Я ищу свою семью, пришел из джунглей».  

Стоявший позади военных мужчина что-то сказал им, и те велели Равуту идти вместе с ними. Насмерть перепуганный Равут так и сделал, и вскоре они вошли в хорошо освещенную палатку, где солдат приказал Равуту сесть. 

Теперь он мог разглядеть того мужчину — крупного, полного иностранца с седой бородкой. На нем был черный балахон с белым круглым воротничком. Улыбка на его пожилом лице успокоила Равута.

Мужчина что-то сказал солдату и вышел из палатки. Тайский солдат сказал Равуту, что он находится в лагере беженцев недалеко от Чантабури, Таиланд, где размещаются камбоджийцы, бежавшие из южной провинции, которая находится в руках красных кхмеров. И пояснил, что тот мужчина, который только что вышел из палатки — отец Донал Эгглтон, английский священник, управляющий этим лагерем. 

        Донал вернулся в палатку с миской горячей лапши. Он поставил ее на стол и жестом пригласил Равута поесть.

Равут ел, а солдаты и священник о чем-то разговаривали между собой. 

Когда они закончили, тайский солдат, говоривший по-кхмерски, сказал ему:

«Ты в безопасности, можешь оставаться здесь».  

И тут солдат что-то заметил. 

«А это что там такое?», — спросил он, указывая на шкатулку из банановых листьев, спрятанную под рубашкой Равута.

Равут достал шкатулку, вынул фотографии и передал их солдату:  

«Это моя семья».

Тайский солдат взглянул на фотографии и показал их священнику, который посмотрел их и вернул Равуту, сказав при этом что-то солдату. Тот кивнул и перевел его слова Равуту:

«Храни их, Равут. Немногим удается добраться до нас. Этот лагерь — всего лишь пересыльный. Первое пристанище. Отсюда мы переправляем камбоджийцев в постоянные лагеря в Таиланде или отправляем их за границу, когда это возможно».  

Он посмотрел на замусоленного мальчишку, улыбнулся и сказал:

«Удачи тебе в поисках семьи, Равут».  

Священник снова что-то сказал солдату, и тот снова перевел:

«Мы устроим тебя где-нибудь на ночлег, а утром навестим».  

Они отвели Равута к небольшому бивуаку и ушли. Мало что соображающий, но чувствующий себя в безопасности Равут лежал на тонкой травяной циновке под низким брезентовым пологом. Он положил шкатулку на живот, прижал ее к себе и уснул. 

        На следующее утро Равут проснулся на рассвете и пошел бродить по лагерю. Начинался обычный день камбоджийских беженцев — на кострах кипели котелки с рисом. Равут смотрел на лица своих соотечественников, на которых читались и радость спасения, и то, чему Равут нашел определение лишь намного позже — страх и отчаяние.

Какая-то семья пригласила Равута к своему костру поесть вместе с ними. Они рассказали ему, как им самим и другим беженцам удалось спастись от красных кхмеров, когда те свергли власть в Пномпене. Отец семейства рассказал Равуту, как они в ужасе пробирались к границе с Таиландом — сначала на машине, а потом пешком. Равут видел страх в глазах родителей и растерянность в полных слез глазах детей, когда они рассказывали ему о зверствах, свидетелями которых они стали, о своем невероятном спасении и о леденящих душу злоключениях тех, кто бежал вместе с ними, но кому так и не удалось добраться до лагеря. Другие беженцы делились с ним не менее печальными историями своего бегства, от которых у Равута сжималось сердце в страхе за свою семью, и первые несколько месяцев в лагере ни одна ночь не обходилась без его горючих слез перед сном.

        Следующие несколько лет Равут провел в пересыльном лагере. Там он узнал, что у англиканской церкви в Камбодже все еще оставались несколько миссионеров и священнослужителей, которых теперь, после создания лагерей, считают убитыми. От немногочисленных камбоджийцев, которым удалось бежать от красных кхмеров и добраться до лагеря, по лагерю поползли слухи о геноциде и зверствах, учиняемых в Камбодже. 

Равут показывал фотографии своей семьи всем вновь прибывшим, но никто их не опознал, от чего он впал в уныние, опасаясь, что больше никогда их не увидит.

        Дни Равута тянулись в одиночестве безрадостной жизни. Отец Эгглтон и приезжие миссионеры обучали его английскому, а солдаты — тайскому языку. Теперь, владея в известной мере тремя языками, Равут нашел, наконец, себе полезное применение в лагере, работая и поваром, и переводчиком; стал, можно сказать, ценным кадром, учитывая, что беженцев становилось все больше. Он старался успокоить насмерть перепуганных людей, готовя им привычную камбоджийскую еду, однако новые беженцы были настолько истощены, что пили только воду, и в большинстве своем умирали вскоре после появления в лагере. Общие заботы сблизили отца Эгглтона и Равута. Донал провел всю свою жизнь среди духовенства, никогда не был женат и не имел детей, поэтому он заботился о Равуте, как о собственном сыне. Равут понятия не имел о дате своего рождения, потому как дни рождения не считались какими-то особенными днями, чтобы их знали и отмечали жители деревень Камбоджи. Отец Эгглтон знал, что в будущем это может создать проблемы для Равута. А потому, имея на руках бланки свидетельств о рождении, выданные в Таиланде для репатриации беженцев из Камбоджи, священник подал прошение на получение паспорта, указав Равуту тот же день и месяц рождения, что и у него, и примерный возраст ближе к двадцати годам. Несколько недель спустя Донал вручил Равуту небольшой подарок, завернутый в коричневую бумагу, улыбнулся и сказал:

        «С восемнадцатилетием, Равут!».

        Развернув подарок. Равут немало удивился, пролистал маленькую библию и положил ее в свою шкатулку. где хранил все самое ценное. что у него было.

        Шел 1978-й год. Здоровье отца Эгглтона, которому было уже за шестьдесят, пошатнулось из-за влажного климата, неудобств с гигиеной и оставляющего желать лучшего питания. Да и тропические болезни не обходили его стороной за долгие годы служения в не блещущем чистотой лагере. Наконец совет англиканской церкви решил, что Донал достаточно потрудился на ниве помощи обездоленным и страждущим. Пришло время заменить его священником помоложе. Совет отзывал его в Англию и давал ему тихий сельский приход для служения в оставшиеся годы жизни. Донал согласился, но настоял при этом на одном условии.

***

        Юный камбоджийский парнишка никогда в жизни в глаза не видел самолета и даже не слыхивал о таком чуде, не говоря уже о том, чтобы полетать на нем. Равут оказался на борту самолета DC-10 Тайских международных авиалиний, направлявшегося в аэропорт Хитроу, Лондон. Когда самолет пошел на взлет, Равут мертвой хваткой вцепился в руку отца Эгглтона, но как только они поднялись над облаками, страх Равута сменился восторгом, хотя и с известными опасениями. Он прилип к иллюминатору и все смотрел и смотрел на проплывавшие далеко внизу пейзажи незнакомого ему мира на пути к своей новой неведомой жизни.

Равут впервые в жизни попробовал холодный напиток — пузырящуюся газом кока-колу, от которой приятно пощипывало во рту.

Перелет был долгим и утомительным, часов тридцать с несколькими остановками для дозаправки, во время которых Равут бродил по аэропортам и с любопытством разглядывал людей разных других рас. Этот перелет стал необычайным приключением для камбоджийского юноши.

«У Оуна просто челюсть отвиснет, когда я ему все расскажу», — подумал Равут, и хотя ему стало грустно при мысли о своей семье, он улыбнулся.

Отец Эгглтон, при помощи церковных юристов, преодолел все препоны бюрократической волокиты в Таиланде и добился временной опеки над Равутом. Оказавшись в Англию, они отправились в приход Святого Вулфрэма в Ратленде, недалеко от Грэнтема, и поселились в покоях священника.

Равуту полюбился его новый дом, хотя поначалу и показался каким-то странным.

Отец Эгглтон умилялся, показывая ему выключатель, а Равут с широко раскрытыми глазами смотрел, как свет то загорается, то гаснет.

«А это что?», — спросил он, указывая на большой радиоприемник. 

Отец Эгглтон попытался объяснить, но Равут уже спрашивал про что-то другое, про все подряд, чего он никогда в жизни не видел.

Первые несколько дней были для Равута сплошной экскурсией в неизвестный ему мир. Поначалу он никак не мог уснуть на кровати, предпочитая спать на жестком полу, но вскоре привык к матрасу, потому как каменный пол оказался слишком холодным.

Отец Эгглтон восстановил свои силы и приступил к служению приходским викарием.

Первое время Равут стеснялся говорить по-английски, поэтому жизнь его была весьма уединенной, однако небольшая община раскрыла для паренька из Камбоджи свои дружеские объятия и сердца. Жители этого местечка не знали и не ведали, кто такой Пол Пот и какие ужасы творятся в Камбодже. Какое дело простым английским селянам до того, что происходит за тридевять земель от них. Они жили своими заботами, надеясь протолкнуть свою местную героиню, Мэгги Тэтчер, на должность премьер-министра.

        Равут поселился в своей небольшой комнатке в доме священника и помогал отцу Эгглтону в отправлении его церковных обязанностей. Священник был человеком доброй души, но с маленькой церковной зарплатой, поэтому прихожане общими усилиями одели и обули Равута, который все дни проводил в церкви, наводя чистоту и помогая во время службы. Он уже вышел из возраста, чтобы ходить в школу, поэтому отец Эгглтон проводил послеобеденные часы в обучении его английской истории, текущим событиям в стране и мире и математике, в чем Равут, благодаря своей тяге к знаниям, вскоре немало преуспел. Со временем его владение английским языком становилось все лучше, а вместе с этим расширялся и круг его общения.

Одной из его обязанностей было ходить в местную пекарню за бутербродами и кексами для еженедельных приходских собраний. Ему нравился запах пекарни и аромат свежеиспеченного хлеба, от которого у него прямо слюнки текли. Хозяйка магазина нередко замечала выражение восторга на лице Равута, когда он приходил забрать свой заказ, и однажды сказала:

«Пекарь как раз замешивает новую партию. Не хочешь посмотреть, как пекут хлеб?».  

Равут разулыбался:

«Еще как хочу!».  

Хозяйка провела его в пекарню и подвела к пекарю, одетому во все белое.

«Меня зовут Патрисия, а это мой муж Джон, он тут пекарь».  

Потом с улыбкой добавила:

«Ты уже давно к нам ходишь, а я так и не знаю твое имя».  

«Я Равут», — ответил он и тоже улыбнулся.

Равут смотрел, как Джон замешивает тесто, раскладывает его по формам для выпечки и ставит их в печь. Джон показал Равуту, как готовить бисквит для торта, и Равуту очень понравился нежный аромат свежей выпечки.

На следующий день Равут вернулся в пекарню в 6 утра, на другой день тоже, да так и пошло-поехало — он помогал Джону и заодно учился у него. А к 9 утра возвращался в дом священника.

В пекарне царили покой и умиротворение, а не сходившая с лица Равута улыбка грела душу Джону, Патрисии и покупателям.

Потом настал и тот день, когда Джон разрешил Равуту поэкспериментировать с разными добавками, пришел в восторг от новых вкусов и ароматов и стал пользоваться рецептами Равута

Джон платил Равуту 2 фунта в неделю и доверял ему утреннюю выпечку, и утренние покупатели не могли нахвалиться на свежеиспеченный хлеб и прочие вкусности.

Равут коротал одинокие вечера, дрожа от холода в своей комнате в доме священника, прижимая к груди шкатулку из банановых листьев и вспоминая свою семью. Казалось, что его жизнь в Камбодже и пережитые там ужасы были в какой-то совсем другой вселенной.

Телевизора в доме не было, и оставаться в курсе мировых событий было нелегко, поскольку отец Эгглтон редко слушал радио. Однако в 1979 году один из прихожан сообщил Равуту, что видел по телевизору, как красные кхмеры пали под натиском вьетнамской освободительной армии. 

Равута эта новость привела в неописуемый восторг, но он знал, что у отца Эгглтона нет средств, чтобы помочь ему вернуться в Камбоджу и найти свою семью. В отчаянии он проплакал весь вечер, пока сон не сморил его, но надежда прочно засела в его сердце.

Юристам, бюрократам и сотрудникам посольства потребовалось время, чтобы разобраться с документами Равута. Наконец, в 1980 году, все документы были оформлены, и Донал усыновил его. Так Равут Эгглтон стал гражданином Соединенного Королевства, а его законный опекун стал его отцом.

Вечера Равут проводил со стареющим священником, изучая Евангелие и читая Библию. Хотя Равут не имел религиозных верований, ему нравились истории о Христе и Деве Марии. В тот день, когда Равуту исполнилось двадцать лет, Донал окрестил его.

Шли годы.

Патрисия и Джон продали пекарню, когда поняли, что пекарни в супермаркетах с их дешевизной скоро разорят их. Равут продолжал печь хлеб в доме священника для еженедельных собраний прихожан и для своего отца. В супермаркетах теперь продавалось все больше разных специй, так что он продолжил свои эксперименты с иностранной едой, особенно с блюдами тайской и камбоджийской кухни, которые он когда-то готовил в пересыльном лагере. 

        Когда Равуту было сорок два года, отец Эгглтон умер, горько оплакиваемый Равутом. Старый священник был его единственным родственником, наставником и другом. Его камбоджийская семья и корни теперь остались лишь далеким воспоминанием. Они прожили вместе, как отец с сыном, больше четверти века, и Равут вновь почувствовал себя потерянным и одиноким, отчаявшимся человеком, у которого нет ни семьи, ни друзей.

Отца Донала Эгглтона похоронили на небольшом кладбище рядом с церковью. В день похорон преемник Донала вручил Равуту коричневый конверт, в котором лежало золотое распятие священника на цепочке, чек от юристов церкви, представлявших интересы отца Донала Эгглтона, и уведомление о необходимости освободить дом священника. Равут надел распятие на шею и прочитал уведомление.

«И что это значит?», — спросил он, нахмурившись.

Новый викарий улыбнулся и сказал:

«Извини, Равут, но тебе придется покинуть дом священника. Завтра приезжает моя семья, так что тебе здесь жить негде».  

        На следующий день Равут собрал вещи и переехал в гостиницу типа «постель и завтрак» в Грэнтеме. Там была общая ванная комната, хотя в номере имелась своя раковина, но при этом не было никаких приспособлений для приготовления еды. У Равута была всего пара вещей, распятие, старая библия да шкатулка из банановых листьев, которая поизносилась за эти годы, но все же, при всей своей потрепанности, по-прежнему хранила приятный аромат. Ничего больше за свои 42 года он так и не нажил. От суровых английских зим его кожа посветлела, сохранив оливковый оттенок, но он не утратил прежней энергии и всюду ходил пешком. 

Первые несколько дней Равут просто торчал в своем номере и смотрел телевизор. За все то время, что он прожил в доме священника, он ни разу не смотрел телевизор, потому как у отца Донала его просто никогда не было — тот считал, что телевизор мешает постигать жизнь по книгам и беседам. А потому Равут прочел много книг и был весьма сведущ во многом, за исключением жизни в большом безумном мире. Однажды за завтраком он познакомился еще с одним старожилом гостиницы — молодым безработным индийцем. Проболтав несколько часов кряду, тот мимоходом упомянул об Интернете, электронной почте и компьютерах и повел Равута в ближайшее интернет-кафе, чтобы показать ему, как всем этим пользоваться.

Узнав о таком чуде как всемирная паутина, Равут теперь целыми днями пропадал в интернет-кафе, прилипнув к экрану. Он жадно изучал все, что происходит в Камбодже, и в результате обрел новую цель в жизни.

Теперь, когда весь мир стал как на ладони, он решил отправиться на поиски своей пропавшей семьи. 

        Как-то раз, сидя на кровати, Равут открыл шкатулку из банановых листьев, достал выцветшие фотографии и погладил их. Потом достал те старые листовки, которые когда-то прихватил в кафе Кохконга, и стал рассматривать их. Затем вынул из шкатулки высохшую головку неведомого растения. Воспоминания о былом приключении в компании с Оуном нахлынули на него и вызвали грустную улыбку — это было последнее счастливое воспоминание о семье. Он понюхал теперь уже ставшее коричневым сморщенное растение. 

«Надо же, все тот же приятный запах то ли медвяной росы, то ли ванили, то ли ароматного освежителя воздуха», — подумал он, глядя на бесформенную корявую семенную коробочку.

«Такая старая, да и выглядит не лучше собачьего дерьма, а вот поди ж ты — хранит такой приятный аромат в моей шкатулке», — усмехнулся Равут.

Он встал, посмотрел в зеркало над раковиной и улыбнулся.

«Старая и неприглядная, прямо как я», — хмыкнул он, потирая темные круги под глазами.

Он положил ароматную коробочку обратно в шкатулку вместе с библией, закрыл крышку и поставил шкатулку на полку.

Достав папку из ящика прикроватной тумбочки, он положил в нее старые листовки и распечатки указаний, направлений и сведений, которые нашел в Интернете. Он надеялся, что они помогут ему в поисках. И на следующий день он взял их с собой на рейс в Пномпень.

***

        В голове у Равута царили сумбур и смятение, и снова и снова вспышками мелькали главные тревожащие его мысли.

        «Смогу ли я найти свою деревню, и жива ли еще моя семья? У Оуна теперь, наверное, уже есть своя семья. Помнят ли они меня?».

        Желудок у него подпрыгнул к горлу и уши заложило, когда самолет резко пошел на снижение. 

        Шел 2002 год. Камбоджа показалась Равуту Эгглтону незнакомой и даже чужой. Он приземлился в международном аэропорту Почентонг в Пномпене и после хмурых взглядов таможенников, проверявших его британский паспорт, поймал такси и отправился в город. Равут улыбался, глядя в окно такси; теплый воздух и знакомые запахи Камбоджи вызывали у него приятные воспоминания. За окном мелькали большие современные здания и небольшие открытые ресторанчики, где улыбающиеся кхмеры обедали и о чем-то болтали.

Равут решил остановиться в отеле на набережной, который ему порекомендовал таксист. За все время своей прежней жизни в Камбодже Равут, не считая опасной вылазки в Кохконг, ни разу не покидал свою деревню, а потому совсем ничего не знал о стране, которую называл своей родиной. Он так давно не говорил на кхмерском языке, что теперь ему было уже довольно трудно общаться на нем, что он и понял из разговора с таксистом.

Равут прилетел после полудня и решил сразу же, не откладывая в долгий ящик, зайти в управление регистрации актов гражданского состояния и архив в здании Совета министров на площади Российской Федерации. Но прежде всего ему хотелось снова почувствовать себя дома. Он вышел из отеля и зашел в первый попавшийся камбоджийский ресторанчик под открытым небом, заказав себе местной еды.

«Уфф», — умиротворенно вздохнул Равут, похрустывая свежими камбоджийскими овощами.

И расплылся в улыбке.

«Это покруче лапши быстрого приготовления», — подумал он, поскольку вечно питался только ею и чем-то подобным, что можно было заварить, пользуясь гостиничным чайником.

Остаток дня ушел на звонки в разные департаменты, чтобы договориться о встрече на следующий день. 

Вечером Равут пошел прогуляться по набережной. Большая тихая река Басаак была усеяна в темноте огоньками небольших лодок, деловито сновавших по ней. У Равута было с собой немного наличных в английских фунтах, и когда кассир банка посоветовал ему пользоваться долларами США вместо камбоджийских реалов, он обменял свои фунты на доллары.

«Когда наличка закончится, буду пользоваться банковской картой», — решил он.

Он надеялся, что у него на счету в британском банке более чем достаточно средств, чтобы покрыть любые возможные расходы.

Тротуары были забиты толпами туристов и местными, а по проезжей части громыхали тук-туки и моторикши, высматривающие пассажиров. От шума и суеты ночного города Равуту стало как-то не по себе

Повсюду зазывно мигали вывески кхмерских или совместных с иностранцами ресторанов и кафе, кхмерские зазывалы и попрошайки приставали к иностранцам, которые старались не обращать на них внимания. Равут поужинал с пивом в одном из ресторанов, вернулся в отель и принялся просматривать, что из информации у него есть для назначенных на следующий день официальных встреч. И понял, что главное препятствие на пути к успеху поисков — узнать фамилию своей семьи. В небольших деревнях данные о семье регистрировались в местном сангкате (районном совете), где каждой семье выдавалась книга семейной регистрации. В их семье всем этим занимался отец, поскольку никто больше не умел ни читать, ни писать. Так что Равут не знал ни свою настоящую фамилию, ни настоящую дату своего рождения. Уже на следующий день, впустую побывав в разных ведомствах, он понял, что без этих данных никто ему помочь не сможет.

        Еще несколько дней он самостоятельно рылся в архивах, но все его усилия так и не увенчались успехом. Вечерами он гулял по набережной, просиживал несколько часов в интернет-кафе и потом возвращался в свой отель. Неделя, проведенная в Пномпене, повергла его в уныние, поскольку он так и не обнаружил никаких следов своей семьи. Равут почти ни с кем не общался, потому как кхмеры относились к нему сдержанно и холодно, считая его чужаком, сбежавшим от красных кхмеров. Иностранцы тоже избегали его, полагая, что он — зазывала, навязывающий им экскурсии на «Поля смерти» или секс-массаж. Он чувствовал себя отвергнутым и одиноким, а потому замкнулся в себе, занимаясь исключительно решением своей главной и едва ли разрешимой задачи. Он просмотрел целую кипу документов в музее геноцида в Туолсленге. Удивительно, но красные кхмеры, захватившие центральные провинции, вели подробную документацию, включая фотографии всех несчастных, прошедших через это горнило ада. Равут одну за другой внимательно разглядывал каждую фотографию, зная об ужасной кончине этих людей, чьи изможденные лица смотрели на него со старых снимков. И с облегчением убедился в том, что его семьи среди жертв этого кошмара нет. Равут читал в свое время статьи на сайте о зверствах, совершенных Пол Потом и его получившей безграничную власть бандой убийц. Теперь, будучи в Камбодже, ему стало ясно, что его родители, скорее всего, погибли, но он все же надеялся, что Оуну удалось выжить. Сидя в одиночестве в своем номере, он пытался представить себе, как теперь выглядит Оун после всех пережитых им ужасов, и вспоминал счастливое улыбающееся чумазое лицо своего младшего брата, когда они вместе играли и отправлялись на поиски приключений.

Потрясенный леденящими душу картинами прошлого, которые ему довелось увидеть за последние несколько дней, Равут не мог сомкнуть глаз долгими бессонными ночами в отеле Пномпеня, предаваясь как счастливым воспоминаниям детства, так и тревожным пугающим мыслям о возможной гибели своей семьи.

Начальница одного из учреждений, заметив, что Равут каждый день приходит к ним как на работу, в очередной его приход протянула ему листок с информацией о каком-то провинциальном учреждении, где могли находиться какие-нибудь сведения о его семье. 

«Может, там смогут помочь вам, — сказала она. — Из того района всех угоняли в ту коммуну на перевоспитание. Кто знает, может, им известно, куда отправили вашу семью».  

Равут взглянул на адрес, и его передернуло.

«Хотите, я договорюсь о встрече?», — любезно предложила она.

Мало радости возвращаться в Кохконг после всего пережитого там, однако на следующее утро Равут взял такси и отправился в приграничный городок на встречу с главным начальником. Ехать пришлось почти восемь часов на старенькой «тойоте» с неработающим кондиционером и четырьмя остановками у рек в ожидании парома, что окончательно вымотало Равута. Однако столь долгое общение с водителем имело и свой плюс — он мало-помалу начал лучше понимать кхмерский язык.

Равут отправился на встречу с Ни Нгемом, председателем совета Данпенг, управления коммунами провинции Кохконг во времена правления красных кхмеров.

Равут и Ром, англоговорящий помощник Ни, просмотрели кучу документов. Проблема заключалась в том, что тогда было множество безымянных деревень и разрозненных хижин, поэтому красные кхмеры регистрировали только число угоняемых людей, лагерь назначения и фамилии. В отличие от подробных записей, которые велись в Пномпене, эти были весьма отрывочными. Проведя там несколько дней в бесплодных поисках, Равут понял, что это бесполезная затея. Кроме того, ему надоело каждый день давать председателю деньги «на кофе», как тот иносказательно называл свое мздоимство. Равут уже усвоил местный принцип жизни «не подмажешь — не поедешь». Ему нетрудно было заметить после приезда в Камбоджу, что местные ничего не делают без денег, особенно для иностранцев, кем он теперь, по сути, и является.

Конечно же, ничего о своей семье Равут так и не узнал, однако время, проведенное с Ромом, не прошло впустую — они много говорили на кхмерском, и Ром исправлял его ошибки. Нескольких дней хватило, чтобы впечатляюще подтянуть владение кхмерским языком.

Вблизи границы Таиланда и Камбоджи появились большие шикарные казино, так что народ теперь ехал туда, не особо задерживаясь в Кохконге; и немногочисленные гостевые дома в этом сонном грязном городишке, в основном принадлежавшие кхмерам, пребывали в унылом запустении. Равут остановился в гостевом доме недалеко от рынка в центре городка. В Кохконге он не чувствовал себя ни уютно, ни в безопасности, да к тому же в его комнате стоял невыветриваемый запах сырости и затхлости. Не испытывая ни малейшего желания прогуляться после посещения коммуны, Равут безвылазно сидел в гостевом доме. Каждый вечер он ужинал в одном и том же ресторанчике, хозяин которого презрительно поглядывал на него, подавая холодную камбоджийскую еду. 

        Днем Равут всегда пользовался одним и тем же моторикшей, чтобы проехать небольшое расстояние до управления. Водителем был жизнерадостный молодой камбоджиец по имени Тик, который по утрам вечно ошивался неподалеку от гостевого дома. Равут нанял Тика, чтобы тот по утрам отвозил его в управление и ближе к вечеру привозил назад. Равут проторчал в Кохконге уже четыре дня, и поняв, что впустую тратит там время, решил на следующий день вернуться в Пномпень.

«Увидимся утром», — сказал Тик, высаживая его у гостевого дома.

«Конечно, Тик, только завтра отвези меня к автобусу», — сказал Равут.

Тик разочарованно насупился:

«Вы что, уезжаете?».

Равут кивнул:

«Ну да, бестолковая поездка, ничего не нашел».

Тик никогда не спрашивал Равута, зачем он приехал, но теперь, глядя на его унылое лицо, поинтересовался:

«А что вы ищете?».  

Равут улыбнулся и ответил:

«Свою семью. Нас разлучили, и они могли оказаться где-то здесь много лет назад».

Тик оживился:

«Так я знаю кое-кого, кто тогда жил здесь. Могу поспрашивать. У вас есть какие-нибудь фотки?».  

Равут достал две бумажные фотокопии старых снимков и передал их Тику. Потом пояснил, кто есть кто на черно-белых распечатках плохого качества.

«Это моя мать Рота, это Ту, мой отец, а это мой младший брат Оун».  

«Вы так изменились, Равут», — хмыкнул Тик, разглядывая его чумазое юное лицо, улыбающееся ему с фотокопий.

Тик сложил их и сунул в карман.

«Попробую что-нибудь разузнать до вашего отъезда», — сказал он и, ухмыльнувшись, уехал.

Скрипучий старый вентилятор повизгивал, медленно гоняя горячий влажный воздух по маленькой невзрачной комнате гостевого дома. Тусклое освещение мешало Равуту читать. Он уже несколько часов просматривал разную собранную им информацию, в основном отбрасывая ее как ненужный мусор. В дверь внезапно постучали. Это был Тик и с ним какой-то кхмер примерно того же возраста, что и Равут.

«Знакомьтесь, Равут — это мой отец, Сок», — сказал Тик, представляя пришедшего с ним мужчину, который поприветствовал Равута.

Они присели на кровать, и Равут рассказал Соку свою историю. Отметив про себя, что Тик совсем не похож на своего отца. Сок был низкорослым коренастым мужчиной с суровым лицом, обвешанный золотом на шее и с массивными золотыми перстнями с рубинами на пальцах. Голос резкий, а тон даже какой-то пугающий.

Сок вынул из кармана сложенные фотокопии, расправил их и сказал:

«Я помню эту семью… и деревню, откуда они родом».  

Потом взглянул на копию снимка, указал на Роту и добавил:

«Да, я знаю эту женщину, ее мужа и сына, твоего брата. Он примерно моего возраста».  

Равут с замиранием сердца слушал Сока.

«И деревню их знаю… Могу завтра отвезти тебя туда. Вот только придется взять напрокат джип у моего друга. Он запросит 500 долларов», — добавил Сок 

Равут знал, что это непомерная цена, но не хотел упускать единственный шанс и согласился:

«Хорошо, только сначала мне надо будет заехать в банк, при себе у меня таких денег нет».  

«Да какие проблемы», — усмехнулся Сок.

От его ухмылки по телу Равута пробежала нервная дрожь. Он поймал на себе взгляд этих далеко не добрых глаз, напомнивший ему тот ужасный последний случай, когда он видел зло в глазах камбоджийца. Но этот человек обещает ему помочь найти свою канувшую в неизвестность семью, и Равут подавил в себе невольно возникшие опасения.

«Договорились, — сказал Сок. — Надо это отметить».  

«Конечно, и спасибо за хлопоты», — расплылся в улыбке Равут.

        Они вошли в расположенный по соседству тускло освещенный камбоджийский караоке-бар с увеселениями. Равут заметил, с каким подобострастием там относятся к Соку, «таксистки» (проститутки) то и дело подсаживались к ним, и Сок щедро заказывал им выпивку. Одна миловидная девушка привлекла внимание Равута. Это была юная кхмерка по имени Анни. Равут чувствовал себя в баре неуютно, да к тому же не имел никакого опыта общения с женщинами, до сих пор оставаясь девственником. Он пытался о чем-то разговаривать с Анни, перекрывая грохот музыки и стараясь скрыть свою нервозность. Анни то и дело ловила на себе требовательные взгляды Сока и *мамасан, которые недвусмысленно сигналили ей о том, что пора приступать к своим обязанностям и соблазнить Равута. 

Мамасан подошла, что-то шепнула Анни, а затем спросила Равута:

«Тебе нравится Анни?».  

«Да», — смущенно пробормотал Равут.

«Она хочет пригласить тебя в местечко потише», — деловито сказала мамасан.

Равут, не понимая по своей наивности, что она имеет в виду, пожал плечами и согласился:

«Ну да, можно».  

Анни привела Равута к блоку из пяти убогих квартир на задворках бара, и они вошли в маленькую грязную комнатушку с кроватью, дырой в полу вместо туалета и квадратным бетонным баком, полным мутной воды, которой девушки и клиенты пользовались, чтобы обмыться. Заметив несколько вешалок с одеждой, Равут понял, что эта убогая комнатка была в ходу у многих девушек; в ней стоял какой-то странный непонятный Равуту запах.

Они присели на тонкий замызганный матрас. Анни улыбнулась и сказала:

«Я мигом ополоснусь, Равут».

Она сняла футболку, джинсы и бюстгальтер. Равут стыдливо отвернулся, когда Анни, обернувшись большим потертым полотенцем снимала трусики.

Равут чувствовал себя очень неловко, и все же, наблюдая за тем, как обнаженная Анни обливается мутной водой и намыливается, он возбудился. Анни подошла к Равуту, обернутая полотенцем не первой свежести, посмотрела на него, улыбнулась и сбросила полотенце на пол.

Она была настолько худой, что можно было ребра пересчитать. С маленькой упругой грудью и гладко выбритая внизу. Она взяла его за руки и помогла встать. Равут ужасно нервничал и не знал куда деваться, когда Анни сняла с него трусы, и он оказался голый перед ней, стыдливо прикрывая руками свое среагировавшее на нее причинное место.

Анни улыбнулась, опустилась на колени и взяла со столика презерватив. Развела руки Равута в стороны и надела его Равуту, хотя его тут же пришлось и снимать — Равут был слишком перевозбужден.

«Извини», — пробормотал Равут, на что Анни улыбнулась и стала поглаживать его, возвращая ему утраченное желание.

Когда ее ласки привели к желаемому эффекту, она увлекла его за собой на кровать. Анни оседлала его маленького дружка, и через тридцать секунд все закончилось.

Пока она ополаскивалась, Равут лежал на кровати и улыбался.  Анни была рада, что все закончилось так быстро, ведь впереди еще долгий вечер, а Равут был уже четвертым клиентом.

Равут вернулся вместе с Анни в бар и подсел к Соку с Тиком и несколькими девушками. Они пили и болтали еще какое-то время, пока Сок не заметил, что Равут изрядно утомился и не сказал:

«Ладно, Равут, хорошего помаленьку. Расплатись, и мы отведем тебя обратно в гостевой дом».  

«Самое время, — сказал Равут. — Хочу хорошенько выспаться. Завтра великий день».  

«Сом кхет лой, счет пожалуйста , — сказал Равут, а затем спросил Анни:

«Увидимся завтра вечером?».  

Анни кивнула и улыбнулась.

«Тогда буду ждать тебя», — сказала она.

Мамасан принесла небольшую папочку со счетом и вручила ее Равуту. Общая сумма составила 300 долларов.

Равут без возражений оплатил непомерный счет. Он знал, что это просто грабеж, но не хотел думать об этом.

        Тик и Сок проводили Равута до гостевого дома, он пошел в свою комнату и лег на кровать в несказанном блаженстве.

        «Лучший день в моей жизни», — улыбнулся он сам себе, подумав про Анни. 

А Сок и Тик тем временем вернулись в караоке-бар, где мамасан отдала Соку 200 долларов, радуясь, что и самой при этом целая сотка перепала. Сок позвал Анни и по-быстрому бесплатно воспользовался ее услугами.

Потом сел в свой джип и достал из кармана распечатки фотографий семьи Равута. Посмеиваясь, он порвал их, выбросил в окно и уехал.

Равут провел беспокойную ночь, в голове все крутились, не давая уснуть, мысли о предстоящей встрече с семьей, которую он не видел много лет. Не в силах успокоиться, он сел на бетонную скамейку возле гостевого дома и смотрел, как восходит солнце, отмахиваясь от назойливых комаров и нетерпеливо поглядывая на часы в ожидании Сока.

        Сок заехал за Равутом в 8 утра, отвез его в банк и ухмыльнулся, глядя как тот снимает наличные. Затем он, Равут и Тик выехали из города и направились к Кардамоновым горам. Кондиционер в джипе исправно работал, что служило большим облегчением для Равута, который все еще никак не мог привыкнуть к душному климату своей родины. 

Сок рассказал, что после свержения режима красных кхмеров и освобождения Камбоджи большинство выживших вернулись домой в свои города и деревни. Хотя в этих местах и поблизости все еще действовали разрозненные отряды красных кхмеров, после смерти Пол Пота в 1999 году они в основном все вернулись к нормальной жизни. Сок снова заверил Равута, что точно знает, где находится его деревня и семья. 

«Вижу, что ты уже весь на взводе, — сказал он, поглядывая на улыбающегося Равута. — Потерпи немного, скоро будем на месте».  

Сок съехал с шоссе на проселочную дорогу. Равут смотрел по сторонам — Кардамоновые горы все еще были где-то далеко впереди, и это его насторожило.

        Проехав полчаса по засохшей грязи, они оказались в небольшой деревне. Равут совсем не узнавал этих мест. На всем пути он не заметил ни одного знакомого ориентира или приметы, да и джунглей рядом не было.

Сок остановился в центре деревни, Равут вышел из машины и посмотрел на общинную хижину. Оттуда высыпали веселые улыбающиеся деревенские, радостно приветствуя его возвращение домой.

Мужчина средних лет в рубашке и брюках подошел к Равуту с традиционным приветствием *вай.

Сок представил его как Борана, старейшину деревни.

«Добро пожаловать домой, Равут», — сказал Боран, улыбаясь.

Равут оглядел деревню и небольшую собравшуюся толпу, но ничего и никого не узнал.

«В твоей деревне не все гладко, — сказал Сок. — Им нужны деньги на новый генератор и стройматериалы».  

«А где мои родители?», — встревожился расстроенный Равут.

Боран улыбнулся:

«Да ты проходи, не стесняйся».  

«Но это не моя деревня», — нахмурился Равут, входя вместе с Бораном в общинную хижину, где на соломенной циновке были разложены и расставлены угощения из овощей и риса. 

Пока они ели, Равут наклонился к Соку и повторил:

«Я точно знаю, что это не моя деревня».  

Сок с деланным удивлением взглянул на него:

«Да что ты говоришь. А я был уверен, что именно здесь я в последний раз и видел твою семью. Давно это было. Может, что и перепутал. Поешь, и будем дальше искать. Надо немного заплатить старейшине и деревенским за хлопоты; 600 долларов их вполне устроит для полного счастья».

Тем утром Равут снял в банке несколько тысяч долларов, чтобы помочь своей семье, когда найдет ее. Он уже отдал Соку 500 долларов, которые тот просил за аренду «машины своего друга», а теперь еще и заплатил 600 долларов старейшине деревни. Но на этом платежи не закончились — за первой «не той» деревней следовали другие, с такими же старейшинами, и все повторялось вновь и вновь.

        Исколесив все окрестности Кохконга, они в сумерках вернулись в гостевой дом. Вконец обескураженный и злой, Равут понял, что Сок не знает ни его семьи, ни местонахождения его деревни, а эта напрасная поездка обошлась ему в 2300 долларов.

Когда Равут ужинал в гостевом доме, появился Сок, подошел к нему и сказал:

«Извини, что так вышло. Я был на все сто уверен, что одна из них — точно твоя деревня. Но ты не отчаивайся. Завтра поедем снова. Теперь-то мы уж точно найдем их. Кажись, я знаю, где их искать… Глянь-ка».  

Он развернул черно-белую распечатку карты, на которой что-то было обведено кружочками. Равут бросил есть и взглянул на нее, а Сок тем временем продолжал:

«Ты говорил, что твоя деревня в джунглях у подножия гор».  

Он ткнул пальцем в три нарисованных от руки кружка и добавил:

«Вот там мы их и найдем. Видать, я слишком рано свернул с шоссе».  

Равут глянул на распечатку еще раз, но ничего там не увидел, кроме каких-то трех кружочков карандашом. Он пожал плечами и вновь принялся за еду. Сок присел рядом и улыбнулся:

«Ты вроде хотел увидеть Анни?».

Раздосадованный, но с нетерпением ожидающий встречи с Анни, Равут отправился вместе с Соком в караоке-бар 

«А где Тик?», — спросил Равут.

«Он сегодня работает», — ответил Сок и отхлебнул виски.

Тик и правда объезжал проселочными дорогами и короткими путями три близлежащие деревни, чтобы забрать львиную долю, причитающуюся Соку, из тех денег, что там заплатил Равут.

***

        Вскоре после прихода Равута и Сока откуда-то из задней комнаты появилась Анни. Она только что обслужила какого-то немощного клиента и обрадовалась, увидев в баре шустрого в этом деле Равута. Мамасан уболтала Равута забрать девушку сразу, потому как потом она будет слишком занята.

Утешившись в убогой комнатушке, Равут спросил Анни:

«И давно ты этим зарабатываешь?».  

Анни открыла рот от удивления — никого из клиентов это никогда не интересовало, она была нужна им лишь для быстрой утехи, на том все и заканчивалось. А кто она и что — кому какое дело. Она взглянула на улыбающегося ей Равута. Сок сказал ей, что Равут — богатенький иностранец, но она почувствовала еще и его доброту, а потому рассказала ему о своих злоключениях.

Четыре года назад в их деревне на окраине Кохконга объявилась мамасан. Она предложила одолжить деревенским с дочерьми по 200 долларов, которые можно использовать на свои нужды.

И сказала, что вернуть долг можно в любое время, но с процентами. А за это она берет к себе на работу их дочерей и будет платить им 40 долларов в месяц плюс питание, одежда и жилье, за что она будет удерживать деньги из их зарплаты, как и проценты по долгу. Простодушные селяне решили, что 200 долларов им с неба падают. Теперь они смогут купить себе всякие механизмы для обработки полей, новые генераторы и вырыть наемной техникой глубокие колодцы, потому что мелкие колодцы каждый год во время засухи пересыхают. 

Анни горестно вздохнула:

«Мы все прыгали от радости, а я так вообще рвалась на работу. Мамасан сказала нам, что работа совсем простая — «обслуживать клиентов». Хотя никто толком не понимал, что это за работа, деревенские согласились и взяли у нее деньги. Чего она нам не сказала, так это того, что проживание в комнатушке за баром стоит 20 долларов в месяц и проценты по долгу — еще 20 долларов в месяц. То есть, мы застряли тут до тез пор, пока семьи не выплатят мамасан по 200 долларов. А работа — каждый вечер развлекать местных кхмерских клиентов. Обычно это пьяные моторикши и приграничные зазывалы, которым удалось разжиться деньгами у иностранцев, пересекающих границу. Им надо одно — напиться, поиграться с девочками и по-быстрому утолить свою похоть. Иногда к нам заглядывает местная мафия, люди вроде Со..,, — Анни замолчала, надеясь, что Равут не понял последнее слово. — Но они никогда не платят. Мамасан просто злющая ведьма — заставляет нас ублажать клиентов, как им вздумается».

Равут увидел слезы на глазах Анни. Та смущенно добавила:

«Нам платят по 1 доллару за клиента».  

Она окинула взглядом обшарпанную комнату и вешалку с потрепанной одеждой:

«На такой заработок не разживешься».  

Затем Анни вытерла слезы и улыбнулась.

Рассказ этой миловидной девушки, которая уже дважды утолила его страсть, тронул Равута. Он и представить себе не мог, сколь жалкое существование она вынуждена влачить.

Равут достал из кошелька 50 долларов и протянул их Анни со словами:

«Извини, у меня больше нет при себе наличных, пока я утром не заскочу в банк, а мне еще надо здешний счет оплатить».  

Анни недоуменно и в то же время обрадованно уставилась на доллары:

«Я не для того рассказала свою историю, чтобы развести тебя на бабки. Они и так уже обчистили твои карманы… Ты добрый человек, Равут. Спасибо тебе, я припрячу эти деньги и потом отдам своей семье».  

И они с Равутом вернулись в караоке-бар.

На следующее утро Равут немного оттаял душой, когда Сок убедил его в том, что уж сегодня-то он точно найдет свою семью. Он снял еще денег с банковской карты и заплатил Соку еще 500 долларов за «машину его друга».

***

        Всю обратную дорогу до Кохконга Равут молча сидел в джипе, подавленный и удрученный. Он понял, что Сок снова надурил его. Просто выбрал другой маршрут и возил его по кругу, возвращаясь все в те же деревни, где они уже побывали накануне, и Равуту приходилось снова и снова платить.

«Да не переживай ты так, — ухмылялся Сок. — Завтра снова поедем».

Равут не на шутку разозлился.

«Никуда мы больше не поедем. Ты уже достал меня своим враньем».  

Он ткнул пальцем на Тика и прикрикнул:

«А ты никакой ему не сын. Я знаю, Сок, кто ты такой, ты — местный мафиози, и вы оба ограбили меня, но всему есть предел. Везите меня в гостевой дом. Сию же минуту!».  

Сок презрительно усмехнулся, высаживая Равута у гостевого дома, и умчался, сам не свой от злости.

Равут поел и решил завтра же вернуться в Пномпень. Через несколько дней ему надо улетать в Англию, а он так никого и не нашел, потратив впустую кучу времени и денег. Кохконг ему был уже поперек горла. Оглядев унылую комнату, он угрюмо уставился в окно. В кармане у него осталось всего несколько сотен долларов, так что он никуда не пошел. На дворе была уже ночь, и он знал, что до утра ловить такси до Пномпеня бесполезно — дороги в горах неосвещенные и извилистые, да и паромы на речных переправах ночью не работают. Равут лежал на кровати и смотрел на старый скрипучий вентилятор, пока не задремал.

        Среди ночи его разбудил громкий стук в дверь — это оказался хозяин гостевого дома и с ним вооруженный полицейский. Полицейский приказал Равуту спуститься в фойе. Ничего не понимающий Равут надел брюки и последовал за ними вниз — там стояли пьяный Сок и какая-то подавленная Анни.

«Вот он!, — заорал Сок, указывая пальцем на Равута, когда тот появился в фойе. — Это он избил Анни!».

Язык у него изрядно заплетался.

Равут ахнул, увидев покрытое синяками лицо Анни и опухшую челюсть, когда полицейский спросил ее:

«Это тот человек, который избил тебя?».  

Анни молча кивнула.

Пораженный столь дикой ложью, Равут зажал себе рот обеими руками.

Полицейский протявкал:

«Ты избил эту девушку и заплатишь за это!».  

«Да я ее и пальцем не тронул», — взмолился Равут.

«Раз ты избил эту девушку — плати. Не то отправишься в «обезьянник» (тюрьму)», — резко бросил полицейский, доставая наручники.

Сок бросил на Равута злобный взгляд, ухмыльнулся и невнятно пробормотал:

«С тебя 5000 долларов или сгниешь в тюряге. Выбирай».  

Равут посмотрел на Анни, уставившуюся глазами в пол.

«Прошу тебя, Анни… скажи им правду», — умолял он ее.

Анни молчала, а полицейский уже направлялся к Равуту с наручниками наготове.

Равут понял, что так просто он от них не отделается.

«Ладно, — сказал он. — Я заплачу тебе, но для этого мне надо утром попасть в банк и снять деньги».

Полицейский посмотрел на Сока, ожидая указаний. Сок уставился на распятие Равута, висевшее у него на шее.

«Давай его сюда в залог», — рявкнул он, указывая на золотой крест на цепочке.

«Побойся бога! Это подарок моего покойного отца».  

Сок кивнул полицейскому, и тот двинулся к перепуганному Равуту с наручниками.

«Получишь его назад, как только расплатишься», — усмехнулся Сок.

Равут понял, что положение безвыходное, снял с шеи распятие и отдал его Соку.

«Вернешь его мне, как получишь деньги», — сказал Равут, глядя на Сока.

«А как же», — хмыкнул тот, глянул на золотое распятие и повесил свое новое приобретение себе на шею, где уже болталось полно драгоценных побрякушек.

«Я буду здесь в 9 утра, сам отвезу тебя в банк», — невнятно пробормотал Сок.

Затем он схватил Анни за руку и вместе с ухмыляющимся полицейским покинул гостевой дом,  оставив разозленного вконец хозяина и Равута стоять у стойки регистрации.

«Оплати утром счет и убирайся к черту», — рыкнул хозяин и пошел к себе.

Равута била нервная дрожь. Он вернулся в свою комнату и сел на кровать, обхватив голову руками. Он знал, что уснуть он все равно не сможет, а потому всю ночь просидел на кровати, бессмысленно глядя в окно. 

        Около половины седьмого утра он услышал, как к гостевому дому подъехал мотоцикл, и вздрогнул от неожиданности, увидев в окне Анни. Она явно нервничала и жестом попросила Равута открыть окно, что он и сделал, и она забралась в комнату. Равут был крайне зол на нее, но видел, что Анни тоже страдает, рассказывая ему, что приключилось.

«Мне так стыдно, Равут, и так жаль. Вчера ближе к вечеру Сок заявился в караоке-бар злой как черт. Я слышала, как он сказал мамасан, что это все из-за тебя, а потом нажрался виски и начал лапать меня. Чем ближе к ночи, тем больше он пьянел и становился все агрессивнее. Он сказал мне, что я должна помочь ему выкачать из тебя побольше денег, пока он не отпустит тебя из Кохконга,