Содержание

АНДРОПОВА КУКУШКА

АВТОРСКИЕ ПРАВА

ПОСВЯЩЕНИЕ

ВДОХНОВЛЯЮЩИЕ ЦИТАТЫ

1. УИЛЬЯМ ДЭВИС

2. ЮИ МИЗУКИ

3. НАТАЛЬЯ ПЕТРОВНА

4. ЛЕТО 1967

5. ЮРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ АНДРОПОВ

6. ОПЕРАЦИЯ "ЮРИКО"

7. ПЛАН В ДЕЙСТВИИ

8. КГБ

9. ПОВСЕДНЕВНАЯ РУТИНА

10. ОТПУСК

11. ЛУБЯНКА

12. АРХИПЕЛАГ ГУЛАГ

13. НОВАЯ РАБОТА

14. ЛЕНИНГРАД 1978

15. МУСИ-ПУСИ И ТОМНЫЕ ГЛАЗКИ

16. СОЧИ, КРАСНОДАРСКИЙ КРАЙ

17. ПОЛНАЯ БУТЫЛКА

18. КАРАВАН МУЛОВ

19. ПОСЛЕДНИЙ ОТРЕЗОК

20. ЧЕЛТЕНХЭМ

21. ЭПИЛОГ

22. ПОСЛЕСЛОВИЕ

МЕРТВЫЙ ЦЕНТР

ОБ АВТОРЕ :

Другие книги того же автора

АНДРОПОВА КУКУШКА

История о любви, интригах и КГБ

Автор

Оуэн Джонс

Перевод

Наталии Цветковой

В редакции

Ирины Янгер

Рассказчик аудиокниги

Ирина Янгер

АВТОРСКИЕ ПРАВА

Copyright © Оуэн Джонс 23 ноябрь 2024

Фуэнхирола, Испания.

В этом художественном произведении персонажи и события либо являются плодом воображения автора, либо используются полностью вымышлено. Некоторые места могут существовать, но события полностью вымышлены.

Эта книга лицензирована только для вашего личного удовольствия. Эта электронная книга не может быть скопирована, перепродана или передана другим людям. Если вы хотите поделиться этой книгой с другим человеком, пожалуйста, приобретите дополнительную копию для каждого получателя. Если вы читаете эту книгу и не приобрели ее, или она была приобретена не только для вашего пользования, то, пожалуйста, вернитесь в издательство “Меган” и приобретите свою собственную копию. Спасибо за уважение к труду этого автора.

Все права защищены

ПОСВЯЩЕНИЕ

Это издание посвящается моей жене, Праном Джонс, за то, что она делает мою жизнь настолько легкой, насколько это возможно - у нее это отлично получается.

Карма отплатит каждому по заслугам.

ВДОХНОВЛЯЮЩИЕ ЦИТАТЫ

Не верьте ни во что только потому, что вы это слышали, Не верьте ничему только потому, что об этом много говорили и ходили слухи, Не верьте ни во что только потому, что это написано в ваших религиозных текстах, Не верьте ни во что только на основании авторитета учителей и старейшин, Не верьте в традиции, потому что они передаются из поколения в поколение, Но после наблюдения и анализа, если что-то согласуется с разумом и способствует благу и пользе всех и каждого, примите это и живите в соответствии с этим.

Гаутама Будда

–

Великий Дух, чей голос разносится ветром, услышь меня. Дай мне возрастать в силе и знании.

Пусть я всегда созерцаю алый и пурпурный закат. Пусть мои руки уважают то, что ты дал мне.

Научи меня тайнам, скрытым под каждым листком и камнем, как ты учил людей на протяжении веков.

Позволь мне использовать мою силу не для того, чтобы быть выше моего брата, а для борьбы с моим главным врагом - самим собой.

Позволь мне всегда являться к тебе с чистыми руками и открытым сердцем, чтобы, когда мой земной срок угаснет, как закат, мой дух вернулся к тебе без стыда”.

(Основано на традиционной молитве сиу)

–

“Я не стремлюсь идти по стопам мудрецов древности; я ищу то же что искали они”.

Матсуо Басё

–

“Вот Я повелеваю тебе: Будь твёрд и мужествен, не страшись и не ужасайся; ибо с тобою Господь Бог твой везде, куда ни пойдёшь”.

Книга Иисуса Навина Глава Первая: Стих 9

–

“Какое бы несчастье не постигло вас, всё это из-за того, что сделали ваши собственные руки.

Бог прощает многое”.

Коран Сура 42: Аят 30

–

В дни юности я часто посещал

И мудреца, и светлый храм – и там

В беседах о высоком размышлял,

Но выходил, как шёл, – не зная сам.

Омар Хайам

Рубаи ХХIХ

–

1. УИЛЬЯМ ДЭВИС

“Он оживает, Питер!”

“Наблюдайте за ним!” - приказал сердечно-сосудистый хирург, быстро сканируя аппараты и мониторы на стойках над противоположной стороной кровати хорошо натренированным взглядом. “Не дайте ему снова потерять сознание, это может быть последний раз, если у нас это получится”.

Мигание, пиканье и потоки света на всех мониторах нормализовались, как и звуковые сигналы и жужжание.

“Давай, Уильям, не засыпай сейчас”, - убеждал он своего пациента.

“Я пытаюсь этого не делать”, - услышал я свои слова в голове, но не мог заставить свои губы озвучить свои мысли. На самом деле, некоторое время я думал, что умер за десять минут до того, как услышал первый голос.

Единственная причина, по которой я сомневался в своей смерти, заключалась в том, что я спиритуалист, и я всегда верил, что друзья и родственники ждут на другой стороне, чтобы приветствовать умирающего. Меня никто не ждал… Не то чтобы у меня было много друзей или родственников, живых или мертвых, но был кто-то, на которого я знал, что могу рассчитывать.

Я должен был отдаться в руки врачей и поверить в их способности. Я хотел дать им знак, что слышу их, поэтому я пытался барабанить пальцами рук и шевелить пальцами ног, но не знал, двигаются они или нет. Я догадался об этом по отсутствию реакции со стороны врачей и медсестер, которые, очевидно, окружали кровать, пытаясь мне помочь.

“Его глаза дергаются, я думаю, он пытается их открыть”, - эмоционально заметил женский голос. Ободренный такой поддержкой, я старался изо всех сил, и через минуту или около того я увидел добродушное мужское лицо, улыбающееся мне сквозь щель в веках.

“С возвращением, Уильям, - сказал он, - мы думали, что потеряли тебя в этот раз. Добро пожаловать обратно в страну живых.

Я ужасно сожалею об этом, Старик, но я должен спешить, с тобой все будет в порядке, и эти леди и джентльмены в высшей степени компетентны и позаботятся о тебе так же хорошо, как и я. Увидимся позже”.

Он прошептал свои инструкции остальным и ушел.

Это странно, но когда у вас остается совсем мало сил, вы можете почувствовать, как они уходят или возвращаются удивительно легко. В моем случае я становился сильнее с каждой секундой. Не знаю, какие лекарства они мне дали, но они и воля к жизни творят чудеса.

“Мы оставим тебя на ночь, Уильям, но если завтра все будет хорошо, ты сможешь вернуться в свою постель. Это будет здорово, не так ли?”.

Я попытался кивнуть и улыбнуться, но вместо этого почувствовал, как слеза потекла из моего левого глаза вниз по виску и в ухо. Я не спал в своей постели почти три года, но я, конечно, понимал, что она имела в виду. Она просто пыталась быть доброй… жизнерадостной, и я это ценил. Просто чудно, о чем ты думаешь, когда понимаешь, что, возможно, испускаешь дух..

Я не считаю себя религиозным, хотя, полагаю, другие могут считать. Я просто верю в жизнь после смерти, реинкарнацию и карму. Поэтому смерть никогда не вызывала у меня никаких ужасов, а жизнь лишь немного предпочтительнее, потому что она позволяет получить более широкий спектр впечатлений и большее их количество.

Мои последние мысли были не о жизни или смерти и даже не о встрече с Создателем, они были о людях, которых я любил, и особенно о женщинах, потому что я всегда предпочитал их мужскому обществу. Можно утверждать, что это была моя жизнь, промелькнувшая перед моими глазами, но это была нишевая, отредактированная версия, и она не промелькнула. Она тянулась долго, томно, соблазнительно.

На самом деле, я не верю, что фильм моей жизни закончился бы, если бы я умер от сердечного приступа, когда я думал, что мог бы умереть. Он бы продолжался, и я просто был бы без тела - единственная разница.

Всю свою взрослую жизнь я был крупным, сильным мужчиной: метр восемьдесят и более ста килограммов, и при этом крепким и здоровым. Я болел и ломал кости, но ничто не выводило меня из строя надолго. Однако я боюсь, что эти дни подошли к концу, потому что это был второй сердечный приступ, от которого я только что оправился, и я достаточно реалистичен, чтобы понимать, что я, вероятно, не смогу проигнорировать третий призыв покинуть этот смертный мир.

Честно говоря, я не уверен, что хотел бы этого. Сейчас мне семьдесят один год, я живу в доме престарелых на юге Испании, и все мои жена и друзья ушли раньше меня. Не поймите меня неправильно, это очень комфортабельный хоспис, созданный специально для англоговорящих стариков вроде меня. Там действительно очень хорошо, но это не дом, как, я уверен, вы можете оценить, и кровать, которую они называют моей “собственной”, не та, которую я делил с женой, пока она не умерла два года, три месяца и семнадцать дней назад.

И действительно, она была срочно доставлена из нашей постели в больницу и умерла там, не приходя в сознание. Она не пережила свой первый инфаркт. Очень жаль, я думал, она бы выжила… когда пришло время. После этого я некоторое время спал в гостинице, а потом переехал в хоспис - Божий зал ожидания, как мы, пациенты, его называем!

В общем, я отвлекся, но, боюсь, вы должны простить меня, дорогой читатель, ибо это правда, ум старого человека блуждает. Однако, если у вас хватит упорства дойти со мной до конца, я расскажу вам историю женщины, которую я хочу, чтобы знал весь мир.

Пытаться рассказать историю кого-то другого трудно, а в данном случае она затуманена дымкой времени и слабой способностью старика к воспоминаниям, но я добьюсь своего, обещаю вам это совершенно искренне.

Я старший ребенок в моей семье, в моем поколении нашей семьи, я должен сказать, на три года старше, чем мой младший брат, поэтому долгое время я был как единственный ребенок. Мне повезло, потому что в ближайших пяти домах к нашему было много детей, но как назло, восемь из этих девяти детей были девочками. Я любил их всех в дошкольном возрасте, поскольку у меня не было своих сестер… У меня остались приятные воспоминания о том, как я играл роль папы для их мамочки на игрушечных чаепитиях. Большинство из них были старше меня на несколько лет, поэтому, когда они пошли в школу, они нашли себе новых друзей, а со временем и я. Именно там в возрасте шести лет я влюбился в девочку по имени Дебби. Однажды, после школы, когда нам было по семь лет, мы сидели на качелях в грозу с громом, молнией и дождем и надеялись, что разряд молнии отправит нас на романтическую смерть вместе. Этого, конечно, не случилось, все, что мы получили, - это нагоняй от родителей.

Потом была Салли, когда нам было по девять лет. Я ходил за ней по пятам, и когда она говорила, что я третий самый красивый мальчик из всех, кого она знает, я был на седьмом небе. В пятнадцать лет появилась Лесли, которую я любил издалека, но никогда не разговаривал с ней, и так продолжалось до семнадцати лет.

Я никогда не забуду этих замечательных девушек, нашу невинность и те прекрасные времена, которые мы провели или хотели провести вместе.

Некоторые вещи нельзя рассказывать, даже в семьдесят один год и только что со смертного одра, а другие вещи не хочется рассказывать, потому что это воспоминания, которые лучше всего смаковать в одиночку. Я часто думаю, вспоминают ли меня с нежностью те ранние возлюбленные, которые не были любовницами, но теперь я никогда этого не узнаю, и это, наверное, к лучшему. Я могу притвориться, что они вспоминают.

Понимаете, я не могу их спросить, потому что я всегда переезжал и никогда не поддерживал связь. Это причина отсутствия друзей и близких родственников. Сначала я поступил в университет за сто пятьдесят миль от дома, а затем поступил на дипломатическую службу, что тоже предполагало путешествия… но я начинаю забегать вперед.

Между восемнадцатью и двадцатью тремя годами девушки, с которыми я встречался, начали становиться женщинами, и это было еще интереснее. Я помню Джанин, Гленис, Андреа… еще много подруг и любовниц. Все они часто снятся мне во сне, но так, чтобы это не было неуважением к моей жене.

Медсестра пришла уложить меня… не то что как старую собаку, понимаете, скорее как больного ребенка, которым, как я боюсь, я рискую стать. Это причина, по которой я хочу поскорее рассказать вам свою историю. Я сделаю все возможное, чтобы приступить к ней завтра.

∞

Мюсли и свежий ананас, увенчанный обычным йогуртом, на завтрак, сопровождаемый чашкой слабого травяного чая. Я не могу определить, какой из них какой по вкусу, но все это очень приятно, если предсказуемо. Я не собираюсь какое-то время быть в состоянии, пригодном для пробежек, поэтому мне нужно много грубой пищи. Чай, вероятно, также является легким слабительным.

В общем, за ночь я понял, что если моя история однажды будет опубликована, ее нужно написать или записать. Диктофон был бы наименее утомительным для меня, поэтому я попросил медсестру, которая принесла мне завтрак, попросить персонал хосписа купить мне диктофон. Она попыталась увильнуть от этого, напомнив мне, что я “уеду домой” в течение восьми часов, так что я смогу спросить их сам.

Но меня это не устроило.

Я не забыл, что сегодня же вернусь в хоспис, если буду достаточно хорошо себя чувствовать! сказал я ей. -Позвоните им, чтобы они обеспечили мне диктофон, как я просил, пожалуйста! Она ушла, надувшись, но в моем возрасте нам позволительно быть немного раздражительными время от времени — этого от нас и ожидают. Можно сказать, это своеобразная привилегия старости, своеобразная награда за то, что мы перешагнули положенный нам срок. в несколько десятков лет.

Когда мои тарелки убирала другая медсестра, я снова спросил о своем диктофоне. Через десять минут она перезвонила мне на мой прикроватный телефон и сказала, что о нем позаботились. В целом, они здесь довольно услужливы, и там, где я живу, тоже.

Пока мы ждем, когда они отвезут меня “домой”, где должен ждать мой диктофон, чтобы я мог рассказать историю, которую обещал вам, я заполню это время, рассказав вам немного больше о себе, но не волнуйтесь, я буду краток. Я не хочу вас утомлять, и настоящая история в любом случае не обо мне. Это не зацикленность на самом себе, как говорили старые добрые хиппи.

Я любил семидесятые, но был слишком молод, чтобы наслаждаться шестидесятыми.

Я родился старшим ребенком в Кардиффе, Южный Уэльс, Великобритания, в семье принадлежащей к трудолюбивому рабочему классу. Мой отец стал плотником, когда закончил Национальную службу, но очень быстро у него появилась своя строительная фирма, и вскоре у них с матерью была семья из пяти мальчиков. Мы все росли здоровыми, сильными и счастливыми. Наши родители были спиритуалистами, и отец брал нас с собой в церковь каждую пятницу вечером, когда занимался целительством, чтобы дать моей маме заслуженный “выходной”.

Однако религия никогда не навязывалась нам. Фактически, наши школы были Уэльской церковью, детские сады и скауты были методистскими, а наша ближайшая тетя была католичкой. Религия просто не была проблемой ни в нашей семье, ни в нашем районе. Первые две вещи, которые я помню, которые говорила моя мама, это то, что она умрет до сорока двух лет и что я должен стать дипломатом. Оба эти предсказания сбылись.

Английский был моим родным языком, но с шести лет я выучил валлийский, затем французский, немецкий, латынь, голландский и русский, а также немного китайского и испанского. Дипломатическая служба выплачивает премию за каждый язык, которым вы владеете, и это меня очень привлекало. Как и обещание зарубежных поездок, так как к пятнадцати годам я уже путешествовал и учился за границей. К восемнадцати годам я был сложившимся путешественником.

Особенно мне нравилось путешествовать автостопом, но в те времена все молодые люди так делали, и это было почему-то безопаснее, чем сейчас.

Как человек, я склонен к одиночеству и размышлениям, хотя я не могу утверждать, что прихожу к более разумным выводам, чем кто-либо другой. Однако я стараюсь, и это была одна из причин, по которой меня взяли на дипломатическую службу. У меня была прекрасная жизнь на службе, и много развлечений… но вот я снова перехватываю эту историю, склоняя ее к себе и своей жизни… Ах, да, я забыл… мы ждем диктофон, прежде чем перейти к сути дела, не так ли?

Я прошу прощения за то, но я так же нетерпелив, как и вы. Честно!

Путь от больницы до хосписа составлял всего несколько километров, поэтому не занял много времени в большой комфортабельной машине скорой помощи, которую они предоставили. И действительно, мы выехали из больницы без малого в одиннадцать утра, и уже к полудню я сидел в большом удобном кресле на территории хосписа с видом на красивую пристань для яхт в Марбейье и ждал свой обед.

Теперь я понимаю, что вы довольно долго ждали, пока я дойду до сути этой книги, я не забыл, хотя и не могу вспомнить, сколько прошло времени, поэтому, когда медсестра принесла мне обед, я снова спросил об аппарате. Она воспользовалась своим мобильным телефоном, чтобы позвонить в регистратуру, и заверила меня, что аппарат будет доставлен в течение часа. Я улыбнулся, поблагодарил ее и стал есть отварную рыбу с салатом, а затем йогурт и снова чай.

Мне нравится такая еда, и в кулинарных вопросах мне всегда было легко угодить, если только меня не просили есть нездоровую пищу. В прежние времена я предпочитал индийскую, а затем тайскую кухню, но теперь я от нее отказался, как и от сыра - моего явного фаворита на все времена. Я всегда любил сыр, свежий, хрустящий хлеб и красное вино или пиво, которые в наши дни тоже очень редкое удовольствие.

И еда, и час исчезли, но единственное изменение в моих обстоятельствах - это то, что мне хочется спать. Наверное, это морской воздух. Если мне скоро не принесут мою новую игрушку, я снова усну… мне будут сниться люди моей юности, возможно, давно умершие… Может быть, и мне пора, какую пользу я здесь приношу? Ем, пью, трачу деньги, но с какой целью? Только для того, чтобы сохранить себе жизнь? Никому нет до этого дела, кроме владельцев хосписа, да и те скоро перестанут, если закончатся мои деньги, а этого не произойдет… Старое доброе британское правительство будет следить за этим, пока я не сыграю в ящик.

В каком-то смысле, однако, меня удерживают от неизбежного путешествия через еще одну смерть и возрождение. Я просто не могу отделаться от мысли, что мои деньги лучше потратить в другом месте. Я снова дрейфую, я чувствую это. Мне нужно остаться в живых, чтобы рассказать вам свою историю, которая на самом деле не является моей историей, потому что она не обо мне, я знаю, я говорил вам это раньше, но я знаю эту историю большую часть своей жизни. Вот почему я поддерживаю свою жизнь, а не просто так. По правде говоря, мне не терпится перейти к следующему этапу моего существования, и так было уже два года, три месяца и семнадцать дней. Я так по ней скучаю, что могу плакать каждый раз, когда вспоминаю о ней, старый мрачный пень, которым я себя считаю… притворяюсь, что я есть. В конце концов, все верят в этот образ и позволяют тебе продолжать… не понимая, что это последнее, чего ты хочешь на самом деле. Я просто слишком боюсь показать свои чувства, это правда… но большинство мужчин боятся.

Ну, сейчас уже слишком поздно что-то менять… Может быть, в следующей жизни или после нее. Хорошо, что бесконечность такая длинная, она дает много времени, чтобы исправить свои промахи и слабости, и, видит Бог, мне это нужно.

На меня нахлынули внезапные, неожиданные воспоминания о Рики, парне из университета. Он был из Баттерси и говорил с акцентом кокни. Он старался вести себя как заправский петух, но однажды вечером попросил меня пригласить его на индийское карри, потому что никогда его не ел и хотел произвести впечатление на девушку, которая сказала, что это ее любимое блюдо. Он так напился красного вина и пива, что упал лицом вниз в свою “Курицу по-Мадрасски“, пуская пузыри! Ха, ха, ха… Старые добрые времена. Мы с официантом отмыли его, и я отвез его домой к его девушке, у которой был полон дом обнаженных фотографий, сделанных ее соседкой.

Я не помню, как звали соседку, но она была еврейкой и в тот вечер после большого количества красного вина затащила меня в постель. Мне неловко, что я не могу вспомнить ее имя, но Мария или Марша, кажется, подходит к лицу, которое я вижу в своей голове. Странно, я не думал об этих троих почти пятьдесят лет.

Извините, я, наверное, отвлекся. Из-под моего блюдца торчит записка: “Ваш диктофон находится на ресепшене. Пожалуйста, позвоните, и вам его принесут”. Я рад за вас так же, как и за себя, дорогой читатель, потому что теперь я смогу выполнить свое обещание, а вы сможете оценить, правда ли то, что я говорил, или нет. Минутку, пожалуйста, пока я позвоню.

“Вот, Уильям. Я взяла на себя смелость поставить его на зарядку, пока вы спали. Развлекайтесь с ним”, - сказала девушка, доставившая его.

“Да, спасибо, я так и сделаю”, - весело ответил я, а сам подумал: “Какая дерзкая коза!”. Некоторые из тех, кто помоложе, обращаются со всеми нами, как с дряхлыми. Это сводит меня с ума. Это правда, что некоторые из нас совсем выжили из ума, но не все… еще нет.

Я поиграл с Nokia, повертел ее в руках в поисках знакомых функций. Это был простой телефон, как раз то, что мне нужно… с возможностью голосового управления. Я был не чужд современным технологиям, но тут мне в голову пришла еще одна неожиданная мысль. Я написал тысячи отчетов, но никогда не писал биографий. Читал много, да, но не писал. Не могу придумать, как начать. Правда! Это очень раздражает. Я, мы, мы ждали диктофон уже двадцать четыре часа, а я все никак не могу начать!

Я поднял блюдце, чтобы допить чай, и теплый ветерок унес записку на лужайку. Я понимаю, что история, которую я хочу рассказать, ее история, не могла бы произойти, если бы сначала не произошли другие события… Что ж, в таком случае, раз уж вы до сих пор мне потакали, я подтолкну вас немного дальше и верну вас в самое начало, насколько это в моих человеческих силах. Настоящее начало этой истории происходит в другой стране, которая оказалась в очень сложных обстоятельствах почти за десять лет до моего рождения.

Женщина, о которой я действительно хочу рассказать, носила много имен, но родилась она Натальей в советском Казахстане, хотя нам придется начать в Японии с семьи Мизуки. Я собирал их историю по крупицам на протяжении десятилетий из различных записей, которые мне удалось обнаружить в моей профессиональной деятельности дипломата, а также из того, что мне рассказывали о прослушиваниях. Итак, с моим полностью исправным, совершенно новым диктофоном я расскажу вам о первых исполнителях нашей драмы, Юи Мизуки и ее семье, и надеюсь, что я не получу третий звонок под занавес, прежде чем мы дойдем до конца.

2. ЮИ МИЗУКИ

Г-н Хирото Мидзуки днём работал в Министерстве финансов в качестве чиновника среднего звена в Токио, а ночью - в составе Внутренней обороны. В 1944 году, когда ему было двадцать семь лет, он влюбился в коллегу, работавшую в приёмной его офиса, и поклялся сделать ее своей женой, если они переживут нынешний американский натиск. Хирото и его девушка, Судзумэ, принадлежали к схожему социальному классу, оба были синтоистами, оба почитали императора Хирохито как бога и оба были убеждены, что Япония не может проиграть войну - величайшую войну, которую когда-либо вела Япония.

Первыми признаками того, что они могли ошибаться, стало исчезновение молодых людей с улиц их любимой, древней столицы, Токио, и ее безжалостная бомбардировка американцами. В ночь на 9 марта 1945 года было сброшено почти 700 000 зажигательных бомб, которые убили 100 000 человек, ранили еще 110 000 и уничтожили сорок процентов города в результате пожара, который быстро распространился по зданиям, построенным в основном из бумаги и бамбука.

Вера Судзумэ начала рушиться, так как ее нервы были расшатаны. После очередной страшной ночи бомбардировок 20 июля, когда огромная тыква-бомба - предвестник будущих атомных бомб - была сброшена рядом с домом ее родителей, где жила и она, она умоляла Хирото забрать ее. На встрече в своем доме 21 июля она, стоя на коленях, сказала ему, что больше не может этого выносить. Если он не заберет ее в ближайшее время, ей придется уйти одной или “выбрать другой более благородный исход“. Ее родители дали им свое благословение, и была организована спешная синтоистская свадебная церемония.

“Но куда мы можем пойти?” - спросил Хирото. “Я не очень хорошо представляю, что происходит в нашей стране, но думаю, что на юге безопаснее - куда-нибудь подальше от Токио, который они, похоже, намерены разбомбить вместе со всеми”. Хирото потягивал свой чай, делая вид, что безраздельно отдается этому вопросу, чтобы вселить уверенность в свою испуганную молодую невесту. Однако у него не было ни малейшего представления, он видел только один вариант.

“У моих отца и матери есть хорошая ферма на юге, - размышлял он, - мы могли бы поехать туда… Они почти не видели боев”.

“Это фантастика!” - ответила Судзумэ, восхищенно глядя на него. “Где это, скажи нам?”

“Ну, если бы ходили поезда, это всего лишь около двенадцати часов езды… - сказал он, улыбаясь, наслаждаясь тем, что дразнит свою будущую невесту, - а если бы у нас была машина и, конечно, бензин, это около девяти часов езды, но ничего этого больше нет… Так что, если ты действительно хочешь поехать, то дорога займет от двенадцати до четырнадцати дней. Ты все еще хочешь пойти?”

“С тобой рядом, любовь моя, мне все равно, если это займет месяц, но где это?”

“В десяти милях к северу от Хиросимы. Там красиво и так тихо!” - ответил он. “Там мы будем в безопасности, и мои родители будут рады, если мы останемся с ними. Поедете ли вы с нами, будущие мать и отец?”.

Старик посмотрел на свою жену.

“Нет, сынок. Ты позаботься о нашей дочери и вырасти много детей. Наша судьба, хорошая или плохая, лежит на царствующем императоре и его столице. Мы останемся здесь. В любом случае, мы не смогли бы дойти до Хиросимы, даже если бы захотели, это слишком тяжелый путь для нас”.

“Мы навестим вас после того, как закончится война и снова начнут ходить поезда”, - утешала мать Судзумэ.

Следующие четыре дня они работали, а затем взяли больничный, чтобы получить зарплату еще за месяц и чтобы у них было время продать ненужные вещи Хирото, расписаться и уйти из семьи Судзумэ. Затем, одетые как крестьяне, в мешковатой одежде, со всклокоченными волосами, с пакетами, в которых была еда, спрятанная в смене одежды, они отправились в путь, чтобы утром в пятницу 27 июля присоединиться к толпе беженцев, направляющихся на юг за более спокойной жизнью.

Жизнь в дороге была тяжелой, у них были деньги, спрятанные при себе, и еда в сумках, но у большинства других их не было. Они чувствовали себя ужасно бессердечными, сидя в стороне от остальных, отказывая голодающим детям в еде, потому что если они отдадут хоть немного, то скоро тоже будут просить милостыню. Все было бы не так плохо, если бы по дороге были магазины, но движение людей по этой мрачной и пыльной дороге было таким тяжелым и неустанным в течение долгого времени, что ничего не осталось, а еды и так не хватало из-за блокады и бомбежек. Все, что можно было увидеть, насколько хватало глаз, - это заброшенные фермерские дома и разоренные поля. Скота не было, его уже съели, продали или спрятали как будущий залог. В общем, прогулка по сельской местности была не менее унылой, чем пребывание в Токио, за исключением того, что воздух был чище. Чище, но не слаще.

Одними из самых счастливых моментов дня был отсчет очередных двадцати четырех часов, а самыми печальными - необходимость обходить трупы тех, кто умер на своем пути. Часто за имущество умершего, даже за его одежду, начинались драки, и тело оставляли голым гнить на дороге, или же пинали в канаву рядом с ним, если оно слишком плохо пахло. Было лето и жарко, поэтому мухам и их личинкам не требовалось много времени, чтобы начать свою ужасную работу. Они шли в основном ночью, потому что было прохладнее, но это увеличивало риск споткнуться о гниющие мертвые тела на неосвещенных дорогах. Запах гнилых трупов не был предупреждением, так как они были повсюду. Они старались постоянно напоминать себе, что это меньше двух недель из всей их совместной жизни.

После одиннадцати дней пути они приблизились к Хиросиме.

“Пойдем, Судзумэ, уже восемь часов, давай съедим последнюю еду. Мы можем быть на ферме уже через восемь часов. Если бы у нас был телефон, мы могли бы сказать маме, чтобы она ждала нас к чаю. Это будет шок всей ее жизни! Пойдем, посмотрим, виден ли отсюда город”.

Он помог ей взобраться на небольшой пригорок у дороги, и они сели. Она огляделась вокруг, чтобы проверить, не наблюдает ли кто за ними, и достала из-под одежды небольшой сверток.

“У нас есть немного вчерашнего риса, дорогой, и последняя банка рыбы. Ты можешь что-нибудь разглядеть оттуда?”

“Нет, не совсем… Я не уверен, утренний туман, понимаешь? Давай, двигайся сюда, если солнце пригреет, может, скоро рассеется, и мы сможем что-нибудь разглядеть”.

Судзумэ перешла на южную сторону вершины кургана, и они сели. Хирото посмотрел на часы.

“Хм, восемь десять, отец сейчас будет кричать на полевых рабочих, называя их ленивыми болванами, а мама будет готовить, убирать и ругать служанку за неряшливость. Некоторые вещи никогда не меняются, не так ли, дорогая, несмотря на весь этот хаос, жизнь все еще продолжается?”

Она высыпала рыбу на рис и положила салфетку на траву между ними.

“Когда Хирото взял палочками крошечную порцию рыбы и риса, он услышал вопрос жены: “Посмотри на это, Хирото, что это может быть? Мне очень страшно”.

“Что такое, моя дорогая?”- спросил он, глядя вверх. Его рот широко раскрылся, когда перед ними выросло огромное облако, по форме напоминающее гриб, но размером с гору. Они инстинктивно прижались друг к другу в страхе, как раз вовремя, чтобы пропустить вспышку, но они не могли укрыться от ветра. Сначала унесло импровизированную тарелку с небольшим подношением еды, а затем пару снесло назад по северному склону кургана. Они скатились в вонючую, прелую воду оросительной канавы, расположенной внизу у дороги, но это, вероятно, спасло им жизнь.

Пока они падали, они мельком видели, как их попутчиков разбрасывало и сбивало с ног, как кегли. Им повезло: в тех, кто еще стоял на ногах, словно из мушкетона, летели куски сломанного дерева, бамбуковые шесты и даже мелкие камни. Они недолго оставались на ногах, и все это время ветер шумел так, словно вырывался из самого ада, горячий, яростный, сильный и злой.

Потом все закончилось… и воцарилась жуткая тишина, на мгновение, ровно настолько, чтобы поднять голову и задуматься, что же произошло, и оглядеть разрушения. Затем ветер вернулся оттуда, куда ушел, но не весь… он был менее яростным, менее горячим и менее злым, как будто ему было стыдно за причиненный им хаос.

Когда звон в ушах ослаб, они услышали крики боли и страха людей, лежащих на дороге или бесцельно бредущих по ней. Некоторые были раздеты, другие одеты в лохмотья. Многие были ранены, из них торчали шесты или палки, как у испанских быков на ринге. Другие были слепы… многие из них были слепы, они натыкались друг на друга, падали в канавы вдоль дороги и спотыкались о тела, которые были либо слишком безжизненны, либо слишком напуганы, чтобы подняться.

Судзумэ открыла глаза и закричала. Она отдернула большой палец от предмета, за который держалась, чтобы хоть как-то устоять, - открытого рта давно умершего тела. Трупы в канаве обнажились, когда вода либо вытекла, либо испарилась, возможно, и то, и другое. Другая рука обхватила Хирото, он подхватил ее на руки и понес на вершину кургана. Сначала осторожно, но буря, похоже, миновала. Она дрожала, ей грозил шок, но он ничего не мог сделать, кроме как поговорить с ней.

“Что… что… что это был за дьявол, Хирото?” - заикаясь, пролепетала она, ее глаза расширились, как блюдца.

“Я не знаю, моя дорогая. Возможно, взорвался завод боеприпасов - саботаж, бомбардировка или несчастный случай. Не беспокойся об этом сейчас. Выпей воды”. Он достал из-под халата флягу и поднес к ее губам, пока она пыталась счистить воображаемые кусочки гнилой плоти со своего большого пальца на траве.

“Ты видел, во что я вляпалась?”

“Постарайся не думать об этом, моя дорогая”, - напутствовал он, опрокинув несколько капель воды на ее большой палец и вытер его своей одеждой. “Давай немного отдохнем, а потом продолжим путь и уйдем подальше от этих угрюмых, ужасных людей”.

На самом деле, те, кто мог стоять на ногах, уже бродили во всех направлениях, кроме своего, некоторые просто шли пока не падали и не двигались, плача, как дети.

Час спустя дорога была довольно свободна от путников, двигавшихся в южном направлении, и поток машин с юга начал увеличиваться. Большинство идущих, а таких было немного, находились в том же жалком состоянии, что и те, кого они уже видели, но было несколько машин и автобусов, немногие из которых все еще пытались избежать людей на дороге, будь они живыми или мертвыми.

“Оставайся здесь, Судзумэ, я должен выяснить, что случилось. Возьми это”, - сказал он, протягивая ей свой самозарядный пистолет Nambu Home Defence Tип 14 с 8 патронами. Я останусь в пределах видимости, просто хочу остановить машину и спросить, что это было за облако”.

“Пожалуйста, не задерживайся, мне не нравится это место. Духи здесь злые и очень могущественные. Пожалуйста, поторопись”.

“Да, да, моя дорогая, не волнуйся, но я должен знать… мои родители… ты понимаешь?”.

Она поняла, и признала, что ему придется на время оставить ее.

Машины, направлявшиеся на север, ехали не быстро из-за всех мертвых тел на дороге, некоторые из которых были сильно изуродованы транспортом, с лужами мозгов и кишок через каждые несколько метров. Однако никто не хотел останавливаться, чтобы поговорить с ним. В конце концов, армейский офицер все же остановился и опустил окно, но держал Хирото на мушке.

Это был испуганный молодой человек, но он не был тем офицером, за которого себя выдавал. У него был офицерский пистолет Намбу, такой же, как у него самого, и лейтенантская фуражка на голове, но форма рядового.

“Даже не пытайся”, - приказал он, - “я не побоюсь использовать это, понял?”.

“Я не сомневаюсь, что не побоишься. Я не подойду ближе. Я безоружен и не желаю вам зла. Мне просто нужно знать, что только что произошло. Мои родители живут там внизу…”

“Я сомневаюсь, что они там живут, сэр. Там никого нет в живых… вся эта чертова Хиросима исчезла… там только мили и мили ничего… вообще ничего, только пепел, клубы дыма и трупы… даже больше, чем здесь!” - сказал он, размахивая пистолетом на дороге. Это чертов детский пикник по сравнению с тем, что было там”.

“Что это было? Завод по производству боеприпасов или склад боеприпасов?”

“Не знаю, я никогда не видел, чтобы взорвавшаяся бомба создавала такое облако или убила столько людей. Что бы это ни было, оно чудовищно, как и тот, кто это сделал”.

“Вы уверены, что там ничего не осталось?”

“Вообще ничего на двадцать миль за городом, сэр, а теперь мне пора ехать. Удачи, сэр!”

“Подождите… подождите, можно мы с женой поедем с вами. Мы живем в Токио… мы можем дать вам денег, когда приедем в дом родителей моей жены… Мы направлялись сюда, чтобы навестить моих собственных родителей, которые живут… живут недалеко от Хиросимы”, - он позвал свою жену присоединиться к нему, и она сбежала вниз по склону. “Кажется, нет смысла идти дальше, мы и так шли десять или одиннадцать дней. Вот она, для нее будет большим утешением, если мы сможем проехать с тобой часть пути”.

“Хорошо, садитесь, но поторопитесь, я хочу оставить все это позади как можно скорее. У нее полный бак, так что она должна довезти нас большую часть пути, хотя я еще не уверен, куда я еду, просто как можно дальше от этого дурдома“.

Они вернулись в Токио 9-го числа, как раз когда было объявлено, что еще одна, еще более мощная атомная бомба была сброшена на Нагасаки. Через неделю император Хирохито капитулировал, и началось насилие, грабеж и разорение Японии.

Мизуки переехали к родителям Судзумэ, так как дома Хирото больше не было, и бездомная семья поселилась у родителей. У тех не хватило духу отказать им, когда у них была настоящая крыша над головой. Затем они вернулись на работу в понедельник 13-го, как ни в чем не бывало, но сделали они это только из-за денег и стабильности, которую они обеспечили в своей переменчивой жизни. Однако кое-что действительно изменилось, причем весьма кардинально.

Мизуки не могли поверить, насколько глупыми они были, так слепо веря в своего так называемого короля-бога, и больше не хотели видеть войну. Коммунистическая партия Японии привлекала их своими фразами, такими как: Пролетарии всех стран, соединяйтесь!”, а также и ужас и разочарование, которые принесла им глупость Хирохито, и бессмысленные зверства, которые каждый день совершали американские солдаты.

Через четыре года после окончания войны в Японии, 14 августа 1949 года, Судзумэ родила девочку, которую они назвали Юи. Они воспитывали ее, чтобы она росла как другие японские девочки, бабушка и дедушка учили ее синтоизму, а родители учили ее коммунистической этике и показывали ей, что официальное объяснение событий в газете никогда не было единственным, а часто даже не было правильным.

Однако они держали в секрете всю эту “нетрадиционную” японскую сторону своей жизни, потому что Мизуки научились не доверять никому, кроме руководителей местной коммунистической партии. В те первые годы после войны жизнь была совсем другой, судьба семьи Мизуки менялась в зависимости от прихотей Макартура, хотя КПЯ заботилась о себе за счет пожертвований из России-матушки, а Мизуки имели хорошую работу. Они жили гораздо лучше, чем большинство.

Они снабжали своих политических благодетелей отрывочными сведениями, которые отправлялись обратно в Москву.

В 1967 году Юи была принята в Токийский университет для изучения языков - английского, русского и китайского - ее любимых предметов, и отец предложил ее имя для работы в министерстве. У них было три года, чтобы накопить достаточно денег, чтобы дать взятку, необходимую для получения работы, но их это не волновало. Они лишь хотели, чтобы она могла перейти в Министерство иностранных дел с возможностью сдачи экзаменов на дипломатическую службу.

Будущее Юи было гарантировано, если только она успешно сдаст экзамены в университете. Она никогда и никому не рассказывала о своих коммунистических наклонностях. Родители внушили ей свою осторожность, и она убедилась в мудрости их стратегии. Тем не менее, она посещала некоторые собрания КПЯ как представитель общественности и иногда выступала в роли так называемого адвоката дьявола, задавая неудобные, заранее подготовленные вопросы лидерам на трибуне.

Тем не менее, некоторые из высших членов КПЯ знали, кто она такая, и ее родители продолжали играть активную, но тайную роль. Несмотря на свое привилегированное положение, Юи мечтала лишь о том дне, когда она сможет устроиться на работу, зарабатывать действительно приличные деньги, чтобы помогать своим родителям всем, чем нужно, и уехать из Японии, чтобы избежать ее душных традиций и старомодных идей. Она была современной женщиной с соответствующими идеями, и поэтому чувствовала себя стеснённой в собственной стране.

У нее не было реальных предпочтений, но для начала ей подошли бы Великобритания, Канада или США. Ее воспитание и философия заставляли ее ненавидеть богатую элиту этих стран так же, как она ненавидела элиту своей страны, но, будучи коммунисткой, она не винила простые рабочие классы, которые жили там.

Она не представляла, как ей достичь этой цели и при этом почтить своих родителей. Поступление на работу в Министерство финансов, переход в Министерство иностранных дел, а затем подача заявления на должность в дипломатической службе - это было самое близкое, что она смогла придумать на данный момент, и более того, ее родители были готовы помочь ей в осуществлении ее амбиций.

Юи смирилась и преодолевала одно препятствие за другим, но она не была счастлива.

3. НАТАЛЬЯ ПЕТРОВНА

Во время Великой Отечественной войны 1941-1945 годов, когда главной задачей советского правительства было отражение немецкого вторжения на западных рубежах страны, Петр Ильич Мирский сражался с японцами в Маньчжурии. Эти бои увенчались поражением японских войск в советско-японской войне 1945 года, что способствовало окончанию Второй мировой войны во всем мире. У него было мало свободного времени, но он все же раз в год приезжал домой в Алма-Ату, тогдашнюю столицу Казахской Советской Социалистической Республики, чтобы увидеться со своей возлюбленной детства Мариной Антоновой. Марине пришлось на время войны отказаться от учебы в местном университете по специальности “японский язык”, чтобы поработать на заводе по производству боеприпасов, и она также проводила лекции по политическому образованию для рабочих, местных жителей, мигрантов и иммигрантов, на местных заводах и для детей в их школах.

Времена во время войны были тяжелыми, продовольствия не хватало, несмотря на большое количество фермеров в районе, хотя Алма-Ата и провинция не пострадали от войны. Проблемы возникли из-за огромного прироста населения. Многие европейские советские граждане и большая часть российской промышленности были переселены в Казахстан во время войны, когда нацистские войска угрожали захватить все европейские промышленные центры западной части Советского Союза.

Большие группы крымских татар, немцев и мусульман из Северо-Кавказского региона были депортированы в Казахстан, поскольку существовало опасение, что они будут сотрудничать с врагом, а также около миллиона поляков из Восточной Польши, которая была захвачена Советским Союзом в 1939 году. По оценкам, около половины из них погибли там. Однако местные жители прославились тем, что делились своими скудными пайками с голодающими чужеземцами, и более 52 000 жителей города получили звание “Благодарность за самоотверженный труд”. Кроме того, сорок восемь жителей города были удостоены звания “Герой Советского Союза”.

Демобилизовавшись в 1945 году, Петр вернулся на работу в местную машиностроительную компанию, но у него появилась идея улучшить свое положение, изучая техническое черчение в вечерней школе. Он хотел разрабатывать дизайн аппаратов, а не производить их. Тем временем Марина вернулась в университет, и они оба возобновили свой роман. Однажды звездным вечером они дали друг другу обещание пожениться, когда сдадут выпускные экзамены.

Будучи членом коммунистической партии и политическим активистом, Марина часто упрекала Петра за его буржуазное желание “самосовершенствоваться”, поскольку это подразумевало, что конструирование выше производства, что, по ее словам, создавало классовые различия и усиливало раскол в обществе, но такова была линия партии, хотя в частной жизни она поддерживала его амбиции. Однако ей пришлось плясать под сталинскую дудку, потому что все знали, что они живут в опасные времена. Все помнили Великую чистку перед самой войной, когда было казнено не менее миллиона человек и, возможно, пять миллионов были “переселены”, многие - в сеть ГУЛАГов или лагерей принудительного труда.

Марина была реалисткой, она знала, что такие вещи случаются, но она не хотела, чтобы это случилось с ней, поэтому она придерживалась линии партии даже в отношении своей семьи и своего парня.

В один прекрасный августовский будний день 1948 года, получив уведомление о том, что они оба успешно сдали экзамены, они отправились в ЗАГС в центре города и связали себя узами брака. Через год, почти день в день, 14 августа они были благословлены дочерью, или, по крайней мере, они бы так выразились, если бы в советском обществе было принято верить в Бога, который может их благословить.

Родилась Наталья Петровна Мирская, но еще до того, как ей исполнилось двадцать четыре часа, она была Наташей для матери и Ташей для отца.

Марина была амбициозной, осторожной и верной партии, и она наслаждалась привилегиями, которые давало членство в партии и ученая степень. В свою очередь, для нее не было слишком большой нагрузкой, если только партия просила ее об этом.

Поэтому Петр проводил много вечеров, играя с Ташей перед радиоприемником, в то время как его жена занималась с активистами, распространяя последние слова отца Сталина или товарища Хрущева, “отца оттепели”.

Сначала ему было неловко принимать привилегии, которые давал им ранг Марины, но по мере того, как его собственный статус в фирме повышался, он тоже получал дополнительную еду, выпивку и приглашения на роскошные ужины за счет компании, на которые он мог брать свою жену. Он получал около шести таких приглашений в год, а Марина - в два раза больше, но, по крайней мере, он чувствовал, что хоть как-то оплачивает свои расходы. В таких случаях и когда они работали, бабушка с дедушкой по очереди присматривали за Наташей в течение первых пяти лет, но когда она подросла, ее отдали в детский сад - лучший из тех, что мог предложить город, любезно предоставленную партией.

Этого следовало ожидать, - заверила Марина Петра, когда он засомневался, - все дети видных партийных чиновников ходили в лучшие детсады, чтобы их родители могли сосредоточиться на работе и не беспокоиться об образовании своего потомства. Петр нехотя принял оправдание Марины, потому что он хотел лучшего для своей дочери, но в частной жизни он все же задавался вопросом, как наличие лучшей еды и напитков помогает партийным чиновникам лучше выполнять свою работу. Он часто подумывал затронуть эту тему с Мариной, но знал, что у нее найдется ответ.

У нее всегда и на все был ответ.

По правде говоря, он не хотел попасться ей под руку, потому что немного побаивался ее. Он боялся ее амбиций и ее решимости, которая заключалась в том, чтобы быть избранной сначала делегатом от партии, затем председателем Алма-Атинской коммунистической партии, затем Казахской республики и, наконец, стать частью партийного съезда - высшего органа власти в СССР.

Она признавалась Петру во многом, хотя никому другому не признавалась, но о чем она не могла даже ему рассказать, так это о своей мечте войти в состав Центрального Комитета и даже стать первой женщиной-членом Политбюро, следуя по стопам своей героини и ролевой модели Елены Стасовой, которая вошла в состав ЦК в 1917 и 1918 годах, но это была действительно высокая цель.

Даже Марине пришлось пригнуться, когда она мечтала о достижении этой цели. У нее голова шла кругом от одной мысли об этом, но она смела мечтать, что все это возможно через пятнадцать-двадцать лет. Возможно, через тридцать для Политбюро, но ей было всего двадцать три, у нее было время и много работы. Петр Ильич очень боялся бы своей жены, если бы знал, что она вынашивает такие мечты.

Наташа выросла в красивого, образованного, воспитанного подростка, хотя справедливости ради надо сказать, она подверглась внушению со стороны матери и специальных школ, в которых училась. Она и другие ученики должны были клясться в верности Советскому Союзу, отдавать честь флагу и петь патриотические песни и старые боевые гимны каждое утро перед уроками, но на самом деле это было не больше, чем в государственных и церковных школах многих других стран Запада и Востока.

Их учили анализировать текущие и прошлые события в свете исторической борьбы классов, но им не показывали слабые места их собственной политической системы. Однако Наташа этого не знала. Она хорошо училась и наслаждалась похвалой родителей и учителей за хорошие успехи. Она регулярно занимала первые места в классе и проявляла исключительные способности к языкам, как и ее мать, которая учила ее японскому языку с тех пор, как она произнесла свое первое слово. В семь лет Наташа владела японским языком почти так же хорошо, как русским и родным казахским, поэтому мать наняла частного репетитора, чтобы обучить семью английскому языку. Наташа отнеслась к этому как утка к воде, как, впрочем, и к любым другим занятиям. Однако Петру это было не так интересно, и вскоре он оставил двух высоко-летающих учениц заниматься, “чтобы не тормозить их”.

Таково было его оправдание.

К десяти годам Наташа свободно говорила и читала книги на четырех языках. Она также могла достаточно хорошо говорить по-польски. Это не осталось незамеченным в школе, которая заботилась о лучших учениках, чтобы показать их всему миру как пример социалистического образования. Наташе начали преподавать латынь, французский и немецкий языки. Идея заключалась в том, что латынь и французский дадут ей отличную основу для всех южных европейских языков, а латынь, английский и немецкий откроют дверь к северным. Аналогичным образом, русский язык должен был стать для нее точкой входа в языки советского блока.

Эта уже проверенная стратегия снова сработала, и вскоре Наташа уже использовала свой быстрый ум и сообразительность, чтобы предсказывать слова в изучаемых языках, даже если она никогда не сталкивалась с ними раньше. Она могла видеть закономерности в словах и языках так же легко, как другие люди видят цвета, которые сочетаются или не сочетаются. Никто из ее учителей никогда раньше не сталкивался с таким одаренным ребенком-лингвистом.

К четырнадцати годам ее знания французского, немецкого и латыни были настолько хороши, насколько могли позволить учителя местной средней школы, поэтому она начала посещать занятия в университете. Она и раньше замечала сходство между латынью, французским, итальянским и испанским, но ничего не могла с этим поделать, однако теперь у нее был доступ к университетской библиотеке и ее новой лингафонной лаборатории, и она взяла курс испанского языка “Учись Сам”, поскольку в школе она изучала гражданскую войну в Испании. У нее также было чувство юмора, и она любила подражать акцентам и манерам известных людей. Единственные двое, кто был вне закона, это Сталин и Хрущев, мать не позволяла ей смеяться над ними в каком либо виде, но отец наслаждался ее выступлениями, когда Марины не было дома, что случалось довольно часто, потому что, помимо своих партийных обязательств, она была главным экспертом Казахстана по советско-японским делам, поэтому ее поощряли и платили ей за то, что она проводила там время. Иногда это длилось несколько дней, иногда пару недель.

Их всегда маскировали под “культурные делегации”, но они выполняли множество задач, в том числе давали ободряющие речи для КПЯ и приносили им специальные послания от отца Сталина или Хрущева, чтобы судить о настроении людей. В этот период в КПЯ наблюдался огромный рост числа членов, отчасти в ответ на длительное американское присутствие, а отчасти потому, что американцы поощряли ее как противовес гражданским беспорядкам. Она выступала на массовых митингах в Токио и других крупных городах на их родном языке.

После одной из таких поездок в 1963 году она предложила коммунистической партии Алма-Аты пригласить группу наиболее ярких активистов японской коммунистической партии приехать в Алма-Ату на недельный оплачиваемый отпуск. Идея осторожно была принята и отправлена по инстанциям, откуда снова вернулась вниз. Она была одобрена самим Хрущевым и завизирована Политбюро. Марина сфотографировала письмо для своей шкатулки с памятными вещами, а оригинал вставила в рамку и повесила на стену в центральном офисе Коммунистической партии в Алма-Ате. Она чувствовала, что ее заметили, что она встала еще на одну ступеньку выше на ее лестнице, хотя другая женщина, Екатерина Фурцева, опередила ее, став первой женщиной-членом Политбюро в 1957 году. Марина изучала, подражала и поддерживала каждый шаг Фурцевой.

Из Москвы были выделены средства и заключены договоры о поездке, хотя они были не так просты. Марину отправили в Японию, чтобы передать хорошие новости, договоренности и средства.

“Дело обстоит так, - объясняла она иерархии КПЯ, - мы, то есть товарищ Хрущев и Политбюро, не доверяем американцам. Они говорят, что рады процветанию КПЯ, но, возможно, они просто пытаются убаюкать вас и нас ложным чувством безопасности, чтобы больше узнать о нас и наших членах. Поэтому, товарищи, необходимо постоянно поддерживать высочайший уровень безопасности и секретности.

“Я уполномочена посоветовать вам с особой тщательностью отобрать десять делегатов на нашу “конференцию” в Алма-Ате. Они могут взять с собой своих супругов, но супруги должны быть проверены так же тщательно. Вы меня поняли, товарищи? С особой тщательностью! Мы не хотим подвергать опасности будущее уважаемой КПЯ и авангарда ее отважных товарищей ради недельной конференции, которая, добавлю, не будет столь строгой, если вы меня поняли.

“Поэтому товарищ Хрущев рекомендовал вам забронировать номер вот в этом отеле в Южной Корее и лететь туда в разное время разными рейсами. Вы прилетите в Сеул и на такси доберетесь до гостиницы, которая находится ближе к границе. Ваш состав должен быть собран ко второму воскресенью августа. Владелец гостиницы с пониманием относится к нашему делу и обеспечит вам безопасный проезд в Северную Корею, откуда мы доставим вас в Алма-Ату, не получив штампов в паспортах о въезде ни от Северной Кореи, ни от СССР.

По истечении недели мы проделаем обратную процедуру, и владелец отеля прикроет вас, если потребуется, пока вы будете отсутствовать, но мы не ожидаем никаких проблем, мы уже много раз пользовались этим маршрутом. Когда вы вернетесь в Японию, никто не узнает, что вы поступили не совсем так, как рассказывали“.

“И последнее, но не менее важное: вот облигация на предъявителя, выписанная в американском банке, для покрытия всех ваших расходов”.

“Это очень щедро с вашей стороны, товарищ Марина Антоновна, я… мы не знаем, как отблагодарить вас, товарища Хрущева и великий народ СССР за эту честь и вашу щедрость. Вы можете на нас положиться”.

Это сработало как часы и стало регулярным, ежегодным событием. Марина принимала делегацию КПЯ, а студенты, изучающие японский язык в университете, выступали в роли гидов, мини-хозяев и хозяюшек для гостей. По утрам они проводили политические лекции, днем - экскурсии или культурные мероприятия, а вечером - ужин и еще больше культурных мероприятий. Визиты имели большой успех и принесли Коммунистической партии Советского Союза и самой Марине Антоновне много плюсов. Марина чувствовала, что ее цель становится все ближе, но она все еще была так далека. Однако “культурный обмен” не был похож на работу. Ей нравилось играть в миссис Изобилие перед их японскими товарищами, которые все еще жили в довольно аскетичных условиях в своей собственной стране, не то чтобы Советский Союз был настолько благополучен, как она это представляла. Но ей приходилось очень тщательно выбирать места назначения и даже маршруты, чтобы добраться туда, поскольку они не хотели, чтобы посетители видели ряды унылых бетонных многоквартирных домов, построенных для мигрантов в городских пригородах, или лачуги, в которых все еще жили многие крестьяне.

Однажды во время одного из таких визитов она встретила пару, к которой почувствовала особую симпатию, - товарища Хирото и его жену товарища Судзумэ. Она прочитала в их досье, что они иногда передавали отрывочные сведения, которые были полезны в незначительной степени, и ей было сказано, чтобы она с ними поработала с целью получения от них информации более высокого класса, но она обнаружила, что они ей искренне нравятся, что облегчало ее работу.

Несколько раз во время их визита, когда вечерние развлечения заканчивались, она приглашала их в более закрытые заведения, где они могли продолжить есть и пить всю ночь напролет. К сожалению, Петр не говорил по-японски, а Мизуки не говорили по-русски, хотя они немного говорили по-английски, но Петр бросил это дело, так и не научившись ничему, поэтому она перестала его приглашать.

Марина считала, что на светских мероприятиях он все равно может быть немного занудой, поэтому таскала его с собой только тогда, когда ожидалось, что супруг проявит интерес к ее карьере. Петр не возражал, его это вполне устраивало.

Наташа иногда принимала участие в культурных мероприятиях. Например, пела в хоре или исполняла традиционные танцы в университетской труппе, но в целом считалось, что у нее нет времени на такие легкомысленные занятия, как культурный обмен. Не то чтобы они были ниже ее достоинства, говорила мать, но она должна была учиться, потому что у них были другие цели, хотя никто еще не знал, какие именно. Тем не менее, все, кто работал с детьми, понимали, что она особенная и что ее языковые способности просто феноменальны.

Со своей стороны, Мизуки нравилась Марина, они уважали ее ауру силы, хотя и считали, что “она могла бы быть немного попроще“. Казалось, что она всегда что-то замышляет, придумывает или строит схемы и заговоры. Как телохранитель президента всегда “где-то в другом месте”, Марина всегда казалась лишь полуслушающей. Они не понимали, что в российском обществе тех дней поддерживать зрительный контакт с собеседником нужно было только в том случае, если вы ему не доверяли. Если вы доверяли ему, вы могли спокойно смотреть по сторонам, чтобы увидеть, не пытается ли кто-то еще подслушать ваш разговор. В советском обществе вы смотрели в глаза только тем, кому не доверяли, - чистки преподали всем этот урок.

Мизуки отправлялись в “августовскую казахскую поездку” каждый год после своей первой. КПЯ не всегда могла их финансировать, и тогда они платили за себя сами, но Марина всегда старалась замолвить за них словечко и всегда суетилась вокруг них. Точно так же, когда Марина приезжала в Токио, они обычно хотя бы раз ходили на ужин или встречались у родителей Судзумэ, чтобы пообедать дома. К середине пятидесятых у них был свой дом, но даже к тому времени, когда их дружба с Мариной расцвела, они боялись быть замеченными с ней на улице, вдруг они под подозрением и за ними следят американские шпионы, хотя для случайного наблюдателя Марина могла сойти за японку, или кореянку, или наполовину японку, наполовину кореянку, и в Японии она всегда говорила на безупречном японском. Она даже одевалась как местная женщина среднего класса.

Это не было совпадением, многие люди из Алма-Аты могли сойти за представителей других национальностей, как азиатских, так и европейских. Это был очень космополитичный город, и так было на протяжении веков. Первые люди поселились здесь ещё в бронзовом веке около 1000 года до нашей эры, а с 1000 года нашей эры он стал важным торговым, ремесленным и сельскохозяйственным центром на Шелковом пути и даже мог похвастаться собственным монетным двором. На протяжении столетий это был плавильный котел торговых народов.

На самом деле, имя Марины не было тем, с которым она родилась, как и имя Петра, который тоже был азиатской внешности. Их родители, как и многие другие, приняли меры предосторожности и русифицировали их имена по документальным метрикам, чтобы лучше вписаться в десятки тысяч настоящих русских, которых отправляли в Казахстан для колонизации, или, как они выражались, помощи.

Государство строило около 300 000 квадратных метров жилья в год, и большинство из этого, построенного в это время, были сейсмостойкими многоквартирными домами для неказахов. Одним из последствий хрущевской “Целинной ампании“, как ее называли в прессе, стало то, что к 1970 году Казахстан был единственной советской республикой, в которой коренное население было в меньшинстве.

Многие семьи уловили дух времени и отказались от своих исконно казахских имен. Для многих это было довольно плохо, но отказ от языка и культуры - это совсем другое дело, за исключением Марины и таких, как она.

Это был еще один аспект Марины, который беспокоил Петра.

4. ЛЕТО 1967

В качестве особого подарка на восемнадцатый день рождения Хирото и Судзумэ пригласили Юи поехать с ними в отпуск, прежде чем она пойдёт в университет в сентябре. Она с радостью согласилась поехать за границу в первый раз в жизни.

“Куда вы поедете?” - спросила она, - “Опять в Южную Корею?”.

Ни она, ни друзья Мизуки, не являющиеся членами КПЯ, не знали, что их истинным местом назначения был СССР. Юи была в восторге, узнав, что они действительно едут в Советский Союз, где она сможет попрактиковаться в русском языке. Она часто удивлялась, почему ее родители постоянно возвращаются в один и тот же отель в Южной Корее - это казалось таким скучным занятием. Однако всё это было чрезвычайно увлекательно.

“Мы не можем передать тебе всю важность, Юи, чтобы ты никому не рассказывала об Алма-Ате. Просто скажи, что мы снова едем в Южную Корею”.

“Я понимаю, папа. Я ничего не скажу. Вы можете на меня положиться”.

“Мы знаем, что можем, дорогая, - сказала Судзуме, - поэтому мы и хотим взять тебя с собой на этот раз. Теперь ты старше и лучше контролируешь себя. Мы надеемся, что для тебя это будет полезным опытом, а также прекрасным отдыхом”.

Естественно, они сначала согласовали свои планы с Мариной, и она представила это предложение своему комитету, но все сочли его фантастической идеей, не в последнюю очередь потому, что это давало им шанс получить еще одного обращенного в веру, еще один потенциальный актив выпускников университета, который Центральный комитет рекомендовал всем кадрам стараться культивировать. Аспиранты получали хорошую работу, а наличие опыта на хорошей работе в другой стране означало проникновение в государственные структуры этой страны, будь то правительственные или коммерческие. Оба сектора обладали секретами, которые Родина могла использовать в борьбе за международный социализм.

1967 год был одним из тех, когда Мизуки должны были платить за себя, но они не ожидали, что КПЯ заплатит за их дочь, но в любом случае это был дешевый отпуск, потому что им пришлось оплатить только обратный перелет в Сеул.

Марина встретила гостей в военном аэропорту Северной Кореи и вместе с ними полетела обратно в Алма-Ату, где их ждал автобус, чтобы доставить в гостиницу. Юи нашла все это дело ужасно захватывающим. На самом деле, она сказала, что даже просто находиться в токийском аэропорту в ожидании их рейса уже было самым волнующим событием в ее жизни. То же самое она сказала и о полете, и о поездке на такси в отель, и о том, что у нее есть собственный номер в отеле.

Ликование, которое она испытала, когда ее тайно провезли через границу в Северную Корею, было для нее почти неописуемым, как и то, что с ней обращались как с VIP-персоной в чужой стране, да еще в СССР! Увидев закрепившееся выражение радости на лице дочери, Хирото и Судзумэ пожалели, что не брали ее с собой раньше. Что касается Юи, то она чувствовала, что пятнадцать лет мечтаний о жизни за границей оправдались. Она как никогда была полна решимости покинуть Японию, но пока не считала разумным говорить об этом родителям.

Когда они все заселились в казахскую гостиницу, Марина взяла Судзуме за руку и сказала, как одна гордая мать другой: “Я видела фотографии Юи в течение многих лет, но они не передавали её красоты. Она очень красивая девушка и совсем не похожа на мою собственную дочь”. Она посмотрела на часы. “Сейчас она помогает в местных яслях, но сегодня вечером я возьму ее с собой. Я уверена, что наши дочери станут лучшими подругами. Увидимся в семь, мне нужно спешить, пока до свидания”.

Наташа с нетерпением ждала встречи со своей первой иностранкой, а вот Петру не очень хотелось идти. Он знал, что одним из главных лозунгов КПСС был “Пролетарии всех стран, соединяйтесь!”, и был согласен с этим смыслом, но он воевал против японцев в Маньчжурии, и многие его друзья и товарищи погибли, некоторые ужасно, как на любой войне, и он не хотел подводить их, братаясь с бывшим врагом. Однако он понимал значение встречи своей дочери с новой подругой и поэтому пошел поддержать ее.

“Мне будет довольно скучно, Марина, не так ли? Ведь у нас нет общего языка, правда?”.

“Нет, Петр, но не волнуйся, если ты придумаешь что-нибудь интересное, твоя дочь или я переведем тебе”. Она пыталась шутить, но шутка только ранила его, и ему стало еще меньше хотеться идти.

“Все в порядке, папа, я переведу для тебя, и только подумай, у тебя будет четыре красивые женщины, на которых можно посмотреть, в то время как у нас с мамой есть только два старика”.

Эта попытка юмора заставила его улыбнуться, поэтому он натянул свой лучший пиджак и последовал за ними вниз по лестнице к такси, которое ожидало Марину в качестве привилегии. По крайней мере, первая ночь не будет слишком тяжелой, подумал он, ведь после всех этих путешествий гости наверняка захотят лечь спать пораньше. Местом проведения был выбран один из лучших ресторанов города, который был зарезервирован партией на этот вечер. Там должен был быть официальный ужин из четырех блюд и традиционная музыка в исполнении двух групп, русской и казахской.

Марину, ее семью, двадцать три гостя и двух высокопоставленных партийных чиновников с женами усадили за длинный верхний стол. Марина сидела в центре, справа от нее сидела ее семья, слева - чиновники КПАА. Мизуки сидели напротив них. Первой задачей Марины было представить своих руководителей гостям по очереди, поэтому она провела их вокруг стола и представила.

Приветственная речь Марины была короткой, потому что ей пришлось говорить сначала по-японски, а потом по-русски ради ста с лишним членов партии, сидевших за их и другими столами в зале, которые не знали ни слова по-японски. Председатель КПЯ кратко поблагодарил хозяев, а несколько других российских чиновников тоже что-то сказали, но ничего из этого не было переведено. Когда с формальностями было покончено, началась трапеза, и люди начали расслабляться.

Хирото удивил Мирских, наклонившись к Петру и заговорив с ним на тихом русском языке. Петру было трудно понять из-за сильного акцента Хирото, но он старался и оценил усилия Хирото, а когда вино и водка закончились, он уже привык к рычащему голосу, и общаться стало легче. Марина помогала больше, чем предполагала, но меньше, чем ожидала, в основном потому, что Мизуки последние двенадцать месяцев изучали русский язык, не говоря ей об этом, предпочитая сделать сюрприз в свой следующий приезд.

Девочки начали с того, что посмотрели друг на друга и недоуменно улыбнулись неловким выходкам своих родителей.

“Какими языками ты владеешь, Юи?” - спросила Наташа.

“Русским, японским и английским, любой из них мне подходит, Наталья, любой, какой тебе больше нравится”.

Они легко переходили с японского на русский, вставляя несколько английских слов то тут, то там, когда это казалось стильным или уместным, чтобы передать тот или иной нюанс.

“Вы говорите по-английски с американским акцентом”, - заметила Наташа.

“Да, в Японии много американских солдат и туристов, а англоязычное телевидение почти все американское”.

“У меня английский акцент. Мы стараемся говорить так, как говорят на BBC World Service в моей школе, но это трудно, потому что мы не должны слушать его дома. Наши преподаватели записывают подходящие программы и редактируют их, а затем дают нам для тренировки”.

“Своеобразная цензура, вы имеете в виду? Есть ли у вас здесь цензура?”.

“Наверное, есть, но это для нашего же блага. Органы капиталистических правительств Запада - мастера пропаганды, и они хотят заманить в ловушку легковерных. Молодые умы, такие как у студентов, легко провести, поэтому их нужно защищать. Вы согласны?”

“Мои родители говорят мне не верить всему, что я слышу в американских и японских СМИ, потому что они говорят, что американцы контролируют то, что передают“.

“Да, и я думаю, что они тоже правы, Юи. Тебе повезло, что у тебя умные и заботливые родители, которые могут защитить тебя от лжи. Твои родители и все японцы тесно общались с империалистами, поэтому они могут давать советы своим детям, но у советских родителей таких контактов не было, поэтому здесь за нас это делает государство, но результат примерно тот же, или ты не следуешь желаниям своих родителей?”

“О, я прислушиваюсь. Я принимаю все, что вижу или читаю, но с крупинкой соли, не волнуйтесь…”

“А разве нет выражения “щепотка соли”?” - спросила Наташа с язвительной улыбкой.

“Не там, где я живу, Наталья, не там, где я живу!” и они обе начали смеяться. Их матери посмотрели на своих девочек, которые по-восточному смеялись прикрывши рты ладонями, и улыбнулись друг другу, довольные тем, что они так быстро нашли общий язык.

Две семьи легко беседовали до конца вечера, и вскоре пришло время расходиться. Девушки обнялись по русскому обычаю, что показалось Юи странным, но приятным, а затем слегка поклонились по японской традиции, которую Наташа изучала в школе.

Когда они приехали домой, Наташа спросила маму, что она не решилась сделать на людях. “Мама, можно Юи иногда спать у меня в комнате?”.

“Конечно, не вижу причин, почему бы и нет, если ее родители согласны”.

Итак, следующие шесть дней и ночей девушки были неразлучны, три ночи они спали в комнате Наташи и три - в комнате Юи. В первое утро, когда Наташа проснулась в отеле, она была очень впечатлена количеством косметики, которая была у Юи и ее мамы.

“Это гораздо более качественная косметика, чем у нас, Юи, и ассортимент! Как ты решаешь, что нанести? Я завидую тебе. Боюсь, у нас нет таких брендов“.

Юи почувствовала себя неловко, поэтому просто сказала: “Таш”, это имя она взяла у отца Натальи, и оно ей понравилось. “Ты заметила, как мы похожи?”

“Да, заметила. С основными различиями, такими как прическа, акцент и осанка, можно справиться, а со всем этим гримом мы могли бы легко скрыть и незначительные различия в лице”.

“Может, повеселимся, Таш? Мы могли бы выдать себя друг за друга и посмотреть, смогут ли наши родители нас отличить! Что скажешь?”

“О, я не знаю… Я не буду стричь волосы, как у тебя, извини. Не обижайся, но мне нравятся мои длинные волосы… у меня ушло восемнадцать лет, чтобы они стали такими. Почему японские девушки стригут волосы, Юи?”.

“Нет, ты права, это красиво. Мне пришлось подстричься для школы, но я собираюсь начать отращивать их, когда в следующем месяце пойду в университет… Я знаю, мы могли бы носить шляпы! Есть ли здесь поблизости магазин, где можно купить недорогие шляпы или кепки?”

“Конечно! Алма-Ата славится дешевыми шляпами”, - пошутила она. Итак, они позавтракали, уклонились от организованной поездки к военному мемориалу, на которую все равно не хотели ехать, и отправились за покупками. Они вернулись через несколько часов с пакетами вещей, но одно поразило Юи - отсутствие выбора, как сказала Наташа, хотя все оказалось гораздо хуже, чем она ожидала. Ее ужаснул унылый прилавок с косметикой даже в самом большом универмаге в таком большом городе. У них была темно-красная помада и светло-красная помада, но она была очень неприятной на вкус, маслянистой и пахла рыбой. Потом был лак для ногтей, розовый или прозрачный, но больше ничего, и Наташа заметила, что не всегда можно купить прозрачный сорт, “потому что правительству приходится расставлять приоритеты в использовании ограниченных ресурсов”. В обычных, местных магазинах выбор был еще хуже.

Не лучше было и в специальных магазинах, которые торговали только за иностранную валюту которую русским иметь запрещалось. То же самое было и с одеждой.

“Опять дефицит”, - извинялась Наташа, но Юи уже тогда поняла, что не хочет жить в социалистической или коммунистической стране. Однако она была достаточно вежливой, разумной и деликатной, чтобы не высказывать своего мнения даже своей новой лучшей подруге.

Весь день они провели, много смеясь, наряжаясь и превращая себя в гибрид их обеих. Когда мистер и миссис Мизуки вернулись из поездки, они первым делом увидели Наташу, смотрящую телевизор в своей маскировке. Привет”, - сказала она, подражая акценту Юи, но не оборачиваясь.

“Новая одежда, дорогая? И новый макияж! Ты очень хорошо выглядишь, Юи!” - сказала мать, снимая пальто и вешая его на вешалку. “Правда, отец?”

Хирото уже собирался согласиться, когда Юи вышла из своей спальни.

“Не так ли, мама?”

В этот момент Наташа повернулась и улыбнулась, и оба родителя были вынуждены взглянуть ещё раз, открыв рты от удивления.

“Это просто невероятно! Вы похожи как однояйцевые близнецы!” Девочки придвинулись друг к другу, обняли друг друга за плечи и изобразили ту же улыбку, которую они практиковали ранее в зеркале туалетного столика. Затем они все начали смеяться.

“Я не мог, не мог вас отличить. Даже сейчас, когда я это знаю… это странно. Возможно, мне нужны более сильные очки”, - сказал Хирото, сняв очки и посмотрев на них, но это ничего не изменило.

Наташа сняла свою кокетливую шапочку в стиле Карнаби-Стрит и распустила волосы.

“Вам так легче, господин Мизуки?”

“Это может быть парик”, - пошутил он, улыбаясь.

“Мы об этом не подумали, да?” - ответила Юи, глядя на Наташу.

Всю оставшуюся неделю они развлекали людей в своей группе, одеваясь в идентичную одежду и изображая близнецов. Они даже спели дуэтом песню “Sisters” на английском языке на прощальном концерте в последний вечер. Это собрало полный зал.

Наташа попросила и получила специальное разрешение на полет в Северную Корею с матерью и гостями, и она тоже наслаждалась уловками матери, как и Юи, которая даже не подозревала, что ее мать участвовала в этом последние несколько лет.

Когда они обнялись, прежде чем Юи села в автобус, идущий обратно в отель, Наташа сказала: “Эта неделя прошла слишком быстро, Юи. Теперь у тебя есть мой адрес, не так ли? Ты будешь писать? Мы можем быть друзьями по переписке! Мы просто должны поддерживать связь, раз уж мы нашли друг друга. Я не могу больше не видеться и не разговаривать с тобой. Я чувствую, что нашла давно потерянную сестру. Удачи в университете”.

Наташа была намного эмоциональнее, чем культура Юи позволяла ей быть или показывать в любом случае, но она хотела оставаться в контакте со своей новой подругой. “Наши каникулы прошли слишком быстро… и я знаю, что ты имеешь в виду, говоря о сестрах. Забавно, что ни у кого из нас нет ни братьев, ни сестер… Хорошо, что я нашла одну… Я напишу, как только вернусь в Токио!” - пообещала она.

И Наташа сразу же ответила. На протяжении всех этих лет редко бывало, чтобы в течение суток не было письма, направленного одной из них от другой, если только они уже не находились друг у друга.

В те времена в Советском Союзе зарплата была довольно уравненной, чем бы ни занимались работники. Что отличало людей, так это количество привилегий, которыми они пользовались, а у Марины их было много. Когда она объявила о своей очередной “культурной миссии” в Японию, Наташа умоляла взять ее с собой. У Марины не было денег, чтобы оплатить перелет дочери, но ей удалось убедить партию оплатить его в конечном итоге, убедив свое начальство одобрить ее просьбу на том основании, что это будет полезным обучением для Наташи, как вести себя с КПЯ. Она отметила, что если Наташа окажется опытной в переговорах с людьми в Японии, ее можно будет использовать в качестве делегата в коммунистических партиях других стран, языками которых она владеет.

Разрешение, наконец, было получено, и мать с дочерью отправились в оплаченную всеми расходами поездку в Токио. Для Наташи это должно было стать ежегодным событием, как для ее матери - поездка раз в два года.

Когда Наташа официально поступила в университет Алма-Аты на полный курс в октябре 1967 года, она изучала японский язык, историю и культуру как основной предмет, но с добавлением английского, французского и немецкого, а Юи в сентябре того же года стала изучать русский, английский и китайский. Это означало, что советское государство оплачивало Наташе обучение в Японии в течение трех месяцев с января по апрель на втором и третьем курсах, а японское правительство оплачивало Юи обучение в России летом на втором и третьем курсах.

Они стали близки, как близнецы, и даже переняли идентичные повадки и манеру речи. Наташа без проблем имитировала японский акцент Юи, а Юи копировала русский Наташи, но они обе говорили по-разному - одна по-английски, другая по-американски. Наташа очень не любила американский акцент и отказывалась его воспроизводить, хотя при желании могла бы это сделать, но Юи, как и почти все те, кто сначала учился американскому акценту, обнаружила, что настоящий английский акцент практически невозможно приобрести.

Когда они были вместе, а после этой первой встречи проходило от двух недель до пяти месяцев в году, они были неразлучны и вели себя скорее как близнецы, чем как друзья. На самом деле, они были настолько естественны вместе, что лишь немногие люди, с которыми они встречались в обществе, верили, что они не близнецы, и они, конечно, никогда не отрицали этого, потому что, как они описывали свои отношения друг другу и своим родителям, они были близнецами по духу.

5. ЮРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ АНДРОПОВ

Обе девушки сдали экзамены с максимально возможными отличиями, что на Западе можно назвать “maxima cum laude”, и после пары недель празднования в кругу семьи, друзей и сокурсников, в течение которых они не могли быть вместе, они вышли в реальный мир, чтобы зарабатывать на жизнь.

Однако судьба снова поступила с ними схожим образом. Юи получила должность в Министерстве финансов, которую за взятку отца купили для нее с учетом ее результатов, а Наташе Департамент занятости выделил место учителя в ее старой средней школе, пока они не придумают, как лучше использовать ее замечательные лингвистические таланты. Через два месяца после начала работы Юи написала заявление на двухнедельный отпуск, чтобы поехать в “августовскую казахскую поездку”. Ей бы не дали его, если бы не вмешательство родителей, которые смогли доказать, что они “всегда ездили в августе”. Хирото также поднялся до позиции значительного влияния в своем отделе.

“О, Таш, как приятно снова тебя видеть! Как ты поживаешь, дорогая?” - спросила она, обнимая ее на асфальте военного аэропорта Северной Кореи. Обнимать, целовать и называть своих подруг “дорогая” она научилась в университете.

“Я в порядке, сестра, и еще лучше, что я тебя увидела, но ты выглядишь грустной, в чем дело?”.

“Я не могу сказать тебе сейчас, давай просто постараемся быть счастливыми. У тебя есть что-нибудь выпить в самолете? Я бы выпила холодное пиво или бокал вина!”. Наташа тоже научилась пить пиво в университете, поэтому они сидели вместе в самолете, пили пиво и узнавали о жизни друг друга, пока не приземлились в Алма-Ате.

Вечером они снова заговорили. “Ты все еще грустишь, сестра, почему ты не расскажешь мне о своей проблеме? Раньше мы никогда ничего не скрывали друг от друга”.

“Ничего страшного, правда… Я просто глупая… и неблагодарная, и ненавижу себя за это… Это моя работа, дорогая, вот и все. В этом нет ничего плохого. Я занимаюсь этой работой два месяца, как ты знаешь, но мне уже кажется, что прошло два года без перерыва. Представь себе, мои родители занимаются этим уже… - она считала на пальцах, - мне двадцать два, а мой папа занимался этим до войны, так что это… это по крайней мере тридцать два года, а мама чуть меньше. Это умопомрачительно скучно, Таш! Весь день мы только и делаем, что складываем цифры, вычитаем цифры, делим цифры, умножаем цифры, а потом проверяем цифры. Весь чертов день!

“Ты можешь себе это представить? Меня от этого воротит!”

“Нет, сестренка, не могу, но тогда я выбрала языки, как и ты, так почему ты это делаешь?”

“В Японии трудно найти хорошую работу, если ты не знаешь кого-то, а мои родители занимаются финансами”.

“Да, я понимаю… а вы не можете перевестись в другой отдел?”.

“Да, возможно, это часть плана, но сначала я должна год поработать в Министерстве финансов, так, кажется, сказал папа. Потом я смогу подать заявление в Министерство иностранных дел и, в конце концов, в дипломатический корпус”.

“Ну, это не так уж и ужасно, правда? Ты уже отработала два месяца, так что тебе осталось всего десять месяцев. Мужайся, сестра”.

“Наверное, да, но после еще десяти месяцев у меня может не остаться достаточно мозгов, чтобы произвести впечатление на комиссию по набору в МИД”.

Наташа рассмеялась. “Твои родители не дураки, и ты тоже. У тебя все получится, я знаю… Просто смотри на свою цель и проживай только один день зараз. В следующем году все это пройдет так быстро, что ты будешь удивляться, почему ты позволила этому так сильно расстроить тебя”.

“Да, но это часть проблемы… Понимаешь, дело не только в этом, сестренка, - сказала она, автоматически подхватывая Наташин термин и опуская “дорогая”, - я не хочу быть в Японии. То, что мы имеем сейчас, - это все, что я когда-либо знала, но это не похоже на мою страну… Я не знаю, как это описать, но в Японии слишком много “Запада”. Я не имею ничего против Запада, на самом деле я бы не прочь жить там - в Великобритании, Канаде или Соединенных Штатах, - но наш гибрид - это просто ничто! Это не азиатский и не американский, это нормально, я полагаю, но это фальшь… и я ненавижу это.

“Ты бывала там достаточно часто, что ты об этом думаешь?”

Они хорошо знали друг друга в течение четырех лет с момента их первой встречи, и могли быть честными друг с другом.

“Я бы тоже не хотела там жить, сестра. Если говорить честно, я думаю, что американцы изнасиловали вашу культуру, а также ваших женщин. Они поступили как кукушка и пытаются заменить вашу культуру своей собственной. Получившийся гибрид не является счастливым, как вы предполагаете. Они открыто эксплуатируют рабочих вашей страны или делают это тайно, используя жадное сотрудничество с вашим коррумпированным древним правящим классом богатых, старорежимных, империалистических семей.

“В целом, ваша страна - это печальное, коррумпированное подобие Америки, за исключением того, что ее граждане не получают тех благ, которые американцы получают от своей экономики. Как я вижу, ваша страна - это всего лишь авианосец для них, чтобы защищать свои украденные интересы в Азии, земле, где им не место”.

“Да, примерно так я тоже думаю, но я не питаю иллюзий, что смогу это изменить, поэтому я лучше уеду и буду жить в богатой стране, зарабатывать много денег и жить так, как мне хочется”.

“Искушение велико, сестра, я знаю это, но для тебя оно больше, чем для меня. Я верю в классовую борьбу и в то, что рабочие в конце концов победят, потому что нас большинство, а богатые люди не могут быть богатыми без нас. Если мы не будем производить, они не смогут продавать, и мы одержим верх”.

“Да, Таш, я согласна, но я не могу ждать так долго, я просто хочу наслаждаться хорошей жизнью сейчас. Если бы не мои родители, я бы уже свалила! Я бы очень хотела, но я знаю, как это их ранит… и я бы тоже по ним скучала“.

“Мне бы тоже не хотелось, чтобы ты растворилась на Западе, сестра, потому что сейчас я не могу последовать за тобой туда. Однако никогда не говори никогда, товарищ Брежнев все время открывает новые двери с Западом, так что кто знает, что произойдет в будущем”.

“Если бы у меня была хорошая работа на Западе, Таш, я бы оплатила твои перелеты и все остальное. Тебе бы никогда не пришлось беспокоиться ни о чем подобном”.

“Спасибо, я знаю, что ты бы так и сделала“, - ответила она, накрывая её руку своей через стол. “Я просто хотела бы чем-то помочь тебе, сестра”.

“Есть, ты могла бы занять мое место на работе! Ты могла бы жить со мной, и мы могли бы месяц работать и месяц отдыхать, работа достаточно хорошо оплачивается, а если нет, то другая могла бы работать переводчицей“, - ответила она шутливо.

На следующее утро Наташа рассказала матери о том, что произошло в ее жизни накануне, как она делала каждый день с самого детства.

“Ты, Наташа, бывала в логове американского капиталистического бандитизма, где она живет, но тебя от этого оградили. А Юи, к сожалению, нет. Ее, как французского гуся, насильно кормят американской пропагандой в виде бессмысленных дневных телесериалов и неустанной рекламы, которая призвана превратить мозги граждан рабочего класса в бесполезную, ничего не соображающую кашу.

“Эта стратегия обычно работает очень хорошо. Капиталистические свиньи довели свое искусство до совершенства, но у Юи умные родители, которые дали ей способность видеть сквозь дымовую завесу международного капитала. Вы столкнулись с ним, так сказать, мимоходом, но Юи приходится жить в нем, как рыбе в загрязненной воде. Понравилось ли тебе то, что ты увидела, когда была в Японии?”.

“Признаюсь, мне понравился более широкий выбор товаров и услуг… и тамошний кинотеатр… он мне больше нравится, чем наш”.

“Возможно, но мы были объектом организованного международного эмбарго! Это уловка капиталистов, чтобы посеять смуту среди советских людей. Они пытаются сделать это различными способами уже пятьдесят лет, но наша решимость добиться успеха слишком сильна для них. В любом случае, выбор, как вы его называете, - это всего лишь иллюзия. Вы идете в западный супермаркет, чтобы купить шампунь, и сталкиваетесь с сотней различных марок и видов, но большинство из них производится на одних и тех же заводах для разных компаний, которые наклеивают на упаковку свои собственные этикетки и пытаются убедить вас, что это лучше, чем другие, с помощью рекламы.

“На самом деле, это не лучше, это то же самое. Иногда реклама и упаковка стоят больше, чем то, что находится во флаконе, и потребителя заставляют платить за это, не зная об этом. Их надо заставить писать на этикетке, где оно произведено”.

“В любом случае, выбор в советских торговых точках улучшается, но наш - это настоящий выбор. Мыло, сделанное на Урале, в Узбекистане, на Украине или здесь, производится по совершенно разным рецептурам, а не по одной-двум, как на Западе. Товарищ Брежнев, который исправил многие эксцессы Сталина и Хрущева, добивается замечательных успехов в повышении нашего уровня жизни, не так ли?”

“Да, мама, это так. Он лучше, чем даже несколько лет назад”.

“Вот тебе и доказательство того, что мы, народ славного Советского Союза, даже оставшись одни в мире, можем добиться успеха в борьбе с сотнями других стран, которые еще не сбросили иго капитализма”.

“Да, мама, я знаю, ты проповедуешь обращенным”.

“Я не проповедую, Наташа! Это делают духовные лакеи капитала. Товарищ Брежнев указал на ошибку Сталина, который позволил священникам заразить нашу идеологию”.

“Да, мама, я знаю. Можно я сейчас пойду в свою комнату заниматься?”.

“Да, конечно, мне все равно уже пора собираться на встречу“.

“О, и последнее, мама. Ты никогда не догадаешься, что предложила Юи… она сказала, что я должна занять ее место… ну, знаешь, пойти работать на нее! Вот будет смеху-то, правда? Она, конечно, пошутила, но представьте себе, я работаю на японское министерство финансов. Она такая разочарованная, но все еще может шутить. До встречи, мам, хорошего дня!”.

“И тебе, Наташа. Мы ведь увидимся за чаем, правда?”.

“Да, мам, со мной будет Юи”.

Несколько часов спустя, когда Марина в перерыве между лекциями на местном заводе в одиночестве пила кофе с пирожным, слова Наташи вернулись к ней, и в голове зашевелились колесики. Сначала эта возможность была слишком огромной, чтобы осознать ее, но идея не оставляла ее в покое. Она отвлекала ее всю вторую половину дня. Она была рада, когда закончилась последняя лекция и она смогла уйти в свой кабинет в AAКП. Она оставила инструкции своему секретарю, чтобы ее не беспокоили.

Такой шаг был смелым и не без риска, но вознаграждение было бы огромным. Это гарантировало бы ей лидерство в ААКП и даже могло получить благодарность от самого Центрального комитета, что гарантировало бы, что нужные люди, по крайней мере, слышали бы ее имя. Она проанализировала все практические моменты ,и не сомневалась, что ее дочь справится с этой задачей. Однако сначала Наташа должна была согласиться пойти на жертву ради любви к Родине и, смеет ли она признаться, ради любви к матери?

Она была хорошей девочкой, рассуждала она, Наташа поймет смысл предложения, но сначала ей придется обсудить его с комитетом и убедиться, что все в высших эшелонах AAКП знают, что это ее идея. Она написала свои предложения на листе бумаги, поставила на нем дату и попросила секретаря подтвердить дату своей подписью, затем запечатала его в конверт и положила в сейф. Сделав несколько глубоких вдохов, она пошла по коридору к кабинету председателя, спросила у его секретаря, свободен ли он, и постучала в дверь.

“Это невероятная возможность, товарищ Марина. Я с готовностью признаюсь, что я совершенно потрясен. Я никогда не имел дела с ситуацией, которая могла бы стать настолько судьбоносной. Вы полностью уверены в своих фактах?”

“Да, товарищ, абсолютно уверена. Вы сами много раз видели этих двух девушек, неужели вы не думаете, что они могли бы это провернуть?”.

“Их сходство довольно необычно для двух неродных девушек из разных стран, я согласен. Они похожи как две капли воды, но под давлением сверстников Юи на работе? Это не одно и то же. Это сложно… У вас есть согласие Юи на это?”.

“Нет, товарищ, в данный момент это всего лишь домыслы на основе случайного замечания, сделанного девочкой Юи моей дочери. Я хотела посоветоваться с вами, товарищ председатель, прежде чем идти дальше”.

“Да, я вижу, это было мудро с вашей стороны. Это дело имеет такой огромный потенциал, мы должны действовать осторожно. Как давно девушка ушла отсюда?”

“Шесть дней, товарищ”.

“Хорошо, оставьте это у меня. Молодец, товарищ Марина, я с вами свяжусь, как только смогу”.

Марина вышла из кабинета, зная, что поступила правильно, но жалея, что переложила это на голову своего старого руководителя, так как теперь он захочет получить свою долю славы, несмотря на то, что для него это был слишком большой вопрос. Возможно, пришло время для еще одной хорошей, старомодной чистки, подумала она, только бы она не затронула людей ее статуса.

Все ее чувства подсказывали ей, что это тот толчок в ее карьере, который ей так необходим, и она была полна решимости не дать ему ускользнуть от нее, несмотря ни на что.

Когда через несколько дней пришло разрешение на проведение первоначальных исследований, визит КПЯ уже почти закончился, но Марина отвела дочь в сторону.

“Помнишь, ты рассказывала мне, что Юи так надоела ее работа, что она предложила сменить ее?”.

“Да, - ответила Наташа, - и что из этого? Это была всего лишь шутка…”

“Ну, возможно, мы могли бы развить эту идею… Что скажешь?”

“На чем? Я понятия не имею, о чем ты говоришь, мама”.

“Правда? Это разочаровывает, но вы еще молоды. У твоей подруги Юи хорошая работа в японском правительстве, но она ее ненавидит. Она предложила тебе занять ее место, верно? Что ты думаешь?”

“Прости, мама, но ты сошла с ума? Поменяться личностями с Юи ради смеха в субботу днем - это одно, но это? Кстати, что это такое, я запуталась. У меня есть кое-какая идея, но я хочу услышать ее от тебя. Что именно вы предлагаете?”

“Ммм, ну, во-первых, я хочу, чтобы ты знала, что эта идея беспрецедентна в советской истории, так что это совершенно новая концепция. Однако, если бы ты заняла место Юи, взяла на себя всю ее жизнь, в Японии, ты могла бы снабжать нас их секретами”.

“Стать шпионом, ты имеешь в виду? Женщиной Джеймсом Бондом?”

“Да и нет… шпионом - да, Джеймсом Бондом - нет. Ты просто станешь Юи, а она исчезнет”.

“Что ты имеешь в виду под “исчезнет”, мама?”

“Ничего плохого, уверяю тебя, но я уверена, что советское правительство могло бы найти ей комфортную новую жизнь”.

“Мама, я точно знаю, что Юи не захочет жить здесь, она мечтает жить где-нибудь на Западе”.

“О, я этого не знала, но оставь это мне, я уверена, что есть способы и средства”, - сказала она, мысленно отмечая, что утром обсудит эти возможности с председателем. “Я уверена, что мы сможем что-нибудь для нее придумать. Следующий шаг за тобой, ты должна снова поднять с ней эту тему”.

Когда она поняла, что мама говорит серьезно, предложение обрушилось на Наташу, как шифер с крыши, но она пообещала, что поговорит об этом с подругой, как только сможет.

“Прости, Наташа, но ты не можешь просто подойти к ней и предложить поменяться личностями. Это еще не все… Возможно, ты могла бы поговорить с ней об этом в шутливой форме… просто скажи что-нибудь вроде: “Помнишь, ты говорила, что я собираюсь работать на тебя? Я так смеялась над этим. Эта идея щекочет меня. Ты действительно думаешь, что я смогу это провернуть?”.

Что она и сделала. Она могла оправдать это для себя, потому что знала, что Юи хочет выйти, а она хочет войти, даже если бы это было только ради ее матери и Родины. Однако ее главным приоритетом было не злоупотреблять дружбой с Юи.

Однако это было трудно. Наташа несколько раз пыталась поговорить об этом с Юи, но Юи, похоже, не уловила ее мысли, поэтому она обратилась за советом к матери, которая сделала все возможное, но в итоге отвела ее к председателю партии. Однако и он не смог ничего толком посоветовать. Через несколько дней контингент КПЯ возвращался домой, без всякого прогресса. На следующий день председатель вызвал Марину и Наташу в свой кабинет.

“Присаживайтесь, пожалуйста, обе. Как вы знаете, дело с Юи очень деликатное, и я вынужден признать, что ни у кого здесь нет опыта, чтобы дать вам дельный совет. Я держал определенных людей, так сказать, в курсе дела, и сегодня утром мне позвонили из Кремля, вызвав вас обеих, чтобы через три дня вы предстали перед очень важной персоной, самим товарищем Андроповым“.

Он взял со стола телеграмму. “Да, вот она. Вы вылетаете послезавтра. Предъявите эту телеграмму в аэропорту Алма-Аты, и о вас позаботятся. На ваше имя будет также забронирован номер в гостинице “Московская” недалеко от Красной площади. Я уверен, что мне не нужно объяснять вам, насколько важна эта встреча. Репутация товарища Андропова хорошо известна. Не могу сказать, что я жалею, что не еду с вами, но желаю вам обеим удачи”.

Марина и Наташа вышли из его кабинета потрясенные.

“Не волнуйся, мама, если бы это были плохие новости, они бы не стали вызывать нас в Москву, а разобрались бы с нами здесь”.

Марина все еще сжимала в руках телеграмму: “Что? О, да, даже не говори так, Наташа! Все будет хорошо. У меня такое чувство, что это хорошие новости”.

∞

Ни одна из них никогда раньше не была в Москве, и они были немного в шоке. На следующий день после приезда они представились охраннику у главного входа в Кремль на Красной площади. Находиться на Красной площади рядом с мавзолеем Ленина было достаточно впечатляюще, но войти в настоящий Кремль рядом с собором Василия Блаженного было просто убийственным.. Они вошли в это впечатляющее здание с видом крепостных, столкнувшихся с хозяином поместья, и были рады, что у них нет друзей, которые могли бы засвидетельствовать их рабство.

После прохождения контроля безопасности и досмотра с помощью новых металлодетекторов с большими петлями, таких, какие недавно ввели в аэропортах, их провели в большую комнату и велели ждать, что они и сделали, в течение двух часов, но вокруг было так много восхитительных произведений искусства, что время прошло быстро. Вдруг маленький человек с властным видом гиганта приказал им следовать за ним. Они остановились перед дверью с буквами “КГБ” на золотой табличке и “Ю. В. Андропов” на другой табличке под ней. В сердце Марины, несмотря на то, что она сказала, зародился страх и трепет, если не в сердце Наташи.

Когда их пригласили войти, они были рады, что им предложили присесть, пока у них не подкосились ноги - такова была грозная репутация этого человека.

“Добрый день, товарищи”, - сказал он, перегнувшись через стол и пожимая им руки. “Могу я предложить вам выпить? Я знаю, каким подавляющим может быть Кремль. Возможно, в следующий раз мы встретимся в моем кабинете на Лубянке, там я тоже чувствую себя как дома”.

“У меня есть друг, который присылает мне Johnny Walker Black Label, если вы хотите попробовать его, или, возможно, что-то менее крепкое. Красное вино? Товарищ Иван Иванович, маленький виски для меня и два бокала красного вина для наших посетителей, пожалуйста, потом вы можете нас покинуть”. Когда дверь закрылась, Андропов сказал: “Ваше здоровье. Теперь, мне сказали, что у вас есть предложение, которое будет способствовать дальнейшему развитию международного социализма”.

“Да, товарищ, у моей дочери, Натальи, есть подруга, которая занимает высокий пост в японском министерстве финансов, но она надеется скоро перейти в министерство иностранных дел. Они могут быть близнецами, посмотрите, у меня есть фотографии. Моя дочь, та, что справа, согласна поменяться с другой девушкой. Ее зовут Юи. Юи ненавидит свою работу и хотела бы переехать в Америку”.

Андропов посмотрел на Наташу поверх фотографий в руках своими пронзительными глазами. “Это правда, молодой товарищ?”.

“Да, товарищ Андропов”, - ответила она с легкой дрожью в голосе, - “но пока ничего определенного нет”.

“Нет, - вклинилась ее мать, - конечно, товарищ Андропов, нам нужно сначала получить разрешение. Мы бы не стали делать ничего подобного без разрешения”.

“Да, я понимаю… и как скоро план может быть реализован?”

“Как только мы получим разрешение, мы можем обратиться к девушке, товарищ, но у нее, вероятно, будут требования, о которых мы пока не знаем”.

“Да, понятно. Что ж, оставьте это у меня. Пока до свидания, вернитесь, пожалуйста, через четыре часа. Вы можете либо подождать здесь, либо отправиться за покупками в ГУМ на углу за главными воротами. Это самый большой универмаг в мире, вы знаете, и скоро у нас будет филиал в каждом крупном городе страны. Можете идти за покупками прямо сейчас, если хотите”.

Андропов начал писать, и тут позади них появился Иван.

“Сюда, пожалуйста, товарищи”, - сказал он, и они снова оказались в коридоре. “Вам было приказано ждать здесь или осмотреть ГУМ?” - спросил он без всякого личного интереса.

“Нам сказали, что мы можем ходить по магазинам в течение четырех часов”.

“О, хорошо. Сюда, пожалуйста”. Он провел их обратно по коридору, велел охраннику выдать им обратные пропуска и записал их имена в книгу посетителей. “Лучше прийти раньше, чем опоздать”, - посоветовал он, а затем вывел их на площадь.

Острое чувство самосохранения Марины подсказывало ей, что нужно зайти в ГУМ или хотя бы выпить там кофе, поскольку так советовал могущественный глава КГБ, а она не знала, следят за ними или нет. Однако она не потрудилась объяснить это Наташе.

“Пойдем, Наташа! Пока мы здесь, мы можем осмотреть самый большой магазин в мире. Мы можем остановиться на полпути, чтобы выпить кофе и съесть пирожное, если хочешь”.

“Хорошо, мам, я согласна”.

Они вернулись к главным воротам на тридцать минут раньше, и им показали на скамейку у кабинета Андропова. Их впустили, когда часы пробили пять.

“Рад вас снова видеть, товарищи. Понравилось ли вам посещение ГУМа и обед? Я не был там уже некоторое время, потому что, если не сказать больше, люди не оставили бы меня в покое, если бы я это сделал, но меня заверяли, что еда по-прежнему одна из лучших в стране, а это значит и в мире, не так ли?

“Пожалуйста, присаживайтесь. Бокал красного вина?” Он сам обслужил их и налил себе двойной “Джонни Уокер”.

“Спасибо, товарищ Андропов, вы очень добры”, - сказала Марина.

“Ерунда”, - ответил он любезно, а затем, “за товарища Брежнева!”, уже менее любезно, но с улыбкой поднял бокал. “Это просто моя маленькая шутка. Вы ведь не скажете ему, что я это сказал?”.

“О, нет, товарищ, никогда”. Обе женщины посмотрели друг на друга, но сумели удержаться от того, чтобы не поднять брови.

“Так или иначе, перейдем к делу. Я передал ваше предложение нашему любимому Лидеру, и оно понравилось ему и его советникам. Да и всем нам, собственно, тоже. Поздравляю! План получил кодовое название “Операция Юрико” Вы должны вести переговоры с максимальной осторожностью и регулярно информировать меня. Вот номер этого телефона, - сказал он, прикоснувшись к одному из четырех телефонов справа от себя. По нему можно связаться со мной, где бы я ни находился - дома, на Лубянке, в любом месте в любое время дня и ночи”.

“Если я не смогу принять сообщение, кто-то примет, запишите имя, которое вам назовут, и изложите свое сообщение. Мне может понадобиться имя человека, поэтому запишите его, но я бы предпочёл, чтобы вы обе запомнили номер телефона”.

Обе женщины включили необходимые ментальные процессы и запомнили номер, после чего Марина положила записку обратно на стол. Андропов подтвердил ее возвращение кивком и легкой улыбкой.

“Природа тайных операций, подобных этой, такова, что все они разные, поскольку люди и обстоятельства разные. Поэтому ими нельзя управлять из этого офиса. Однако у нас сотни товарищей работают за границей в очень сложных условиях, так что шансы на успех у вас высоки, девушка, если вы будете держать себя в руках и помнить, что вы делаете это ради любви к матушке России… и советским республикам, конечно”, - быстро добавил он. “Я понимаю, товарищ Марина Антоновна, что вы дважды в год возглавляете культурную делегацию в Японию и что родители девочки - ваши личные друзья.

“Знаете ли вы, кстати, что до четырех лет назад я был начальником Управления по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран? Это, конечно, не включало Японию, но это то же самое”.

“Да, товарищ, на оба вопроса”.

“Да, товарищ, ваша работа с КПЯ во многом убедила нас принять ваше предложение. Так что допивайте вино и уходите, но держите меня в курсе. Вы должны будете держать в курсе и свое начальство в КПЯ, товарищ Марина Антоновна, но будет лучше, если вы сначала позвоните мне, чтобы мы могли проверить достоверность вашей информации. В конце концов, нет смысла беспокоить ваших и без того перегруженных работой товарищей в КПАА ненужными им деталями, не так ли? Поэтому сначала вы расскажете мне, а мы расскажем вам то, что нужно знать вашим коллегам”.

“Вы обе меня поняли, товарищи?”.

“Да, товарищ Андропов”, - ответили они в унисон сразу в кабинете самого страшного человека в СССР, главы КГБ и страшной Лубянской тюрьмы. Никто не мог позволить себе оказаться не на стороне Юрия Владимировича Андропова.

“Хорошо, тогда давайте пока оставим все как есть. Приятно было с вами познакомиться. И последнее, товарищ Марина, если это какая-то хитроумная уловка, чтобы переправить вашу дочь на Запад, то последствия будут, и они будут ужасными. Я могу обещать вам, что многие подтвердят, что я человек слова”. Он снова начал писать; интервью закончилось, и Иван Иванович ждал их.

“Ты в порядке, Наташа?” - спросила мама, когда они благополучно вышли на улицу.

“Да, мама, но мне здесь не нравится. Я хочу уехать как можно дальше от этого человека, и наша маленькая квартирка в старой доброй Алма-Ате как нельзя лучше подходит для этого”.

Она ответила: “Нам придется остаться здесь на ночь, но завтра мы сядем на первый рейс”.

6. ОПЕРАЦИЯ “ЮРИКО”

Было очевидно, что переговоры не могут вестись по телефону или в письмах, а поскольку Юи работала полный рабочий день, Наташе пришлось поехать в Токио. Кроме того, существовала деликатная проблема: Юи еще ничего не знала о советском плане. Поэтому первое, что должны были сделать Марина и Наташа, - это проработать каждую сторону своего предложения до мельчайших деталей, имея при этом только свою версию событий. Они прорабатывали предложение снова и снова, играя сначала одну роль, а затем другую. Они знали, что должны быть в состоянии дать ответы или хотя бы предложения на все сомнения и тревоги, которые могут возникнуть у Мизуки.

Затем они выучили свой гамбит, чтобы обе пели в унисон.

Они решили пока не рассказывать Петру об операции “Юрико”, но им пришлось позвонить Андропову и договориться о девятимесячном отпуске в Токио для Наташи, который можно было предоставлять траншами по три месяца. Андропов согласился и поручил своему отделу в консульстве открыть для Наташи счет в банке HSBC в Гонконге. Он пополнялся на тысячу американских долларов в неделю от торговой фирмы, принадлежавшей советской холдинговой компании.

Это было целое состояние, но Андропов понятия не имел, сколько зарабатывают обычные люди и какова стоимость жизни в Японии. Тысяча в неделю показалась ему небольшой ценой за то, что девушка была готова сделать. Он, как говорится, не встал бы ради этого с постели.

Было решено, что Наташа поедет одна, а ее мать займется проектом в фоновом режиме. Когда наступил знаменательный день, Марина проводила Наташу в аэропорт и пожелала нервной дочери удачи. “У тебя все будет хорошо, не волнуйся ни о чем. Если вдруг все сорвется, просто скажи, что это была шутка”.

“Да, мама, я запомню…”

“Ты ведь не волнуешься из-за самостоятельного полета?”

“Немного нервничаю, не волнуюсь, но со мной все будет в порядке… просто я впервые путешествую одна”.

“Ты уже проделывала этот маршрут раньше. Все будет хорошо, а теперь поцелуй маму и в путь”.

Юи встретила Наташу с самолета в аэропорту Токио. “Я думала, ты преподаешь… Рада снова тебя видеть, Таш”.

“Да, и тебя тоже, Юи. Я преподавала, но произошла