Код

Ярослава Мудрого

Серия «Дети Атлантиды»

Книга 6

Содержание

Глава 1: 28 марта 1240 года

Глава 2: 29 марта 1240 года

Глава 3: 30 марта 1240 года

Глава 4: 1 апреля 1240 года

Глава 5: 7 апреля 1240 года

Глава 6: 9 апреля 1240 года

Глава 7: 10 апреля 1240 года

Глава 8: 11 апреля 1240 года

Глава 9: 11 апреля 1240 года

Глава 10: 17 апреля 1240 года

Глава 11: 9 мая 1240 года

Глава 12: 2 июня 1240 года

Глава 13: 19 июня 1240 года

Глава 14: 2 июля 1240 года

Глава 15: 5 августа 1240 года

Глава 16: 15 августа 1240 года

Глава 17: 29 августа 1240 года

Глава 18: 3 сентября 1240 года

Глава 19: 6 сентября 1240 года

Глава 20: 10 сентября 1240 года

Глава 21: 21 сентября 1240 года

Глава 22: 22 сентября 1240 года

Глава 23: 23 октября 1240 года

Глава 24: 17 ноября 1240 года

Глава 25: 1 декабря 1240 года

Глава 26: 2 декабря 1240 года

Эпилог

Глава 1: 28 марта 1240 года

Не сбылось в тот високосный год мрачное пророчество оракулов, предсказавшее дату Конца Света, а именно в последний понедельник марта месяца 1240 года, перед самой Пасхой…

Ну и что же? Прошел понедельник, потом вторник, затем среда – и ничего. Не наступило Искупление и Избавление, предвещающие приход очередного Мессии. Не был освобожден из своего заточения Сатана, и не вышел на свободу, дабы обольстить народы на четырех краях Земли. Мир не погиб и не сгорел, во всяком случае – не весь. Да, Сатана не вышел на свободу, но вместо него пришел на Киевскую Русь хан Батый, под обличьем Сатаны.

В мае того года добрался этот новоявленный Король Солнца до Переяслава, где нарвался на острые мечи княжеских дружинников и меткие стрелы переяславских амазонок. Последние крепко отделали ханскую орду, в пух и прах раздолбав два передовых монгольских тумена. Порой там было так страшно, что, извините, аж дупа съеживалась. После той бойни, правда, от Переяслава осталась куча пепла, а амазонкам пришлось отходить к Киеву. Ордынские тумены переместились к Чернигову, готовясь к предстоящему захвату Киева, где под Софиевским собором хранился Ковчег Завета, - цель их похода на Киевскую Русь. Страшное тогда наступило время, злое и скверное. Люди боролись и с собою, и со своей судьбою…

И как сказано было ранее, Конец Света в этот год не наступил. Хотя многое указывало на то, что наступит. Киев сжимался от страха перед монголо-китайской ордой, везде царила атмосфера неуверенности и безысходности. Везде чувствовалось волнение и напряжение, пульс города был беспокойным и прерывистым. На Выдубичах, в пьяной драке, ближний убивал ближнего своего. За первой крепостной стеной, в пригородной слободе, сосед желал жену соседа своего, и был ему волк волком. На Подолии евреям то и дело устраивали какой-нибудь погромчик, с красным петушком в придачу. На Оболонии, на городском кладбище, скелеты отплясывали потешного гопака, а девушка с косой искоса приглядывала за всем этим, изредка вмешиваясь в этот гламурный процесс. Скверное наступило время, какое-то сильно злое и судьбопротивное. Принц дьяволов явно вмешивался в повседневные дела людей, кружил среди них, выискивая, кого бы сожрать на закуску. Но наш Создатель всегда добавляет в такие дерьмовые времена ложечку меда, чтобы хоть как-то подсластить горечь людского бытия. И поэтому чувственно и трогательно начиналась наша мистическая история…

День 28 марта этого года выдался необычно теплым, хотя и смурным. Лишь перед самым заходом солнца порывы северного ветра разорвали затянувшиеся облака, и жители Киева смогли полюбоваться обворожительным багряным закатом. Но как только первая звезда замигала в небе, стало так холодно, что горожане попрятались по домам, поближе к очагам с горящим торфом. И уже через несколько часов над спящим городом воцарилась ясная и прохладная ночь, пропитанная запахами первых весенних цветов и распускающихся каштанов.

Земля залилась тусклым лунным светом, а мерцающие звезды усеяли чистое небо, и подмигивали золотым куполам Софиевского собора на холме. На этих тринадцати куполах были помещены золотые кресты, вписанные в круги Создателя, называемые знаками «фете». Их было видно отовсюду, на многие километры вокруг. На другом краю холма, через площадь, стоит Михайловский собор, окутанный тайнами и загадками своего мистического ордена, обитаемого в нем.

Под Михайловским собором, в глубоких подземельях, помещается огромный, с высоким потолком, таинственный зал. Освещающие его подсвечники и горящие в железных держателях факела вырывают из мрака фрески на голых стенах. На фресках запечатлены небесные религиозные сцены, фигуры ангелов и архангелов, Богов и Богинь. Все они смотрят своими лиловыми глазами на стоящий посреди зала огромный круглый стол, и сидящих за ним одиннадцать Хранителей в черных плащах, с капюшонами на головах. Это – Круг Двенадцати…

- Амэн, - глухо проговорил Ратибор, один из сидящих. – Мы здесь, Господи, собрались во имя твое. Приди к нам, и пребудь среди нас.

- Амэн, - в один голос громко повторили собравшиеся за столом Хранители. – Амэн! Амэн!

Глухое эхо их голосов пронеслось по подземелью, - как раскаты грома, как отзвуки далекой битвы, как грохот тарана о городские ворота. И медленно замерло в глубоких подземных коридорах.

- Хвала Джеховиху, нашему Создателю, - проговорил Ратибор, дождавшись тишины. – Близок день, когда в прах превратятся враги Его. Мы здесь, и горе им! Во все времена было так, кто-то уходит, кто-то приходит. Придут те времена, когда в Киеве появится Странник-хранитель. Не спрашивайте Странника об имени его, ибо оно – тайна. Он расскажет всем правду…

- Амэн!

- Провидение, - Ратибор поднял голову, и глаза его загорелись отраженным светом огней, - посылает нам, братья мои, возможность поразить врагов Создателя нашего, и в очередной раз наказать ложных Богов. Предсказал царь Давид в псалмах, пророчил израильский пророк Илиях на горе Кармель, нагадала ведунья Ника Таврическая приход Миш-аха перед Рассветом Эры Космон. Когда увидите, что брат желает смерти брату, что дети восстанут против родителей, жена бросает мужа, и один народ объявляет войну другому, и на земле голод творится, великие бедствия и многочисленные пожары, тогда узнаете, что пришло время! Тогда придет в Киев Странник, Миш-ах, – возрожденный принц атлантов-семитов, который даст этому миру Закон Единого Бога и Ковчег Космон. Послушайте меня...

Хранители в капюшонах склонились к Ратибору, слушая его. Боги с фресок смотрели на них, и казалось, что их лиловые глаза хитро улыбаются. Времена Эры Космон приближались, восемьсот лет для Богов – не время…

Словно огромная птица, на другой стороне Соборной площади, возвышается Софиевский собор, отгородившись от окружающего мира высокими стенами, состоящими из нескольких слоев камня. Эти стены сейчас темные и холодные, а земля возле них покрыта густой дымкой тумана, за которым ничего не видно. Этот туман скрывает под собой древнейшее пророчество, которое вот-вот должно свершиться. И окажись в это время поблизости какой-нибудь искатель приключений, то предстоящее событие послужило бы поводом для возникновения самых загадочных мифов и легенд из его рассказов.

В воздухе над собором появилось голубое свечение. Оно быстро разрасталось, становилось все ярче и ярче, принимая очертания сферы. На некоторое время эта сфера зависла над собором, а потом вдруг стремительно метнулась вниз, к земле. Потом также внезапно, как и появилась, она исчезла, оставив после себя два тела на земле. Теперь в центре полностью закрытого от посторонних глаз дворика, под укромной аркой, увитой виноградной лозой, лежало двое, - мужчина и женщина. Где-то негромко журчала вода. Откуда-то издалека донесся собачий лай. В унисон ему загавкала другая собака, уже поближе.

Лунные блики тускло играли на темных волосах лежащей девушки. Вдруг она резко подняла голову и начала растеряно оглядываться по сторонам.

- Алексус! – ее тихий голос прозвучал как бы издалека, где-то на границе восприятия.

- Алексус! – позвала она снова, но уже громче.

Я с трудом открыл глаза, услышав свое имя. Потом сделал глубокий вдох, наполнив легкие холодным воздухом. Замечательное чувство, но какое-то неестественное. В голову врезалась боль, от виска до виска, разрезая голову пополам. Резко закружилась голова, и я побоялся пошевелиться, чтобы не потерять сознание и не погрузиться в полный мрак. Потом я понял, что лежу на земле, уткнувшись носом в корень какого-то куста. Медленно отодвинулся от него, и приподнял немного голову. В глазах зарябило, и я опять положил голову на землю. Страдая от боли, я начал припоминать Всемирный потоп, который уничтожил Атлантиду, и все живое на земле. Потом вспомнил, как всех нас смыло огромной волной. Это было, как будто, пару часов назад. Захотелось заплакать от боли и унижения. Я скрипнул зубами и сплюнул песок, неведомым образом попавший в рот. Меня вдруг охватило странное чувство. Что-то привлекло мое внимание. Что?

Тишина. Над этим миром висело спокойствие. Воздух был свеж и прохладен. Я открыл глаза. Вверху было небо, все яркое от звезд. Я сморгнул и повернул голову. Справа… что же там справа? Дерево. Без листьев, но с белой россыпью бутонов, некоторые из которых уже успели распуститься. Ветерок, налетевший как раз с той стороны, донес их тонкий и нежный аромат. Мелочь как бы, но я немного прибодрился. Тело болело, но ребра были целы. Только вот кишки словно скрутило узлом.

- Алексус! – опять донеслось где-то совсем рядом.

Я протер глаза, провел по волосам. Тяжело вздохнул и приподнялся на локте. В глазах двоилось: передо мной было две женские фигуры, которые кто-то медленно разводил по сторонам. Навел резкость. На корточках передо мной сидела девушка с растрепанными волосами, а ее карие глаза внимательно смотрели на меня. Рядом со мной лежал меч, с рукояткой из грубой кожи. Чей это меч? Так мой же меч, метеоритный. А девушка?

- Привет Юли-Ана. Мы на небесах?

Я потянул носом. Увядшая белая роза, приколотая к ее комбинезону Валиусом, принцем Атлантиды, почти утратила запах. И как она долетела сюда с Атлантиды? Да мы вообще, получается, вырвались из самого эпицентра Всемирного потопа, который накрыл всю Землю?

Я откинул голову и закрыл глаза, погрузившись в свои мрачные мысли.

- Алексус, - раздался приглушенный голос Юли-Аны, - дорогой мой. Ты цел? Как чувствуешь себя?

- Я не твой, и не дорогой, - злобно ответил я. – И чувствую себя прекрасно, прямо восхитительно. Ты разве не видишь, фонтан света так и брызжет из моей задницы.

- Да вижу я, ослепла уже. И чего ты такой злой? Еще немного, и кидаться начнешь.

- И ты еще спрашиваешь? После всего того, что с нами там сделали. Когда вылезем из этого мира, я возьму отпуск. Бессрочный. И навсегда останусь на небесах, меня в этот мир уже никто не заманит.

- Как скажешь, - ответила Юли-Ана. – Но сейчас ты весь дрожишь, как барышня в постели. Ты боишься, командир?

Я улыбнулся и подумал: «Боже правый, эти женщины никогда не перестанут меня удивлять». Но вслух ответил:

- Нет, девочка, это призовой рысак дрожит в предвкушении еще одной длинной скачки. Обожаю нерешаемые проблемы и безнадежные дела. А где мой рюкзак?

- Возле тебя лежит, справа.

Я нащупал его. Красное мерцание появилось под рукой, что-то зазвенело. Я открыл рюкзак. Наружу вырвался нежный розовый свет, и коснулся моего лица. Этого было достаточно, чтобы освежить мою память. В рюкзаке лежали кристаллы-флэшки, которые излучали розовый свет. И пульсировали, словно тринадцать умиротворенных сердец.

Я взял в руку один из кристаллов, похожий на необработанный алмаз. Кристалл был твердый и прозрачный, как бы изнутри светящийся розоватым светом. Хотя, на самом деле он был бесцветный, как родниковая вода. И все же, там внутри было что-то замутненное, а поверхность камня не отражала окружающий мир. А еще я чувствовал, как внутри него пульсировала волшебная сила, и он очень быстро нагревался в руке. Я понял, что если хоть еще немного поглазею на него, то погружусь в трансовый сон, из которого могу и не вернуться. Хоть и замутненный, но он сиял как звезда. Я рискнул приблизить его к глазам, и уставился в ту точку, откуда исходило яркое свечение. Свечение начало разгораться, все сильнее и сильнее. Я быстро положил кристалл обратно в рюкзак.

Внезапно розовый цвет внутри рюкзака сменился алым. Я почувствовал, как кристаллы завибрировали, словно мощные двигатели. Потом вдруг вибрация стихла, цвет поблек. Я поднялся, завязал рюкзак и закинул его за спину. А Юли-Ане сказал:

- Ты посиди тут, а я разведаю обстановку.

Я направился в сторону ворот, которые издалека казались громадной слитой аркой, неразличимой в темноте. Над этими воротами нависал тяжелый тимпан, удерживаемый по бокам двумя массивными подпорками, а посредине – резным пилястром, делившим их на два соседствующих прохода, в каждом из которых была установлена тяжелая дубовая дверь, окованная медью. По бокам от ворот стояли гладкие столпы, которые удерживали колокольню, нависающую над воротами. Справа на колокольню вела деревянная лестница.

Медленно поднявшись по этой шаткой лестнице, я очутился на верхней площадке и посмотрел на мир, простирающийся внизу. Все вокруг было залито лунным светом, а внизу, сразу за воротами, на площади, горели факела. Непроницаемая тишина окутывала ночь. С колокольни был виден город, погруженный в сон, который казался сверху маленькой вселенной. Безмолвный и далекий город, но такой четкий и ясный. Я смотрел на улицы и темные сады, на дворцы и убогие хижины. Лунный свет заливал своим серебряным сиянием стены всех этих строений. Безмолвие и серебро… Мои нервы в этот момент были натянуты до предела. В следующий миг пол под ногами начал двигаться и пошел волнами, хотя ступни мои стояли на нем совершенно неподвижно. Воздух начал пульсировать и вспыхивать огнями, словно магические узоры в калейдоскопе.

Таких небес, какие в этот момент появились у меня над головой, я в жизни никогда не видел. В ночном небе заплясали звезды, в буквальном смысле этого слова. Они не мигали и не вспыхивали – они прыгали в стороны, то увеличиваясь, то уменьшаясь в размерах. Звезды просто водили хороводы, и это был довольно таки пугающий спектакль, от которого у меня в животе свернулся тугой комок. Компьютерная симуляция, скорее всего, дала сбой. В подтверждение этому небо вдруг стало похоже на сосуд с цветным песком, который раз за разом встряхивали. Разноцветные полосы извивались и сплетались: пятна зеленого, желтого, красного, серого и белого то появлялись, то исчезали, порой превращаясь в странные фигурки. Это движение вызывало необъяснимое ощущение – отдаленности и близости одновременно. И еще оно вызывало головокружение и тошноту, охватывая мое сознание холодными щупальцами. Было похоже, что небесная мандала кружится надо мной, и ее ось проходит прямо через центр моей головы.

Я посмотрел вниз, на площадь перед собой, и мне показалось, что там взрываются яркие вспышки. Это как будто звезды падали на площадь, и сгорали там в полосах молочного тумана, как в черной дыре. Это было похоже на край вселенной, на край жизни, на конец времен. Я потряс головой, чтобы прояснить мысли и разогнать туман. Но не тот туман, что внизу, а тот, что застилал мое сознание.

Мандала у меня над головой перестала вращаться, заняв противоположное положение. Интересно, но именно в этот миг у меня возникло острое желание избавиться от кристаллов-флэшек, которые были у меня в рюкзаке за спиной, и обжигали все тело. Они были той самой вещью, из-за которой погибла Великая Атлантида. Хотя, почему вдруг камни стали виноваты в человеческой глупости?

И тут я почувствовал прохладное прикосновение, как будто кто-то звал меня. Однако ощущение было неясное, туманное, и у меня не было времени и желания разбираться в этом. Я посмотрел на сверкающие сусальным золотом купола храма за спиной, потом на площадь впереди. Перевел обратно взгляд на купола, и посчитал их. Куполов было тринадцать, а площадь была Соборная. Да, я вспомнил, это было то самое место, где знамения и пророчества бродили по площади между двумя Соборами – Софиевским и Михайловским. Я вспомнил ту божественную картину из далекого будущего, то время, когда я из этого места телепортировался в Атлантиду. Да, я пришел обратно туда, откуда вышел. Я все время боялся вернуться в этот мир, потому что здешние пророчества обманчивы и запутаны, и от этого было легко потерять голову. И все же я вернулся сюда. Вернулся, потому что заключил сделку со временем, и возращение в этот город было частью этой сделки. Где вход – там и выход.

Знакомые образы, звуки и запахи родного города пробудили множество воспоминаний, и с головой поглотили меня, увлекая в забытые времена. Но нужно было спускаться. Уже внизу я рассказал Юли-Ане об увиденном. Потом мы долго сидели молча. Юли-Ана смотрела куда-то в небеса, простирающиеся над нами. Лицо ее казалось совершенно бесстрастным. Еще в Атлантиде я научился уважать ее молчание.

Потом вдруг она резко повернулась и посмотрела мне в лицо.

- Я давно подозревала что-то подобное, - сказала она тихо. – Мне всегда казалось, что мы этот мир создали сами, сделав его основой нашего бытия. Что хотели – то и получили.

- Похоже, что так, - ответил я. – Мы воплотили чей-то коварный замысел, но вляпались в свое же дерьмо.

Юли-Ана посмотрела на меня серьезно, а потом пырхнула от смеха.

Я с улыбкой посмотрел на нее, но потом уже серьезно сказал:

- А ты знаешь, что в Атлантиду я попал именно с этого места. Только время было другое. Это тот город, где я уже строил свою жизнь.

- А что тогда было на этом месте? – спросила Юли-Ана.

- Этот же собор, эта же площадь перед ним. Только в соборе находилось Ожерелье Бога Ра Великой Атлантиды. Вернее, его копия… ну, почти копия… Короче, в соборе тогда находился Ковчег Космон…

- То, что было в Великой Пирамиде?

- Да, что-то похожее.

- Но как Ковчег Космон оказался здесь?

- Видишь рюкзак у моих ног. В нем находятся кристаллы-флэшки, которые передал мне Валиус перед потопом. Я их здесь спрячу. А через многие века принц Атлантиды придет сюда как Странник, и заберет их. Он восстановит Ковчег в этом месте.

Юли-Ана кивнула головой, хотя, как я понял, она ничего и не поняла. А я с трудом удержался, чтобы не сболтнуть лишнего. Я просто сократил и приукрасил свое повествование. Это время не казалось мне подходящим для пересказа своей будущей жизни, явно накладывающейся на жизнь Юли-Аны. Да я и сам запутался в этой проблеме, и со всем, что с ней было связано.

Юли-Ана сидела напряженная, скрестив пальцы рук. Потом проговорила:

- Мне только что пришла в голову одна мысль. Как мы можем связаться с Шаваофом?

- Никак. Он сам свяжется с нами, если захочет, - ответил я, но потом вспомнил. – Подожди, какой захочет? Мы переместились на много тысяч лет вперед, мы адрес поменяли. Какой Шаваоф? Забудь об Атлантиде, у нас здесь другие задачи.

- Хорошо, уже забыла. Но почему я всегда оказываюсь совсем не там, где мне хотелось быть. Алексус, здесь чего-то не хватает.

- Чего не хватает? Ты о чем?

- А где наши единороги? На которых мы въехали в портал перед потопом?

- Пасутся где-нибудь. Не переживай, они появятся в нужное время, и в нужном месте.

Юли-Ана пристально посмотрела на меня, и проговорила:

- Не люблю я эти телепортации по мирам, и это мне уже порядком надоело. Вчера я мечтала о спасении мира, сегодня с утра о спасении человечества. А в итоге пришлось соизмерять свои силы с намерениями, и спасать свою задницу. Опять какая-то схема. И где сегодня наше место в ней?

- Ты не так ставишь вопрос, - возразил я. – Как нам живыми выбраться из этой схемы? Вот вопрос.

- Ну, допустим, что мы выбрались из этой схемы, - ответила Юли-Ана. – А дальше куда двинемся?

- Домой.

- А, ну да, - сказала Юли-Ана. – Только где этот дом? В каком направлении?

- Мы задержимся здесь ненадолго, - ответил я. – Сделаем свое дело, и двинемся дальше.

- Алексус?

- Да.

- Ты пойдешь до самого конца?

- До ближнего поворота за углом. Да, до самого конца.

- И не важно, каким будет этот конец? – спросила Юли-Ана, посмотрев мне в глаза. И в этом ее взгляде была любовь и ненависть, женская нежность с болью пополам.

- Ты, подруга, говоришь сейчас как Валиус, - ответил я. – Не забывай, что я Хранитель. И мне ставились задачи Учителем на небесах, которые я должен выполнить.

- Ты допускаешь, что мы можем погибнуть?

- Мы оба погибнем, тут без вариантов. Но каждый в свое время, - ответил я.

Потом подошел к Юли-Ане, наклонился и поцеловал ее в щеку, почувствовав вкус ее слез.

- Мы еще не видели здесь людей, - тихо проговорила Юли-Ана.

- Они скоро появятся, - ответил я. – Только не вытаскивай свой меч, это здесь ни к чему. И не упускай из виду мой мешок с кристаллами.

- А в твоем мешке поесть не найдется? Я ужасно есть хочу.

- Тихо, сюда кто-то идет, - я дернул Юли-Ану за рукав, и присел за кустом на корточки.

У стены замерцал свет, и вскоре появились монахи с факелами. Впереди шел человек в черном. Судя по его черной сутане с широким капюшоном, скрывающим лицо, он мог быть как монахом, так и каким-нибудь колдуном. При свете факелов я заметил только его тонкие губы, растянутые в жуткой и довольной улыбке. И еще я заметил на его сапогах желтые блестящие пряжки, похожие на золотые. Эта компания пребывала в каком-то горячечном возбуждении, что даже не заметила нас. Они прошли у самой стены, и скрылись за дверью какого-то сарая.

- Пошли, посмотрим на этот храм с куполами, - сказала Юли-Ана, направляясь в сторону культового строения.

Когда мы подошли к зданию впритык, Юли-Ана замерла на месте, прижимая правую руку к груди. Она даже не осознавала пафосную театральность своей позы. В этот миг в ней перемешалось какое-то трепещущее возбуждение с ощущением ненависти к собственной судьбе.

А я внимательно разглядывал в лунном свете возвышающийся собор со множеством шпилей, изящных контрфорсов и больших окон с красочными витражами. Само строение оказалось гораздо больше, чем мне показалось сверху.

- Лживая маска бога, - кисло проговорила Юли-Ана.

- А может, его лик? – уточнил я.

- Маска, - повторила Юли-Ана. – Маска лживого бога. Эта церковь построена теми, кто хотел подняться выше остальных. Они внушили себе, что бог действует через них. Они попали в сети обмана, я так вижу.

- Ты собираешься мне лекцию прочитать? – тихо спросил я. – Можешь начать с космогонии и пророчества. Ты знаешь имя Бога, который сейчас управляет этим миром?

- Не знаю. А ты знаешь?

- Знаю. Эфирийного Бога зовут «Лика», и он управляет этим земным циклом, протяженностью в три тысячи четыреста лет. Бог Лика курирует Бога рангом ниже себя, который управляет сейчас Землей.

- Допустим, что так. Но я все равно ненавижу все это, - тихо проговорила Юли-Ана. – Абсолютно все. Этот наш благородный эксперимент продолжается уже сто тысяч лет, а мы так и не получили ответы на свои вопросы.

- Мы должны быть терпеливы, - ответил я, - и тогда нам улыбнется удача. Мы ведь Странники-хранители, а они всегда добиваются своих целей, не так ли? Ну, почти всегда. Пошли, заглянем в собор.

Мы подошли к собору, и остановились у дверей. Это было здание с рвущимися в небо куполами и огромными цветными окнами. Эти витражные окна, украшенные фантастическими фигурами, придавали зданию благочестивую торжественность в ярком лунном свете. Серый камень, из которого был сложен собор, сам по себе не представлял ничего особенного. Но само место обладало какой-то особой силой воздействия.

Дверь была не заперта, и мы вошли вовнутрь. Уже за дверью появилось ощущение, что нас здесь ждали. В соборе было темно, и только огонь нескольких свечей и лунный свет сквозь витражные окна немного освещали внутренний зал. Два ряда колонн, покрытых яркими рисунками, поддерживали вознесенный к верху купол. В пустой пресвитерии пахло кадилом, и со стен взирали святые отцы. На восточной стене был изображен огромный круглый стол и сидящие за ним двенадцать рыцарей в серебристых плащах с капюшонами. На столе перед ними стояло двенадцать чаш, а посреди стола – тринадцатая. На алтаре я заметил ларец со святыми дарами, и лампадку. Еще у восточной стены, рядом с деревянной дверью, стояла гранитная плита, на которой имелась следующая надпись: «Ярослав, сын Владимира, 1054 по летоисчислению христиан. Да будет с ним благословение». Рядом, на двух дубовых бревнах, покоился каменный саркофаг. Под ним проходила пара толстых веревок. Гранитный ящик был закрыт и запечатан. Я смотрел на саркофаг, и вспоминал. Я медленно вспоминал годы своей жизни в Городе Семи Холмов, в том прототипном мире земного человечества. И там я уже видел этот собор, и всю эту утварь внутри него…

Я бросил взгляд на Юли-Ану, а потом на деревянную дверь. Потом подошел и толкнул ее. Мы вошли в ризницу. В нос ударил запах ладана. Лунный свет проникал сверху сквозь узкие окна, немного освещая помещение. Но все-таки здесь было темновато, несмотря на огонь свечей, которые освещали лишь один алтарь, ларец для святых даров и крест. В углу на коленях стоял старенький мужичок. Его черная сутана почти сливалась с царившим здесь полумраком, и мне был виден лишь бледный овал его лица. И лицо его, как бы отделенное от тела, светилось в темноте. Он посмотрел на меня странным взглядом, потом перевел глаза на Юли-Ану. Я физически чувствовал тяжесть его взгляда, видел подозрение на его лице.

- Ну, что скажете? – спросил он. Его звучный и глубокий голос отдавал серьезностью и благородством. Но, скорее всего, причиной было эхо, отраженное от свода, бившееся между каменными стенами.

- А что вы хотите услышать? – спросила Юли-Ана.

А я все это время молча стоял, пытаясь вразуметь всю эту картину. Старик поднялся с колен, и начал зажигать свечи. Мы наблюдали за ним, стоя у дверей. Старик был высохшим и морщинистым, как старый пергамент, но все еще обладающий властью над своим телом. Было в его манере двигаться что-то неподвластное времени, будто он давным-давно заключил некий договор с Богом. Когда он зажег с десяток свечей, стало намного светлее и веселее. И теперь я смог более тщательно рассмотреть этого жреца.

Он мог запомнится даже самому рассеянному человеку. Ростом он был выше среднего, и казался еще выше из-за своей худобы. Взгляд острый и проницательный. Тонкий, крючковатый нос придавал лицу настороженность. Подбородок показывал сильную волю, хотя продолговатое лицо могло говорить о застенчивости и неуверенности в себе. Хотя, уже потом, позже, я убедился, что это была не нерешительность, а простое любопытство. Еще я обратил внимание на клочья желтоватых волос, торчавших у него в ушах, и густые светлые брови. Я бы дал ему лет пятьдесят, хотя ему могло быть и семьдесят. Одет он был в серо-желтую тогу с широкими рукавами, которая в темноте показалась мне черной. Тога была усеяна узорчатой вышивкой, но эти выцветавшие узоры теперь трудно было различить. Он двигался с юношеским проворством, и его бодрость поражала.

- Кто вы, откуда прибыли? – спросил старик.

- Кто мы, ты не поймешь, - ответил я. – И откуда прибыли – тоже. А то, как мы оказались именно здесь, мы сами до конца не понимаем. Как сказал один поэт:

«Не знаю сам, как я попал сюда,

Настолько сон меня опутал ложью,

Когда я сбился с верного пути».

- Я хочу знать, кто вы такие и откуда пришли? – повторил старик, присаживаясь на лаву у стены. – А то в наш заброшенный уголок мира дошли печальные известия, способные в корне изменить нашу спокойную жизнь, которой мы наслаждались столь долгие времена.

- Мы оказались здесь против своей воли, - сказал я, - потому как не смогли повлиять на события, случившиеся в одном из очень далеких миров. Но сначала я хотел бы узнать кто вы такой, что это за город, и какое сейчас время. И как я должен называть вас? Отцом? Братом?

- Называй как хочешь, - ответил старик. – Хоть дядюшкой. Мне это глубоко безразлично.

- Нам не до смеха, - сказал я. – Ответьте по существу.

- Хорошо, я отвечу, - сказал старик. – Я Никодим, настоятель Софиевского собора и митрополит Киевской Руси. Это град Киев, и давеча начался 6748 год от сотворения мира. Русь сейчас полыхает в огне, то бишь, захватывается ордой хана Батыя. Зверь пришел в наш дом, скоро появится под нашими стенами. Вот так, кратко. А ты кто такой? Я хотел бы знать, каким именем тебя называть.

- Не спрашивай Странника-хранителя об имени его, ибо оно тайна, - ответил я, улыбнувшись. – Меня Алексусом зовут, а девушку - Юли-Аной.

- А расскажи-ка, Странник-хранитель, свою историю, - с хитрецой проговорил Никодим. – Только не бреши.

Когда я кратко поведал ему нашу историю, случившуюся в Атлантиде, митрополит глянул на меня подозрительно и сказал:

- Твоя Атлантида – это сказки для детей. Но ты рассказал так, будто…

- Будто это подлинная история? – продолжил я. – Но откуда тебе знать, что подлинно, а что нет? Прошлое доходит до нас, окрашенное и искаженное нашими знаниями, предрассудками, и даже физическим состоянием летописца, записавшего его для будущих поколений. Истина может быть искажена всего за одно поколение – ложными показаниями. Эти показания становятся историей, хотя они и ложны. История записывается человеком, и напичкана его ошибками и фантазиями. Как ты можешь знать, что правдиво, а что вымышлено? В легендах много правды, а в истории много лжи. Я знаю это – потому что видел Атлантиду собственными глазами! Мой рассказ кажется лишенным здравого смысла, но это – истина.

Я посмотрел на Никодима. Он раскачивался на пятках, как будто накладывая мои слова на свою веру.

- И как все это можно применить к нашей реальности? – спросил он.

Я облегченно рассмеялся.

- Немного терпения, митрополит. Я вам все объясню, но немного попозже.

- Договорились, присаживайся на лаву, - сказал митрополит. – Только убери все в сторону, а то у меня здесь ужасный беспорядок.

Я отодвинул в сторону книги и тряпки с кореньями, присел на край лавы. Юли-Ана продолжала стоять.

Никодим посмотрел на девушку:

«Властолюбива – подумал он, окидывая Юли-Ану пристальным взглядом. – Скрытна, осторожна и умна. Но до чего же властолюбива. И решительна. Пойдет до конца, даже если на конце будет ее смерть. Достойный для кого-то противник».

Никодим поймал себя на мысли, что отвлекся от основного субъекта. И потому обратился к Алексусу:

- Ты можешь быть человеком, появление которого предсказывали на Руси, - сказал он, и выжидательно посмотрев на меня. – Ты знаешь, о чем речь? Мы долго ждали, но никого не было. Я думаю, что именно тебе дано спасти Русь.

- А ваш город никогда не называли Городом Семи Холмов? – спросил я оглянувшись. – Ну, или чем-то похожим?

-На Руси издавна существует легенда, что на этих холмах останавливался апостол Андрей Первозванный, поднимаясь вверх по Днепру, - ответил митрополит. - Остановившись на ночлег на этих холмах, на которых впоследствии был построен Киев, апостол, по утверждению летописца, сказал своим ученикам: «Видите ли горы сия? Яко на сих горах возсияет благодать Божия, имать град великий быти, и церкви многи Бог воздвигнути имать». Только, Алексус, я этих холмов не считал. Да и не знаю, как их считать, и в каком порядке.

- Да бог с ними, с этими холмами, - отозвалась Юли-Ана. – Близко ли орда подошла к Киеву?

- Новгород и Рязань пали, многие города сожжены. Сейчас Батый движется к Переяславлю, этот город в трех днях езды отсюда. Сколько они там продержатся, я не знаю. Мы еще ни разу не сталкивались с этим народом, но говорят, что эти кочевники, живущие в бескрайних степях, - злобные и воинственные. Сражаются они в основном конными, - на маленьких, но выносливых лошадках. Излюбленное оружие – лук и стрелы. В рукопашной схватке пользуются кривыми саблями и длинными тесаками. Доспехи легкие – нагрудники из закаленной кожи и отороченные мехом шлемы, - иногда железные, но чаще деревянные, обтянутые кожей. Передвигаются они быстро, и сражаются яростно. Говорят, что они не боятся смерти, ибо храбрых воинов их боги после смерти вознаграждают богатством и роскошным гаремом. И еще монголы не любят мыться, и годами, если не десятилетиями, не стирают свою одежду.

- Это все интересно, митрополит, - сказал я, - но можно вопрос?

- Можно.

- Почему вы не объединили русские княжества перед вторжением орды? Вы ведь воевали между собой даже тогда, когда знали о планах Батыя вторгнуться на Русь. Кто разъединил вас, чтобы вы стали слабее?

- Равновесие власти…, - начал было Никодим, но я его перебил.

- А весы в руках Батыя? Монголы вас взвесили?

- Не умничай, пришелец, - проговорил митрополит, явно обидевшись.

- И не думаю, - ответил я.

Никодим пригляделся к лицу Алексуса. Оно было сильным и даже по-своему симпатичным, но рот был угрюмо сжат, а глаза смотрели тяжело и пронзительно.

- Как ты много воевал? – спросил Никодим.

- Больше чем следует, - ответил я.

- А твоя подружка?

- Спроси у нее сам. И не подружка она мне вовсе.

- А у вас хватит мужества умереть за нашу веру? – продолжал ерничать Никодим.

- Чтобы умереть, никакое мужество не требуется, - ответил я. – А вот чтобы жить, нужна смелость.

- Странный ты человек, Алексус. Ты чего-то боишься?

- Я ничего и никого не боюсь, в любых мирах. Я только опасаюсь всего на свете, священник. Опасаюсь всего что ходит, ползает и летает.

- Ты смешон, когда напускаешь на себя такой важный вид. Ты давно спал с женщиной?

- Давно. Я и мяса не ел последние сто тысяч лет, и вина не пробовал.

- Несчастная у тебя жизнь, Алексус. И имя у тебя не христианское. Как ты живешь со всем этим?

- Не жизнь, а сплошное мучение, - ответил я. - Когда-то я был маленьким мальчиком, похожим на ягненка. Но в какой-то момент появились волки, и я превратился в орла, парящего в небесах.

- И ты начал охотиться на волков? – перебил меня вопросом митрополит.

- Не совсем. Волки превратились в коршунов, и стали охотиться на меня. В разных мирах.

- Ты наш человек, хотя и выдумщик, - проговорил Никодим, и прокричал в сторону двери. – Прохор, заходи уже!

В дверях появился сутулый монах, который внес хлеб, сыр, вино и превосходный изюм. В моем животе, к великому смущению, заурчало. Митрополит по-отцовски улыбнулся:

- На кухне всего этого с избытком. Если будет мало, донесут.

- Благодарствуем, вы щедры, - смущенно проговорил я.

- Только вина много не пей, а то начнешь приставать к своей подружке, - ехидно проговорил Никодим. – Хотя забыл, извини, она тебе не подружка.

- А где мясо? – также ехидно спросил я.

- У нас пост, не положено, - ответил митрополит. – Мясо будет потом. Ешь это.

Никодим терпеливо и молча ждал, пока мы не подчистили деревянный поднос. Когда я поднялся, давая понять, что трапеза закончена, Никодим как-то грустно проговорил:

- Мы стремимся к миру и гармонии, и жаждем этого всей душой. Но мир вокруг нас диктует свои требования. На Руси больше нет гармонии, здесь правит хаос. Этому народу предстоят ужасные страдания.

- И что ты хочешь от меня? – спросил я.

Настоятель подошел ко мне, и положил руку на плечо.

- Я хочу, чтобы ты защитил этот народ.

- Я уже по самое горло наигрался в эти игры, сами играйте в свои войны, - ответил я. – Грешным делом я уже подумал, что укрылся здесь от смерти и резни, от острых клинков и изувеченных тел. Я вечный мечтатель.

- Но ты не сможешь от этого укрыться, Алексус.

- А я и не собирался ни от кого укрываться, я просто хотел стать другим.

- Но ведь раньше ты был безумным убийцей, влюбленным в смерть. Возьми свой меч, и выйди с нами против орды хана Батыя.

- Чтобы снова убивать? Я не хочу убивать.

- Думаешь кто-то из нас хочет убивать? – спросил Никодим. – Мы любим жизнь, любим все, что растет и движется. Мы знаем, что человеческая жизнь – величайший дар Создателя. Но в мире есть зло, и с ним нужно бороться, и побеждать его. Чтобы другие люди могли наслаждаться жизнью.

- Получается, что я опять не спрятался от мира, - проговорил я. – Ладно, я пойду с вами. Только не пробуйте командовать мною.

- Никто не собирается командовать тобою, - сказал митрополит. – Особенно теперь, когда ты опять встал на свой путь.

- Ты считаешь, что мой путь – это война? Прекрасно, священник, с чувством юмора у тебя все в порядке.

Я грустно рассмеялся после этих слов. Никодим прикрыл глаза и вознес безмолвную молитву. Пока он молился, я осмотрелся по сторонам. Кое-что мне было здесь до боли знакомо. Над исповедальней, источающей слабый аромат масла и ладана, возвышалось изображение святой Анны, с Марией на одном колене, и маленьким Иисусом на другом колене. Эта картина освещалась свечой, а все остальное было в темноте. Я кивнул Юли-Ане, и мы вышли из собора.

Уже во дворе, под луной, Юли-Ана спросила:

- Где мы будем жить?

Никодим, который вышел следом за нами, жестом указал на дальнюю, грубо сложенную избу из необструганных бревен, что стояла на противоположном конце двора. Хотя, этот двухэтажный дом, несмотря на свою убогость, нельзя было назвать избой.

- Будете жить в том доме, - проговорил митрополит. – Там, на первом этаже, есть две кельи, приготовленные для гостей. На втором этаже расположена княжеская библиотека. Я вас проведу и покажу.

- Может, стоить отметиться в книге посетителей, - предложила Юли-Ана, когда мы вошли в здание.

- И не забудь оставить чаевые, - ответил я, оглядываясь по сторонам. – У меня такое ощущение, что я здесь уже бывал.

Никодим посмотрел на меня как-то подозрительно, и сказал:

- Вон те двери, это ваши комнаты. Определитесь, кто в какой будет жить, а я пойду. Отдыхайте, сколько пожелаете. И еще вам нужно знать, что здесь вы свободны в передвижении, в любом направлении.

- Прими нашу сердечную благодарность, Никодим, - сказала Юли-Ана. – Мы запомним твою гостеприимность.

Митрополит молча кивнул и вышел на улицу.

Я прошел по коридору и открыл первую дверь. Мне пришлось наклониться, чтобы пройти вовнутрь. Но келья имела достаточно высокий потолок, позволяющий мне выпрямиться во весь рост. Щели между бревен были промазаны глиной, давно просохшей. Под ногами был плотно утоптанный земляной пол. И никакой мебели, никакого признака, что здесь жили люди. Половину комнаты занимал грубо сколоченный топчан, под одеялом которого был уложен соломенный тюфяк на сосновых досках, пахнущих смолой.

- Хорошее жилье, - с тоской проговорила Юли-Ана. - Только запаха навоза не хватает.

- Для меня постель все то, что мягче земли и имеет крышу над собой, - ответил я ей. – Это будут мои хоромы, пойдем глянем на твои.

Следующая комната была немного лучше предыдущей. Соломенный тюфяк был сшит из добротного полотна, и пахло здесь не смолой, а прелыми травами. На столе горели свечи из лучин.

Я присел на лаву у стола, и открыл рюкзак. Рядом присела Юли-Ана, и мы зачаровано наблюдали за волшебными кристаллами, которые вбирали в себя слабый мерцающий свет от лучин, и изливали его наружу тысячами отражений. Эти камни явно были огранены не человеческими руками, слишком прекрасна была эта работа. Мы изумленно перебирали и рассматривали эти кристаллы, еще точно не зная, что надлежит с ними сделать. Но мы прекрасно понимали, что мы опять в действии. Мы с Юли-Аной были как вышколенные жеребцы: получая команду, мы выполняли ее. И всегда были готовы к следующему распоряжению наездника. И еще наездник получал в свое распоряжение не только лошадь, но и ее разум, память и жизненный опыт. Неплохое сравнение, и почти полное… как для Странников…

Я подошел к окну и распахнул ставни. Потом долго вглядывался в ночное небо. Прохладный воздух несколько улучшил мое самочувствие, а мерцающие звезды на миг унесли меня в другой мир, - в прототипный мир Города Семи Холмов. В том мире мы частенько с друзьями собирались вместе, чтобы поведать друг другу о своих удивительных приключениях. А иногда мы просто молча сидели у полыхающего камина. Та жизнь была подобна пламени лучины, полыхающей на столе за мной. По небу, оставляя за собой сверкающий след, пронесся падающий метеорит. Я отмахнулся от грустных размышлений, возвращаясь к реальности этого мира.

Я повернулся к Юли-Ане и проговорил:

- Ты располагайся здесь, а я пойду к себе. Высыпайся хорошенько. В полдень увидимся.

Уже находясь в своей келье, я принялся изучать и проверять свое тело после телепортации. Проделал ряд танцевальных движений, прыжков и переворотов. При этом я то и дело спотыкался, а в конце даже упал. Умом я помнил, что нужно делать, но тело не поспевало за головой. Я упростил упражнения, стараясь думать о чем-то другом. В уме мелькали яркие, но отрывочные образы. Память еще не желала возвращаться полностью. Одно событие накладывалось на другое, а потом они обрывались. Поупражнявшись около часа, я бросил на глиняный пол одеяло и уселся на него. Я погрузился в транс, пытаясь вспомнить все имена. Ничего толком не получилось. Я поднялся, положил свой метеоритный меч и рюкзак с кристаллами между матрасом и стеной, разделся и поежился от холода. Ночи ранней весной были холодные, и в этом холоде быстро не уснешь.

Я залез под одеяло, и, не сдерживая дрожь своего тела, стал рассматривать бревенчатый потолок. В голову полезли разные мысли. Эти миры менялись слишком быстро, да и события разворачивались чересчур стремительно. Почему со мной опять оказалась Юли-Ана? Куда телепортировались рыцари-тамплиеры? Почему мы оказались именно здесь - перед вторжением хана Батыя? Да, события разворачивались слишком стремительно, а я двигался слишком медленно. Нужно срочно спрятать в надежное место флэшки-кристаллы, пока мое время не закончилось.

Этими размышлениями я был слишком возбужден, чтобы уснуть. И еще я немного боялся, и был скован непонятным страхом. Все было значительно опаснее, чем я мог себе предположить. Прошлое в тумане, настоящее в обмане. Меня тревожило то, что я совсем не тот герой, за которого меня принимали. Боги, наверное, выбрали не того Странника. Хотя, ангелы и шептали, что я стану держать в руках будущее всего мира, но все же мне кажется, что они выбрали не того держателя. И что они подумают, когда узнают, что их герой сомневается в себе? Хотя, наверное, они и не будут потрясены. И еще печалило то, что когда ангелы наблюдали за мной, то не видели ли они лжеца? И это огорчало меня больше всего в этой ситуации. Но радовало одно, что в воздухе здесь был какой-то особый вкус перемен, особая городская аура, знакомый запах мистической древности. И этого не передать словами даже самой прекрасной книги.

Потом пришло забытье, и принесло сон. Но он оказался недолгим, так как был прерван непрерывно снующимися и шуршащими мышами. И только я опять начал засыпать, как земля подо мной сразу начала качаться, будто корабль на волнах. Когда я наконец уснул, то оказался прикованным цепью к стене, и с ошейником на шее. Я несколько раз просыпался, пытаясь отогнать этот кошмар, но уснув, снова оказывался на цепи. И вдруг какой-то странный голос прозвучал в голове: «Освободись от цепей, сбрось все это». Я попытался открыть глаза, и, как ни странно, открыл. Но тут же оказался в бескрайней пустыне, небо над которой было покрыто тяжелыми тучами. Везде таился ужас, который подступал со всех сторон. И я как бы находился в эпицентре этого ужаса, пытаясь выбраться из него. Я чувствовал себя мальчиком в этом пустынном мире, брошенным Богами на произвол судьбы. Я попытался куда-то бежать, но споткнулся и упал. Я проснулся с частичкой того ужаса, который как вирус проник в меня. Черная тьма кельи душила меня, и я еще долго ворочался в постели без сна. Я боялся уснуть, и снова оказаться в той пустыне. Вокруг стояла мертвая тишина, в которой я улавливал невероятно тонкий мышиный писк – почти на пределе возможностей человеческого слуха. Потом наступило забытье…

Глава 2: 29 марта 1240 года

Утром прошел дождь. Поднявшееся солнце зажгло золотые огоньки на соборных куполах. Эти огоньки отражались на мокрых черепичных крышах Горы, верхнего города Киева, - места, которое во все времена казалось вечным.

Певуче зазвонил малый колокол в Михайловском соборе. Я проснулся от этого колокольного звона, вскочил и открыл ставни. Это, наверное, послужило сигнальным маяком для наблюдающих монахов.

На подносе, который внес один из них, стояли деревянные тарелки с соленьями и сыром, лежали хлебцы с хрустящей корочкой. Еще было две миски с какой-то жижей. На запах еды явилась Юли-Ана, и уселась за стол напротив меня. Она с подозрением принюхалась к похлебке, размешала ее деревянной ложкой и заметила:

- Морковь, лук, ячмень. А они здесь в курсе, что репа - это не мясо?

Я засмеялся.

- Зато бульон конский.

- Чуешь родственников, старый жеребец! - Юли-Ана громко засмеялась своей удачной шутке.

Монах у двери тоже засмеялся, и засобирался уходить. Но я остановил его вопросом.

- А как мне поговорить с митрополитом?

- Он сейчас занят по своим делам, - ответил монах. – Но по всем вопросам вы можете обращаться ко мне. Зовут меня Порфирий.

- Скажи мне Порфирий, мы можем свободно перемещаться внутри этой усадьбы?

- Можете.

- А по городу?

- Никто не запрещает. Вы можете ходить везде.

- Меня интересует ваша библиотека, которая над нами, - сказала Юли-Ана. – Мы можем с ней ознакомиться?

Порфирий, по всей видимости, не ждал такого вопроса. Его лицо окаменело, и он с трудом начал выдавливать из себя слова, что-то мямлить неразборчиво.

- Дело в том, что наша библиотека отличается от остальных… В ней больше книг, чем в любой другой библиотеке христианского мира, но это заслуга нашего князя, Ярослава Мудрого. Это наша гордость и светоч. К нам приезжают писцы из различных государств мира. Одни приезжают на короткое время, чтобы переписать редкие книги, и отвезти копию к себе на родину. Но взамен они нам привозят свои редкие книги, которые переписывают наши монахи. Некоторые приезжают к нам на долгие годы, и даже на всю жизнь – чтобы изучать науки. Поэтому здесь вы можете встретить германцев, французов, греков, испанцев, арабов. Мы здесь стоим на двух заповедях – служение и молитвословие. Мы здесь как вместилище науки, как воскрешение древней мудрости. Мы здесь как кузница новейшей письменности, и как хранилище вековой истории. А народ наш все больше склоняется к торговле и междоусобным войнам, теряя дух святости. Он даже изъясняться стал вульгарно, и писать всякие непотребности на стенах собора. Помилуй, Господи, от того, что они понаписывали на стенах собора внутри! Это все от того, что в душах человеческих угнездилась гордыня, зависть и безрассудство. Перед наступлением грядущей тьмы мы единственный факел света на Руси, единственный светлый луч во тьме. И покуда стоят древние священные стены нашего собора, мы должны пребывать на страже Святого Слова…

- Аминь, Порфирий! – благочестиво заключила Юли-Ана, отложив ложку в сторону. – Но каким боком твоя проповедь привязана к запрету на вход в библиотеку?

- Видишь ли, девица, - ответил монах, - эта библиотека родилась из некоего плана, который пребывает в глубокой тайне, со времен Ярослава Мудрого. И тайну эту никому не положено знать. Только библиотекарь знает код хранилища, переданный ему предшественником, и который он должен передать своему приемнику. Только библиотекарь имеет право заходить в хранилище, и только он знает, где искать ту или иную книгу, и куда ее поставить. И только он несет ответственность за ее сохранность. У митрополита Никодима есть список книг, хранимых в библиотеке. Но в списке одни названия, говорящие не слишком много. И только библиотекарю известно, что содержит та или иная книга – тайну, истину или ложь. Он единолично решает, давать ли книгу человеку, который ее запрашивает. Иногда он советуется с Никодимом, если посчитает нужным. К тому же, как ты понимаешь, книга очень хрупкая вещь, которая страдает от времени, боится грызунов и неумелых рук.

- Значит, никто кроме библиотекаря и его приемника в хранилище не заходит? – спросила Юли-Ана.

Порфирий улыбнулся.

- Никто не может и не должен. Я изложил вам наши правила, и прошу вас соблюдать их.

- Да будет так, как угодно вам, - сказал я. – Но ваши переписчики где-то сидят, пишут, изучают?

- Да, у них есть комната, и расположена она прямо над вами, на втором этаже.

- А можно туда зайти, и посмотреть это ваше место веры, науки и просвещения? – спросила Юли-Ана.

Порфирий опять улыбнулся.

- Можно, конечно. Я же сказал: нельзя входить только в хранилище. А так всюду можно.

- Так мы и не собирались заходить в хранилище. Вот сейчас мы можем посмотреть библиотеку?

- Да, я библиотекаря предупредил, он ждет вас наверху. А я пойду по своим делам.

Монах вышел из кельи, а мы еще некоторое время сидели молча.

- Ну что, посмотрим на их капище знаний? – Юли-Ана поднялась с лавы.

- Да, не только посмотрим, но и потрогаем, - ответил я.

Мы поднялись по шаткой лестнице на второй этаж. Когда лестница закончилась, мы оказались в просторном зале. Воздух в этом зале был до того пыльный, словно здесь не проветривалось годами. Пол совсем истерся, а глиняные стены были черными от копоти ламп и лучин. Потолок был укреплен множеством балок, а все пространство было залито светом от больших окон на каждой стороне. Маленькие вытянутые окна между большими давали дополнительное освещение. Таким образом это огромное помещение выглядело веселым. Стекла в окнах были не цветные, как в соборе, а совершенно прозрачные, без всяких примесей. Свет служил своей главной цели – освещать работу чтецов, писцов и переплетчиков книг.

Зал по периметру был заставлен стеллажами, заполненными книгами, рукописями, свитками, манускриптами, картами, которые собирались со всего мира на протяжении сотен лет. Это было то, подумал я, что особой ценности не представляло, и библиотекарем не охранялось.

У каждого большого окна стоял стол, за которым сидел монах-переписчик. Их я насчитал двенадцать, которые усердно трудились в это время. Уже потом я узнал, что эти монахи освобождались от богослужений утреннего и обеденного часа, дабы не прерывать свою работу в светлое время суток. А покидали они библиотеку только на закате, перед вечерней.

На столах было все, что служило переписыванию и иллюстрированию: рожки с чернилами, тонкие перья, которые периодически острили ножами, пемза для лощения пергамента, правильницы для выравнивания строк. Перед писцами стояли подставки, державшие переписываемые книги в открытом виде с помощью особых пластин, и указывающие нужную строку. Некоторые монахи не писали, а только листали книги, делая заметки на своих берестовых дощечках.

Я уже собирался более подробно вникнуть в их работу, но к нам навстречу уже спешил хранитель библиотеки. Он явно хотел высказать радушие, но я поневоле вздрогнул от его зловещего вида. Роста он был высокого, и при своей худобе имел длинные и неуклюжие конечности. На бледном лице огромные тоскливые глаза выглядели жутковато. Облик его дышал торжественной скорбью и суровостью, а глаза, казалось, пронзали душу и читали все тайные помыслы его собеседника. Не всякий мог выдержать такое испытание и не потупиться, спасаясь от встречи с его глазами. Он был предупрежден о нашем появлении, и потому никакого удивления не проявил. А наоборот, начал с восторгом нам рассказывать, кто из монахов над чем трудился. При этом он выявлял глубочайшую преданность науке и познанию Божьего Слова. Так мы познакомились с Никифором, - великомудрейшим хранителем киевской соборной библиотеки. Монахи, правда, при нашем появлении выявили смутное беспокойство, так как не ждали нашего появления в этих священных стенах. Но через какое-то время уже смотрели на нас с любопытством, хотя расспрашивать еще не решались.

Уже под конец нашей экскурсии я спросил Никифора:

- А каков порядок нумерации книг? Как вы помните их расположение?

- История библиотеки уходит во времена княгини Ольги, - ответил Никифор. – И с тех времен принято записывать книги в порядке их поступления, - как путем закупки, так и дарственным путем.

- И трудно искать? – спросил я.

- Я помню каждую книгу, и знаю, когда она поступила и откуда, - ответил Никифор. – Здесь все полагаются на мою память.

- Ясно, - ответил я. – Но, чтобы выдать мне какую-нибудь книгу, вы должны получить разрешение митрополита?

- Этот вопрос, по поводу вас, я еще не уточнял, - ответил Никифор.

- Да, ладно, - сказала Юли-Ана. – Мы никуда не спешим. А что, здесь только переписчики работают? Чужое переписываете?

Этим вопросом она серьезно завела Никифора. У него глаза заблестели, и он затарабанил:

- Эта библиотека всегда была пристанищем для русских мудрецов, желавших обсудить научные суеверия и поспорить о скрытых истинах. Ни в одном заведении Уропы не существовало такого удивительного согласия между религией и наукой, как у нас. И никто здесь никогда не боялся, что логика, наблюдения и эксперименты могут увести человека с божественного пути. Здесь всегда поклонялись истине, и только истине. Здесь ученые отстаивали свои теории, а философы подвергали сомнениям божественную иерархию и власть князей Руси. Языческие жрецы, в свое историческое время, не опасались гонений, пока придерживались концепции разумного обсуждения роли Иисуса Христа. Иногда, правда, это вызывало нападки со стороны ограниченных и недалеких умов, но так было во все времена. Вы понимаете?

- Ну конечно понимаем, - проговорила Юли-Ана, - Святое и доброе всегда рядом идут. Вот только зачем вы этих языческих жрецов в реке топили и казнили? Вот вопрос. Хотя, какой вопрос. В их деяниях вам ересь чудилась, вероотступничество. А поведение ваших попов вопреки Евангелиям, это не еретичество? Бесстыжая распущенность и воровство – это не еретичество? Иисус рыдает на небесах, видя, как священные таинства становятся фальшью и игрищами шарлатанов. Ибо их вещает поп, погрязший в грехах. Вместо того, чтобы жить в благочестии, спасать других, служить другим, священники рвутся на войну, в политику, ко власти! Как вы правите? К вашему правлению прекрасно подходят слова пророка Исаии: «Горе вам, которые постановляют несправедливые законы и выносят жесткие решения, чтобы устранить бедных от правосудия и забрать права у слабых… чтобы вдову сделать добычею своею и ограбить сироту».

- Да уж, - криво усмехнулся Никифор, - резкие слова, резкие, милая девушка. И скажу я вам, что и к вам их можно применить, и что вы сами не без греха. А рассуждаете как Иисус… Ох, умолкли бы вы лучше…

- Тяжкая у вас доля, - не выдержал уже я. – А вы никогда не хотели этого изменить? При ваших-то возможностях.

- Это вам просто так кажется, - отреагировал Никифор. – Не судите – и не судимы будете.

- Ну, значит, я замолкаю, - я пожал плечами и отвернулся. – Больше ни слова. Боюсь разочаровать вас еще больше.

Тут как раз зазвонил колокольчик к трапезе, и монахи-переписчики потянулись к выходу. Никифор мягко намекнул, что должны выйти и мы. В его словах чувствовалась плохо скрываемая обида. Мы вышли, а он остался со своим преемником внутри. Выйдя за дверь, я пожалел, что нанес обиду библиотекарю.

Уже потом, через какое-то время, я заметил, что руки Никифора вечно были перепачканы книжной пылью, позолотой сусального золота с гончарных миниатюр и желтизной от зелья с лечебницы. Он постоянно как будто мыслил руками, что скорее пристало бы какому-нибудь мастеру-рукотворцу, чем библиотекарю. Его руки двигались с необыкновенной ловкостью, когда он прикасался к чему-то непрочному, - будь то сырые миниатюры, или потороченные временем желтые книжные страницы.

На улице Юли-Ана спросила:

- Куда пойдем?

- Давай здесь внутри немного рассмотрим, а потом выйдем за ворота.

- Как скажешь, командир.

Мы не спеша пошли по периметру, вдоль соборной стены. И здесь меня поразила не толщина стен, а кучность прилегающих к собору построек. На каждом углу стены, на квадратном фундаменте, стояли округленные башни. Все аллеи были обсажены деревьями. В левом углу от ворот был высажен сад, укрывающий от глаз два строения, - баню и лечебницу, примыкающую прямо к стене. За библиотекой я заметил могильные кресты. Справа были еще какие-то строения, повернутые к собору спиной и образовывающие церковный двор. Эти небольшие строения тянулись цепью: конюшня, мельница, маслобойня, какие-то амбары и погреба. Я был несведущ в искусстве каменщиков, но сразу понял, что собор был древнее всех этих построек. И, скорее всего, был воздвигнут для других целей. А все постройки вокруг него строились гораздо позже, но с таким умыслом, чтобы гармонировать с двенадцатью башнями собора.

Мы с Юли-Аной решили наведаться в лечебницу за садом, которой заведовал Порфирий, наш старый знакомый. Еще с порога я заметил перегонные аппараты, стеклянные и глиняные приборы, которые смутно напомнили мне лабораторию алхимика. На длинных лавах, вдоль стен, стояло множество пузырей, плошек и горшков с разными смесями.

- Все эти травы из вашего сада? - спросил я вышедшего из соседней комнаты Порфирия.

- Да нет, - ответил он. – Тут многие травы редкие, и в наших краях не растут. Уже много лет мне их привозят монахи из других стран. Я пытаюсь смешивать редкие зелья с теми, которые растут у нас. Вот, смотрите, здесь молотый игольник, алое из Индии, серебряк, трава буквица и многое другое.

Порфирий вытащил из-под стола покрытую резьбой дубовую скамейку, встал на нее и из шкафа достал глиняный горшочек, обтянутый кожей и с этикеткой.

- А вот это довольно специфическая мазь, - сказал он. – Приготовленная по классическому рецепту: борец, лапчатка, дикий сельдерей, паслен сладкий и горький, мак красный, листья тополя, кровь летучей мыши и цикута. Рекомендуемый черными магами жир некрещенного младенца я заменил подсолнечным маслом. Не так хлопотно, и дольше хранится. Эта мазь затянет любую рану, но дает побочные эффекты.

- Она опасна?

- В мире нет ничего безопасного, - ответил Порфирий. – Даже вот эта вытяжка снотворного мака. Она хорошо утоляет боль, усыпляет. Сон же лечит и успокаивает. Но самое главное – кто спит, тот не грешит. И никому не мешает. Но если много принять, то можно и не проснуться.

- А это что? – я показал на камень, лежащий в углу.

- Это? Мне его привезли откуда-то… да я уже и не помню откуда. Он обладает какими-то целебными свойствами, в которых я еще не разобрался. Ты такой уже где-то видел?

- Да, видел.

Я вынул из ножен свой метеоритный меч и поднес его к камню. Вблизи камня меч дернулся и приклеился к нему, издав легкий металлический щелчок.

- Это сильный магнит, - сказал я.

- И, скорее всего, он не с этой планеты, - добавила Юли-Ана.

- А на что он годен? – спросил Порфирий.

- Годится на многое, - ответил я. – Потом как-нибудь расскажу. И если ты не против, то мы пойдем. Хочется оглядеть Соборную площадь.

- Как пожелаете, - ответил Порфирий, удаляясь в соседнюю комнату. – Пару баночек снотворного мака не желаете?

- Как-нибудь потом, - ответила Юли-Ана. – Потом возьмем, когда бессонница замучает.

Обогнув двор по периметру, мы вышли за ворота. Навстречу нам шла толпа монахов, и замедлила ход, увидев нас. Но мы сразу же повернули налево, и пошли вдоль стены. Там, ближе к углу, к стене прижимались хлева. Возле них свинари заканчивали вымешивать кровь, и прикрывали бочки крышками. Я заметил, что за хлевами соборная стена резко понижалась, но мы туда не пошли. Справа к хлевам примыкали конюшни, где работники подводили лошадей к яслям и привязывали.

Мы прошли вдоль зданий, за которыми начинались скотный и птичий дворы. Там образовался угол, в котором находилась кузница. Ее работники уже укладывали вещи на места, тушили горны, собираясь к вечерней службе. Вся стена была увешана топорами, мечами, ножами и косами. Я подошел и начал трогать орудия.

- Осторожно, парень, - проговорил кузнец. – Не туда руку сунешь, вмиг без пальца останешься. Это тебе не игрушки.

Я снял со стены топор и взмахнул им по воздуху. Инструмент с легким свистом рассек воздух, повинуясь усилию плеча. Отличная работа.

- Металл отличный, баланс что надо, - сказал кузнец. – Подобрать рукоять к лезвию – это целое искусство. Грозное и непобедимое оружие.

- Только глупые романтики могут верить, что для воина главное – его оружие, - присадил я кузнеца. – Без хороших сапог и набитого провиантом мешка за плечами – ни одна армия побеждать не будет.

Кузнец что-то сказал в ответ, чего я не понял, и потому отошел в сторону.

У стола какой-то монах укладывал в стопку цветные стекла. У стены, рядом с ним, стояли необработанные пластины разных цветов, сложенные в кучу цветные камни, обточенные в виде октаэдров и тетраэдров. Монах оказался витражным мастером. Он рассказал нам, что в задней половине кузницы выдувают стекло, а здесь его уже обрабатывают и обрамляют в свинцовые рамки. Хотя, объяснил он, витражи в Софиевском соборе установлены два века назад, а его работа сводится к починке того, что разрушается временем. Он пожаловался, что не знает всех секретов старого стекла, и потому не может подобрать цвет. Особенно синий, который преломляется в солнечных лучах. «Куда нам! – закончил он свой рассказ. – Ушло знание наших предков, закончился век великанов». Я так и не понял, каких великанов он имел ввиду. Но я задал монаху свой вопрос:

- Скажи, а кто у вас считается лучшим оружейником?

- Есть разные мнения на этот счет, но мой брат…

- Твой брат – поставщик княжеского двора? – спросил я.

- Нет, но…

- А кто же поставщик?

Монах вздохнул:

- Святогор. Ты с ним только-что разговаривал.

Я обратно вернулся к кузнецу.

- Какой клинок тебе нужен? – сразу же спросил он.

- Кривая сабля.

- А зачем она тебе, если у тебя отличный меч на боку?

- Ты задал глупый вопрос, кузнец. Покажи мне саблю.

Кузнец снял с дальней стены клинок с легким изгибом, увенчанный железным эфесом, и бросил мне. Я поймал саблю, взмахнул ею дважды, очертил круг.

- Вес плохо распределен, - оценил я товар. – Несовершенное равновесие делает ее громоздкой. Ты точно поставщик княжеского двора?

Кузнец улыбнулся:

- Эту саблю делал мой подмастерье, ему еще нужно учиться. Ладно, пошли со мной.

Кузнец провел меня во вторую комнату. Там хранились разные клинки великолепной формы, но без всяких украшений из золота или серебра. Он выбрал саблю и протянул мне. Клинок, не шире двух пальцев, был острее бритвы. Эфес охватывал кулак, защищая руку в бою.

- Выкована из лучшей дамасской стали и закалена в крови злого половца. Если и есть где-то сабля лучше этой, то ее никто не видел. Но хватит ли у тебя денег?

- А что просишь?

- Две золотые гривны.

- На эти деньги можно купить табун лошадей.

- Такова цена. Торговаться я не буду.

- Добавь еще хороший нож и ножны – и по рукам.

- Идет. Только нож будет работы моего подмастерья – свои изделия я задешево не отдаю.

Я выложил ему золотые гривны, которые получил от Порфирия, забрал товар, и мы с Юли-Аной пошли дальше.

За витражной мастерской мы уперлись в дубильню, где одни работники скребли растянутые на рамах шкуры, а другие длинными палками доставали из огромных чанов сырье. Потом шкуры на тачках отвозили в длинный низкий сарай, расположенный на краю площади. Некоторые из шкур снова отправляли в чаны, в которые потом заливали что-то из больших глиняных кувшинов. В этих сосудах, скорее всего, была краска. Вот такая она оказалась, кожеваренная мастерская. Но воняло там жутко…

Пока мы заглядывали по всем интересным и любопытным уголкам, вечерняя служба в двух соборах закончилась. Некоторые рабочие стали возвращаться к своим ремеслам, чтобы закончить свои дела после вечерней молитвы. Монахи из Софии потянулись в трапезную Михайловского собора. Один из них отделился от братии, и направился в нашу сторону.

Мы в это время как раз находились на левой стороне площади, возле грядок, занятых, по всей видимости, не только съедобными, но и лекарственными растениями.

На мой вопрос об этом огороде, подошедший монах искренне ответил:

- Весною или летом, когда всякое растение неповторимым соцветием изукрашено, сей огород своим дивным разнообразием восславляет нашего Создателя. И даже в эту раннюю пору глаз знатока по сухим паросткам видит, что этот огород богаче любых оранжерей и цветников. Но так как разные травы требуют разного климата, то многие мы выращиваем в горшках, в лечебнице.

- Да, мы видели кое-что у Порфирия, - сказала Юли-Ана. – А вы, как я поняла, присматриваете за этим огородом.

- Для души очень хорошо, и телу полезно, - ответил монах. – Но некоторым ухищрениям мы научились у заморских учителей. Ибо некоторые травы не растут в нашем неудобном климате, и потому нужно хорошо подготавливать почву, правильно ухаживать и подкармливать.

- А можно, с вашего позволения, я иногда поработаю на этой грядке? – спросил я монаха.

- Сколько вашей душе угодно, - ответил тот. – в любое время дня и ночи.

Когда монах отошел в сторону, Юли-Ана повернулась ко мне и проговорила с издевкой:

- Так ты собрался копаться в этой грядке? Сейчас земля вздрогнет, загремят громы и сверкнут молнии. Только что закатившееся солнце взойдет снова, и жабы в болоте, вместо того, чтобы квакать, хором запоют: «Славь, Сион, Алексуса».

- Ну, и Аллилуйя, - сказал я в ответ. – Что в этом плохого, покопаться в грядке? Городу польза, да и нервам успокоение.

- Священное писание говорит: не всякому духу верьте, потому что много лжепророков появилось в мире. Проще говоря – обманщик на обманщике сидит, и обманщиком погоняет, - с издевкой проговорила Юли-Ана.

Я посмотрел на нее, и спокойно ответил:

- Не люблю, когда меня обманщиком называют. Не делай этого больше, могу обидеться.

Начало темнеть, поднялся ветер. В воротах уже вовсю махал руками Порфирий. Мы проголодались, и потому были не прочь отужинать…

За ужином Порфирий поведал нам, что их священники всегда жили на церковную десятину и подушную подать. А он сам был еще и соборным казначеем, которому было велено ссужать деньги всем нуждающимся священникам. Расплачивались последние по возможности. Зачем он это озвучил, я так и не понял. Может хотел, чтобы я поменьше просил у него денег.

В ту ночь я прекрасно выспался, невзирая на звуки и запахи, исходящие от хлевов со свиньями. Они меня уже не смущали, как и постоянное кукареканье какого-то задуревшего петуха по ночам. А еще был отдаленный лай, какой-то противный вой и гул из-под земли. Прошлой ночью это было невыносимым, но теперь я уже не обращал на это внимания.

Глава 3: 30 марта 1240 года

Наступило утро следующего дня. Я поднялся, открыл ставни и долго стоял у окна, глубоко дыша и выполняя упражнение для растяжки мышц. За несколько дней я стал гораздо гибче, и мышцы уже более охотно повиновались мне. Стоя на согнутой в колене правой ноге, я вытянул левую назад, и медленно, следя за тем, чтобы дыхание не сбилось, прогнул спину так, что тело образовала подобие полукруга. Но тут мышца левого бедра задрожала и правую лопатку пронзила резкая боль.

Когда-то, судя по воспоминаниям, эти упражнения давались мне легко. Я осторожно выпрямился и присел на кровать, чтобы успокоиться. Вскоре я продолжил, стараясь сильно не нагружать свое тело, - главным сейчас была растяжка, а не силовое упражнение. Через час я порядком устал, и прекратил все это.

Надев полотняную рубаху, и заправив широкие штаны в кожаные сапоги, я вышел и направился в библиотеку. Мимо по коридору пробежали монахи в желтых одеждах, опустив глаза. Я не стал докучать им расспросами, да и самому не очень хотелось разговаривать.

В библиотеке я начал рыться в старых рукописях на стеллажах, пытаясь хоть что-то найти в древних легендах и мифах. Я искал что-нибудь, что могло связать меня с прошлым, которого я не помнил. Я взял охапку свитков и положил их на подоконник, чтобы лучше рассмотреть при солнечном свете. Свитки ведали о войнах между русскими князьями, городами и народами. Ничего нового там не было, - кроме одного народа, который назывался «Верующими». Верующий народ… Мое сердце забилось чаще, и я вспомнил имя.

Моисей...

Я увидел перед собой высокую статную фигуру в серебристой одежде. Стараясь не упустить ее, я закрыл глаза и картины полились плавно. Появилась расплывчатая фигура в мерцающей дымке, и в памяти всплыло еще одно имя: Аполлон, Бог Аполлон. Потом картина заколебалась. Я попытался ее удержать, но она уплыла прочь, как сон после пробуждения. Больше рыться в свитках мне не хотелось.

Я вернулся к себе, накинул теплый плащ на плечи, отороченный грубой кожей, и вышел из кельи. Впервые, после своего прибытия в этот город, я чувствовал себя успокоенным и свободным.

На улице я стал более внимательно разглядывать все вокруг. У центрального входа высилась Часовая башня, на которую я поднимался в первую ночь. Если точно, то она только напоминала часовую башню, а на самом деле это была обыкновенная колокольня. И сейчас вокруг этой колокольни кружили ласточки, напуганные недавним колокольным звоном. И хотя колокола недавно отзвенели, перенасыщенный воздух все еще продолжал вибрировать.

Я остановился перед воротами, и поплотнее закутался в плащ, подбитый изнутри мехом. На улице была ранняя весна, и еще было довольно прохладно. Порыв ветра надул плащ, и отбросил с моей головы капюшон. Я закинул его обратно и потянул в себя воздух, который был смешан как лошадиным ароматом, так и запахом человеческих испражнений.

Выйдя за ворота собора, я заметил нескольких местных монахов, а некоторые из них и меня заприметили. Но они только повели бровью и посмотрели вслед, заговорить со мной никто не захотел. Стражники, стоявшие на посту у ворот, молча провели меня скучающими взглядами.

Я торопливо прошел мимо всей этой братии, и повернул направо. И не замедлил шаг, пока не оказался у Золотых ворот. Подойдя к ним, я заметил, что створки ворот, укрепленные поперечными железными пластинами, даже на вид были тяжелы. Массивные, пятиметровой высоты, эти ворота были увенчаны частоколом острых шипов, способных остановить любого лазутчика. По всей длине крепостной стены были разбросаны сторожевые башни сложной архитектуры, с рядами бойниц для лучников и копейщиков. За многие годы они почернели, и теперь напоминали одинокие горки.

Я не стал заходить в ворота, а прошел мимо них, вдоль крепостной стены Верхнего города, пристально наблюдая за окружающей обстановкой. Что-то здесь было не так. Что-то неуловимое плавало вокруг, словно передо мной разворачивалось действие какой-то пьесы. Я даже попытался понять, в чем дело, но безуспешно. Я мимоходом бросил взгляд на массивные старинные дома вдоль крепостной стены, выстроенные давно усопшими умельцами. Все они были из неотесанного камня и сырого кирпича, и покрыты черепицей. Все двери были закрыты, - никто не входил, и не выходил. Как будто там сидели люди, затаив дыхание. Эти дома и дворцы выглядели как бы новыми, но слово «новые» здесь относилось к зданиям вековой старины. Подальше от Золотых ворот строители постарались не повторять фантастическое искусство скандинавов, и не подражать их легендарным зодчим. Здесь фасады домов, таверн и прочих злачных мест были украшены такой же изящной резьбой по дереву, как и все дома вокруг Соборной площади. И их крыши были покрыты уже не черепицей, а деревянными плашками. В некоторых местах фасадные карнизы украшали гипсовые узоры и вырубленные из мягкого вапняка фризы. Сам их вид внушал спокойствие и безопасность, что тоже было как-то странно.

Из всего увиденного, ранее и сейчас, я сделал вывод, что Верхний город Киева был старинным массивным укреплением, построенным квадратом – по славянскому обычаю. Сотня гектаров обнесенного стенами пространства вмещали громаду Софиевского собора, княжеские хоромы, дома знатных семейств, казармы дружинников и прилепившиеся к ним жилища княжеских бояр. А также кузницы, оружейные мастерские и арсеналы продовольствия – вечные опоры власти правителей и символы военной мощи. Еще внизу, по берегам Днепра, имелось множество причалов и складов, - но об этом пока следовало забыть, я это рассмотрю позже. Подлинную ценность в Киеве представляло лишь то, что лежало внутри Верхнего города, включая Михайловский монастырь, с его подземными залами и туннелями.

Вскоре я сошел с широкой улицы, мощенной каменным булыжником, и пошел по узкому и кривому переулку, - полагаясь только на волю случая и людской поток. Вокруг было относительно чисто и прибрано. Уже потом я узнал, что киевский князь угрожал крупным денежным штрафом каждому, кто осмелится выкинуть на улицу мусор или вылить нечистоты. Однако, незаметно было, чтобы этот запрет исполнялся неукоснительно, и чем дальше я заходил, то было видно, что эта княжеская угроза в глубинке никого вообще не волновала.

Короткий, но обильный утренний дождь подмочил улицы Киева, а копыта лошадей и волов быстро превратили их в грязевое болото, приправленное соломой и конским навозом. Из этого болота торчали кучи отходов, поверх которых прогуливались гуси, а в лужах плавали утки. Люди, то и дело оступаясь, с трудом перемещались по тротуарам из грубых досок и дранки. Повсюду бегали визжащие свиньи, словно ошалевшие, задевая горожан и распугивая лошадей.

Дворцов в этом дальнем районе не было, но хижины, хоть и захудалые, но все были покрыты добротной черепицей. Чуть ли не на каждом шагу попадались прилавки под навесами, на которых громоздились груды всевозможных товаров: от полотняной одежды до конской сбруи, от глиняной посуды до сапог и веников. На этой торговой улице словно рассыпался груз сотни купеческих возов. Я таращил глаза на все это, не замечая подозрительных взглядов лавочников на меня, и мой метеоритный меч на боку. Но когда заметил это, то захотелось немножко рассердиться, но потом вспомнил, что я среди них просто чужак.

Здесь нужно заметить, что народу в городе было предостаточно, и все были одеты по-разному. Некоторые были в простых полотняных куртках, а некоторые в длинных, подбитых мехом добротных плащах. Град Киев оказался полон контрастов: здесь нищета ютилась бок о бок с роскошью, и повсюду царил дух предпринимательства и отваги, отличающий старые города, которые растут, поглощают чужое, и жадно стремятся к процветанию и богатству. Жизнь здесь бурлила и кипела, и постоянно что-то обещала. Но большинству горожан жизнь ничего не обещала, и они не отличались ничем – ни платьем, ни наружностью, ни поведением.

У ближней корчмы я обратил внимание на беззубого, седовласого старичка с ушами, как ручки кувшина. Он что-то рассматривал мрачным взором на дне деревянной кружки. За несколько метров от него толстощекий портной, шьющий под дверьми своей мастерской, сверкая на солнышке своей проплешиной, что-то орал. Я засмотрелся на них, и потому врезался в чью-то спину.

- Ты что, не видишь куда прешь? – донеслось до меня грубое ворчание. – Ты что, уснул?

Я не обратил внимания на этот окрик, потому что у меня вдруг что-то защекотало в затылке. Верить ощущениям не хотелось, но я поймал на себе взгляд, исходящий с противоположной стороны улицы.

По ту сторону улицы, в мою сторону шагали трое воинов в кольчугах, начищенных до зеркально-серебряного блеска. Поверх кольчуг были накинуты длинные белые плащи, с вышитой справа на груди эмблемой – солнце с расходящимися лучами. Их белые плащи казались просто невероятными на фоне грязной улицы. Все трое строго взирали по сторонам с видом пастухов, присматривающих за отарой овец. Их руки покоились на рукоятях коротких мечей. И, тем не менее, никто из них не оглядывался по сторонам, и не пытался реагировать на происходящее. Этой троице не приходилось толкаться с прохожими: людской поток как бы автоматически расступался перед ними, позволяя шагать свободно и самодовольно.

Я поспешно прикрыл свой метеоритный меч полой плаща, чтобы не вызывать лишних вопросов. Но эти трое уже прямиком шагали в мою сторону. Глядя на их гладко выбритые головы с узлами волос на макушках, мне почему-то стало еще холодней. Чувствовалось, что эти трое были не пахарями, а воинами чуть ли не с самого рождения.

Когда они подошли ко мне, то я отвел свой взгляд в сторону, насколько мне это удалось. Но улыбку на своем лице я скрыть не смог.

- Ты увидел нечто смешное, да?

Говорящий стоял чуть впереди остальных. Его немигающий взгляд был надменен, словно он знал об этом мире что-то такое, что было неизвестно больше никому. И еще я заметил, что мы остались здесь наедине, - наедине с грязью и опустевшими прилавками. У прохожих как-то сразу появились неотложные дела в других местах, подальше от нас.

- Страх сковал твой язык? – узкое лицо дружинника вытянулось еще больше. Он подозрительно посмотрел на рукоять моего меча, предательски торчавшую из-под плаща. – Ты несешь за это ответственность?

Я попытался прикрыть меч полой, но плащ вдруг совсем соскользнул с плеча. Где-то, в глубине души, у меня возникло плохое предчувствие, но я быстро успокоился.

- Извините, если я вас чем-то оскорбил, - сказал я. – Я могу идти дальше?

Узколицый повторно посмотрел на мой метеоритный меч, и его глаза расширились. Он поднял взор, и посмотрел мне в лицо.

- Ты нездешний, да? – холодно спросил он. – Откуда ты?

- Я только что приехал из Переславля- Южного, - соврал я, и легкий зуд пробежал по моему телу. – Вы не посоветуете, где можно остановиться на ночлег?

- Ты уклоняешься от моего вопроса, - сказал узколицый. – Ты врешь мне!

Его напарники шагнули вперед и встали по бокам от меня, с бесстрастными холодными лицами. Теперь в этой троице ничего смешного уже не было. Меня охватило нервное возбуждение, а сердце лихорадочно заколотилось. Было интересно, что произойдет дальше. И в глубине души я уже размышлял над тем, чем все это закончится.

Узкое лицо их предводителя медленно наливалось краской. Дружинник справа немного вытянул свой меч, демонстрируя сталь клинка, и проговорил дрожащим голосом:

- Когда мы спрашиваем, то ты должен отвечать, иначе…

И тут, неизвестно к чьему счастью, из переулка выбежал монах Порфирий.

- Эй, Владимир! – крикнул он. – Подождите!

Он появился как раз вовремя, ибо моя рука уже лежала на рукояти метеоритного меча. И мне нужны были доли секунды, чтобы поразить одновременно всю эту нахальную троицу.

- Алексус, ты спятил? – Порфирий, видимо, о чем-то догадался.

Я глубоко вдохнул, и возбуждение мигом улетучилось, словно воздух из проколотого пузыря. Порфирий это заметил. Облизнув сухие губы он проговорил:

- Наверное, нам сейчас лучше вернуться в собор, - нетвердым голосом сказал он, и продолжил, уже обращаясь к воинам. – Это Алексус, он гость митрополита Никодима.

Дружинники молча кивнули, развернулись и важно пошли дальше по дороге. Улица вновь стала заполняться народом, и многие уже шептались по этому поводу. Я был уверен, что слух о происшедшем быстро разойдется по всему городу. Какой-то чужак пытался затеять драку с тремя дружинниками из личной охраны князя Михаила. Теперь будет народу о чем посплетничать.

Порфирий пристально всматривался в людской поток, выискивая кого-то взглядом. Затем повернулся ко мне, сверля меня своими голубыми глазами. Время от времени он бросал взгляд по сторонам.

- Запомни, Алексус, мои слова. Когда увидишь на улице нечто, похожее на расфуфыренную девицу, и при этом оно держится так, будто оно пуп земли, значит, это не что иное, как княжеский дружинник перед тобой. Это уже по логике вещей так выходит. Профессия заставляет его чувствовать себя как бы творцом всего сущего. А всех окружающих считать олухами. Хотя, как я заметил, эти храбрые воины испугались тебя. У них было опасное сочетание страха и напыщенности.

Порфирий на какое-то мгновение умолк, а потом заговорщицки взял меня за локоть.

- Ты знаешь, зачем я искал тебя? Я увидел рюкзак с кристаллами, когда убирался в твоей келье, - тихо проговорил он. – Тебе нужно его спрятать. И чем быстрее, тем лучше. Для всех нас.

После недолгой паузы он опять заговорил:

- Юли-Ана мне кое-что рассказала, о всяких сумасшедших вещах, о какой-то далекой стране Атлантида. Во имя Господа, что это может значить?

- Легенда, - протяжно произнес я. – Так из бабских фантазий возникают мифы. И никому не пересказывай это, хотя бы до того времени, пока мы не покинем этот город. У тебя хватит ума, чтобы держать рот на замке?

- Думаю, что да, - ответил Порфирий. – Это не проблема для монаха.

Порфирий широким шагом устремился вперед. Плащ хлопал его по лодыжкам, заплаты трепетали на ветру. Я поспешил за ним. Порфирий рассекал запруженную народом улицу, словно на ней никого не было. Вскоре я уже почти бежал за ним. К собору мы примчались быстрее гончих псов. Уже в воротах мы столкнулись с Юли-Аной, которая летела нам навстречу. Она чуть не сбила меня с ног.

- А я шла искать тебя, - проговорила она, тяжело дыша. – Какое-то дурацкое предчувствие.

- Ну, ты не шла, а летела как огнедышащая драконица, - заметил Порфирий. – И откуда ты знала, где его искать? Ты ведь города совсем не знаешь.

- У меня хорошая интуиция, - ответила Юли-Ана, отвернув голову.

- Охотно верю, - сказал Порфирий, и направился к своей лечебнице.

Уже в келье я набросился на Юли-Ану:

- Зачем ты показала кристаллы Порфирию? Кто тебя просил?

- Я даже сама не могу этого объяснить, меня что-то подвигло к этому, - смущенно сказала девушка. – Прости меня. Он, когда здесь убирал, то увидел светящийся рюкзак, и позвал меня.

- Не касайся их больше, так будет безопаснее всем нам, - прошептал я. – Ты не можешь ими управлять, можешь попасть под их воздействие.

- А ты не можешь? – Юли-Ана холодно посмотрела на меня.

- Надо мной они не властны.

- Это почему же? Или ты стал таким же сильным как Валиус, Командор Титанов Атлантиды?

При упоминании Валиуса у меня внутри что-то перевернулось.

- Да, мы с ним в чем-то похожи, - ответил я. – По крайней мере в том, что касается выдержки и дисциплины. Но не более того.

- И что же, твоя дисциплина не позволяет кристаллам подчинить тебя? – с сомнением спросила Юли-Ана.

- Нет, дело не в дисциплине, - спокойно ответил я. – Это очень старая история, и тебе она ни к чему.

Юли-Ана посмотрела на меня с интересом.

- Мне кажется, что я начинаю понимать, зачем Валиус передал тебе кристаллы. Но разве ты не мог просто предупредить меня?

- Все, забудь о них. Если ты все узнаешь, то до конца своих дней потеряешь покой. Оно тебе надо?

- Хочешь заинтриговать меня?

- Ни в коем случае. Наоборот, хочу уберечь тебя от падения в пропасть.

- Что тебе известно об этих кристаллах? – не унималась Юли-Ана. – В чем тайна?

- Да ничего мне не известно об этих кристаллах. Ну, почти ничего. Об Ожерелье Бога Ра намного больше.

- Они являются главной составляющей Ожерелья, и обладают неограниченной силой и властью? - спросила Юли-Ана. – Но я не уверена, что они сами по себе работают. Валиус вытащил их из Ожерелья Бога Ра, и передал тебе. В чем тайна и цель? В чем интрига?

Я посмотрел на нее и проговорил на прощание:

- Иди спать, у нас завтра будет тяжелый день. Мне нужно будет спрятать рюкзак с этими камешками.

Уже в дверях она проговорила:

- Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

- Да, я знаю, что делаю.

В этот миг я заметил, как у Юли-Аны дрожат руки.

Глава 4: 1 апреля 1240 года

Утром следующего дня я сидел в своей келье, погруженный в мрачные думы. После плохого сна я был уставшим и разбитым, мои мысли очень медленно рождались и взрослели. Всю ночь я мысленно возвращался в мир Атлантиды, и было странное ощущение, что это все произошло не со мной, а с кем-то другим. По спине пробежал холодок, и кожа покрылась мурашками. Я вздрогнул…

Дверь с грохотом отворилась, и на пороге появился седовласый худой мужчина, который с улыбкой уставился на меня. Его можно было счесть высоким, если бы он не сутулился. Его живые глаза создавали обманчивое представление о возрасте. Плащ мужчины выглядел немного потрепанным и грязноватым. Под плащом была мешковатая куртка с большими карманами. Его густые белые волосы, висячие усы и угловатое лицо наводили на мысль о старом дереве, пережившем суровые времена бурь и ураганов. Мужчина высокомерно указал на меня своей дымящейся трубкой:

- Ты и есть тот незнакомец, о котором глаголит Никодим? - его голубые глаза впились в меня из-под белых кустистых бровей.

Еще какое-то время я с интересом рассматривал этого мужичка, а особенно его глаза.

- Если других здесь нет, то я и есть тот незнакомец, - ответил я, поднимаясь с лавы.

- Да, новости до меня доходят в самую последнюю очередь, - сказал седовласый. – Меня зовут Дмитрий, я тысячный князя Михаила, его правая рука.

- А я Алексус, лейтенант Серебряного Легиона.

В этот миг дверь открылась, и в келью вошла Юли-Ана.

- Вот как? А это что девица?

- Это Юли-Ана, - ответил я за нее. – Одна из тех амазонок, которые блуждают по мирам в поисках счастья и удовольствия.

- Так она из Переяслава, одна из амазонок Зары?

- Она из Города Семи Холмов, - ответил я. – Это немного дальше.

Дмитрий зыркнул на нее, а потом широко улыбнулся.

- К вашим волосам подошла бы белая роза, но, к сожалению, у меня ее сейчас нет.

- Благодарю за комплимент, тысячный, - ответила Юли-Ана. – Но может у вас есть для меня хороший конь? Вместо розы…

Дмитрий улыбнулся в свои седые усы:

- Прогуляемся к михайловским конюшням, выберете себе любого.

- Так вы запросите заоблачную цену, тысячный.

- Юли-Ана, я что похож на уличного торговца? – буркнул Дмитрий, выбивая трубку и постукивая по ней ладонью. Потом он засунул ее вовнутрь то ли плаща, то ли куртки. – Я тысячный киевского князя, а не разносчик обещаний. Мое слово – закон.

Юли-Ана подхватила тысяцкого под руку, и они вышли из кельи, словно новобрачные. А я вышел следом за ними – в поисках своего счастья.

Митрополита я нашел в соборе перед иконами. Я тихо стал рядом с ним, и ненадолго прикинулся погруженным в молитву. Через какое-то время я заговорил:

- Отче, - начал я, – хочу просить у вас совета, мне нужно прояснить одну ситуацию.

- Но для начала мне нужно прояснить здешнюю ситуацию, - ответил Никодим, явно чем-то раздраженный. - В этой стране свершаются постыдные вещи. Войны между князьями за овладение властью, обвинения братьев в ереси, чтобы захватить их землю. Какая гадость. Куда ни плюнь, везде заговоры и интриги. Это при том, что хан Батый уже разоряет русские земли, и скоро будет под Киевом.

Потом митрополит показал рукой на соборные сокровища, расставленные вдоль стен.

- Мне эти богатства нужно куда-то спрятать, пока еще война не постучала в нашу дверь.

Потом пройдя мимо золотых крестов и прочей утвари, Никодим подвел меня к реликвиям, которые почитались гордостью христианского мира.

- Смотри внимательно, Алексус, - проговорил митрополит. – Вот это наконечник копья, проткнувшего грудь Спасителю!

Я не стал перебивать Никодима, и напоминать ему, что мне всего-навсего нужен совет, за которым я пришел. Из-за уважения к митрополиту я промолчал, и начал рассматривать шкатулку, украшенную золотом. На фиолетовой подушечке лежал треугольный кусочек железа, слегка затронутый ржавчиной. В другой шкатулке, усеянной драгоценными камнями, находилась щепка святого смертного креста. Рядом лежал один из гвоздей и частица тернового венца Иисуса. Еще была щепка от Вифлеемских яслей, куски одежды его апостолов. Были там и другие вещи, не являющиеся реликвиями, но представляющие собой огромную ценность для истории. И судя по почерневшему серебру, некоторые шкатулки были очень древними. Еще из слов Никодима я понял главную вещь: все это было залогом не только величайшего уважения к Киеву во всем мире, но и солидного материального благополучия самого митрополита.

- И все это вы хотите надежно спрятать? – спросил я.

- Очень бы хотелось, - ответил Никодим.

- Возможно, я вам помогу, но только услуга за услугу, - сказал я. – Изначально я пришел к вам за советом. Но ваш ответ мне также будет и ответом вам самим.

- Подожди, Алексус, не спеши. Давай я тебе еще кое-что покажу.

Никодим содрогнулся и провел рукой по лицу, как будто желая отогнать блудные мысли. Потом осенился крестным знамением и тихо спросил:

- Ты видел тот рисунок на колонне?

Митрополит кивком головы указал мне направление взгляда. Я посмотрел на колонну, и увидел там распятие.

- К чему вы клоните? – удивленно спросил я.

- Давай поговорим немного о нем. Ты не против?

- Я не против. Только не пойму, зачем вам это?

- О нем я говорю со всеми, кто мне интересен. Я изучил те немногочисленные рукописи, которые монахи смогли разыскать, и теперь я знаю об этой истории многое. Но не все.

- Но моя личная история имеет совсем другое происхождение, никак не связанная с этим распятием.

Но митрополит не обратил внимание на мои слова, и начал свой монолог:

- Мы все знаем, что рассказы четырех евангелистов о распятии Господа нашего несколько различаются. Разумеется, это лишь подтверждает их достоверность, ведь мы нередко убеждаемся, что четыре человека, которым довелось видеть одно и тоже событие… но они, тем не менее, рассказывают о нем по-разному. Однако, когда все четыре Евангелия совпадают – а они совпадают о рассказе про центуриона, который проткнул копьем грудь Иисуса, то тут возникает вопрос. Хотя, с другой стороны, они все были вдохновлены Святым Духом, и потому записали одно и тоже.

Я посмотрел на Никодима. На его мрачном и суровом лице появилось удовлетворенное выражение, словно он рассказывал вечернюю сказку ребенку перед сном.

- Однако великая мудрость, как и великое знание, может скрываться и в том, что удостоверено лишь одним свидетелем, - продолжил митрополит. – Так вот, Евангелие от Иоанна ведает нам о многих таких вещах, о которых другие умалчивают. И один момент из его рассказа звучит немного странно, хотя и не совсем невероятно. Мы ведь знаем из многих рукописей, что у римлян, жестоких и аморальных безбожников, был обычай оставлять тела распятых на съедение птицам.

Я одобрительно кивнул митрополиту, так как мне была интересна эта нить разговора.

- Но, по иудейскому закону, - продолжил он, - мертвецов нельзя было оставлять на виду в эти священные дни праздника, Пасхи. Поэтому, они и проткнули копьем Иисуса на кресте, чтобы его можно было снять до захода солнца в пятницу.

- И что же произошло потом? – спросил я, скорее не из любопытства, а для интриги разговора.

- Об этом говорит лишь один Иоанн, и его история наиболее правдоподобна, хотя и неизвестна остальным. Иоанн говорит, что один богатый еврей выпросил у Пилата разрешение снять тело, завернул его в плащаницу и положил в каменный склеп. Такой обычай в гористых странах, там не хоронят в землю, как у нас. Иоанн называет этого богатого еврея Иосифом из Аримафеи. А дальше речь идет о Воскресении, и все евангелисты рассказывают о нем по-разному. Есть даже легенда о том, что этот Иосиф после смерти Иисуса покинул Святую Землю и отправился в Британию. И там он вроде бы построил церковь в Гластонберне, и начал творить чудеса.

- А ты сам веришь в эту историю? - спросил я Никодима.

- Не верю, - с ухмылкой ответил митрополит. – То, что он убежал от гнева своего народа, вполне возможно. Но Британия в то время была глушью, где жили одни дикие кельты. Кому бы пришло в голову туда отправиться?

- На то она и легенда, - ответил я, - чтобы многие поверили в нее.

- Да, поверили многие, - сказал Никодим. – Но я уже говорил тебе, что только Евангелие Иоанна Богослова рассказывает об Иосифе из Аримафеи. И еще он там трижды, в конце, упоминает еврея Никодима, который совместно с Иосифом готовил тело Иисуса к погребению. И потому есть еще одно Евангелие, которое я читал, - Евангелие от Никодима. Отцы Церкви в своей мудрости решили не включать его в текст Библии, который считается каноническим. Это Евангелие я прочитал в одной очень древней рукописи, и повествует оно о том, что произошло после смерти Христа, и до его Воскресения.

- Это когда он спускался в ад? – спросил я.

- А ты откуда знаешь?

- Читал где-то, - ответил я. – Уже и не помню где. Но ты продолжай.

- Именно из-за этого Евангелия в Символе Веры появилось выражение «спустился в ад», - проговорил Никодим.

- И этот Никодим, наверное, говорил с теми, кого Христос вывел из ада? Иначе откуда он мог об этом узнать? – спросил я.

- Он, по-видимому, был посвящен во многие дела Спасителя, - ответил митрополит. – Наверное, знал даже больше, чем Иосиф.

Некоторое время Никодим молчал, задумчиво разглядывая рисунок с распятым Иисусом на колонне. Я следил за ним с интересом. А потом задал ему вопрос:

- А ты сам, митрополит, никогда не задумывался, что на самом деле произошло после распятия? И было ли само распятие?

Никодим молча покачал головой, а я продолжил:

- Ведь римляне не забрали тело, правильно? Оно ведь было отдано евреям, его приверженцам, а не тем, кто распял его? И если хочешь узнать, что было дальше, тебе нужно обратиться к израильтянам. Не к римлянам, они ушли в казармы, не к христианам, они ведь разбежались и попрятались. И как, по-твоему, что израильтяне первым делом сделали?

Никодим опять безмолвно покачал головой. У него был такой вид, будто он присутствует при чем-то ужасающем, тянущемся из прошлого, из чьей-то прошлой жизни, - в какое-то далекое будущее. Я наблюдал за ним. И хотя мне не хотелось, но все же я спросил:

- Ты когда-нибудь всерьез задумывался о том, как на самом деле распять человека? И как снять его с креста? А?

- Ты это чем?

- О том, что его никто не распинал. Его израильтяне-язычники забили камнями.

- Откуда тебе знать? – удивленно спросил Никодим.

- Потому что я находился рядом, и наблюдал. У Странников такое бывает. Но я согласен с тобой, что разные описания одного и того же события могут быть правдивы каждое по-своему. Для меня очевидно, что они были описаны спустя долгое время после их завершения. И написаны людьми, которые очень хорошо знали священные книги иудеев. Невозможно отличить то, что на самом деле произошло, от того, что автор хотел, чтобы произошло.

- И ты, наверное, знаешь, кто был автором?

- Конечно знаю, - с улыбкой ответил я. – Император Константин, величайший манипулятор человеческой истории и религии.

- И все же согласись, что эта история правдива, по крайней мере, по-человечески правдива, - заметил митрополит.

- Да, согласен, - ответил я. – Она ведает историю крайне неудобного человека, проповедника, который не говорил того, чего от него ждали. Он не осудил потаскуху, он не разрешил разводиться, он не велел платить подать кесарю. Он ничего не имел против иноземцев, даже римлян. Его слушатели пытались исказить его слова уже в тот момент, когда он их произносил. Это странная история, а странные истории почти всегда оказываются правдой.

- И что из этого следует? – спросил Никодим. – Я имею ввиду текст Евангелий.

Я пожал плечами и вежливо ответил:

- Там трудный текст. Во всех священных книгах есть то, чего не собирались говорить их авторы. Может, когда-нибудь, я расскажу тебе об одном из таких авторов, который написал Пятикнижие Эры Космон, Закон Единого. Но это будет потом, а сейчас давай вернемся к нашим баранам, вернее к моим кристаллам. Мне нужно их надежно спрятать.

Никодим посмотрел на меня внимательно, взял под руку, приглашая сесть на лаву.

- Алексус, - сказал он. – Все, что я смогу сделать для твоей души, будет с радостью мною исполнено. Что от меня требуется?

- Под вашим собором должны быть туннели, - сказал я, - и мне нужно туда попасть.

Митрополит на какое-то время застыл в молчании, но потом сказал:

- Эти туннели… Откуда ты о них знаешь? Это скверная история. Мне тяжело что-то советовать тебе, но спускаться туда я бы тебе не советовал. Это запутанная история, которая тянется еще со времен князя Ярослава, сына Владимира. Двести лет назад, когда библиотека только строилась, большая ее часть была заложена под землей. Дикие племена печенегов шастали тогда вокруг, и князь Ярослав не без основания считал, что подземный комплекс станет надежной защитой для его книг. Но со временем эти туннели забросили, а потом вообще запечатали все хода вниз, и забыли о них.

Я посмотрел на него изучающе, и проговорил:

- Если я не спрячу кристаллы в тех подземельях, будет беда. А заодно разведаю обстановку, может и вы где-то там спрячете свои реликвии. Если пожелаете, конечно.

Митрополит, видимо, понял серьезность моего намерения.

- Я знаю один подземный ход, который начинается за деревянной дверью, в конце коридора, возле твоей кельи, - сказал он. – Но я туда никогда не спускался. Да и никто при моей жизни туда не спускался.

- Сегодня ночью я попробую туда спуститься, - сказал я. – Но вы не волнуйтесь, все будет хорошо.

- Да я и не волнуюсь, - ответил Никодим. – Волноваться должен ты.

- Так я пойду.

- Подожди еще немного, я тебе расскажу одну историю.

- Только если она недолгая, - сказал я, присев на лаву.

- Когда я был молодым, то в Михайловском соборе, вернее в монастыре при нем, жил один старец, - начал свой рассказ митрополит. – Я часто беседовал с ним о жизни, о служении, о человеческой дружбе. И он часто злил меня своими недоговорками. Говорил о каких-то алмазах в глине.

Митрополит вдруг покачал головой и умолк.

- И что это за алмазы в глине? – нетерпеливо спросил я.

- Не важно, забудь, расскажи лучше о себе, - отмахнулся Никодим.

- В другой раз, - ответил я. – А тот старец не говорил тебе, что те алмазы были как-то связаны с князем Ярославом Мудрым? Что он рассказывал о князе?

- Говорил, что князь был знатоком тайных знаний, и все свое свободное время посвящал поискам реликвий, оставшихся от первых русичей. Он снискал себе имя трудами в этой области.

- Ярослав был приверженцем магии?

- Да. А как ты догадался?

- Просто догадался. Продолжай.

- Князь исследовал какие-то древние подземелья у Выдубычей. Он нашел там потайные ходы, какие-то комнаты, где были машины. На стенах там было написано, что эти машины служили древним для излечения болезней.

- А где сейчас эти машины? – спросил я.

- История об этом умалчивает. На то она и история.

- Никодим, ты скрываешь какую-то тайну, что-то не договариваешь. Но я не стану допытываться какую. Мир был бы скучен и печален, не будь в нем тайн.

- Он и без этого печален, в нем царит смерть и хаос. Здесь зло всегда сильнее добра, - проговорил Никодим.

- Кто тебе сказал, что сильнее?

- Ты мало прожил в нашем мире, - ответил митрополит. – Здесь Верующих в Создателя, Джеховиха, преследуют, словно злодеев. Их убивают за то, что они другой веры, отличной от христианской. Здесь правит зло.

- Это скоро закончится, - утешительно ответил я митрополиту. – Я, пожалуй, уже пойду. Хотя, ты мне так и не договорил об алмазах в глине.

Никодим улыбнулся и проговорил:

- Того старика звали Фобс, и он называл себя Титаном-девственником. Он говорил, что очень много людей проживают жизнь, не умея насладиться тем, что имеют. Он рассказал мне легенду о человеке, которому друг подарил глиняный горшок и сказал: «Загляни в него, когда тебе будет трудно». Человек спрятал этот горшок подальше, и стал жить, как жил, пытаясь накопить богатство. Уже на склоне лет, глубоко состарившись и будучи при смерти, он вспомнил о горшке. Нашел его и заглянул вовнутрь – и там увидел огромный алмаз.

- А смысл в чем? – спросил я.

- Фобс утверждал, что наша жизнь подобна глиняному горшку. Пока ты не заглянешь в нее поглубже, и не поймешь ее, ты не сумеешь ею насладиться.

- Но это глубинное понимание жизни зачастую лишает человека радости, - сказал я, поднимаясь. – Можно не туда заглянуть, и быть разочарованным до конца жизни.

Митрополит на мои слова не ответил.

Уже на выходе, у дверей, я остановился и громко проговорил, обращаясь к Никодиму:

- А все-таки Иисуса никто не распинал, и копье ваше фальшивое. Джошуа был серьезным проповедником из племени Ессенинс, несопротивленцем. Но был осужден людьми как богохульник, и был забит камнями до смерти. Забит за то, что проповедовал Закон Единого Великого Духа, Джеховиха. Он поклонялся только Создателю, своему Отцу небесному.

Никодим посмотрел на меня растеряно-вопросительно:

- Так может и наша христианская религия ложная?

- И религия ваша ложная, она придумана ложным Богом Луиамонгом, - ответил я. – Но он сейчас брошен в ад. Как-нибудь об этом поговорим.

Не дожидаясь ответа, я торопливо вышел из собора, и направился к библиотеке. Подходя к зданию, я подумал: «Есть ли в глине алмазы - для таких как я?» Но ответа я не знал. Да и не нужен был мне ответ.

В моей келье сидела Юли-Ана.

- Что-то быстро ты себе жеребца выбрала, - сказал я, присаживаясь рядом с ней на лаву. – И что ты думаешь о тысяцком Дмитрии? Твое мнение о нем?

- Нет у меня никакого мнения, - хмуро ответила Юли-Ана. – Абсолютно никакого. Мнение – это политика, а политика – зло, из-за которого многим сносят головы, когда они еще в расцвете сил. Но мне кажется, что этот тысяцкий даже не пописает на нас, когда мы будем гореть. А ты где был так долго?

- Добывал информацию у Никодима. Теперь нужно ее проверить. Возьми факел.

Мы вышли из кельи и прошли по коридору. Пространство в конце коридора было заставлено рассохшимися бочками и поломанными корзинами. Еще какой-то непонятный хлам валялся на полу, а под стеной стояли соломенные тюфяки. И все это покрывал толстый слой многолетней пыли.

Расчистив все это, мы оказались у грубо обтесанной старой двери. Доски были прочными и толстыми, и никакого замка или засова не было. Судя по грязи вокруг дверной коробки, эта дверь не открывалась многие года.

Я нажал на нее, и она легко отворилась. За ней были ведущие вниз каменные ступени. Юли-Ана подняла факел, и вгляделась в темноту.

- Ну, и куда они ведут, эти ступени? – задала она риторический вопрос.

- А вот это я скоро узнаю, - ответил я ей. – Когда вернусь, расскажу. А пока это не твое дело.

- Я с тобой не согласна, - ответила Юли-Ана. – Там может быть часть библиотеки Ярослава Мудрого, а библиотека – это мое дело.

- Здесь мне решать, чье это дело, - категорично сказал я. – А теперь отдай мне факел, и убирайся отсюда. Твоя библиотека находится на втором этаже.

Юли-Ана что-то хотела сказать, но я ее опередил:

- Принеси мне меч и рюкзак с кристаллами.

Через короткое время она вернулась. В свете факела я заметил, как пылало ее лицо от гнева.

- Я спущусь туда без тебя, Юли-Ана. Извини, но так нужно. И не обижайся.

- Я должна идти с тобой, - категорично проговорила девушка.

- Нет, я пойду один, - ответил я. – Это моя история. Я должен спрятать их в одиночку, чтобы они не попали в руки человека, жаждущего власти. Чтобы никто не собрал Ковчег Космон раньше Валиуса, когда он придет в этот мир. Ибо сила, таящаяся в нем, выходит за пределы законов природы и понимания человека. Когда придет время, то мы соберем эту конфигурацию и узнаем тайну. А пока дежурь у двери, это твоя история сегодня.

Согнувшись, я проскользнул в дверной проем, и начал медленно спускаться по ступеням, устремив взгляд в темноту, за границу факельного света.

Я даже не догадывался, что ждет меня впереди, там внизу. Какая там ютилась забытая тайна князя Ярослава? И была ли вообще какая-то тайна?

Не видя толком ни стен, ни ступенек, я спускался все ниже и ниже, держась одной рукой за шатающиеся перила. Здесь было холодно, сыро и пахло плесенью. Где-то вдалеке слышалось капанье воды – угнетающее и равномерное. Я спустился еще дальше вниз, и уперся лбом о стену.

Я провел ладонью по стене, и почувствовал легкое теплое покалывание. Оно сильнее ощущалось возле линий, которые еле заметно проступали на стене. Очевидно, что здесь была запечатана дверь. И здесь логично было бы применить силу, которую нужно было где-то взять. Кончиком своего меча я дотронулся линии и почувствовал слабую пульсацию стены. Я стал проталкивать меч глубже, пока не проткнул стену насквозь. Такую же манипуляцию я проделал в других местах, - по воображаемому периметру двери.

Стоя у стены, я ощущал присутствие силы, запечатавшей эту дверь. Мой меч пульсировал и подергивался вместе с моей рукой. Я попытался его просунуть сверху вниз. Сначала шло легко, но потом меч уперся во что-то твердое и застрял. Пришлось приложить больше силы, чтобы выдернуть его. Тяжело дыша и чувствуя, что весь взмок, я еще раз попытался подковырнуть мечом дверь, используя всю свою силу. Ничего не получалось. Я постоял несколько минут: отдыхая, собираясь с силами, размышляя и пытаясь успокоиться. Я точно знал, что эта дверь ведет в нужное мне место. Но за ней могло быть все что угодно. Если я ее открою, то оттуда что-то может выпрыгнуть и напасть на меня. Но, с другой стороны, уже прошли столетия с того времени, когда она запечатывалась. Скорее всего, ловушка будет иного характера. Вполне возможно, я открою дверь, и ничего не произойдет. А может мне остаться на этом месте? И просто забросить в открытую дверь этот рюкзак с кристаллами?

Я уперся в дверь обеими руками и толкнул ее. Она противно скрипнула и легко распахнулась. Я стоял и смотрел на темный туннель за ней, который расширялся. И там плавали неясные темные очертания, и что-то мерцало. Я подождал с минуту, а потом шагнул за дверь. Никто не выпрыгнул и не напал. Только сзади внезапный порыв воздуха захлопнул дверь. Я пошел вперед. Навстречу мне подул теплый воздух, который окутал меня. Может мне послышалось, но вдали что-то захрюкало, и я выдернул меч.

Пройдя немного, я попытался выстроить некую логическую схему, но тут заметил стоящие вдоль стены прогнившие ящики. Присмотревшись я понял, что это были гробы с костями. Вскоре туннель закончился, и передо мною была квадратная комната с крестами на стенах, из которой направо и налево вели коридоры. Интуиция подсказывала мне, что следует идти налево, хотя здесь любое решение было не лучше другого. Я пошел налево.

Везде была паутина, пыль и мелкие твари, разбегающиеся в разные стороны. Я осторожно двигался в кромешной тьме коридора, улавливая далекий крысиный писк. Всем своим существом я чувствовал тепловое излучение каменных стен и горячие воздушные потоки. Вдали я различил голубоватое свечение, которое указывало на некую магическую силу. Я осторожно приблизился к нему, но сияние как будто удалялось дальше по коридору, окутывая стены мерцающей пеленой. В стенах располагались темные ниши. Я приблизил факел к одной нише, пытаясь рассмотреть внутренность этого странного углубления. Дрожь пробежала по моему телу, и я отскочил назад. Господи! Живых нужно бояться, а не мертвых! Свет факела упал на скелет, сидящий в нише. Склеп какой-то, похоронная камера. Скелет безмятежно восседал в позе «лотоса», оплетенный паутиной. Я сразу немного оторопел, но потом напомнил себе, что это всего лишь человеческие останки. Я поднял факел высоко над головой и посмотрел вперед по сторонам. Впереди, в стенах, было множество таких ниш, и все они были заполнены скелетами. Я пошел вперед, в молчаливую темноту. Мне казалось, как скелеты поворачивают головы за мной. Жуть какая-то…

Медленно продвигаясь вперед, я вдруг ощутил покалывание по телу, - срабатывала магическая защита. Конец коридора заканчивался арочным проемом. На нем, к моему удивлению, не было паутины.

Проскользнув в проем, я очутился в просторном помещении с высоким потолком и прохладным воздухом. По периметру, опять же, находились ниши. Но здесь они были заполнены не скелетами, а золотыми саркофагами, украшенными сверкающими камнями. Я не стал близко подходить к ним, а рассматривал издали. Я точно знал, что в одной из ниш находится Ковчег Завета, но он меня не интересовал…

На противоположной стороне комнаты мой взгляд упал на деревянную дверь, сквозь рассохшиеся щели которой пробивался слабый свет. Я приблизился к ней, и дверь со скрипом самостоятельно открылась. Я споткнулся на пороге, и плюхнулся лицом в пыль на полу. Дверь захлопнулась за мной, действуя совершенно самостоятельно. Лежа на полу еще какое-то время, я попытался сдержать рвущееся из груди сердце. Потом я поднялся, подхватил факел, и стал осматривать комнату. Комната была уютной и чистой. Вдоль стен стояли шкафы с книгами, между ними деревянные столы. Книжные полки тянулись вдоль стен – пустые, если не считать нескольких полуистлевших пергаментов. В некоторых местах на стенах были прикреплены факела, которые я поджег, а свой на время притушил. При ярком свете я заметил огромный стеллаж, на котором стояли метровые книги, в потресканной от времени коже. Тисненные буквы на коже были на непонятном санскрите.

Весь этот зал вызывал у меня стойкое ощущение нереальности происходящего. Я был уверен, что это не сон, но уже начинал сомневаться в своем здравом рассудке. Мне было понятно, что здесь присутствовало не обычное колдовство, а священная защитная магия. Эта магическая энергия пульсировала от круглого стола, покрытого скатертью. Я был не столько напуган, насколько заинтригован. Потому как скатерть украшали вышитые религиозные и геральдические символы, а по краям она была усеяна замысловатыми рунами.

Посреди скатерти красовался огромный трезубец, на котором стояла большая серебряная чаша. Она захватила мое внимание и не отпускала, притягивая к себе. Я склонился над ней для изучения. Чаша была пустая, и я уже знал, что делать. Я развязал свой рюкзак и положил кристаллы-флэшки на стол. Потом, немного подумав, положил их вовнутрь чаши. Ослепительный свет резко вспыхнул в комнате, и начал быстро пульсировать – то исчезая, то появляясь. Я ощутил нечто странное, что невозможно было определить, но от чего было трудно дышать. И это нечто надавило на меня, что я едва совладал со своим телом, которое задрожало, словно в лихорадке. Под ногами раздался грохот, который озадачил меня, а за ним последовал полный боли вопль. За воплем – скрежет металла о камни, потом змеиное шипение сменилось криком птицы и противным визгом. У меня уже не было никаких сомнений, что в этом месте противодействовали две разные магические силы. Я чувствовал, что мои мысли сбиваются и мнутся от возникающих вопросов, которые я не мог разрешить. Я бросил прощальный взгляд на чашу с кристаллами, и начал отходить к двери. Со стены я прихватил свежий факел, а свой задвинул на его место.

Я вышел за двери и решил возвращаться тем же путем, которым пришел сюда. Возле ниш со скелетами я мысленно попросил их охранять кристаллы – до возвращения в этот мир Валиуса, или меня...

Я осторожно пошел по коридору, держа факел на вытянутой руке перед собой, и стараясь не цеплять камни. По моим расчетам я уже должен был войти в квадратную комнату с крестами на стенах, которую проходил ранее. Но комнаты не было, а дальше по коридору я увидел валяющиеся кости вперемешку со ржавым оружием и истлевшей одеждой. Это был не тот коридор, по которому я проходил. Я попал совсем в другое место.

Потянуло затхлостью, смешанной с запахом пыли и высохшего мяса. Я стал цепляться ногами за какие-то металлические кубки, лопаты, цепи и еще какой-то древний хлам. Опустил факел, чтобы подсветить дорогу, и у стены увидел череп. Он был раза в три больше обычного человеческого. Судя по размерам, он принадлежал гиганту, - роста метра три, не меньше. Я присел на корточки перед ним: такое открытие следовало обдумать. Основание черепа имело гладкий срез, как будто его шлифовал мастер-ювелир. И уж чем-то очень-очень острым ему снесли голову. Снесли не в этом туннеле, потому как он для этого гиганта был очень низким. Ее сюда, скорее всего, просто подбросили.

Дальше стена коридора была украшена затейливой мозаикой, которая неплохо сохранилась. Мозаичные картины, выложенные из отполированных камушков, среди которых было немало полудрагоценных, изображали воительниц с натянутыми луками и стрелами в руках. Часть мозаики осыпалась под давлением грунта, продавившего каменную кладку. На полу, под этим местом, лежала груда камней и осыпавшейся земли. Уцелевшие амазонки-воительницы смотрели с мозаики вниз, на обветшалый и пустой коридор, словно были недовольны его состоянием.

Немного впереди, справа, валялась дверь, которая как будто была сорвана с петель хорошим взрывом. Я вошел в проем, решив пойти этим путем. Пошел по коридору очень быстро, потому что факел мог скоро догореть, а мой путь, скорее всего, был ложным. Коридор извивался, плавно поворачивал, часто петлял, заставляя меня делать метки на стенах. Я уже начал было пугаться своей дальнейшей участи, но удача все-таки улыбнулась мне. Я вошел в квадратную комнату, с крестами на стенах. Только я вышел не с левого коридора, в который вошел, а с правого. С того, который находился рядом. Дальше все было делом техники, и нескольких минут времени, половину из которых я простоял в раздумьях. Теперь я впервые почувствовал себя свободным, - свободным от мира, лежащего передо мной, о от обязательств, данных принцу Атлантиды. До этой минуты моя жизнь была подчинена цели, связанной с кристаллами. И вот теперь дело сделано: флэшки находятся в безопасности, а впереди меня ждет неизведанный мир старой Руси, который я давно мечтал увидеть.

Когда я поднялся наверх, то пыхтел, как кузнечные меха. Юли-Ана терпеливо ждала меня у двери. Посмотрев на меня, она облизнула сухие губы и пожала плечами. В ее взгляде смешалась радость и тревога.

- Я больше не играю в твои игры, - устало проговорила она, и пошла в свою комнату.

- Больше никаких игр, - крикнул я ей вдогонку. – Подожди!

Юли-Ана остановилась у своей двери, но не повернулась ко мне. Я подошел сзади и сказал ей то, что должен был сказать:

- Не волнуйся, я надежно спрятал кристаллы. Мы исполнили свою миссию.

- У меня скверное предчувствие. Самое обыкновенное скверное предчувствие, Алексус.

- Придет время… пройдет много времени… и мы достанем из этого подземелья то, что принадлежит нам по праву. Но это уже будет в другой жизни, и в другое время…

- Ты опять смеешься надо мной?

- Нисколько.

- Но у тебя опять это лицо сказителя-писателя, Алексус, - она повернулась ко мне. - У тебя такое выражение, будто ты хочешь рассказать мне одну из своих старых историй.

- Интересно ты сказала: «Лицо сказителя». И что оно означает?

- Это как будто ты сдерживаешь себя, чтобы не чихнуть, - ответила Юли-Ана. – Это, наверное, из-за пыли, которой покрыты твои придуманные сказки.

- Ты права. Только я ничего не придумываю. Эти сказки родились очень давно, вместе со мной и с этим миром. Спокойной ночи, Юли-Ана.

- Спокойной ночи, небесный капитан.

Глава 5: 7 апреля 1240 года

Большую часть этого утра я провел в философских размышлениях и солдафонских умозаключениях. Во все свои времена Киев тонул в распрях и склоках, но в тоже время это был древний и загадочный город. Его история напоминала мне бездонный колодец, наполненный мутной водицей. Я шарил по его темным глубинам, пытаясь отделить факты от домыслов, и найти хоть какую-то часть истины. Но это оказалось невыполнимой задачей, потому как его ранние истории слагались с оглядкой на его будущих правителей.

С такими мыслями я поднялся на второй этаж, в библиотеку. Здесь я собирался найти то, о чем размышлял. А главное – исторические материалы для утоления моего любопытства, чтобы хоть немного разобраться в прошлом этого города. Только теперь я учуял, как здесь пахло пылью и годами. Несмотря на трепет огня в каменном очаге, большой зал библиотеки заполнял холод. Слева в углу на высоком табурете восседала Юли-Ана, склонившись над огромным потрепанным фолиантом. Солнце, проникая сквозь высокое окно, освещало желтые страницы этого манускрипта, разложенного на массивном столе. Еще на столе горело несколько лучин, от которых валил черный смоляной дым. От дыма ее глаза слезились, но она продолжала читать, бурча что-то себе под нос.

За соседним столом сидел библиотекарь, разложив перед собой чернила и пергамент. Было видно, что его переполняло осознание собственной значимости, почтения и благовения. Он важно перебирал стопку листов, исписанных монахами.

Когда я подошел к нему, он проговорил:

- Ну что, Алексус, обживаешься в нашем развратном доме?

- А я почему-то считал, что нахожусь в обители добродетели и учености, - ответил я.

- Ну да. Только так было давно, еще во времена князя Ярослава. А сейчас… Один слепец истово слушает другого – с очами мертвеца. Все тем и занимаются, что антихриста ждут с минуты на минуту. Старые пророчества уплывают, да новые отчего-то не появляются. Мы тут сидим, а настоящая история творится за стенами, в городе. Когда-то из этого собора управляли всей Киевской Русью. А сейчас здесь кроме этой библиотеки ничего ценного не осталось.

- Но мир непрерывно меняется и обновляется, - ответил я. – Это все естественно. И все относительно в этом мире…

Библиотекарь как-то сочувственно посмотрел на меня.

- Ну да. Весь мир торгует, процветает и богатеет. Нам нужно брать с них пример. А что мы умеем делать, кроме как книги переписывать?

- Ну, тогда вам нужно более плотно заняться книгами, и обеспечить ими весь мир - ответил я ему. – И поинтересоваться, что происходит там, за границей. Нужно обратить внимание на новые книги. А то вы по старинке переписываете старые фолианты, как будто весь мир держится на одном древнем знании.

- А ты зришь в корень, чужеземец, - проговорил Никифор. – Но мы не только переписываем всякое старье, но еще и зазываем сюда монахов из многих восточных стран, как будто мало у нас собственных прекрасных переписчиков и знатоков греческого и арабского. Так еще беда, что среди этих заезжих монахов мужчин гораздо меньше, чем кажется. Господи, упаси меня от подробностей, и да не отсохнет мой язык рассказывать такие непотребности.

- А насколько у вас богата библиотека? – поинтересовался я, чтобы сменить тему разговора.

- В нашей библиотеке больше книг, чем в любой другой библиотеке мира, - ответил библиотекарь. – Библиотека Рима покажется тебе библиотекой ребенка, долбающего азбуку. Это единственный наш светоч, намного превосходящий даже все библиотеки визирей Каира и Багдада. Только библиотека Триполи еще как-то может своей наполненностью сравниться с нашей библиотекой. Только здесь не все книги, большая часть находится в Лавре.

- Так и в Лавре сидят переписчики? – спросил я.

- Да, сидели до недавнего времени, - ответил Никифор. – Но хан Батый своим вторжением напугал их, и абсолютное большинство разъехалось по домам. Но у нас хватает своих переписчиков, обученных письму. Да и ты, я вижу, тоже обучен. А какие книги ты читал?

- Уже не помню. А это важно?

- Для меня важно.

- А я думал, что смысл в другом, - сказал я. – Я всегда пытался понять, что происходит с людьми, живущих среди книг, в книгах, ради книг. И еще очень важно, что они говорят о книгах.

- Это верно, - сказал библиотекарь, впервые улыбнувшись. – Мы живем ради книг. Это самое приятное из занятий, в этом беспорядочном и жестоком мире.

- Да, это так. Я пойду, с девушкой поговорю.

- Иди, если не хочешь больше говорить.

Но вместо того, чтобы подойти к Юли-Ане, я пошел в сторону монаха, который сидел в противоположном углу. Перед этим монахом лежали неровные кипы листов пергамента – все исписанные, перечеркнутые и испещренные пометками. На краю стола лежал лист с рисунком. Издали рисунок было не рассмотреть, и я подошел поближе. На листе была нарисована древняя карта земли. Карта мне была понятна, только был непонятным материк Пан – между Азией и Америкой, в том месте, где находились японские острова. Какое-то время я стоял, рассматривая рисунок.

Потом я спросил монаха, указывая на карту:

- Что ты можешь сказать о материке Пан?

- Даже не знаю, что тебе сказать, - ответил монах. – Но на одной из карт, которые я видел раньше, он назывался Атлантидой, Атлантис. Этот материк был разрушен Богами, около двадцати тысяч лет назад. Я уже не могу припомнить, в каком порядке собирали мы факты, относящиеся к этому периоду истории, но я помню, что вначале мы испытывали глубокий шок от прочитанного.

- А ты можешь показать мне те книги? – спросил я монаха.

- Не могу, их забрали Хранители. Скорее всего, они находятся в подземелье Михайловского собора. Или в Лавре. Я не знаю.

Монах поднял лист с рисунком, под которым был другой рисунок, и проговорил:

- На этой карте уже нет материка Пан, который назывался Атлантидой. Это карта после Всемирного потопа.

Я посмотрел на этот рисунок и сказал:

- Да, здесь уже нет материка Пан, а Америка называется Гуатамой. Появилась Виндю, которая, скорее всего, является Индией. Джаффет – это Китай. А Хелеста?

- Это земли Греции, Турции и Киевской Руси, - ответил монах. – Но это я так думаю. Ты извини, но мы узнали только небольшую часть древней истории, в которой пытались разобраться. Во многих картах и графиках мы так и не успели разобраться. Мне до сих пор непонятно, как вообще мы уяснили суть дела за такой короткий срок. Уже потом, заново рассматривая все эти зарисовки, мы многое уточнили и переосмыслили, хотя многое все же осталось загадкой для нас. Лично я просил Хранителей объяснить все документальные свидетельства гибели материка Пан, то есть Атлантиды, и чтобы они предоставили миру информацию о той катастрофе, чтобы наше предостережение миру стало более убедительным.

- И что ответили Хранители? – спросил я.

- Сначала они потребовали полный отчет о наших расшифровках всех записей, а потом приказали нам забыть про это мифотворчество.

Я посмотрел внимательно на монаха, а потом спросил:

- А ты сам что думаешь обо всем этом: исчезновении материка Пан, Всемирном потопе, переименовании континентов после него, и вообще о той сгинувшей древней цивилизации.

- Из всего того я сделал вывод, что их научные и технические познания значительно превосходили наши, хотя они редко применяли их на практике – только в случае необходимости. Я сужу по увиденным зарисовкам их городов, архитектурой которых я был поражен. Перед катастрофой у них отсутствовали биологические предпосылки семейной жизни. Но семьи они все же создавали, и даже весьма многочисленные, - но только ради удобства и интеллектуального общения.

- Прямо как ангелы на небесах, - заметил я. – А как у них строилось общество?

- На равноправии, - ответил монах. – Торговля процветала, в том числе и между городами, а деньгами служили небольшие плоские жетончики из дорогих камней, помеченные точками. Сельское хозяйство, а особенно животноводство, играло важную роль. Добывалась руда, выплавлялся металл, существовало много различных производств. Еще они много путешествовали, но массовые переселения случались редко – только во время колонизации, когда они завоевывали новые земли. Атланты сумели пережить самые разнообразные геологические катаклизмы и смещения земной коры. Но они не сумели пережить гнева Богов.

- Об этом тоже было написано? – спросил я.

- Да.

-Ты можешь рассказать об этом?

- Не очень хочется, - ответил монах. - На последних картах было отмечено, как откалывались и перемещались огромные куски материка Пан. Смещение пластов земли привело к катастрофическим последствиям. Многие города были разрушены до основания, некоторые опустились на дно океана. Может, эти каменные мертвецы до сих пор стоят на дне океанского мрака.

Мне захотелось что-то сказать этому странному монаху, но слова застыли у меня на губах. Я не мог спокойно реагировать на эту информацию, эти переживания ранили меня особенно глубоко, и от них невозможно было излечиться. Я как бы снова переживал ту боль и ужас. Хотя я понимал, что их Атлантида — это не та Великая Атлантида, откуда я недавно переместился.

А монах продолжал:

- Многовековая пропасть отделяет нас от того времени, но меня и теперь пробирает мороз по коже, когда я вспоминаю описание той войны Богов против людей. А особенно то чудовищное разрушение материка – разрушение на молекулярном и атомарном уровнях. Так там было написано. А еще там было написано, что ранее все континенты были частями единого материка на земле. Но в одно время они оторвались от него под действием мощных центробежных сил, и дрейфовали в разные стороны по вязкой поверхности земной мантии.

Монах о чем-то подумал, и продолжил:

- Тут так все перепутали, что нужны целые годы, чтобы навести порядок. Вот и приходится целыми днями раскладывать все по своим местам. Но в основном этим занимается Никифор, а мы ему подсобляем.

Намного позже я убедился в правдивости слов монаха. Я видел, как Никифор целыми днями листал рукописи в главном зале библиотеки. Иногда я видел его гуляющим в саду собора, без всякой видимой цели. И как я заметил, руки его вечно были перепачканы книжной пылью, позолотой с икон и желтизной лечебных трав. По ночам иногда я видел его наблюдающим за звездами. Загадочным человеком был этот Никифор…

Глава 6: 9 апреля 1240 года

Прошло два дня, которые я посвятил изучению старых рукописей и карт. Но вскоре мне это порядком надоело, и мы с Юли-Аной решили прогуляться по городу.

Стражник у соборных ворот провел рукой по своей макушке, растрепав в волнении свои редеющие волосы, и медленно повернулся ко мне.

- Тут давеча спрашивали о вас.

Я с любопытством посмотрел на него и улыбнулся. Но улыбку, скорее всего, вызвали не его слова, а его забавный вид.

Стражник опять поскреб голову и переступил с ноги на ногу, как бы решаясь на какой-то героический поступок.

- Вчера ко мне подходила одна старуха, очень похожа на сумасшедшую. Она разговаривала сама с собой, топчась на месте. Потом спросила о двух незнакомцах, недавно появившихся в соборе. И ей как будто было все равно, что я ей отвечу. Она куда-то торопилась, но все повторяла, что ей нужно их дождаться. Потом жалобно скулила и умоляла, чтобы я отвел ее к вам. Но в конце, что-то бормоча себе под нос, ушла в сторону Подолии. Но перед уходом она все же сказала, что ждет вас в таверне «Свинячая Голова». И зовут ее Брона.

- А ты уверен, что ей были нужны мы? – спросила Юли-Ана.

- Да. Она точно описала вашу наружность, назвала ваши имена, и указала время, когда вы появились в соборе.

После этих слов стражник развернулся, и пошел за ворота. А мы принялись гадать, кем могла быть эта старуха, и почему она искала нас.

- Ситуация усложняется, - сказала Юли-Ана. – Спустимся завтра на Подолию, и найдем эту сумасшедшую. Если ты не против, конечно.

- Я не против, конечно. Вот с утра и займемся ее поисками.

Ранним утром следующего дня мы вышли из здания библиотеки, в котором проживали. На пути к воротам мы зашли на кухню плотненько подкрепиться, так как уходили на весь день. Выхлебав по кружке теплого молока, мы мигом взбодрились. Большой очаг в дальнем углу уже пылал, как кузнечная печь: в нем пеклись утренние хлеба. Краем глаза я заметил, как с тыльного входа зашли два козопаса, и стали мяться у дверей. Один из поваров улыбнулся мне волчьей пастью, сгреб со стола остатки вчерашней еды и украдкой сунул козопасам. Потом подошел ко мне, и как бы оправдываясь проговорил:

- Они сыны Божьи. Иисус рек, что все будет тебе то, что дашь сирому.

Я улыбнулся ему, не зная, что ответить. Но покормил он нас хорошо, хотя сирыми мы не были…

Следуя указаниям стражников, охранявшим вход в собор, мы уверенно пересекли площадь и свернули на пыльную улочку, наклонно спускающуюся к Днепру, к речному порту. Была суббота, обычный базарный день.

Спустившись вниз, мы прошли улицу Ткачей, потом громыхающую молотками Бондарную, наконец Торговую. Воздух здесь был пропитан запахами свежей рыбы, прокисшей капусты и медовухи. В этом припортовом районе шастало множество моряков и дружинников. Некоторые из них были заняты делом, но абсолютное большинство слонялось в поисках приключений и развлечений.

Улицы вдоль Днепра была отлично приспособлены для такого рода времяпрепровождения – таверны, кабаки и постоялые дворы располагались здесь буквально на каждом шагу. И потому здесь еще скопилось множество отдыхающих княжеских дружинников, многое повидавших на своем веку, и ищущих себе новых впечатлений. Шагая по этой улице, мы с Юли-Аной нет-нет, да и ловили на себе их удивительные взгляды. И трудно было определить, они глазели на нас, или на наши метеоритные мечи.

- Похоже, что все они глазеют на тебя, - сказал я, улыбнувшись Юли-Ане.

- Но хоть ты не глазей на меня, - сердито ответила она. – И, кстати, что ты видишь, когда смотришь… на меня?

Моя улыбка сменилась безудержным смехом.

- Золотую корону из лавровых листьев, меч, посох нищего и кучу народа, глазеющего на твой погребальный костер…

- Ну, ладно, хватит - перебила меня Юли-Ана обеспокоенным голосом.

Но меня было уже не остановить:

- Но чаще всего вокруг тебя мне видятся молнии. Одни бьют в тебя, а другие вырываются из тебя.

Юли-Ана одну из своих молний бросила в меня.

- Хорошо, закончили, - сказал я. – А то сейчас заблудимся.

Пройдя еще немного, мы свернули налево, как и говорили стражники у соборных ворот.

На этой улице располагались огромные кузницы, где умельцы ковали всякое оружие и защитные кольчуги. И как я заметил, все кузнецы были в каком-то возбужденном угаре. Сотни кузнецов носились очертя голову, кричали, колотили молотками и дулись у горнов. Здесь витал страх. Осознанный страх перед нашествием монгольской орды.

- Что здесь происходит? – спросила Юли-Ана. – Даже в брусчатке ощущается напряжение.

- Ты, наверное, забыла, но на пороге стоит война, - ответил я. – Город этого еще не ощущает, но кузнецы хорошо понимают весь этот ужас нашествия орды. Они лучше всех понимают, что если монголы войдут в Киев, то все горожане будут уничтожены. И они в том числе…

Юли-Ана рассеяно кивнула мне, а сама продолжала изумленно смотреть по сторонам, пока мы шагали по улице. И все это время нас сопровождала какая-то удивительная протяжно-печальная мелодия.

За кузницами и оружейными мастерскими улица расширялась, и на этом участке она была уложена каменными плитами. Кривые переулки по бокам, правда, были истоптаны в грязь и усеяны мусором. Дворцов здесь не было, но многие дома были довольно таки большими, и крыты глиняной черепицей. Но они стояли как попало, и где попало. Никто не придавал значения тому, как растет и развивается город. Улицы шли во всех направлениях сразу. Потом стали попадаться лавки с прилавками, на которых громоздились груды всевозможных товаров: одежда и крам, старые книги и чернильные приспособления, горшки и сапоги. Я с любопытством разглядывал все это, подмечая, что Юли-Ана делает то же самое. Вскоре наша улица вышла на огромную площадь, где проходила субботняя ярмарка.

Жизнь на площади била ключом, причем ключом этим был всеобщий торг, без остатка поглощающий жителей и гостей города. Всем было известно, что на Подолии можно отыскать любой товар. А поскольку это не было преувеличением, то хождение по лавкам было своеобразным развлечением. Как площадь, так и прилегающие к ней улицы, буквально кишели торговцами, спорившими с будущими покупателями своих товаров. Они продавали глиняные горшки и кувшины, чулки и шляпы, лопаты и заколки для волос, сумки, корзины, чайники, веревки, ножи, судовые снасти, гвозди и болты всех размеров, инструменты и еду. Привлекательные пышногрудые продавщицы, одетые в яркие вышиванки, громогласно обещали хорошие скидки. Они без труда могли любого убедить, что красоту и счастье можно купить всего за несколько гривен. Еще создавалось впечатление, что здесь торгуют всем и вся. И многие пытались обменять свое старое барахло на более новое, или хотя бы немного лучше. Отовсюду раздавались крики торговцев: товар рекламировали, яростно торговались и безбожно обманывали друг друга. Повсюду шастали рыбаки и грузчики, а также одержимые жаждой денег типы, готовые добывать гривны как правой рукой, так и левой. Здесь совершались многие грешные дела, с торговлей никак не связанные.

По центру торговой площади раскинулась внушительная лужа, воняющая навозом и пенящаяся от конской мочи. В луже плескались воробьи, а вокруг нее возилась ватага оборванных и грязных ребятишек, пускающих лодочки по этой вонючке.

- Дети – будущее любой нации, - поймала мой взгляд Юли-Ана. – И судя по этим детишкам, оно будет вонючим и грязным.

- Ты совершенно права, - отозвался я. – Но о будущем нужно заботиться. Умыть, накормить, воспитать и обучить. И тогда твое будущее будет обеспечено. Но этим постоянно нужно заниматься.

- Ну, по крайней мере, не нам, - отмахнулась Юли-Ана. – У нас в этом мире уж точно нет будущего.

- А, ну да. Я забыл.

Юли-Ана