# Рекрутинг

Митрий Волчек

Эта книга – совокупность историй без номинального начала. Словно выглянув из окна пыхтящего паровоза, мы встречаем героев с раскрывающимися иконками над их головами. Их путь пролегает через лучшие инструменты в наличии – фобии, гротеск, комедию, фантасмагорию и тривию, и остается где-то позади. Поиск и отражение от каждого персонажа двигаются с нами вглубь глобальной повседневности, позволяя привязать этот роман к описанию судьбы и наследия современной социальной жизни.Книга содержит нецензурную брань.

Редактор Сергей Барханов

Корректор Сергей Ким


© Митрий Волчек, 2026


ISBN 978-5-0069-1897-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## К читателю

В России, конечно же, потрясающе жить. Ты можешь идти широкой поступью, делать дело, как взбредёт в голову, а результат окажется самым неожиданным. Этот роман, а может быть, притча – прозаическая ода самой загадочной профессии современности – социологии. Сей труд можно понимать как учебник, его вот-вот одобрят в министерствах науки и образования, и обязательно в рамках дисциплины «обществознание» неокрепшие умы русскоязычных школьников будут о него спотыкаться. А потом и в магистратурах всяких политологий, чтобы долго не объяснять студентам, чем социология отличается от антропологии и опросов общественного мнения, для скорого и приятного понимания топика им можно и нужно будет всучить эту книгу. Здесь нет ответов на все волнующие вопросы. Почему взрослые люди занимаются этой «хернёй»? А зачем это и куда потом пойдёт? Можно ли считать учёными гуманитариев? Чем полезна социология и как может навредить? Стоит ли доверять поэтам-песенникам? Зато, где-то в книге скрыт ответ на самый важный двойной вопрос: как легко разбогатеть и найти спутника жизни без СМС и регистрации? Книга написана в игривой форме, только чтобы сделать кассу и вернуть в литературу жанр пародии и комедии.

Это также рассказ о России, со всем пафосом, апломбом и уважением. В книге вы часто встретите неологизмы наравне с давно забытыми формами речи: «поле», «полевая работа», «дизайнерка», «кейс-стади», «апломб», «чревовещание». По этой причине суть предложения может оказаться запутанной. Не пугайтесь, это делается в том числе и для того, чтобы скрыть отсутствие этой самой сути, – приём, которым большинство моих коллег активно пользуются. Но чтобы попасть в перечень монументальных трудов по социальным наукам, мы должны давать собственные определения, изысканно жонглировать теориями, цитировать великих и приводить множество высосанных из пальца примеров. Иначе никто не будет ссылаться на труд, восторгаясь нашей терминологией или опровергая ради собственной квазинаучной деятельности. Поэтому дадим всё же определение некоторым неясностям, вот хоть полевой работе.

Таковой принято называть процесс сбора материала, ключевых данных, на которых затем и базируются всяческие умозаключения о функционировании общества. Лучшая версия полевой работы – командировка в другой город или страну – подразумевает знакомство с новыми людьми, группами людей и последующее их описание вместе с прогнозами или обоснованиями различных локальных явлений через более масштабные, известные процессы в стране и мире. Мы же с вами, запрыгивая на ступеньку условного дирижабля с перпетуум-мобиле, прокатимся по горам страны гор, по дальневосточным, забайкальским степям, по средненькой Волге, по Черноземью и Черноморью и, конечно, по Петербургу с Москвой. В каждой из сторон страны мы познакомимся с реально нереальными случаями из практики социологов, услышим истории людей, которые всегда находятся в тени истории, но чья роль невероятно важна для непрекращающейся летописи.

Еще это сексоцентричный труд. Здесь очень много традиционного, но базирующегося на внутренних разногласиях и перверсиях автора, а самой главной перверсией у него является чувство юмора – ну вот, чем богаты, тем и рады.

Автор книги проработал более двадцати лет в сердце социальной науки страны. Вы, надеюсь, его не узнаете, потому что если узнаете, то захотите применить к нему насилие, проще говоря – побьёте, потому что здесь точно есть кое-что о вас, какие-то кусочки наверняка навеяны общением с вами или слухами про вас. Но автор не ставит целью просто вам нахамить. Автор всех вас любит, поскольку вы являетесь плодом его не совсем здорового воображения. Для защиты в суде редакторы обязали написать следующее: «Все совпадения случайны, а все герои вымышлены».

Пусть так и будет.

## Книга первая

### Часть 1. Махачкалинский шаффл

#### Глава 1. Полевой десант

Никто ничего не говорил уже более минуты. Идиотское молчание разбавляло чавкание Юры, который в третий раз за утро налил себе незаправленного бараньего бульона. Справа от него за столом сидела Вика и искоса, сжав тонкие губёшки, агрессивно, как зверёк, посматривала на Большую Лю. Ситуация получалась неловкая, и тем не менее четвёртый человек за столом – Леонид Казарцев – чувствовал себя в своей тарелке, в то время как в его тарелке оставались кусочки белка отваренных ещё по приезде в Махачкалу яиц. План у Лёни был простой, по крайней мере таковым он был прорисован в его голове: разделять и властвовать. Разосрать всех сотрудников социологического центра, чтобы потом снизойти до справедливого и очень очевидного решения, раздав каждому по мере его интеллектуальных способностей и всех помирив. Актом примирения он наконец смог бы зарекомендовать себя подающим надежды руководителем малых и средних академических структур и в ближайшем будущем заявить об амбициях таковым стать.

Подающий надежды, перспективный научный сотрудник Леонид Дмитриевич был из хорошей семьи – во всяком случае, так он сам описывал своё происхождение. Вместе с хорошими манерами, такими как говорить «спасибо», выходя из-за стола, или подавать женщинам, спускающимся из маршрутки, руку, он впитал в себя кучу комплексов и совершенно неадекватных ожиданий от окружающих его людей. Ему постоянно казалось, что его авторитет ставят под сомнение, что с ним постоянно хотят спорить, что ценность его мыслей каждый раз нужно доказывать силой. Одновременно Леонид запросто раздавал авансы в счёт чужой работоспособности. Стоило кому-то одолжить господину младшему научному сотруднику полташ до получки, как тот искренне проникался уважением, а если девушка обладала немного большим сексуальным аппилом, чем сватья баба Бабариха из сказки Пушкина, то она моментально становилась многообещающим академиком и адекватным собеседником, несмотря даже на глубинную скучность и, будем откровенны, императивную тупизну. В своих мечтаниях перед сном он видел себя в обличии серого кардинала, а когда посреди разговора вспоминал о своём выдуманном превосходстве, то начинал щуриться, пытаясь заглянуть людям в душу, достичь её дна и показушным образом брезгливо оттуда удалиться. Внешне же Леонид был, без сомнения, симпатягой; правильных черт лица ему недоставало, но и кривой нос, и немного косоватый взгляд в сочетании с карими глазами и общей блондинистостью создавали лучезарный эффект неопасного человека, доброго по своей сути и отчасти лошка.

Сейчас же, в кругу обиженных друг на друга коллег, сев с чашечкой чая, по конспектам Баскова запивая им варёные яйца, он начал читать собравшимся в комнате нотацию. Леонид выговаривал, как важно соблюдать правила коллективного труда, что уважение не может быть построено в одностороннем порядке, а сенситивные темы могут быть у людей не только с тонкой душевной организацией, но и с достаточно прямолинейными мизантропскими наклонностями и/или/то есть фригидностью.

Ещё вчера он в отдельном разговоре с Юрой намекнул, что женская часть их трудового союза не выполняет кухонные обязанности, но когда Юра на правах руководителя экспедиции сделал, как и ожидалось, грубое замечание девочкам, «второй по старшинству» сел с ними на кухне и начал сетовать, что так поступать нельзя, ведь лидера характеризуют выдержка, справедливость и тонкое чутье, а женщина для нас в первую очередь кладезь мысли, оплот социологического метода и товарищ, а только потом посудомойка. Всё это Леонид говорил достаточно выдержанно, с паузами, справедливо указывая на недостатки Юрия, тонко чувствуя, где достаточно просто крякнуть, а где следует ввернуть аргумент. Со временем, думал автор поддерживающих мыслей, такое поведение приведёт к изнеможению от любви и уважения к нему.

* * *

Возможно, стоит вернуться немного назад. В социологическом центре, в котором работает описываемая компания, было принято решение о диверсификации иерархических парадигм, и старый добрый формат руководства проектами, в частности длительные командировки, перестал существовать. «Старый добрый» означало общее равенство, ничем не разделённый функционал – иначе говоря, все делают всё, ну или сами между собой договариваются, кто за что отвечает; зарплаты при этом были примерно одинаковыми, и в таком творческом и дружелюбном формате всем работалось достаточно легко. Легко и бестолково. Наступила рецессия, все «замечательные» зарубежные проекты из страны ушли. С ними покинули родину и баснословные для профессии социолога зарплаты. Борьба с иноагентами наверняка для кого-то оказалась эффективной, вероятно, какого-то врага отечества прищучили, перекрыли кислород и поток ценной информации, но члены описываемого научно-исследовательского центра пострадали зазря. Как и у многих их коллег, материал у них получался такой, что и создателям не приходилось краснеть за качество продукта, поскольку из синей сопли можно было выстроить теорию, и выгодополучатели могли сколько угодно копошиться в загадочной русской душе, не приходя ни к каким категорическим выводам. Что уж говорить, к секретам родного государства ни у кого доступа не было, так что предать, даже при желании, было бы невозможно.

Теперь же, когда остались только домашние грантодатели, расплодившиеся исследовательские структуры не всегда могли толком сформулировать, что им на самом деле интересно, и началось столкновение лбами за совсем скромные суммы. Государственное финансирование моментально прочистило ряды гуманитарных гениев, ограждая общественность от всякого рода неприкаянных элементов, псевдоучёных, занимающихся множением научного знания. Этот процесс также запустил активизацию локальных фриков, которые были готовы с пеной у рта доказывать, например, принципиальность наличия субъективного релятивизма, отвоёвывая агрессией, но не умом своё право на кусок зарплаты. Следовательно, денежного пирога на всех стало категорически не хватать. Можно было, конечно, пойти в иностранные агенты и спокойно продолжать получать определённые заказы, но институализация, то есть привязанность научного центра к государственному университету, закрывала и эту тропинку. Реформация повлекла сокращение штата, затем внедрение относительно чёткого функционала. Кажется, кто-то даже предложил ввести обязательные часы присутствия на рабочем месте, эдакое революционное новаторство в истории российской гуманитарной академии.

Задеты реформациями были все: Лю, Лида Фриц, Галина Ивановна, Митя – да все на самом деле. Кто-то срочно начал суетиться, поднимать собственные публикации, редактируя их и пытаясь понять, насколько они про- или антигосударственны, изучать конъюнктуру власти и современных гуманитарных наук, подтягивать английский язык, дабы переработать стратегию существования в новой для себя роли – роли сотрудника восьмичасового рабочего дня. Ну и, конечно же, пошла жёсткая конкуренция за проекты. В лаборатории социологических исследований при Петербургском международном университете на восемнадцать человек прихлебателей и крохоборов проектов на год было всего три. И никто толком не мог ничего делать. Все могли рассуждать, теоретизировать, причём пространно. Все научились за университетские годы считать себя учёными-передовиками, но никто не умел разговаривать с людьми, планировать, анализировать и реально проводить исследования. Опытные сотрудники разбежались кто куда. У Светы Косоновой, бледнолицей дамочки, родилась двойня, и она решила посвятить себя и детей сыроедению и какой-то смежной с этой практикой секте. А надо сказать, что при всей нынешней неадекватности за двадцать лет стажа она проехала по всей стране, и спроси любого включённого социолога (гичку), он бы ответил, что не существует сообщества, закрытого для Светиного доступа. Она наравне общалась с чиновниками и с гопотой, находила общий язык с представителями молодёжных сцен и была вхожа в коридоры гериатрических служб, и в сорок три года чёрт её попутал взять в разработку перспективную тему о разнообразии пищевых практик населения Петербурга. Крыша поехала. Первым делом распустилась, а впоследствии начала сожительствовать с гуру Геной. Караул!

Затем Дмитрий Мидевдев. Созвучие фамилий доставляло немало проблем его и без того посредственной научной карьере. Стараясь написать кандидатскую, он делал всё, кроме научной аналитической работы, надеялся защититься втихаря, переводя уже написанные кем-то работы с французского – потому что никто ведь не будет проверять его кандидатскую о репрезентациях маскулинности в популярных журналах на плагиат, сравнивая с работами французских феминисток. Ошибся. Именно с ними и сравнивали. Занесли в чёрный список, а Митя, как сам себя Мидевдев просил называть, был толковым малым именно в сборе материала. Писал он категорически плохо, а вот рекрутинг, интервью, наблюдения, или, как это называют в профессии, полевые работы, ему давались легко, и именно благодаря своему умению общаться с людьми, выходить за рамки структурированного гайда. В своих интервью он получал нетривиальный материал, люди открывались ему, а он всегда участливо относился к их историям, собственноручно транскрибируя и анонимизируя данные. Теперь его фотография красуется в стенгазете «Лучший сотрудник года» одного известного автосалона.

Ну и таких ситуаций было несколько, персоны случались, конечно, разные, дубоватые тоже уходили в ретейл, и изначально сумасшедшие оставались прилепленными к исследовательской структуре, хоть метлой гони. Но если приходил перспективный сотрудник, то он видел, что денег мало, а работы, скорее всего, либо нет вообще, либо она жутко скучная, и от силы раз в полгода сможешь куда-то выбираться в командировки, вот и уходил к иностранным агентам – своим представлением о родине торговать.

Перед поездкой в Махачкалу руководство склонилось к кандидатуре Юры Палицы на роль руководителя экспедиции. Во-первых, он был мужчина, что важно для достижения результата в южных республиках, во-вторых, он был более собран и менее вольнодумен, чем Леонид, а в-третьих, он уже был семьянином, в отличие от последнего, не сделавшего к своим тридцати четырём годам ни одного предложения руки и сердца, равно как и не получившего подобного ни разу. Такое назначение всё же подразумевало испытательный срок; если Юра уверенно справится с задачей исследования, его ждёт освободившееся место заместителя Анны Кац – директора социологического центра. Если Юра провалится, скорее всего, оставаться ему цисгендерным писакой, живущим от надбавки к надбавке за свои, по некоторым оценкам, напыщенные и чрезмерно заумные публикации.

Отдельной чертой Юры, о которой сразу стоит рассказать, была его способность быстро и крайне эффективно писать научные статьи. Не выступления на конференциях, не преподавательский стаж, не исследовательские проекты, а именно умелая компиляция выдуманного, прочитанного и услышанного делает из вас успешного академика. Юра подолгу разгуливал вокруг своего рабочего места, приставая в начале рабочего дня ко всем коллегам с глупыми вопросами вроде: «И что, думаешь, будет с биткоином?» Или: «Медиум рэр или велл дан?» Все от него отмахивались как от мухи, потому что знали, что его вовсе не интересует ваш ответ на поставленный вопрос, Палица ждал утреннего разговора, чтобы самому поведать глубинные инсайты на возникшие в его неспокойной и редко убранной голове с утра. После того как рандомные разговоры заканчивались, он высыпал из пакета заранее купленные семечки прямо на свой стол перед ноутбуком, садился и, клянусь, не вставая три, а иногда четыре часа, печатал, стуча по клавишам с такой интенсивностью и так громко лузгая семечки, что рядом можно было сосредоточиться только в наушниках.

Подобный метод эффективного написания статей работал только для него, Леонид, как ни старался, ничего написать не мог. Стоило ему только подойти с вопросом к коллеге, как та/тот начинал ему с интересом и полноценно рассказывать, а Леонид слушать; стоило высыпать семечки на стол, как он оказывался прикован взглядом к виду из окна на безликую городскую застройку, семечки лузгались, а в голове проносились лишь мысли о бренности существования. Когда же, пересилив себя, он начинал печатать, то слово за словом стирал, лупя не по буквам, а по клавише «бэкспейс».

#### Глава 2. Правила интервью

С Зариной они сели в центральном кафе, по-дагестански им предложили отдельную кабинку.

– Тут принято скрывать свою компанию, свой досуг от глаз окружающих, – сказала Зарина, усаживаясь на топчан и задернув занавеску.

Как понял Леонид, это странным образом связано не столько с приватными разговорами или вероятным употреблением алкоголя и уж тем более не с теребоньканиями под столом, покрытым сатином с сигаретными прожогами, это скорее форма этикета такая, когда ты используешь небольшой ассортимент допустимых социализаций на полную катушку, создавая локальный уют вместе с ложной приветливостью при каждом возможном случае.

Лёня познакомился с Зариной несколько дней назад в одном из профильных министерств республики. Она курировала профкомы и была знакома со всеми, даже семи-яркими, активистами не только в столичной Махачкале, но и во всех городах и весях республики, от древнейшего, без фальсификаций, Дербента и до самого зашоренного села в далёких горах. Где бы гость ни попросил, Зарина с помощью парочки телефонных звонков могла найти знакомого среди уважаемых людей. Леонид всегда ценил коллег с широким перечнем контактов – с такими работать выгодно: тратится заметно меньше времени на надоедливые экивоки, самопрезентации и мелкую болтовню ни о чём. Вместо того чтобы каждый раз надеяться на нового человека, лучше подружиться с кем-нибудь одним – крепко, взаимовыгодно и долгосрочно. И когда у гостей по прибытии была официальная встреча с представителями властных структур, Зарину в числе первых представили учёным из Петербурга.

У Лёни зрение было среднего порядка, а сидела представляемая коллега поодаль, тем не менее не глазом нащупал он исходящий яркий, чем-то сложноформулируемым манящий свет. Как только наступил перерыв в официальных переговорах и секретарша поскакала в специальный закуток, где хранились чаи-кофеи, чтобы вынести угощение, руководящие университетами люди начали весело обсуждать специфику собственного набора студентов, а коллеги-социологи копошились в телефонах, Леонид подошёл к Зарине и попросил девушку об интервью.

Экспертные интервью могли дополнительно оплачиваться, поскольку не всегда входили в официальную выборку. Такой формат разговора, сбора информации помогал одновременно найти проводников в поле и сдружиться самым простым способом – интересуясь жизнью и историей другого человека. К тому же этот метод позволял пронюхать конъюнктуру местности и в целом расположить к себе важных людей, потому что опять-таки верите или нет, но люди любят, когда их спрашивают о них.

Если вы толком не знаете, с кого начать свою социологическую или шпионскую деятельность в новом поле, прислушайтесь (это самый простой способ, и его, кстати, можно считать лайфхаком): вам нужен человек, который в дискуссии начинает высказывать мысли со слов «а я». Например, говорит один человек другому: «Вчера посмотрел фильм, мне понравился!» Если реплика собеседника вместо уточнения названия фильма начинается с фразы «А я вчера…» – это ваш клиент. Да, он будет любое событие, мирового масштаба или происходившее в соседней чебуречной, интерпретировать через собственный набор ценностей, но он будет давать развёрнутые ответы, а люди социологической профессии стараются искать именно личные интерпретации происходящего.

Нужно понимать всё же, что «аяшники» тоже бывают разные, глубоко закомплексованные, не только переводящие разговор на своё мнение и рассказ о себе, а принципиально не имеющие никакого мнения ни о чём больше, кроме событий, крутящихся вокруг собственной персоны. «Какие места в городе вы любите, а каких избегаете?» – спросите вы, на что последует ответ вроде: «Я вспоминаю, как нарисовал в голове прекрасную картину, что мир – это цветущий сад людей, которые размышляют и действуют как я – правильно. В тот день, поразмыслив так, как умею только я, я пришёл к выводу, что не смогу поменять всех людей, но буду стараться сделать это через свой проект коучинга». В такой ситуации, наплевав на все этические нормы, вы должны встать из-за интервьюшного стола и пойти куда глаза глядят, не попрощавшись и не расплатившись за кофе.

Но Зарину попросили об интервью по другой причине. Она со скромным энтузиазмом согласилась на просьбу Омара Гаджиевича, руководителя невнятного подразделения мэрии, помочь приезжим с контактами молодых активистов в городе. Для экспертного интервью сам господин Магомедов О. Г. подходил много лучше, но Леонид попросил о нём саму Зарину, так как на некоем уровне предпочитал компанию молодой южной девушки с упругими, налитыми бедрами обществу стареющего мужика с задором Олега Газманова и заунывным стилем общения. Леонид уже сейчас понимал, что окутывать и окутываться очарованием надо с долей осторожности, прощупывая почву как сапёр, который заложил мину в местах общего пользования и при этом запамятовал где. Считая себя коллекционером женских историй из разных культур, Леонид надеялся запустить свои немытые, харамные ручонки в чистый колодец северокавказского тухума.

#### Глава 3. Свайп влево

Кухонные разговоры коллег всегда имели сложный гендерный дизайн. Когда говорили мужчины, то женская часть предпочитала уходить в свою комнату, заставляя первых делать заявления громче и соревноваться в нарочитой скандальности своих слов. Просыпается, согласитесь, такое игривое настроение, когда общаешься с кем-то вторым для ушей третьих и выскакиваешь из собственных штанов, лишь бы зацепить словом этих третьих, сходясь полностью в формулировках со вторым.

– Помнится, я спал с немкой, так у неё лицо во время… ну, понимаешь, – а сказать само слово «оргазм» в окружении людей, имеющих к нему отношение, не всегда комфортно, приходится корчить рожи, – во время пика из сносно-симпатичного превращалось в копию фейса Оливера Кана. И ты не можешь остановиться, поскольку ну она симпатичная, хорошая фигура и она вот-вот кончит, – Леонид опять сказал это слово на пару децибел тише, – и рожа у неё как у Оливера Кана. И эту мысль ты уже не потеряешь. Я шёл домой понурым и не мог на следующий день с ней спокойно разговаривать.

Лёня огляделся: рядом сидел только Юрец, с ухмылкой копошился в телефоне и не слушал скабрёзные истории похождений коллеги, девчонки мыли посуду – и никому не было дела.

Казарцеву всегда казалось, что не столько сами истории в его исполнении являются крутыми, сколько собственная манера их передачи, ужимки, эти вот мимические репризы, арсенал которых был разнообразен, незауряден, импровизационен, и он искренне обижался, когда встречал волну презрения к своим сиюминутным актёрским потугам, награждал слушателей статусом людей с атрофированным чувством юмора и успокаивался собственным смехом или улыбкой над самим же и придуманной юмореской.

Леонид – он человек, так сказать, глобальных планов, выходя на улицу покурить, затягиваясь резко и очень часто, выдыхал дым и, словно в нуаре, видел себя со стороны, запускал искусственный дождь из оросителя, надевал шляпу Дика Трейси и смотрел фильм с собой, поражаясь, как же всё-таки глобально мыслит этот герой, каких высот он может достичь, какой он славный парень. Но именно мыслить в этот момент не получалось – только рассматривать себя и хвалить за то, что он мыслит. Когда сигарета заканчивалась, от восторженных мечтаний оставались только тухлый привкус мышьяка во рту и судорожный порыв вернуться в тёплую квартиру и скорее посмотреть какой-нибудь стендап. Но главный план – большая задача его жизни – сидел в уголке и тихо ждал своего часа, вместе с автором всматриваясь в малометражки киносюжетов, напоминая о себе тоской и творческой импотенцией в минуты печатания своих мыслей. Леонид намеревался стать сценаристом и режиссёром кино. И разъездная работа, где нужно много общаться и слушать, была необходима для сбора живого материала, дышащего реальностью, для поиска ярких, нетривиальных сценарных поворотов и диалогов, как у Тарантино, ну или хотя бы как у Кевина Смита. Покурив и сбросив с себя обиды на коллег, Леонид вернулся в общую квартиру и, забыв о том, что хотел посмотреть ютуб, включил сериал «Друзья» по тысячному разу.

* * *

За засаленной ширмочкой Зарина аккуратно поправила дешёвый макияж и сперва отказалась от каких-либо угощений. Последнее время она активно читала дамскую прозу девятнадцатого века, в частности Джейн Остин, сестёр Бронте, Жорж Санд, в чьих творениях женщину отличали скромность и одновременно надменная, баранья уверенность в своей правоте и прожорливость, поэтому, узнав, что за всё платит уважаемый петербургский институт и вообще сие не стоит воспринимать как la régalade[1] и, следовательно, как акт ухаживания, попросила официантку принести «Денеб», местную сладкую водичку, и яблоко. У Зарины была гликемия, и за неимением необходимого девайса она научилась быстро распознавать симптомы падающего сахара и тут же принимать меры. Чаще всего это было связано с дополнительными нервами, какой-то незапланированной ответственностью, ажиотажем. Леонид, обладая нешуточными познаниями в исламской культуре, а также имея избыточные представления о быте горных народов, попросил кофе. Ему принесли растворимое говно с чётко прописанным в меню названием – «экспрессо».

– Давай я подробнее представлюсь и ещё раз напомню-расскажу, что мы здесь делаем и зачем я попросил тебя о встрече. Не против, если мы будем на «ты»?

Леонид сделал открытый жест ладонями, и показалось, что Зарина на долю секунды дёрнулась, чтобы ответить на это аналогичным движением. Вероятно, подумала, что так люди приветствуют друг друга в общероссийской, отличной от дагестанской, традиции.

– Да, конечно, не против.

Яблоко быстро принесли, и оно тут же захрустело на белых зубках девушки.

– Зарина, я социолог, я изучаю общество, людей, выискиваю паттерны, систематизирую мнения, разбираю тенденции и пытаюсь предвидеть будущее, описать настоящее и реконструировать прошлое, сделать субъективное объективным. Всё это я делаю двумя способами, один тебе наверняка знаком, второй чуть сложнее.

«То есть незнаком, откуда тебе первый-то знать?» – подумал очень резко загнувший невменяемый речевой оборот Леонид.

– Типа обзвон?

Типа того.

– Ну вот, верно, опрос. Социология и вправду занимается опросами, мы раздаем анкетки, просим аккуратно и честно заполнить, собираем, считаем, и у нас получается, что условно двадцать пять процентов дагестанских девушек хотят получить образование за пределами республики… Ну, или сорок процентов. Мы пока не знаем…

– Думаю, что сорок ближе к истине, а то и восемьдесят, – с ухмылкой местного старожила прокомментировала Зарина.

– Во-от, в конце исследования мы будем знать точный ответ на этот и ещё многие вопросы, но, видишь ли, какой здесь есть интересный трюк… – Леонид указательным и большим пальцами правой руки протёр уголки рта; считалось, что это его козырная фишка, и предвещала она, в зависимости от контекста разговора, нотацию, лекцию или декламацию. – Точность такого знания исключительно в цифрах, а когда мы смотрим на числа, у разных нас появляются отличные друг от друга коннотации, интерпретации, мысли, ассоциации. – «Эх, что ж рэпером-то не стал?» – Эти ответы – просто цифры, они нам помогают увидеть общую картину, но никак не понять её.

– А чтобы понять мотивацию тех самых условных девушек к тому самому условному получению образования, вы берёте с ними интервью, как, например, сейчас. Правильно я рассуждаю?

Леонид удивился верному и не косноязычному изложению мысли, подчеркнул свою эмоциональную реакцию выпяченной губой – жест вкупе с покачиванием головы в его культуре выражал «респект и уважение».

Зарина же, сделав вид, что ей польстило одобрение гостя, продолжала:

– Ну, у нас была социология на втором курсе, в целом я понимаю разницу между качественными и количественными методами.

Лёня крякнул и перешёл к гайду своего загадочного качественного интервью. Так завязалось их близкое и доверительное знакомство.

#### Глава 4. Engagement

Гости из Санкт-Петербурга снимали дом прямо у предгорья, на краю Махачкалы, из окон был виден серпантин, посёлок Тарки, который то ли считался, то ли не считался чертой города. На возвышении находилась смотровая площадка – наиболее привлекательное место для туристов, которых этот город привлекал в не самом большом количестве. Командировка планировалась длительная, коллеги даже не удосужились забронировать обратный билет, балансируя тем самым на краю собственной отваги. Родители командировочных собирали детей как в последний путь: мама Вики втихаря положила ей в сумку Библию и иконку, отец Толстой Лю, не самый сообразительный тип, засунул внутрь чемодана бушкрафт[2] и антитеррористический трактат. По этой самой причине вылет из Петербурга задержали, а Лю с пристрастием досматривал щуплый полицейский.

Логистика работы и взаимодействия с научными, образовательными и административными центрами была совершенно не готова. Путешественники ехали в никуда, сняв отель на пару ночей, чтобы за это время найти хоть какое-то посуточное жильё на средний срок. В 2017 году из Петербурга это сделать оказалось трудно из-за плохо налаженной системы онлайн-бронирования, особенно с учётом того, что регион гордится своими моральными устоями, а в съёме квартиры в смешанном половом составе людьми, не брезгующими алкоголем, непреодолимых моральных величин быть не может.

Нашлась и другая проблема: рантье не хотели сдавать квартиру на пять недель. Многим оказалось сложно посчитать, какую сумму взимать за такой отрезок времени: тут делать либо скидку от посуточной цены, либо наценку на месячную при сдаче на год или дольше. В любом случае можно прогадать: а вдруг за эти две недели приедут гостить «долгожители»? Ведь возможно же, что понаедут гости из-за рубежа, такие уважаемые люди всегда снимают надолго, с предоплатой и обязательно в валюте.

Ставка на «разобраться на месте», между прочим, сработала, молодые специалисты-социологи моментально стали обрастать контактами и на местном базарчике, покупая суджук у милой женщины в возрасте, познакомились с её дочкой – Патимат, которая успешно вышла замуж и теперь проживала в престижном районе Махачкалы, в большом доме, купленном мужем. Оказалось, гостевая квартира в том доме выделена как раз под сдачу.

С Патимат договорились быстро, но не очень выгодно: импозантной хозяйке двухэтажного дома, сложенного из дорогого итальянского кирпича, с богатым внутренним убранством, керамическими фигурками лошадок и снеговиков, с выделяемой приезжим квартирой в две изолированные комнаты плюс диван на большой кухне, но с кондиционером, было выплачено пятьдесят тысяч рублей за пять недель с возможностью пролонгации понедельно.

Помимо перечисленного, делегация из четырёх человек получала в своё пользование душевую кабину, совмещенную с туалетом, выполненную в египетском стиле, и маленький, обитый евровагонкой балкончик, замызганные окна которого выходили на мечеть.

– За эти деньги можно было купить подержанную «копейку» и в ней жить, плюс сократить расходы на транспорт, – Леонид шутил по зову сердца, потому что окружение требовало от него поддержания весёлого настроения, а его образ балагура, существующий в его сознании эксклюзивно, перестанет актуализироваться, если Леонид вдруг иронично не прокомментирует и сам не посмеётся над собственным приколом.

Леонид, Юра, Большая Лю, или, по-нормальному, Люся, а также Вика чувствовали себя настоящими приключенщиками и туристами. Дождавшись разобранного и затем вновь собранного Люсиного багажа, ребята запихались всем составом и багажом в поскрипывающую от такого напора желающих доехать «Приору», водитель которой, рассказывая о знакомых ему достопримечательностях, повёз туристов-командировочных до указанного при бронировании адреса.

Как и во многие южные города, в Махачкалу вместе с реформами, гласностью и свободой в формировании национальной и религиозной идентичности пришло глобальное переименование. Всех второстепенных, с сомнительными заслугами или сомнительным отношением к локальному дискурсу коммунистических героев, чьими именами назывались улицы, библиотеки, театры, остановки, спортивные объекты, рынки и причалы, сменили местные легендарные исторические имена. Проспект им. Калинина, главная улица города, очень быстро «переобулся» и стал не только юридически, но и народно признанным проспектом им. Шамиля, где «им.» означает «имам». Со следующей популярной улицей, где раньше располагалась известнейшая на весь Союз воровская барахолка золота, валюты и кинжалов, оказалось сложнее: ранее она именовалась улицей 26 Бакинских Комиссаров, а теперь стала Ярагского. Кто такой господин Ярагский и чем он славен для дагестанского этноса, мало кто осведомлён, у определённых ищущих в фюзеляже могут даже закрасться сомнения, что он еврей, но имя Магомед и краткое обозначение рода деятельности в Википедии – «муршид накшбандийского тариката» – говорят о некоем весе в категориях мусульманского мира. Тем не менее ровным счётом никто вслед за городской управой эту улицу в своём лексиконе не переименовал. Махачкалинцы называют её очень лаконично – 26, что, впрочем, вовсе не означает осведомлённость и уважение к мученической смерти представителей азербайджанского совнаркома.

Но это все центральные улицы, а гости попросили отвезти их до улицы Генерала Омарова, которая раньше носила название Венгерских Бойцов, или, как кратко здесь её обозначали, Венгерских. В Махачкале же с десяток улиц, названных в честь каких-то генералов, а водители иногда пропускали тренинги по истории и географии и не всегда разумели, какого же генерала требуют очередные гости столицы. Потому пришлось покружить, пока не был сделан звонок в центр поддержки таксопарка «Яндагс».

Впрочем, недостаток фактических знаний бомбила компенсировал собственными успехами по жизни. Так, по совместительству он был руководителем местного бизнеса, решалой и важным человеком, знал места, где можно запастись насваем, и, конечно же, мог помочь в доставке чёрной икры. Не хотелось обижать столь статусного человека жалкими двумя сотнями рублей за извоз, но, как гласят мотиваторы из социальных сетей во главе с Тони Робинсоном, «ты никогда не станешь богатым, если будешь отказываться от денег».

– От души! – поблагодарил шеф за щедрые чаевые и рванул с места, оставив на лицах социологов сухое покалывание пыли.

И раз уж мы начали цитировать великих, уместно вспомнить слова Джейсона Стэтхэма, которым поставил бы лайк и уехавший таксист: «Деньги лишь пыль на дороге моей жизни. А я пылесос».

По традициям знаменитого кавказского гостеприимства в снимаемой квартире вроде было всё, но в то же время совершенно пусто. Два стакана из посуды, причём в одном оказалась странная смесь засахаренного мёда и гречневой крупы, почти пустая упаковка порошка для мытья посуды – новаторское решение житомирского химпрома, коричневая несмываемая втулка на ротаторе туалетной бумаги, детская розовая вилка и половник с облупленной рукояткой. Вроде всё. Это означало, что часть представительских расходов придётся тратить на облагораживание общей конуры: сковородки там, кастрюльку, пачку печенья, яйца, ну и прочую снедь.

Все прекрасно понимают – а в особенности хорошо разбираются в таких вопросах гуманитарии, – что, приезжая в новую, загадочную локацию, первым делом надо найти кабак и там остаканиться. Посмотреть на людей, прицениться, порассуждать о жизни со взрослыми мужиками, каждый день играющими в нарды на любом перекрестке города.

#### Глава 5. Ручная работа

Усевшись в кафетерии неподалёку от их новой квартиры, Большая Лю заказала сразу несколько видов чуду. Это и понятно: когда ты встречаешь в одном блюде изысканное сочетание жира, жирного теста, жирного мяса и диетической тыквы – устоять невозможно. Юра, в отличие от Людмилы, был худой, даже дрыщеватый. Точно не являясь аскетом чревоугодия, он жрал экзотично неприятно; иногда казалось, что каждый приём пищи у него – соревнование по поеданию на время. Нынешняя трапеза собиралась стать такой же, в южном кафе Юра попросил лагман, шашлык, картошку с курдюком. На двоих с Лёней они взяли по пивку и по водочке. Вичка экономила, потому взяла пирожок, а остальное подъедала с тарелки Лёни, который заказывал только знакомые ему блюда: сырную нарезку, зелень, овощи и куриный шашлык.

Палица был носителем и передатчиком сомнительных историй. В отличие от Леонида, у него не было амбиций относительно своего актёрского мастерства, но имелись чрезмерные претензии на собственную интеллектуальность и элитарный ум. На основе каких-то урывистых, мимолётных интеракций он делал далекоидущие выводы и рьяно спорил, когда узнавал о противоречивых эпизодах из личных историй окружающих. Сейчас же, набивая рот едой, он рассказывал про своё понимание дагестанского этоса, местного колорита и почему в округе всё обстоит именно так, а не иначе.

– Мы тогда работали для института гражданского права, нужно было разобраться, а затем сравнить с Чечнёй общие предпосылки формирования тоталитарного режима. Короче, не об этом. Я тогда познакомился с интересным мужиком, Вадимом. Он аварец, не отличишь от дагестанца, но бабушка русская. Она там болела вроде, а очень хотела, чтобы внучка назвали русским именем. И ведь назвали, – перескакивал с мысли на мысль Палица.

– Вадим не русское имя. – А вот неуместные комментарии были коньком Викиной социализации.

– Я продолжу? – «Золотой ум» нахмурился и, отчитав перебившую взглядом, продолжил: – Вадим, аварец с русским именем, был нашим проводником, мы с ним ездили по всему горному Дагестану и довольно долго общались. Хотя как общались, говорил он, а я слушал и записывал на магнитную катушку в голове. Тут, – постучал Юра по котелку, – всё хранится. Тогда-то я и заметил очень интересную характеристику местного народа. При всех своих всем известных плюсах, таких как широта души, яркая эмоциональность и глубинная такая, искренняя доброта, есть и странная черта, без которой, казалось, можно обойтись – дагестанцы очень доверчивы, очень наивны и редко учатся на своих ошибках в историческом смысле, а стоит обратить их внимание на такой, скажем так, необязательный недуг – жутко обижаются. Наивность вместе с добротой и чрезвычайной принципиальностью в тех вопросах, где вроде бы можно подвинуться, породили многие социальные эффекты. Одним из таковых является финансовый климат, экономические отношения, основанные на братской солидарности в предпринимательстве. Вот эта манера решать всё рукопожатием очень легко коллапсируется, – зачарованный собственным пассажем Юра случайно перепутал свой стакан с каким-то травяным отваром в стакане Лю и, поморщившись, плюнул, – как только с другой стороны рукопожатия появляется человек, который не верит в столь мощный межличностный договор. Вадик рассказал мне кучу историй о том, что он решает вопросы, что у него такие-то знакомства и что он организатор всего на свете в Дагестане.

– Судя по таксистам, это типичное поведение южанина.

Ремарка Леонида была связана скорее не с внедрением собственной экспертности, а с тем, что он не любил длинные истории, результатом которых, скорее всего, будет ни к чему не обязывающий и ничего не означающий вывод.

Юра продолжал повествование, отбрыкнув от комментария однополого коллеги, как от прилипшей к десне барбариски.

– Поначалу да, но когда внимательно, участвующе слушаешь, риторика бахвальства сходит на нет и появляется человек. А человек, оказывается, и не такой уж успешный, его много раз подводили партнёры по бизнесу, не обязательно русские – чеченцы, например. Человек потерял однажды все свои накопления на переправке спирта. Тёмное дельце, но, в общем, он заказал несколько цистерн спирта для дербентского коньячного завода, с другой стороны договора был некий цыганский барон, которому Вадим обещал оплатить поставку, как только сырьё примут. На цистерны по пути следования напали и угнали, обезоружив, но, к счастью, не убив вооружённую охрану. Угнали некие простолюдины, которых потом поймали и, по словам Вадима, наказали, но спирт уже был выпит, а точнее, разлит где-то кем-то куда-то. Чтобы отдать долги, ему пришлось продать всё своё преувеличенное имущество. Преувеличенное, потому что звучали пять домов тут, три квартиры там, фазенды ещё где-то. Продав всё, он отправился к этому барону возвращать деньги. Сто миллионов, что ли, было нужно для возврата, он же вёз только двадцать. На остаток ему начали накручивать долг, поставили на счётчик. Помог один знакомый русский генерал, который по своим каналам выяснил, что цыгане как раз и стояли за разбойным нападением на состав. Счётчик обнулили после телефонного звонка, но те двадцать миллионов так и остались потраченными на этот неприятный жизненный опыт.

Интересную историю про меценатство тут же поведала и Большая Лю. Она жадно отпила чай из своей кружки, закусила тонким пирогом и, не прожевав до конца, начала говорить, чтобы успеть вписаться в образовавшуюся разговорную паузу. Для слушателей же важным было держать при себе фанеру, картон для поделок или дамский веер, чтобы интеллигентным образом заслонять своё лицо от летящих брызг и кусочков у (по) минаемого чуду. Еда вызывает внутри организма полного человека прилив эндорфинов, и равно как выпивохе становится приятно уже только от созерцания стакана холодного пенного пива, ощущения скорого вкуса водочки, азартного пьянящего аромата портвешка; равно как атлету необходима подзарядка пробежкой и отжиманиями на свежем воздухе, с проносящимися мимо обмотанными латексом сексуальными телами – точно так и толстые начинают хабалить при попадании еды или сладенького на вкусовые рецепторы. Лю заводилась сама от судорожно рассказываемой истории, прыскала, высовывала язык и громко ржала, предвещая кульминацию. Но она-то знала интригующую развязку, а все остальные только лишь неумело поддакивали ей в веселье, натужно смеясь над фразами вроде «Копила на квартиру, ха!», «Китайца не отличить от бурята и вообще японца», «Зеро, нада, насинг» и прочими ничего не означающими и несмешными репликами, а как в случае с азиатами, едва ли не расистскими.

– Я тогда работала в очень бохатом отеле, в центральном петербургском. Копила на квартиру, по правде говоря, на первый взнос, ха! Ох, там такие были завтраки, всё включено, естественно, и эти бархатные полотенца, у меня до сих пор на службе одно, как новенькое! Как в любой уважающей себя гостинице, с лепниной вот этой всей, арками, у нас были очень престижные, популярные среди содержанок спа-бани. Они так и назывались, словно были открыты вот здесь, за углом, на улице Махача Гаджибекова, а не в центре культурной столицы, ну правда! Но запись была плотная всегда. Мы все понимаем, что то, что стоит безобразно дорого для нас с вами и является посильным для сильных мира сего отечественного разлива, представляет собой вполне среднюю такую историю для человека с долларом в кармане.

Юра хотел было перебить и вставить какой-то урапатриотский комментарий, но Большая Лю, очень умело предвосхитив намерение коллеги, выставила указательный палец направлением вверх и строго, по-учительски посмотрела на мужчинку. Цыц, мол.

– Я что должна делать там была: уборка номеров, глажка полотенец и чужих трусов, заполнение мини-бара, ну и прочая непрестижная деятельность. И, помню, жил там у нас вроде бы с месяц, а может, и дольше дядя-японец, невзрачный. Если бы не потупленный взгляд и непонимание ни одного слова по-русски, не отличить от бурята. Ко всему остальному японцы – они ведь странные все, ну культура у них такая, на грани вызова не только европейской морали, но и азиатской «все средства важны», да и американскому «ничего личного, просто бизнес» тоже вызов. Они умудряются удивлять всех одновременно и радикально, причём на дистанции с марафонским расчётом. Мужичок жил в дорогущем отеле целый месяц, я уж не знаю, кем и чем он зарабатывал, ни черта по-русски не понимая, но ежедневно, в один и тот же час, он записывался в салон этот фешенебельный, пафосный на общий массаж тела, варьируя дополнения.

Мужчины за столом улыбнулись.

– Ну-у-у, у нас не такой салон был! Серьёзно, ребят, в том-то и дело, что в такой салон ходили ухоженные любовницы местных майнеров, СЕО из директората «Газпрома», ну, может, топ-менеджмент; когда там отдыхала хоккейная сборная, то ребят там массировали. Это не сухая забота от мефедрочницы в подсобке кадетского училища. Туда очень ответственных девиц набирали и в первую очередь смотрели на их умение заниматься мануальной терапией. Поэтому и баснословные фурии, богини, титястые нимфы там не работали, преимущественно женщины среднего возраста, коренастые, крепкие, суровые русские бабы, которые на глаз могли определить мышечный зажим, а пальцами заставить выть от наслаждения даже бегемота. Японец вообще бегемотом не был, нет, не из тех, кто соревнуется в сумо, не упитанный даже, худющий, сутуловатый, и подумали мы, что у него есть медицинские показания – ну, не знаю, искривление позвоночника, – вот он и ходит каждый день. Но всё оказалось значительно прозаичнее: он влюбился в Марину, массажистку, да так сильно, что эта Марина без выходных дней выжимала из его тельца дух, зарабатывая безмерные чаевые и не испытывая ровным счётом никакого харассмента. Японец не ухаживал в нашем понимании этого слова, то есть не задаривал её, не приглашал на свидания, не делал ни комплиментов, ни даже оскорбительных намёков, не представал перед ней голым, не задевал якобы ненароком своей рукой части её тела. Зеро, нада, ничего! Но он каждый день приходил, платил за сеанс, молча терпел все её силовые изыски – а Марина была крупная баба, сильная, – вставал, оставлял ей чаевые тысяч по десять ежедневно и молча уходил, даже не поклонившись… Почему была, и есть, жива, в друзьях у меня в ВК… Перед своим отъездом японец снова пришёл к Марине на массаж, сообщил на корявейшем английском едва понимавшей английский массажистке, что завтра он отчаливает и это последний сеанс. Марина за столько дней стараний сроднилась с тщедушным, щуплым тельцем этого странного дядьки, искривлённым не столько остеохондрозом, сколько её силовыми экзерсисами, что решила одарить скромнягу окончанием. Стоило ей только схватить за волосатые яйца этого бедолагу, как в кабинет зашла соседка за маслом и, понятное дело, растрындела отельному менеджменту, что тут такое происходит. Марина была срочно вызвана на ковёр, её отчитали, в отдельности обратили её бесстыдное внимание, что ручонки массажисток не должны быть в сперме, потому что гости, которые приходят и платят за массаж лица, могут не осознавать, где эти руки были пятнадцать минут назад. А были они на волосатых яйцах худощавого японца, кричал вслед заплаканной и униженной женщине метрдотель. Японец, конечно же, тоже смутился, он не просил об этой услуге, но, узнав про увольнение и позор от метрдотеля, который бестолково извинялся, пытаясь одновременно отчитать гостя, но не слишком грубо, предложил тому купоны в сеть ресторанов японской кухни. Мужчина уехал, но про свою совратительницу не забыл, он посчитал, что вина его всё-таки в случившемся есть, и назначил для неё содержание как для одной из своих гейш, что приравнивается к полумиллиону рублей в месяц. А когда мы убирались в комнате после его отъезда, под комодом я нашла бейджик этой Марины – уж не знаю, пришла она к нему в ту последнюю ночь или этот извращенец стащил и мастурбировал на него. Как их разобрать?

Заканчивая обедню за разговорами о мастурбе незнакомого мужчины-азиата, коллеги засобирались. Чек принесли посильный, впятером ребята поели всего на пару тысяч рублей. Большую Лю это также развеселило, и, несмотря на отсутствие алкоголя в её заказе, щеки покрылись румянцем, а глазки заблестели.

#### Глава 6. Фем-трибьют

На этом эпизоде хотелось бы приостановить повествование и сделать оговорку.

Это не совсем правильно, что наше произведение уделяет много внимания положительным характеристикам мужских героев и обходит женщин, без зазрения совести снабдив одну из них токсичным клеймом и наделив вторую финансовой зависимостью от мужчин. Происходит это потому, что автор сам мужчина и для него существование в патриархальной парадигме является комфортным, а учитывая его возраст, надеяться на отход от классических сюжетных решений можно, лишь когда всё действо разворачивается вокруг мужчин, а женщины присутствуют только для сексуальных утех, объективизации достижений героев и морализаторских комментариев. Тем не менее я постараюсь исправить мизогинические элементы, оправдаюсь перед разнополым читателем, объяснюсь.

* * *

Собеседований как таковых в лаборатории социологических исследований не было, чаще всего сотрудниками становились те, кто обучался в магистратуре головного университета или находился в околотусовке, смотрел открыв рот на феминизм и на гендерное равенство, с юных лет питал слабость к либеральным ценностям, уважал права каждого, кроме тех, кто чужие права нарушает или может нарушать. Каждый год центр проводил набор интернов, приходило человек пять-шесть, преимущественно… нет, в подавляющем большинстве девушки. Надолго оставалась одна с каждого набора, а академическую карьеру, дай Кришна, осиливала одна… всего одна. В любом случае руководитель, или, как её именовали интерны, руководителька, основатель структуры… простите опять, основателька – Анна Кац всегда проводила со всеми новенькими интервью, со многими повторяя один и тот же разговор каждый год, потому что считала новенькими и необкатанными сотрудников, которые пробыли на службе меньше пяти лет. И такой брифинг неправильно связывать с забывчивостью и тем более высокомерием вполне ещё молодой и адекватной сорокапятилетней профессорши Анны Саймоновны. Такие беседы с душещипательными доверительными словообменами и заунывными скрупулёзностями проводились, чтобы породить в коллегах лояльность, чувство причастности к общему делу, чтобы возложить на подчинённых ношу семейных обязательств, обременительных не по факту рождения, но по статусу зарплатной ведомости и пенсионных отчислений. АС никак не могла определиться, является ли её организация колыбелью будущих матерей-основательниц социологической мысли или структурой, чьи ресурсы полностью поглощены саморазвитием и процветанием персоналий. Отсюда и ревность к уходящим и очень недоверчивое отношение, почти параноидальное и шпиономанское, к тем, кто остаётся.

– Любовь Молчалина, правильно? – Кац с прищуром посмотрела на Лю поверх очков на самом первом собеседовании.

– Смотрите, да, правильно, я закончила магистратуру американского (автор не помнит, какого именно, neither should you) университета и на самом деле всегда хотела работать у вас.

Анна немного скривилась, ей очень претило употребление слов-паразитов и фраз-паразитов в одном предложении. Это новомодное «смотрите» или «слушайте» – неясно, какой из политиков или ведущих популярных шоу на ТВ первым придумал говорить их в любом предложении, якобы отвечая на вопрос, показывая свою включённость и намерение полноценно ответить… поэтому не пропустите и внимательно «слушайте».

Легенда гласит, что прямо в конце собеседования Молчалина сама попросила, чтобы её называли Лю, это её творческий псевдоним, она занималась ролевыми постановками и фанатела от какой-то саги наподобие «Конана Варвара» или аналогичных вариаций. И в этой саге одним из любимых персонажей у неё был Большой Ло, кузнец и главный сексапил Деревни друидов. Друиды выглядели как и должны выглядеть друиды: волосатые, пахнущие грибами мужики. Большая Лю небезосновательно себя ассоциировала с персонажами героических эпосов кельтских народов и была всецело открыта в плане комментариев и вопросов об изготовлении зелий с соблюдением историчности уровня Астерикса и Обеликса и, несомненно, в асексуальном антураже расы гномов во «Властелине колец». Гендерные же исследования помогли Люсе принять своё тело таким, каким оно стало после многих лет этих гендерных исследований, равно как и поедания фастфуда.

Несмотря на все внешние недостатки/достоинства, она считалась многообещающим социологом, много публиковалась, интенсивно вела занятия, была дружелюбна и обожала секс. С мужчинами. А мужчины, судя по рассказам, в которых не принято врать, обожали комиссарское тело, утопали в этом батискафе наслаждений. Местные тощие мужички ныряли в объятья толстой Лю, как американец Дэвид Кэмерон в Мариинскую впадину.

Вика же, наоборот, была конвенционально сексапильна, но большая и, что немаловажно, упругая грудь, ровные, пускай и не гладко выбритые, ноги, сносный лук почему-то никак не помогали ей выйти замуж. И не то чтобы это стояло над ней каким-то обязательством, довлело роком, маячило горькой судьбой, отнюдь. Не торопясь сыграть свадьбу, она хотела любить и быть любимой, но не совсем понятные детские комплексы породили в ней неспособность разбираться в мужчинах. Она как раз была из того теста, которое скисает при взаимодействии с кавказцами на тонированных авто, женатыми отцами и авторами-песенниками. Каждый, буквально каждый «козел» был её клиентом, и за годы неуспешных поисков она так и не смогла найти близкого человека противоположного пола. А что касается навыков исследовательских, знаете, она была ценным сотрудником, по мнению руководителя. Вика была как раз из тех, кто проскользнул в ближний круг доверия АС, и теперь на неё всегда скидывалась повышенная ответственность и задачи, которые остальные делать не хотели, но, по правде говоря, незаменимой назвать её было нельзя. Она и сама это понимала, потому, когда в очередной раз Вику просили срочно за кем-то что-то доделать, кривляясь, но будучи человеком целеустремлённым, она зарывалась в собственно выдуманном забвении, угнетала свою гордость, показушно отказываясь от пищи и ухода за собой и шла, очень громко топая, выполнять все просьбы руководства. Виктория Топтыгина была из большой семьи; три родных брата, притом старших, непреднамеренно поместили её в условия чрезвычайной опеки, и теперь главной задачей жизни было жить в независимости. Большим шагом к самостоятельности являлась покупка собственного жилья, и сбережения на собственную квартиру предопределяли экономию на излишествах.

Поужинав и немного выпив, коллеги улеглись спать пораньше. С завтрашнего дня начиналась полевая работа.

#### Глава 7. Теология для школьников

Первые ночи спать было тяжело, приходилось привыкать к плотности воздуха, к духоте от всё ещё источающего в сентябре жар асфальта и к бытовым нюансам. Леонид постоянно ворочался в странной полудрёме, яркие картинки и сюжеты проходили перед его закрытыми глазами – скорее даже видения, которые потом, просыпаясь, начинаешь разбирать на эпизоды и не понимаешь, был ли разбор элементов сна сном. И все мысли обволакивались в трёхмерную дымку.

В промежутке между лесополосой и хайвеем, еле вскарабкиваясь на пригорок, выходило существо, чем-то напоминающее лошадь. Крупное мускулистое тело ухоженной английской шайры сверкало гладкой шёрсткой, на мощной шее зиял огрызок черепа крысы-единорога. Маленькая обглоданная черепушка смотрела белёсым, прозрачным взглядом на дорогу впереди и понуро соглашалась идти дальше, но зрителю, то есть спящему, было ясно, что идти «лошадь» дальше не могла; казалось, что болезнь поражала её силы и угнетала разум. Чуть дальше оказался дорожный туалет, при посещении которого стало ясно, что враги использовали его как тюрьму для душ искалеченных горем мразей. И вот смотришь – и понимаешь, что мрази, смотришь – и понимаешь, что в печали они, и не жалко их, а хочется пожалеть, какие-то слова на стенах написаны про сочувствие всем павшим врагам. Вдруг неожиданный удар волной – и рука падшей души уже тащит наблюдателя вдаль, к скорби и опустошению, но крушит своим единственным рогом стену из говна и палок эта слабая мышь-лошадь, осветляя темноту и спасая наблюдателя. Взобравшись на сильную спину, скачет он навстречу ядерному рассвету. И как такие сны не спутать с реальностью, ну правда?

Ближе к пяти утра кто-то громко заорал с улицы. Выпивших мужчин нелегко бывает разбудить даже приступом простатита, а тут поднялись оба. Естественно, как люди образованные, немного очухавшись, они разобрались, что столь ранние крики – это песнь муэдзина, призыв к молитве, намазу. Юра, недовольно покрякивая, пошёл к холодильнику и стал намазывать плавленый сырок на хлебный огрызок. Леониду неожиданно понравились эти звуки, несмотря на то что он скептически относился ко всем религиям, но сейчас в его сердце наступало умиротворение.

– Кефир есть там? Оставь чуток. – Нужен был глоток чего-то холодного.

Спать уже не хотелось, и парни завели теологический разговор о значении религии в жизни каждого и всех.

Юра, естественно, начал с эмоциональным настроем старшего исследователя в командировке:

– Естественно, во время интервью нужно будет сглаживать углы касательно религиозных нюансов, здесь вопрос и доступа, и доверительного разговора. Не вздумай свои атеистические ухмылки вворачивать. Тебя не поймут.

– Да ну, само собой, я же не идиот, я в целом стараюсь разобраться в вопросе, а не так просто «не верить». – Мальчики встали у окна, вглядываясь в башню, где в свете луны можно было разглядеть прицепленный мегафон, и потягивали свои напитки. – Но всё же вне всяких исследований мне хочется понять, как люди исповедуют религию. То есть верить можно, вероятнее всего, даже нужно, но это не должно накладывать ограничения на естественную жизнь: хождение по улице, поедание еды, рассматривание собственного отражения в зеркале, желание повторить увиденные образы, секс.

Юра только кивнул, хотя было не очень понятно, что он думает и участвует ли вообще в разговоре. Но через пару минут, когда казалось, что беседа зашла в тупик, он неожиданно выдал:

– Все верят в картинность существования, в идеальность бытия, in the end of the day, в то, что это какие-то пробы перед главным опытом, а главный опыт должен быть и может быть только положительным. Посмотри на здешнюю религию, на ислам. Верующие в Аллаха к старости становятся значительно менее религиозны, как кажется, а ведь в христианстве наоборот. Понятно почему, да?

– Не особо. – Леонид уже думал о предстоящих интервью, но вернулся в интересный разговор слушателем.

– Если ты христианин, тебе можно всё, ты не задумываешься, ты грешишь много, часто, со вкусом, ты упиваешься своими возможностями человека. Если ты белый христианин, конечно же. Иногда кажется, что ты придумал грехи только для того, чтобы их совершать, чтобы слаще казалось упоение своим непослушанием. Вместе с возрастом к тебе приходят болезни, многие из которых венерические или половой системы, вызванные не в последнюю очередь чрезмерным употреблением, возможности снижаются, к тому же карнавал становится обыденным, где-то ты всё это видел, пробовал, участвовал.

– Ты, я посмотрю, напробовался. Единственно, что водки можешь выпить, и то если жена разрешит. Какие у тебя особо свободы-то? – попытался подколоть Лёня.

– Не, подожди, всё равно многое есть с самого начала. Ну, пожурит тебя батюшка за чревоугодие или за прелюбодеяние, но для этого ты к нему должен прийти. А так – свободен в своём выборе и своих решениях. А потом… Потом у тебя появляется семья, и ценность сворачивается до маленького комочка на руках, и тогда провозглашается лишь одно наследие. Теперь это привилегия твоего отпрыска – делать то, что так любил делать ты. Родительская же задача – изворотливее, в соответствии с веяниями времени начинать осуждать взрослеющее чадо, и так порождается злость. От злости христианский ум теряет светлость, у тебя становится всё меньше аргументов, а те, которые остаются, заимствованы из Священного Писания, точнее, из слов человека, который, возможно, это Писание читал.

– А у мусульман? У них семьи больше, крепче.

– Немного всё иначе у братьев-мусульман. В их жизни с самого начала присутствует Бог, и сопутствующие ограничения не имеют фантомного характера, они реальны. Люди с юности, на ранней стадии жизненного пути уже имеют этот комочек, они уже в браке. Мусульманину в молодости мало что позволено, для мужчин есть спорт, но, по правде, и его нет, потому что победителей единицы, а поражения для южных людей очень болезненны, боль подчинения чужой физической силе ввергает в кризис маскулинности. – Юра был рад своему пассажу, и это отражалось в глазах, довольных спонтанной теоретизацией. – Ты можешь получить удовлетворение только в очень ограниченном перечне дел. Одно из них – финансовые махинации, от самых мелких (но ни в коем случае не прямое воровство) до максимально возможно крупных. Ближе к закату жизни вдруг понимаешь, что какой же ты был дурак, ведь большую часть жизни прожил, сорок-шестьдесят лет надеясь на справедливость Господню, что за внешне праведное существование тебе даруется свыше. И радоваться бы, только вот жизнь на земле – она охуенна, вот та, что прошла, или та, от которой остались крошки на огромном столе, некогда полном угощений.

– Это ты к тому, что мусульманам обещаны такие райские наслаждения после земной жизни, которые у христиан есть всегда?

На небо начинало спускаться зарево нового дня, а из комнаты девочек перестал звучать храп – значит, скоро проснутся.

– Я просто говорю, что бесконечность любых благ – это мучение, как у нас, так и у них. Просто мы ищем покоя, а они ищут того самого драйва и удовольствия, за которое никто не осудит.

На кухне включился свет, Вика зашла слегка растрепанная и, открыв холодильник, посетовала на то, что ребята выпили её кефир.

#### Глава 8. Заполнение пустот

По истечении недели в Махачкале работа бурлила, миксуя бестолковую возню и продуктивность в котле под названием «полевые исследования». Пронырливые гости столицы Дагестана уже знали буквально каждого второго функционера города, следовательно, почти никогда не голодали. Скоро предстояло посетить Кизилюрт. Субкомандировки вглубь региона были недолгими, парочка дней там, а затем на всю рабочую неделю – в город казацкой славы Кизляр, о котором слышали только хорошее и только про коньяк, а значит, в Кизилюрте нужно было рассчитывать на коньячный напиток. За два месяца непрерывной работы планировалось охватить весь провинциальный Дагестан. Команда после нескольких дней уже начинала терять задор, горящий взор притухал, а южный колорит постепенно начинал казаться обыденным. Потеря мотивации и необходимость много работать, как и в любом коллективе, сначала стимулировали желание друг другу помочь, а ровно через несколько минут уже служили оправданием для хамоватости и кривотолков.

На кухне Юра в грубой форме распределял задания на завтрашний день, и как раз окончание этого разговора положило начало знакомству с коллегами в начале нашего повествования.

– Вика, идёшь на интервью, и на этот раз, пожалуйста, постарайся е-го взя-ть. – Два последних слова он проговорил размеренно, по слогам, словно общался с тупой. – Я обо всём договорился, тебе только прийти вовремя, включить – знаешь, где кнопка «включить»? – диктофон и задавать вопросы по гайду.

– Ю-ра, спа-си-бо. Без тебя я, конечно же, не разобралась бы.

– Но не разобралась же, когда делала архив. Элементарная задача!

– Это не моя задача, Лю отвечает за архив.

– Когда я говорю, что делать надо тебе, делаешь ты. У Большой Лю много других задач.

Юра, храбрящийся и неумело выражающий жестами доминирование, был приверженцем строгой вертикали иерархии, даже если властные полномочия находились у него всего пару недель, а коллеги не воспринимали это деление как нечто важное. Также возбудитель женского спокойствия, позавчера случайно зайдя в комнату к девочкам без стука, увидел, как Большая Лю намазывает грудь кремом от прыщей, и теперь немного стеснялся обращаться к ней напрямую, а Люся после такой инфильтрации почувствовала в себе право перечить номинальному начальнику.

Но для понимания глубины группового взаимодействия и градуса эмоционального накала читателю нужно, просто необходимо учитывать, что Вика в своё время, ещё год назад, приняла решение, что лучше остаться верной перспективному бойфренду-геймеру, чем обменяться телесными жидкостями с Юрой после корпоратива. Поскольку предложение секса было прямолинейно, как и резкий отказ от него, то нетрудно догадаться, что мужская уверенность была поколеблена и подсознательно до сих пор требовала расправы.

Ребята только начинали ругаться, как пришла Большая Лю. Пожёвывая кусочек петрушки, она сообщила, что курзе в кастрюле всплыли, а значит, можно садиться за ужин.

* * *

На следующий день остальным нужно было ехать собирать анкеты у группы медиков в профильном колледже. Договаривались на восемь утра, но в половине девятого никто из кураторов трубку не поднял, а у пустого здания университета никто не встретил. Классика. Жизнь в стране гор начиналась в девять, вместе с первым занятием. Преподаватели не спешили приходить раньше, студенты капитально опаздывали, социологи же бодрячком в уме подсчитывали, в какой специальности у них проседает выборка.

Каждый раз перед новой группой два исследователя кратко рассказывали, что и зачем они делают, куда потом пойдёт информация и каким образом она поможет стране и их региону. Студенты слушали внимательно и после аккуратно, по-южному немного стесняясь, заполняли анкеты, и даже шпана старалась аккуратно выполнять задачу, не пропуская сложные вопросы. Студенты, вчерашняя школота, старались ни в коем случае не ошибиться и не подвести гостей и своих кураторов, иногда слишком дотошно пытаясь выяснить, докопаться, что же нужно писать в графе «национальность»! Многие путали свою национальную идентичность с гражданством, религией, этносом. Также многие, называя свою локацию Дагестаном, всю остальную страну называли отгороженно Россией. В частности, отвечая на вопрос, ездили ли они в Москву, Санкт-Петербург, иные города внутри страны, писали в комментариях, что в России им бывать не приходилось. Приезжим это казалось странным и резало слух и зрение, не в последнюю очередь из-за великорусского шовинизма. Особенно молодые мужчины, участвующие в опросе, вычурно обращались к единой стране как к ближнему по географии и очень дальнему по устоям, мировоззрению, укладу государству. «Вы в России… Ваши учёные… Ваши приезжают… В России другие порядки», – писали в анкетах они.

Во время теоретических прений с одной из студенток относительно правильности написания – «дагестанка» или «аварка», Леониду пришло СМС от Зарины, в котором говорилось, что завтра их пригласили в горное село Сахны, где Леонид и компания смогут увидеть настоящий, трушный Дагестан и взять интервью у видных сельских деятелей, руководителей районов, организаторов творческих секций колледжей, всех тех, кто им был необходим для исследования трудовых и карьерных ожиданий активного населения в городах и посёлках юга России.

Леонид Дмитриевич не собирался отказываться, через Зарину приглашал Омар Гаджиевич, харизматичный лидер местного табасаранского комьюнити и важный человек по городским меркам. Он лично вызвался отвезти гостей в посёлок, видимо, имелись и личные вопросы, находящиеся в плоскости серой экономики и многозначительного подмигивания незнакомцам, безусловно разделяющим маскулинный и коррупционный код. Дополнительные рты, скудные комментарии и занимаемое пространство Леониду там были не нужны, и коллегам из Петербурга он преподнёс свою незапланированную поездку как самостоятельный исследовательский интерес, выражавшийся в сборе трудового фольклора, что полностью удовлетворило Юру, находившегося на пике самоформулировки как ходока-руководителя, что означало: если Лёня отправится в поездку сам, то наедине с девицами он, вероятно, сможет (нет) какие-нибудь интимные потуги совершить.

Леонид же был в сложной ситуации и приударять ни за кем не хотел, по крайней мере в долине максимально трудного доступа к телу. Казарцев на момент поездки уже находился в длительных отношениях и, конечно же, не перестал испытывать страсть к другим женщинам, но умеренно стыдился этого. Не сказать, что он нагло спал со всеми, точнее будет сформулировать это так: спать ему не удавалось, потому что мало кто соглашался на адюльтер с тридцатидвухлетним несвободным мужчиной. Проблема была не в красоте и не в достатке нашего номинального героя, которых скорее не было, чем было, всё же дело заключалось в полном отсутствии скилла находить короткую дорогу к коитусу. Если что-то и намечалось, то вместе с паникой пробуждалась романтическая сердцевина Леонида, и вместо прямого приглашения на секс он начинал рассказывать стихи и водить дам по закатам с фильмами, а когда девушка сама нарочито лезла в штаны, дабы взять управление остатком отпуска в свои руки, в руки и брать-то было нечего, так как страх измены, экзистенциального признания лжи вместе с демоническим отказом от христианских принципов перебарывали в мужчине потенциального оплодотворителя.

Но в мечтах и собственных фантазиях Лёня был неудержим, он обволакивал женщин собой, был изи-гоинг, циничен, когда нужно – поверхностен, когда нужно – глубок, дальновиден и умён, он прикасался в нужный момент и с нужной силой. На деле же он легко входил во френд-зону, он был для кучи коллег, нынешних и прошлых, прекрасной подушкой для нытья, зато дома со своей подругой иногда творил такое, что Пьер Вудман с удивлением начал бы вести конспекты. Они часто смотрели авторское кино, делали взаимный массаж, принимали ванну вместе; балуясь на Масленицу, он надевал на лицо блин, а другой блин надевал на причинное место своей подруге, так и целовались, косплея медовый месяц хасидов и много прочих разностей. Но к подруге и описанию быта молодой пары мы, конечно же, ещё вернёмся.

С Омаром Леонид к моменту поездки встречался. Дважды. Первый раз был в Барселоне, в ресторане средиземноморской кухни, и тогда он ему не понравился – принесли залежалые, с отдушкой маслины, а второй раз – уже здесь, во время официальных визитов по госучреждениям города. Мужчина был импозантный, в возрасте, на глаз что-то слегка или существенно за пятьдесят. Точнее определить сложно, поскольку южные мужчины очень хорошо стареют. Если продолжать описание, то Омара можно было охарактеризовать так: балагур с апломбом уважаемого человека, создаёт впечатление, что всех знает и все знают его. Выходит, это какая-то местная, южная система общения, формат подачи: ты не можешь быть просто человеком, ты тот, кого ты знаешь, ты те, кто уважает тебя, при этом уважение достигается не делами, а тебя начинают уважать, потому что ты знаешь уважаемых людей, а последние, в свою очередь, знают тебя как уважаемого человека.

#### Глава 9. Работа спустя в рукава

Собирался социолог долго, сразу после двух вечерних интервью не удалось заскочить в аптеку за мирамистином и бинтами. «Опять придётся проводить ручную работу», – весело фантазировал он, но проблема заключалась в полном отсутствии походного опыта. Что вообще с собой берут люди, когда их везут на неопределённое количество дней в высокогорное село? «Яндекс» ответ не подсказал, поэтому пришлось импровизировать. Леонид упаковал в свой рабочий портфель сменные трусы, тёплые носки, перочинный нож, долото и бальзам «звёздочка». Ни одна из сложенных вещей самостоятельно или в сочетании с остальными не решала никакую из возможных сложностей горного туризма. Отчаиваться упаковщик и турист не стал, подумав, что в случае сложностей попросит у местных баранью шкуру и махорку для согрева.

Дорога в село получилась весёлой. Леонид считал себя ведущим шахматистом человеческих взаимоотношений, расшифровывая знаки и совершенно точно оценивая энергетические обмены. И от Зарины и её окружения он ожидал ухаживаний. Важно было диагностировать, как происходит процесс совращения или хотя бы обмен любезностями в межполовом пространстве современного Дагестана.

Обращать внимание оказалось не на что. Никакого сексуального напряжения в машине не наблюдалось по нескольким причинам. Первая – это стиль вождения Омара! Двухполосная дорога, средняя скорость 160, кивки ГИБДД, неустанные моргания несущимся навстречу грузовикам и маршруткам. Если они и съезжали на свою полосу, то только по причине отсутствия свободного пространства на встречке. Вторая причина – это наличие в авто ещё двух «экстра». На переднее сиденье Зарина, узнав, что «из России» никто больше не поедет, посадила Рафика, своего старого знакомого, который занимался подъёмом молодёжного предпринимательства в Хасавьюрте, заведовал кружками по национальному танцу, проводил мастер-классы по фотографии – иначе говоря, был многостаночником. Хороший парень, несмотря на то что его присутствие очевидно добавляло гендерного дисбаланса, даже с учётом приехавшей на разбавление повышенного тестостерона подруги.

Вторая девушка в машине, которую наша спортсменка, активистка и просто хорошая девушка захватила с собой, не преграду, а чугунный замок вешала, делая задачу даже ручной, даже вымышленной пенетрации, даже теоретического поползновения в рамках не принятых в горах традиций неразрешимой. «Легче выиграть оллин у чиплидера на баттоне за две позиции до ITM, чем оказаться наедине с Зариной в этом приключенческом турне», – подумал Леонид и слегка ухмыльнулся собственной покерной удаче. Роза ехала прямо в платке и прямо вот в этой одежде – чёрно-белой, но для красоты обшитой блестящим ободком, и несмотря на ещё весну и почти горную местность, становилось жарковато. Но Роза не потела или умело скрывала подтёки в лоскутах традиционной одежды.

Третьей причиной незаметности сексуального напряжения являлось то, что Леонид передёрнул перед дорогой и теперь его клонило в дрёму, замутняя пеленой всё это агрессивное вождение и наличие пока ещё незнакомых людей, на плечах которых даже нельзя прикорнуть. Онанируя в душе, Леонид заметил забавную вещицу – фитомыло, которым пользовалась Большая Лю. Пришлось долго рассуждать, стоя под проточной горячей водой с эрекцией, почему, черт побери, фитомыло?! Оно же не помогает, а если и помогает, то зачем человеку в зените бодипозитива его использовать?

Вообще, чувствительность к эротическим флюидам у мужчин после опустошения баков снижается, но повышается аналитическая работоспособность, и теперь, возомнив себя иным гуманитарием, а именно психологом, и посматривая на мелькающие за окном предгорья, зелень и домишки, Леонид вспоминал и раскладывал по полочкам вчерашний долгий разговор с Зариной без диктофона.

* * *

Обычная история наполнялась красками местного уклада. Матери рано не стало, а историю отца мы поведаем буквально через страницу, тут лишь отметим, что он зарабатывал неплохо, но, пока был здоров, очень редко мог уделять дочери должное количество времени и внимания. Девочка, предоставленная самовоспитанию, достаточно рано научилась обеспечивать дом традиционным женским уютом, уже в десять лет она справлялась с большинством задач: уборка, стирка, оплата коммуналки, готовка для себя, поздно приходящего папы и недомогающей бабушки. При этом уроков никто не отменял, ориентацию на получение хорошего образования – тоже. Хотя что значит хорошего? На юге России до сих пор не все преподаватели школ внятно разговаривают по-русски, многие владеют профильным предметом поверхностно, а учителя по физкультуре, труду и обществознанию идентифицируются интеллектуальными тестами как дворовые бездельники, которых отчаявшиеся жёны мольбами заставили устроиться хоть на какую-то работу.

В Дагестане хорошее образование приравнивается к хорошим оценкам, отличным. А когда за тебя некому попросить, то получить отличную оценку становится задачей, выполнение которой само по себе высококлассное достижение. Приходится лавировать, ты не можешь знать или делать вид, что знаешь больше преподавателя, это считается неуважением, и тебя быстро окрестят, или, как тут правильно говорить, ополумесят, линейкой по лбу за выпендрёж. Не знать можно тоже по-разному. Если ты тупая, как селёдка, и настолько же красивая, к тринадцати годам можешь ожидать домогательств со стороны старшеклассников; если ты среднетупая, то тут нужно выделяться внешними данными, чтобы иметь вес среди подруг и мальчиков. Иначе будешь просто очередной девочкой со стандартной судьбой. Быть слегка тупой, уважать старших и вести себя нагло в бытовых ситуациях – именно этот баланс перспективная девушка должна была поддерживать перманентно, чтобы получить хорошее образование в Дагестане, как среднее, так и высшее.

Освоив такой набор навыков в школе, Зарина поняла, что имеет достаточно времени и для подработок – деньги для любой семьи в России той поры были необходимостью, а двух-трёх вещей, что можно было надеть, на целый год казалось мало. Отец приносил домой деньги, но просить его купить трусики или платьице не позволяла гордость, а сам он туго соображал в нуждах подрастающей дочурки, все были сыты и в тепле, остальное либо считалось баловством, либо просто не считалось никак. Зарина договорилась со смотрящей по подъезду, что будет проводить влажную и сухую уборку на лестничной клетке по разу в неделю, за это предложила брать с каждой квартиры по пятьдесят рублей в месяц. Когда через неделю в одном подъезде стало чисто, жители остальных начали завидовать, и вскоре Зарина, шебутная девчонка, начала отвечать за уборку всего дома, а низкая ставка, предложенная ею, была непосильной для возможных конкурентов. Кто-то из жителей подъездов, как это обычно бывает, узнав о предприимчивом ребёнке, живущем по соседству, предложил Заре освободившуюся смену в собственном магазине недалеко от родного дома. К одиннадцати годам эта маленькая жительница южной республики России получала около трёх тысяч рублей в месяц, что являлось очень серьёзной суммой для удовлетворения вполне скромных девчачьих нужд.

К началу десятого класса она стала оформляться, выскочила грудь. Единственная остававшаяся женщина в семье (бабушка) тем летом отошла в лучший из миров, не успев рассказать о кровяных днях, о волнах настроений, о желании, о безопасности. А не имея чётких ответов на растущий ком вопросов, Зарина, как и многие южные девушки, находящиеся не в состоянии справиться с гормональными порывами, сталкивающими их с тяжкой религиозной реальностью, начала много, очень много читать и смотреть сериалы. Имея собственную комнату и даже старенький телевизор в ней, девчонка порой испытывала очень яркие эротические переживания по отношению к одному персонажу безумно популярного в те времена, и особенно в данном регионе, сериала «Клон». Персонажа звали не Лукас, который был молодым плейбоем, героем поколения, а Эшкобар – коротенький светлоглазый коренастый мужичок среднего возраста, похожий на турка, только умытого. И она представляла случайное рандеву с ним в любимом ущелье – Карахадской теснине, куда лишь однажды ездила на экскурсию с дядей, чеченским сослуживцем отца. Эшкобар в её малоосознанных фантазиях был немного отсталым, чуток грубым, но рьяным до обжиманий и прижиманий. Он постоянно говорил при этом, томно, на ушко, какие-то превратности, смысл которых она не понимала, ведь говорил он по-португальски (или по-турецки, разницы тогда она не знала).

Впрочем, Зарина уже тогда чувствовала, хотя никогда не видела пениса и не имела представления, как он может выглядеть… знала, что в потаённых карманах кожаных штанов должно быть что-то поважнее волосатых рук, эдакое защищающее и спасающее. Собственно, на том моменте фантазии немного смешивались с образами фильма «Нечто», который она также толком не смотрела, но, лишь раз случайно переключив, запомнила, как из бобулина вырывается фаллическое зло. И в юном возбуждённом, зачитанном и зашуганном всеми вокруг (ей не с кем было поделиться своими переживаниями, было жутко стыдно) сознании образная связь крепко укоренилась, защита теперь имела для неё яркий вожделеющий драйв, и, естественно, это наваждение табуировалось, и получить полное удовольствие ей запрещалось.

* * *

После того первого интервью они встречались почти каждый день в кафе рядом с домом Зарины. Казалось, это был обоюдный интерес, девушка наконец могла свободно поговорить на любые темы, не переживая быть непонятой или понятой неправильно; она впервые дегустировала новые блюда под названием «отсутствие запретных тем» и «невозможность шокировать собеседника, говоря с ним откровенно», и, конечно же, она никогда не пробовала «слушающего мужчину» и кофе с ликёром «Бейлиз».

Некоторое время назад Зарина встречалась со сверстником; просто встречалась, пока тот не оказался на учёте в кожвене. Очевидно, что отмазка – в бассейне подхватил в конкретной ситуации – не прокатывала: в Махачкале было полтора бассейна, и, искупавшись в них, он бы обязательно подхватил не только хламидии, но и всевозможные грибки, коронавирус (который ещё в 2017 году не изобрели), псориаз с недержанием, а также поймал бы волосатую русалку и краба Себастьяна. Благо они даже не целовались, а к сексу, к самой сути его, Зарина теперь относилась холодно.

Реального опыта у неё так и не случилось, ускорять интимное событие она не собиралась, и, что немаловажно, Леонид ни разу не слышал от девушки, что она принципиально бережёт себя для любимого мужа; любовь и верность в её категориях присутствовали, но не как духовная парадигма, а как культурное обязательство. Попросту говоря, это как у русских людей принято снимать перчатку перед рукопожатием правой рукой. Ведь почти никто тебя бить не будет, протяни ты едва знакомому выпивохе, однокласснику, которого не видел десять лет, или закадычному другу при очередной встрече левую руку или руку в перчатке – ну, просто в данный момент тебе удобнее так. Только вот культурная генетическая память сама тебя пнёт, коли ты протянешь руку в варежке, да к тому же не ту. Не выйдет. Потом не уснёшь ночью, да ещё и фонарь будет слишком ярко светить.

#### Глава 10. Барб и кью

Через час глубинного погружения в безумный мир варварского дорожного беспредела Леонид услышал, как Омар проголодался. Как раз начинался серпантин, и рулевой после долгого копошения по карманам рыгнул, достал кнопочный телефон и начал листать список контактов, смотря правым глазом на сплошную полосу перед капотом, а левым разбираясь, какой же именно Магомед ему нужен. «Мага шашлычник» так и был записан. Уточнив у сидящих в салоне, готовы ли те перекусить лучшим в Дагестане шашлыком, и не дождавшись ответа, он нажал на кнопку вызова.

– Дорогой, я к тебе сейчас привезу гостей из столицы, накрой на свой вкус… Ну да, три люля можно, картошку с курдюком, пять порций шашлыка, грибы, помидоры… Давай.

Не прошло и четверти часа, как машина затормозила, окутав клубами пыли открытую террасу придорожного кафе. Обычное, надо сказать, придорожное кафе южной федеральной трассы. От такого заведения обыватель может ждать трёх вещей: изнасилования, убийства и тяжёлого несварения желудка. И только самая лютая фэнтезийная сволота оказывается в таких кафе для перекуса: Ведьмак Гарольд, Смеагол, Гермиона и водитель грузовика Санек. Антураж, надеюсь, ясен: пластмассовые столы и стулья, убранство с украшениями из пивных банок, липучки от и для мух, вздутые рейки евровагонки по углам. В меню, единственном в своём экземпляре, залапанном и неровно прибитом саморезами к тому, что принято считать васисдасом, или, по-нашему, окном drive through, – беляши с мясом, курица гриль и розлив. Отбрасывая в сторону внешнее сходство с загробным миром, качество угощения преподносилось как исключительное. МагДаг, а именно так по-дружески, с ухмылкой и не без превосходства называл своего друга Омар Гаджиевич, был чуть ли не мишленовским поваром.

– Мага! Он же готовил для первых лиц Дагестана! Мой дорогой, – похлопал он прислуживающего пятидесятилетнего опрятного мужчину по плечу. – Даже в итальянской Ла-Скале готовил!

– В миланской опере? – механически уточнил Лёня и только потом подумал, что задал глупый вопрос. Ведь где же ещё могли проходить знаменитые шашлычные вечера Лучано Паваротти, на которых Монсеррат Кабалье угощалась кутабами, и как иначе, коли не по запаху, мог нащупать дорогу к бугламе Андреа Бочелли, и уж, конечно, не в зачуханном Большом театре Майя Плисецкая покупала свежий лаваш.

Омар проигнорировал вопрос и продолжил повесть о невероятных заслугах МагДага вплоть до подачи угощений.

Зарина уточнила у гостя, всё ли было вкусно.

Леонид был доволен отсутствием оплаты за еду, и вообще парень постепенно начинал привыкать к местным обычаям. Если раньше приходилось неуверенно совать всем подряд помятые сотенные купюры, то сейчас он мог попросить добавки и всё реже отказывался от наполнения бокалов домашними винами разной степени крепости. Недалёк час, когда отсутствие угощения будет восприниматься в штыки, а пузо начнёт свешиваться, выглядывая из малоразмерной маечки, затянутой сумочным ремнём.

Леонид не был гурманом, он не ел две или три принципиальные позиции. Это была несвойственная родной поволжской культуре еда: выдра, кузнечики, лакрица и мокрица. Это были несвойственные традициям семейной кулинарии Казарцевых части животных: внутренности, семенники, всякие петушиные гребешки или свиные ушки. Отдельной строкой шла руккола, а ненавистные кальмары, простите, напоминали ему по запаху нечистую вагину.

Друзья несколько раз пытались подловить деликатесного ретрограда на том, что запах и афтертейст, конечно, могут не нравиться, но подобные ассоциации, по логике, возникают только при наличии референтного значения, а Лёня вёл свою жизнь открыто, и все знали его подругу.

– Мне очень вкусно, но знаешь, что интересно: мне вся вкусная еда вкусна одинаково, и вся невкусная тоже одинаково невкусна.

В ответ Зарина только задумчиво отвела взгляд, поскольку сказанное Леонидом было совершенно неинтересно.

* * *

Пока Омар с МагДагом шутили, а остальные пошли фотографироваться на придорожный склон, девушка разоткровенничалась, почувствовав, что достаточно осведомилась о комфорте гостя.

– А тебе правда интересно узнать, нравился ли мне кто-нибудь?

Интересная удочка.

– Да, – ответил моментально Леонид.

– Есть один парень, он из активистов колледжа… строительного. Мусакай.

Леонид приподнял брови и закивал головой. Жест в его понимании означал признание откровенности собеседника, одобрение сказанного, мимолётное желание приобнять, тем самым вознаградив за доверие.

– Тут с процессом ухаживания вообще непросто.

– Ну, он может тебя пригласить на свидание?

– Так не выйдет. То есть он, конечно, может, но его… нас… меня неправильно поймут.

– А как тут можно понять, если вы пойдёте в кино, просто, без лобызаний? Или вот мы с тобой же ходим в кафе, ресторан, иногда даже берём кабинку.

– По тебе видно, что приезжий, все в городе знают, кто ты и зачем приехал. – Леонид был прав, рассуждая про статусность своих отношений с Зариной. – Понимаешь, у нас у всех, у махачкалинцев и, может, даже дагестанцев, очень тесный круг общения. Он широкий, но тесный.

– Тухум? – блеснул востоковедением Казарцев.

– Можно и так сказать, – с небрежностью ответила девушка. – Здесь слишком большой вес имеют личное общение и обсуждение всех и каждого. И поверь, ключевыми вопросами для любого разговора являются отношения. Парни ли сидят в своих «Приорах», девчонки ли сидят в кофейне, основная тема для разговора у всех – кто, с кем, когда и как.

– Возможно, у всех так? – философски обезличил разговор интервьюер.

– Возможно, но поверь, если кто-то начинает встречаться, слухи расползаются моментально, и это вопрос частично удачи, частично политической обстановки, пойдут ли слухи очень злые или, в принципе, сносные.

– А что за парень?

Леонид сейчас попробовал на себе маску «атташе». Он попивал чай и в процессе, прямо в момент соприкосновения губ с чашей, резко поднимал глаза и пристально смотрел на собеседницу, продолжая пить.

– Мусакай добрый, мы с ним часто пересекаемся в столовой колледжа, обедаем и разговариваем, также мы переписываемся в Сети. Он вполне интересный собеседник, и чувствуется, что я ему нравлюсь.

– А какова допустимая процедура перехода от «нравлюсь» до замужества, например? – Леонид наконец поставил стакан назад на стол.

– Ой, ну ты сразу загнул.

– А как иначе, если нельзя без каких-либо кунаков-надсмотрщиков просто сходить в парк погулять, дома посмотреть кино или устроить ловлю брючной змеи?

– Я думаю, сначала нужно сообщить родителям о своём намерении. – Последняя ремарка Леонида прошла абсолютно мимо референтных значений в голове Зарины. – Он должен сообщить своим, я – своему папе, хотя папе сейчас не справиться с этой информацией. Ему что я выхожу замуж, что у питона нашли в жопе пистон – никакая информация не задержится надолго.

Последнюю ремарку уже пропустил мимо своих значений Леонид.

#### Глава 11. Честь и разум

Неполная семья Зарины – невероятно редкая ситуация для региона, да и для всей страны, говоря откровенно, когда девочку воспитывает отец. Мать умерла от рака, когда Зарине было двенадцать. Самый сложный возраст; конечно же, не бывает возраста, когда смерть матери можно пережить спокойно, но вот после десяти и до четырнадцати, наверное, ребёнок находится в такой особенной позиции, когда начинает формировать справедливую вселенную вокруг себя, осознает своё тело, осознает ценность близких людей.

Отец Зарины, Тимур, был отставным военным, девочка с детства любила перебирать боевые награды, начищала их, аккуратно складывала по коробочкам, а на парады, официальные торжества, знаковые события размещала на кителе отца. Она знала каждый символ на знаках отличия. Цветные нашивки не были просто ярким замещением игрушек взрослеющей девочки, она помнила и чтила, за что эти медали и орден были получены, тем не менее, улучив минуту, со страстью слушала снова и снова рассказы отца о своих подвигах. Самыми главными наградами считались «За безупречную службу», Георгиевский крест 3-й степени, медаль «За отвагу» и орден Мужества. Конечно же, девочка боготворила отца, а тот полностью отвечал требованиям взрослеющей дочери. Пенсия была солидная с учётом региональной специфики, работать отец мог и занимался доставкой дербентских огненных вод в столичную Махачкалу.

Ближе к университету Зарину подумывали отправить учиться в Москву, поскольку девочка была смышлёная, но после серьёзных кухонных разговоров отца с бабушкой решили оставить её в Махачкале, хотя бы на период специалитета, или, как теперь это называется, бакалавриата. Батя боялся скорее не за неё, в Москве можно было попросить братьев-товарищей о помощи, в случае если какой-то джигит или русак решит оказывать дочери усердное внимание. Батя боялся за себя, что останется один, что возвращаться домой будет не к кому. И дочь всё поняла и приняла постановление семейного совета спокойно и с добром в душе.

Зарина не умела водить и, следовательно, не могла взять, одолжить, украсть, закаршерить машину. Она понимала, что город меняется в лучшую сторону и здесь женщина за рулём имеет право не только на свободу перемещения, она может не менее нагло подрезать, ругаться, проводить дорожной разметкой вымышленный меридиан ровнёхонько посредине корпуса собственной ласточки, не пропускать пешеходов; тем не менее Зарина старалась держаться подальше от самой идеи пойти поучиться на водителя.

Когда она с вечера собиралась в дорогу, забив маленькую сумочку неимоверным количеством причиндалов, то поняла, что совсем забыла уведомить отца. Тимуру она дала наставление, готовя ужин на сегодня и полноценный рацион на завтра:

– Я завтра ещё не вернусь, слышишь? Смотри сюда, обязательно кушай, есть чуду – я после работы забрала у Мадины Ибадулаевны, есть бульон куриный – лапшой заправь сам, картошку пожарила, как ты любишь – с курдюком. Овощи порежешь сам.

– А ты куда отправляешься? – Обычно вечером отец не задавал уточняющих вопросов, всё больше погружённый в свои поиски.

– Тимур, я в село, в мамин дом, хочу погулять немного и прибраться там.

Но Тимур уже не слушал, беспокойство о сохранности дочери было для него делом чести, о которой он вспоминал только в связке со статьями о происшествиях в девяносто третьем году. Но сейчас он искал другие материалы.

* * *

Подкрепление заняло два часа. Полдень ещё считался утром, и, вероятнее всего, Леониду придётся провести на несколько дней больше запланированного в этом странном путешествии. В Дербент они заехали совсем ненадолго, познакомившись с сыном директрисы колледжа частного предпринимательства, поприсутствовав на награждении победителей конкурса «Мечты сбываются – 20..» и вручив парню в трениках сертификат на 15 тысяч рублей за идею открыть автомойку и тюнинг-студию в одном гараже; и только после этого дорожная команда отправилась в то самое село, в котором ожидалась череда интервью и интересные знакомства.

Правда, выезжая из Дербента, на узкой улочке с размаху машина под управлением Гаджиевича снесла боковое зеркало у какой-то «Тойоты», и был шокирующе короткий разбор полётов с конкурирующим за ОСАГО автомобилем. Вовсе никакой агрессии! Спокойно побренчав и решив, что такая ситуация не требует ни вызова специалистов, ни вызванивания общих знакомых, ни оплаты на месте, дядя Омар и пара лесорубов просто разошлись, пожав руки. Леонид постарался окольными путями узнать, как у вельможи-водителя получилось банально решить потенциально ярую ситуацию, тем более что Казарцеву показалось, что не успел бы Омар козырнуть своими связями перед первыми попавшимися на встречке, да так козырнуть, чтобы те, не проверяя, поверили в их значимость и утёрли свой сопливый нос обычным южным балабольством. Показалось Леониду, что решился вопрос вот просто так: «Ребята, извините, тут опасный поворот, бывает». – «Да ничего, отец, ущерба нет большого, я починю зеркало – и не брат не отличит от нового». Вот так, показалось, был решен вопрос, но решительных доказательств, конечно, не было.

Когда выехали на серпантин, Леонид обомлел. Горные реки бежали мимо холмиков с домами, на взгорьях паслись овцы, за которыми следили босоногие чумазые мальчишки с длинными прутьями, зелень казалась пятнами, зато окаменелости и земляные склоны представляли собой образ естественного карьера добычи полезных ископаемых. Такая картинка быстро вернула нашего интеллектуала в школьные годы, когда он вместо обязательной программы читал Джека Лондона и именно так себе представлял природу Аляски, спокойную, но одновременно смертельно опасную. Лёня подумал, что был тогда милым пареньком, а сейчас, если по чесноку, подходящим определением было бы «обычный кусок…». Тогда он чтил белый клык, а сейчас чтит тех, кто на этот клык берёт. Слово «старатели» вызывало уважение, а теперь стараешься с ними без уважительной причины словом не перекидываться.

Отвлёкшись от меланхоличной игры слов, он посмотрел на Розу, та, всё ещё без капельки пота из-под хиджаба, сидела и разгадывала кроссворд, а Зарина, закончив фотографировать окрестности на кнопочный телефон, высовывая руку из машины, обратила внимание Рафика на то, что в этом году должен быть хороший набор в городские колледжи из сел благодаря программе предоставления жилья приезжим в свежепостроенном общежитии.

В горных районах перестают существовать средние специальные образовательные учреждения. Их объединяют друг с другом, оптимизируют, и тут важны законы рынка. И, конечно же, специфика региона не пустяк, которому не стоит уделять внимания. Понятное дело, что невозможно содержать штат колледжа для села с населением в двести-триста человек на бюджетном балансе. В год здесь будут поступать три-четыре человека. Поэтому приходится объединяться с другими сёлами, а эти сёла в двадцати-тридцатикилометровой удалённости друг от друга.

Вспоминая себя, Леонид догадывался, что «молодой и кровь кипит» будет использовать любые лазейки, чтобы не учиться. А соблазнов этого не делать, когда между тобой и краеугольным камнем мастерства тракториста стоит ещё ежедневное расстояние, множество. Можно пойти на рыбалку, можно поиграть в снежки небольшими камнями, можно согласиться на предложение едва знакомого бородача легко заработать две-три тысячи рублей, отвезя посылку в Избербаш.

И в машине зашла речь про деньги. Специфический разговор получился, не до конца комфортный.

#### Глава 12. За деньги – да

Омар Гаджиевич ехал 80 км/ч на третьей скорости – какой-то местный трюк. Если вспоминать основы шиномонтажа, то для лучшего сцепления с гравийкой.

– Я понимаю всех этих чинуш, я тебе честно скажу, понимаю, но не оправдываю. Если поймали на воровстве, значит, должны посадить, – взрослый джигит размышлял по старому образцу.

– Мне же кажется, что нужно учить не воровать, – Рафик влез с комментарием из новой школы.

Рафик был представителем либеральной дагестанской молодёжи, а это очень интересная группа. Представьте себе среднестатистического участника народных волнений в Москве в классической демографии, от 20 до 35 лет от роду, хипстера, одетого с виду просто, но по ценнику укладываясь в семи-восьмимесячную пенсию старушки за МКАД, яро кричащего, что все жулики и воры, работающего эйчаром или диджитал-аналитиком, ведущего блог с комментариями на других блогеров. Вот у этого человека теперь нужно отнять зарплату, одежду, политические амбиции, но добавить визитную карточку и статус куратора какого-нибудь республиканского проекта, поменять видеоблог на какой-нибудь изживший себя ЖЖ, где обсуждается мусорная реформа и постоянно обновляются фотографии спорадических свалок, например, – и всё, у нас получился местный либерал. Видеоблог не заводит по двум причинам: первая – это отсутствие финансирования и невозможность разобраться в монетизации контента, а вторая – нежелание эмигрировать без гроша в кармане, если дела вдруг пойдут не совсем так, как московские либералы прогнозируют. Но, само собой, региональные либералы стараются смазать повестку со столичных, добавляют, дополняют, домысливают то, что ускользает от близоруких москвичей. И образ Рафика рисуется в голове, как он, раздумывая, печатает натренированными пальцами слова:

«Этот журналист, конечно же, слепок ничтожества нашей современности, человек, паразитирующий на крошках развалившейся империи, лакмусовая бумажка поражения отечественных амбиций во всём: культуре, творчестве, политике, музыке. Парень был посредственный журналист, освещал жизнь московского бомонда, вёл светскую хронику и стал ещё хуже – журналистом социальным, но из-за этой своей примитивной подачи, позиции участвующего глупого мальчика, хотя дяде вроде под сорок, интервью с рэперами и личностями чуть нетривиальнее козьего гороха он раздулся, возомнился и стал рупором поколения ущербных. И если буревестником революции был Горький, войдя в историю столпом отечественной культуры, то гнусом, опускающимся перед мелкими ядерными осадками, может стать этот банный лист на жопе очередного про-или-анти-с-какой-то-там-зарплатой гостя».

Жадно вчитываясь в свой разносящий в щепки зарождающуюся привычку упрощать комментарий, автор медленно, буква за буквой его удаляет, потому что чувствует, что лицемерненько получается – писать такое, а потом с интересом смотреть следующий выпуск.

– Воровство почему происходит? В этом хитросплетении вам, исследователям, может, будет даже интересно разобраться! Главное – не записывай, а запоминай. – И О. Г. погрозил в шутку пальцем, в такую же шутку Леню пробрал холодок.

– Само собой, я записывать не буду. – А с памятью у Леонида были известные трудности.

– Наша история и культура говорят, что земля – вот эта, на которой мы сейчас, – она наша! Наша – мусульман? Наша – табасаранцев? Наша – дагестанцев? Наша – россиян? Кого ни спроси, у каждого будет своё понимание нашести. Но каждый дагестанец попытается с помощью незамысловатых средств показать, что его род является выдающимся, и будет до разбитой в кровь башки доказывать, что этот род ни в коем случае не покрыт никаким позором. Отчего, по-твоему, везде тонированные стёкла, высокие заборы, занавесочки? Потому что, не дай бог, кто-то что-то увидит. В метафизическом смысле даже.

– Типа секс?

– Да какой секс?! Нет, ты что! Здесь любой плевок у себя в доме будет обсуждаться на ковре тухума, его даже видеть не обязательно – услышать или увидеть после высохшее пятно. И люди, когда выходят из дома в общее пространство, они просто теряют контроль над собой. Это как необъезженного коня сначала запереть в стойле на зиму, а с наступлением весны отвязать поводья, доверить охрану открытых дверей мужичку-доходяге с лассо и вставить коню под хвост очищенный корень имбиря. Так вот, отношение мустанга к мужичку и будет схоже с отношением дагестанца к чистой улице.

Леонид не очень понял пример, но все в машине рассмеялись. От качественной деконструкции пассажей отвлекало то, как Омар рассказывал; нельзя было нормально расслабиться, потому что дорожные вихляния в момент особого вдохновения рассказом становились чрезвычайно агрессивными.

– Дагестанец живёт на свободе, и если вот это братство – оно до поры до времени, и не только в исламе, оно скорее здесь, в тухумах…

«Чта?» – перебив, подумал Леонид, схватившись за боковую ручку и тем самым едва избежав столкновения лба с дверным стеклом при резком повороте.

– Я не хочу ничего ни с кем делить, там, где моё, там будет комфорт, но в истории у нас нет зодчих, люди плохо работают с деревом, камнем, совсем не умеют строить из кирпича, бетона. При этом не дай бог им так сказать – обидятся. А особо богатые – по-вашему – приглашают кого инженером? Какого-нибудь архитектора, окончившего турецкий государственный университет по специальности «богоугодная постройка», где лекции читаются на арабском, и если дом не стоит, то это объясняется не тем, что только две сваи из необходимых пятнадцати были забиты, а тем, что дом начали строить, не посоветовавшись с имамом. Ну! Говорю тебе, никто не наймёт нормальных русских строителей, не положено.

– Ну, пускай дома будут некрасивые, но дороги-то можно сделать? – Леонида не волновало, что в его городе дороги также не отличались элитарностью. – Коммуникации к домам пускай тоже будут некрасивыми, но будут!

– Да не-е, тут, говорю же, дело каждого – это своя собственность, остальное волнует, но не меня. Это когда ты возмущаешься перед телевизором, что дела обстоят так, но лично сам никогда не выйдешь и не закопаешь дыру в асфальте перед своим крыльцом. Уж лучше будешь каждый раз, проезжая, дробить подвеску.

Рафик решил тоже поучаствовать в разговоре:

– Я д-думаю, это ещё низкий уровень об-бщей культуры. Н-народ с таким бог-га-тым культурным опытом оказался не у д-дел после развала Союза, точнее, наверно, после падения коммунистического строя. Все оказались где-то к месту, а наши оказались ник-кому не нужны, и теперь-то поним-маешь, что это не мы такие слишком ненужные, тогда б-были времена, что всем было плевать друг на друга и на историческое и культурное наследие народов. Но мы это восприняли так, что навязываемся, а как правильно сказал Омар Г-гаджиевич, у нас очень гордые люди, не захотели позориться, умолять, просить. Система п-просто исчезла или стала мелкой, для ва-а-внутреннего пользования, для свадеб.

#### Глава 13. Сладкое дитя

Невысокое здание Сахнинского районного управления утопало в яблонях. Те уже отцвели, начинался сезон плодородия, и Зарина с Розой подошли к одному из деревьев и, немного пошатав их, обрадовались падающим яблокам; в здешних местах фрукты совершенно безопасно есть прямо с земли, обтерев о рукав, но лучше всё же, перед тем как съесть, фрукты поднять. Здание сельсовета давно не ремонтировали, пол скрипел, побелка дверей была очень смешная. Такой классический позднесоветский стиль «и так сойдёт», когда коричневая краска дощатого пола и плинтусов ляпами сталкивается с белой массой соседствующей краски дверного блока и стеной с тотемной доской почёта.

В «красном углу» почётно висеть только в том случае, если это почётно выглядит, а получается, ты был герой труда, всю свою жизнь потратил на вывод села в республиканские передовики в сфере поставок втулок для цехов по ремонту крупных струнных инструментов, например, а в итоге тебя награждают медалью из переделанной велосипедной педали и рамкой в скрипящем здании городской управы. Когда дом будут обворовывать, этот стенд останется нетронутым, а когда всё будут ровнять с землей, никто не станет выносить, оберегать эти портреты, так в чём же уважение и память?

Прямо рядом с окнами на остывающем солнцепёке лежал лошак. Леонид с Омаром закурили по одной, пока ждали обратного звонка местного федерального судьи. Зарина же прогуливалась по окрестностям, уходила недалеко, наслаждаясь деревенским спокойствием и обстановкой. Тут в своём простом, непритязательном наряде и с крепко сбитой из тугих, могучих волос копной на голове она выглядела как мисс мира.

Мимо прошла старушка, достаточно резвым шагом для такой дряхлой внешности. Глубокие борозды морщин, будто бы ей в спа-салоне наложили тонкую маску из коры дуба и забыли смыть, выцветшие глаза и аккуратно убранные в платок волосы – если оценивать по стобалльной шкале, ей было под девяносто, но ходила она без тросточки и, как уже отмечено, резвенько. Старуха остановилась и пристально посмотрела на молодую девушку. И не таким взглядом, мол, какого шайтана ты тут бродишь расхорохоренная, скорее приглашающим к разговору, а Зарина была из тех, кого уговаривать поговорить долго не нужно.

– Какое у вас необычное имя, Шарвилия, очень красивое!

– Спасибо, деточка, ты сама из этих мест?

– Нет, что вы, я из Махачкалы, мы приехали думать, как справиться со средним специальным образованием в селе.

– Ой, тяжко тут, деточка, с этим, негде учиться, негде работать.

Зарина участливо кивнула, склонив голову немного набок.

– Замужем? Смотрю, без кольца, – не с осуждением, но с недовольством спросила бабка.

– Я? Что вы, пока нет, скоро, надеюсь.

– В Бога веришь?

– Конечно! Нет Бога, кроме А. и пророка его М.

Это традиционное словосочетание, столько раз проговариваемое, на этот раз повело сознание Зарины, всё вокруг переменилось. И небо, и время суток, и земля.

Бабка резко обернулась. «Аки-има-а-ак», – пронеслось в голове у Зарины. «Что-о?» – высокомерно хотела вскрикнуть, но не смогла и тогда подумала она!

«Преклонись перед матерью народов, вернись, когда посчитаешься готовой, уповай на её снисхождение».

«Да что вы себе позволяете?» – Зарина опять не смогла ничего сказать, но подумала. В ту же секунду она оказалась в пещере, освещаемой сиянием, идущим так, будто за спиной снимали и одновременно проецировали фильм на анаморфотную линзу, и ощутила лёгкие толчки вперёд, словно ветерок плотненько похлопывал её ладонью по заднице. С каждым таким хлопком Зарина двигалась, но была в полном недоумении.

На ресницах появилась изморозь, изо рта шёл пар, но телу было жарко и потно, одновременно не чувствовался страх, только неприязнь, было неприятно, но любопытно.

Она прошла чуток дальше, свет бил прямо вглубь пещеры. По стенам сбегала вода, больше похожая на глицерин, босым ногам было тепло в этой родниковой, по всей видимости, жидкости. Прозвучал скрежет тысячелетнего засова, и впереди распахнулась дверь, откуда пахнуло весной, лужайкой, детскими беззаботными поездками на дачу к дедушке, когда она могла собирать всякую растительность, плести из неё веночки и дарить всем соседям. Руками медленно идущая вперёд Зарина пыталась нащупать остальное тело, но не могла, как будто были голова, руки, ноги, источник света, то место, где лежит душа, сердце, горло; её женские идентификаторы куда-то исчезли, и приходилось трогать физическую пустоту, фантомные изгибы тела. Она не скомкивалась, как обезвоженный песок, но определённо имела форму. Вдруг свет от киноэкрана потух, девушка резко обернулась и рванула назад, в ушах стоял звон прибоя, как будто большие раковины были отобраны у раков-отшельников и навсегда припаяны к ушам. Этот гул и ублажал, и требовал сорвать мешающие биологии наушники. Затем всё исчезло. Вернулось привычное небо, перестала бить сепия.

Старая куда-то уходила, Зарина тут же в два шага её догнала.

– Женщина, – спросила она, – эм… Что… что это… простите…

Бабушка смотрела на неё непонимающим взглядом и, попросив прощения, продолжила свой путь, а Зарина немного шугнулась того, что ей начали приходить галлюцинации средь бела дня.

Надо сказать, что этот глюк быстро отошёл, он уже не чувствовался так живо и реально, как если встречаешься с дежавю. В момент встречи явление кажется тебе невероятным, а через секунду – уже натянутым, через десять секунд считаешь себя идиотом и выдумщиком, а через минуту не можешь толком рассказать, что же всё-таки произошло и в чём заключалось это повторение уже пройденного. Она развернулась и побежала к Розе и остальным. Надо было аккуратно, втихаря попросить прокладку – возможно, начинались критические дни.

#### Глава 14. Интервью не по теме

Леониду обещали интервью – значит, нужно было пробежаться ещё раз по гайду и обязательно проверить батарейки. Наш главный герой всегда писал на два девайса. Первостепенным инструментом сбора материала был старенький диктофон, купленный ещё в прошлом десятилетии; выглядел он очень непрезентабельно, но был совершенно надёжен, запасной инструмент барахлил. Планшет с функцией диктофона Лёня всё равно таскал с собой, хотя и помнил, как пару лет назад брал интервью с сектантом, утверждавшим, что имел приход из двенадцати бабулей, задачей которых было бесперебойно поставлять ему закатки, обновлять каждый сезон вязаные шапочки и дарить по пять тысяч на каждый день рождения. Рассказов о миссии выполнения бабушкиных прихотей вышло часа на четыре – и ничего не сохранилось на этом ненадёжном планшете.

Взять интервью – это половина задачи. С ним потом можно очень долго и муторно возиться. Задача «нумеро уно» после фактического записанного разговора – расшифровка. Даже если общение было с косноязычным дебилом и моментально можно понять, что для аналитики оно ценным не представляется, а кнопка «стоп запись» нажималась на отметке ровно сорок минут, когда указанная минимальная длительность именно сорок, – такое интервью всё равно нужно транскрибировать, иначе говоря, переводить из аудиоформата в текстовый документ. Для этой задачи у менеджера лаборатории был целый штат домохозяек, разбросанный по всей стране, которые за двенадцать-пятнадцать рублей делали минуту такого перевода.

Задача «нумеро дос» – стандартизация собранного материала. Как казалось Юре, в западных научных школах полевой материал являлся наиценнейшим из ресурсов и каждый элемент тщательно нумеровался по общей системе, цифровые данные хранились пятьдесят лет, а распечатанные отчёты и доклады – минимум двести. У наших же сотрудников была система под кодовым названием «придумаем всю систему логистики от начала до нуля каждый грёбаный раз». Запуская очередной проект, руководитель высылал форму, по которой нужно вести отчётность, эта форма бралась с потолка, забывалась к моменту первого интервью, и интервьюер оформлял файл так, как ему казалось логичным, скидывал его своему бригадиру, бригадир вёл общий учёт файлов и скидывал их на диск, сохраняя копию в общем учёте собранного на компьютере, наименовывая всё по-своему. Сдавалось поле скопом для фиксации проделанной работы и тут же рассылалось на транскрибирование, после которого наступал этап анонимизации, то есть настоящие имена респондентов менялись на ненастоящие, выдуманные, таким же макаром шифровались локации. И поскольку материал возвращался тем, кто брал интервью, вся система наименований, артикулов, датировки претерпевала пертурбацию вновь. И если по свежим следам исследователи могли по памяти нормально навигировать во всём этом информационном хаосе, то оставив позади парочку других полей и пожелав вновь вернуться к материалам давнишнего сбора, приходилось трудно: вместо качественного выдержанного академического вина испить можно было лишь из фонтана, где только что полоскали яйца дворовые псы.

Про анонимизацию тоже затейно. Процедура, как все понимают, предназначена для того, чтобы, спросив у человека откровенное мнение на ту или иную тему, работать именно с этим мнением, а не с человеком, его выразившим. Обычно в шапке интервью остаются ключевые социально-демографические характеристики, прочее же скрывается. Делается это не в последнюю очередь для обеспечения безопасности респондента, который, сам того не понимая, может выдать информацию, порочащую его или третьих лиц и способную при соответствующей идентификации интервью, которое он давал для развития науки в стране, для углубления понимания современного общества, составить в итоге доказательную базу на бракоразводном процессе или перекочевать в анекдотичной форме в городские паблики реальных юморесок под типовыми названиями «убейте меня, я лох».

Вы спросите: а как может испортить жизнь интервью про образовательные стратегии? И, отвечая на этот умозрительный лаконичный вопрос, мы вернёмся в горное село, куда ближе ко второй половине дня начали подъезжать обещанные потенциальные респонденты. Первыми и главными, а как потом оказалось, и единственными, появились важный муж с супругой, сопровождаемые свитой, каждый член которой мог сойти как за заместителя начальника, так и за водителя или случайно заглянувшего на скопление людей зеваку. Жена значилась той самой, с кем должен был состояться разговор. Аида заведовала местным техническим колледжем, претендующим на закрытие, и в целом оказалась очень интеллигентной женщиной, радеющей за своё дело.

Но радоваться предстоящему интервью было рано. Все гости уселись в кабинете, украшенном по-советски портретами главы республики и главы государства, и уставились на Леонида. Аида спросила, когда начнётся интервью, и гость из Петербурга деликатно, насколько было возможно, ответил: как только все выйдут из комнаты и они останутся наедине, поскольку интервью анонимные и необходим разговор с глазу на глаз, а не общественный совет со старейшинами общины. На что эти старейшины немного смутились – читай: обиделись. Во-первых, они сами хотели комментировать любые вопросы и декламировать ответы на них, и понятное дело, что не со зла, просто раз разговор зашёл об образовании в республике и конкретно в Сахнинском районе, так почему бы не выслушать и их мнение? Леонид предложил им отдельное интервью, но кто его будет ждать и зачем, если можно сейчас всё обговорить? Вести носом, настаивать на социологической этике, скандалить интервьюер был не намерен и согласился на правила, установленные здесь и сейчас. Получилось в итоге эдакое квазиинтервью. По канонам профессии такое засчитывать нельзя, но по другим канонам – можно; современная гуманитарная наука флюидна, а позитивистская теория декларирует превосходство мнения над фактом, и достаточно тебе сказать, что метод требует жертв, а поле обусловило вовлечение второго, и третьего, и пятого респондента, – и уже никто не вправе тебя упрекнуть, значит, так и до́лжно было поступить.

Речь совсем недолго шла про конкретное учебное заведение, Аида, затронув общие тенденции региона, расчувствовалась и рассказала личную историю сына. Заговорившись, успокоенная присутствием мужа и прочих знакомых, брякнула, что младшенький заинтересовался ДАИШем, имея в виду не имя соседского чумазика, а радикальную исламистскую группировку, запрещённую на территории РФ; рассказала, что в техникуме Махач (так звали сына Аиды, почти повторяя греческий эпос) был паинькой, не в последнюю очередь по причине того, что рядом был отец и в случае чего мог знатно отлупить, но стоило парню перевестись в престижный Каспийский колледж, как стали они замечать в доме приметы экстремизма.

– Это какие? – спросил Леонид.

– А там обычно листовки с непонятными надписями, книги странные, которые у нас в Джума-мечети не найти, музыка… Я сама дагестанка, – говорит Аида, – кумычка и мусульманка, конечно же, но не понимаю и не принимаю этих закрытых традиций, нет у нас таких и не было никогда, мы же не в Саудовской Аравии живём; не принимаю агрессивной религиозности вот этой всей, что ли.

– Мы, старое поколение, по-другому воспитаны, в Советском Союзе не было веры, – общими выражениями перебил муж, чья должность не до конца была ясна, но по ходу разговора становилось понятно, что не разнорабочий. Пускай будет местный судья. – Я сам мусульманин, но мне не нужно, чтобы шахиды бегали по горам, подрывали тут всё, я хочу мирной жизни, чтобы… вон, попробуй, – молодецки дёрнул он пальцем вверх, вспомнив что-то и обрадовавшись. – Попробуй. Местная минералка. Хочу пить минеральную воду, дышать свежим воздухом, в достатке быть.

– И здесь вырваться сложно. Девушке ещё полегче, если партию родители найдут ей в городе, а парень будет сидеть тут без будущего.

– Тем не менее пусть уроки делает, а не слушает арабские передачи. На небеса он всегда успеет к Всевышнему, а прожить праведную жизнь, сделать что-то хорошее и умереть не мученически, а спокойно, увидеть внуков своих, помочь им стать людьми – вот предназначение правоверного мусульманина.

Ну и вы понимаете, что такое интервью нельзя было не анонимизировать и работать с ним было бесполезно. Во-первых, люди сразу понимают, что ты не фээсбэшник, и по простоте своей не думают, что такая запись может некие структуры всерьёз заинтересовать. И в самом деле может. А вот реверансы в сторону религиозных трактовок уже способны привлечь интерес местных активистов радикального ислама.

Толком довести интервью до конца так и не получилось. Тот, кого мы договорились называть судьёй, чувствовал своё неучастие и предпринял попытку перевести разговор в пространство допроса гостя – видимо, сказывалась старая закалка. В таких случаях, да и не только в таких, почти всегда в разговоре с мирскими людьми встаёт актуальный вопрос: а кто за это платит? Неужели кому-то в нашей стране эта информация может показаться ценной и реально ли получить нечто большее, чем тощенькую статью в научном журнале с аудиторией три с половиной человека?

И да и нет. Стандартным ответом является, конечно же, да, нужно. Наука развивается вслед за гражданским обществом. Государству искренне интересно всё, что поставляют Леонид и команда. А нет – в том смысле, что, конечно же, нет. Не интересно. Леонид, рассуждая сам с собой на эти темы, всегда упирался в глубинную философию и демагогию, формируя и свою личностную, и профессиональную нужность.

Стоило ступить на тропу размышлений, как перед интеллектом самообразовывались и легко объяснялись схемы; в частности, потрясало, какие толпы государство сдерживает своими гуманитарными проектами.

– Предположим, государство даёт заказ/грант институту типа нашего на пять миллионов рублей в год, да? – дискутировал он пару лет назад на встрече выпускников с ребятами, которые также заинтересовались, кто ему вообще зарплату за такую работу платит. – Проект на три года. Безумные деньги. На эти деньжищи будут кормиться пятнадцать-двадцать потенциальных революционеров. И это не просто людишки, на которых можно положиться за раздаточные материалы. Это авторы, это критики, – добавив своим словам значимости паузой на пару с глотком пива, продолжал Леонид. – Гуманитарная мысль имеет мало созидательной воли, только у выдающихся, у гениев таковая присутствует и служит на благо. Но разрушительная есть у каждого выпускника отделения документооборота или пиарщика. Или у психолога с социологом. А денег… денег им, то есть нам, много не надо. Мало того. Они будут писать свои отчёты, следуя рабской сути, преклоняясь перед барином; видя несправедливость, начнут её оправдывать, видя зло, начнут его объяснять, а совсем нечистоплотные и бессовестные – интерпретировать. Их работы, монографии, книги, статьи никто на самом деле не прочтёт, на их конференции никто не придёт. Уже только потому, что количество таких работ и событий множится с невероятной скоростью, за которой ни один наукофил не поспеет. Но авторы, исследователи, гуманитарии их напишут и тем самым создадут знание. А знание, – Лёня помнил, как поднял тогда палец, – уже достаточное явление для оправдания своего существования и рабочего успеха. Они будут спокойно работать на государство, которое, может быть, потенциально ненавидят. И не только в государстве дело, это несчастные, одинокие люди, это ренегаты, замкнутые, ипохондрики и чрезвычайно чванливые и горделивые. – И палец сверху, как ракета, приземлился на стол, смачно щёлкнув.

Тогда его аудитория слушала, а он налегал на куриные крылышки. Сейчас размениваться на такие пассажи запрещено этическим и внутренним кодексом профессии. Да и на голодный желудок не получалось красочно рассуждать.

#### Глава 15. Истина в guilt

Пока Леонид разъезжал по горным красотам и набивал своё пузо бесплатными изысками, коллеги освобождали себя с помощью полевой работы…

С некоторыми имамами можно разговаривать, но беседы с иными становятся испытанием. Юрец не знал, можно ли драться по-честному со служителем Господа и, вероятно, победить. В особенности его беспокоил нюанс, покарает ли за такую победу Бог и не опередит ли наказание Всевышнего паства наказанием своим. У Палицы была сложная история отношений с религиозными деятелями почти всех конфессий. Иногда так и хотелось шандарахнуть какому-нибудь чопорному служителю.

Юра вспомнил ухоженного православного батюшку, пришедшего на похороны его дяди-пропойцы за добровольно-обязательное пожертвование не менее трёх тысяч рублей, а если с отпеванием, то не менее пяти. Тот, значит, неважнецки отпев усопшего бедолагу (Юра не понимал ни бельмеса в православии, и потому уровень отпевки считался в целом по ощущениям) и сразу после того, как крепко покушал, выпил и получил оговорённую сумму, строго посмотрел на собравшегося закрыть дверь за спиной батюшки Юрия и наказал:

– Сними!

– Простите, что? – Юра посмотрел на перст, указующий на его руку.

– Это сними, это от лукавого!

Священник показывал на наколку.

У Юрца на правом предплечье имелась наколка, протестная такая, против диктата феминисток, набита была в стилистике игры «Виселица», где на шибенице висела коряво проработанная Пеппи Длинныйчулок, а внизу слово с одной неугаданной буквой в квадратиках, как в «Поле чудес»: «С… УКА». Ну, то есть понятно, что «скука», но почему повешена была рыжая девчонка, ставшая для парочки поколений детским символом свободолюбия, и почему нужно было ссылаться на то, что она сука, Юра не рассказывал. Игриво отшучивался всегда, мол, это не протест против женщин, это протест против саксонов. Whatever, как говорится, протестуй хоть против саксофонов в свободном обществе. А в момент скорби с дядей они были во многом на одной волне, последнее, что требовалось, это наставления от молодого подвыпившего дьячка.

У Палицы всегда намечался разрыв заднего прохода, если кто-либо брался за опасное дело его поучать. Тут же, с полной уверенностью в своей непогрешимости, это начал делать его ровесник с очевидно большими средствами к существованию, патлатый, да ещё в колхозной форме «тыкания». Этот невежда, зарабатывающий на человеческом горе, указывал ему, человеку просвещения, человеку, несущему мысль в массы, избавиться от какого-то элемента на собственном теле?! Взрыв был гарантирован, да ещё и в столь скорбный день, ведь дядю своего он чтил.

«Скажи-ка мне, святой отец, лицемерное ты существо без должного образования, выползший из собственного греховного высокомерия поп, что значит лукавый? Дьявол, Люцифер, Денница? Падший ангел, отказавшийся прислуживать тщеславному Богу? А не кажется ли тебе, что служишь ты как раз величине скверны и подобострастия? Что справедливого нет в том, что равные не равны, что слава не на небе, а на земле, что богатство есть именно в твоём кармане и в моей голове? Не думал ли ты, что, запрещая, ты и твои…»

– Так что учти, сними и не позорь собой Бога…

Юра очнулся. Пока он продумывал дальнейшую тираду, священнослужитель устал ждать и двинулся к лифту. Умник буркнул что-то вроде «сам разберусь», но это было буркнуто, когда лифт почти опустился до первого этажа.

Здесь же, в командировке, исследуя образовательные учреждения, он пересекался с несколькими медресе и теологическими факультетами и почти в каждом из них не находил должного пиетета к своей персоне. Потом он понял, но сначала считал своё мирское призвание авторитетным, а местные «учёные», как их принято называть, конечно же, рассуждали немного иначе.

Имамы на юге России играют роль духовных наставников. При всей суровости семейных скреп многие люди недополучают ответов на возникающие вопросы меняющегося мира от своих отцов и уж тем более дедов. И имамы могут сделать человеку протекцию в относительно беззаботный мир с разумными ценностями и ограничениями либо поместить молодого парня в мир безразличия, уныния, безысходности, нищеты, но с перспективами лучшего мира после этой поганой жизни.

Вот, например, ну нельзя же вроде по исламу мужчине танцевать, а дагестанские танцы – это культурный феномен, исторический пласт, одна из немногих приемлемых творческих отдушин. И как это совместить – танцевать во грехе? Считать себя ничтожеством только потому, что занимаешься богопротивным делом? Вот не обязательно, оказывается. Юре в интервью один парень и рассказал, что танцевать ему разрешил имам, поскольку это приносит единственный доход для нескольких ртов в его семье.

И Юра тут также ерепенился: ну, мол, как же так, кто мешает неофициально наплевать на эти правила? Ну, не расстраивай родителей, говори им, что до сих пор обрезан, соседу своему продолжи вешать лапшу на уши, что не ешь хамон, а так с ним лучше и не общаться вообще, а сам по себе живи свободной жизнью. Но каким образом эта бородёнка в тюбетейке может дать тебе дельный совет, и даже если он окажется дельным, как в ситуации с этим пареньком, само наличие советования и необходимости разрешения раздражает.

Юра считал, что был бы он бог, он всё бы разрешал своему созданию, лупил бы его только за неуважение к себе, а всё остальное поощрял бы. Разврат, насилие, воровство, ну и положительные дела, конечно же: разврат, взаимовыручку, самопожертвование. Но Юра не был богом, да и с дочками своими ещё толком не справился, прежде чем брать на себя шефство над целой породой, видом, сущим. Он в компании своих детей не всегда понимал, что нужно говорить, как и чему учить, поучать. Каждый раз, когда на ум приходили выводы по образу, какими дочери должны стать, сам путь Юре казался до невозможности трудным, требовалось что-то запретить, от чего-то отгородить, чем-то заставить заниматься. Получалось, что он становится ничем не лучше духовных настоятелей, настаивая на правильном образе поведения для той же самой формулы – стать лучшими людьми, обойти открытые люки. Его критичность и зачастую неуверенность в себе вздорили с собственным желанием указать, пояснить или даже дать совет. «Сними, пожалуйста», – иногда говорил он, указывая на ранние серёжки или помаду. И здесь только слово «пожалуйста» оказывалось горделивой разницей между ним и подвыпившим духовным наставником.

#### Глава 16. Догги-стайл

Очередная вечерняя летучка округлила собранный материал в письменный отчёт начальству. Приехать с меньшим количеством анкет и интервью не представлялось возможным, но сейчас, в формате промежуточного и на расстоянии, никто достоверно проверить не сумеет и не захочет, поэтому немного приврать и выдать успехи скромные за выдающиеся не казалось такой уж плохой идеей. Вика с Юрой открыли по пиву, Большая Лю вставила наушники, врубила кинчик и, жуя полюбившиеся ей в этих краях необычные эминемсы, подхихикивала, умудряясь не свалить с себя ноутбук. Лю обожала этот сериал, фэнтезийный, где были дракон, белокурая королевна и оголтелые, что ли, ходоки. Досмотрев одну серию, она сразу же переключалась на «Ходячих мертвецов», и Юра очень любил свою шутку, резюмирующую, что оголтелые – менее оголтелые, чем ходящие, а ходящие – менее ходящие, чем оголтелые… Лю даже в качестве дружественного экивока не улыбнулась. Завершала она каждый вечерний просмотр не сериалом, а новомодным для нашей страны американским шоу. После того как стали доступны все эти подписки, она не отлипала от Джеймса Кордена, Джимми Киммела, а также Конана – великий, многоликий и очередной ККК в США. Предпочтение отдавала пухлому.

Так вот, этим вечером разгорелся спор, когда Юра на позитиве от выпитого пива зашёл за плечо Лю посмотреть, над чем она там хихикает, а также стрельнуть конфеток и зыркнуть в глубокое декольте, под которым располагались очень мощные сиськи. Корден сделал бит про живой «Тиндер», когда на сцену приглашалась девушка из аудитории и её задачей было выбрать кандидата для встречи и возможного коитуса. Только номинанты показывались не в приложении, а выходили к ним вживую, становясь в рамку, символизирующую экран телефона. Их можно было похожим образом, как и в приложении, откладывать как возможное «да» – тогда они уходили вправо, либо свайпить влево, отказывая; только в физическом воплощении они падали «с позором» на маты, отправлялись в безболезненный утиль.

– Это же сексизм! – гавкнул Юра.

– Что именно?

Лю сделала глубокий вдох и дёрнулась – она была готова отразить любое нападение.

– Они совершенно беспардонно чмырят тех, кто выходит на сцену, номинантов на свидание!

– Ну, это комедийное шоу! Не порть мне вечер в очередной раз своим отсутствием чувства юмора.

Лю начинала багроветь.

– Подожди, получается, что мужчинам-номинантам можно говорить про плохие зубы, возможные генетические проблемы с облысением, говорить, что они тупые, что работа у них непрестижная, что водят они железный кусок говна, а говорить женщинам, что те сявки, – нельзя?

– Почему нельзя?

– Ну, хотя бы потому, что женщины для мужчин здесь не номинируются; я так понимаю, что женщине и соискателем выступать вообще нельзя. Мы вот недавно смотрели из этой же категории шоу… подожди, СНЛ называется. Там был скетч про то, как Дженнифер Лопес замужем за обычным клерком, и все шутки построены на том, что он лох. А если представить скетч обратного характера про то, как Крис Хемсворт женат на чмошнице, на лахудре и это является смешным уже только поэтому, – не будет ли это считаться сексизмом?

– Отстань!

Лю согласилась не соглашаться и безболезненно освободила себя от нависшего аромата употребленного пива.

Теория Юрия не казалась стройной, ему просто хотелось немного повздорить и подольше постоять за спиной Лю, вглядываясь в декольте. Но его слабая ознакомленность с западной комедией, стендапом и юмористическими шоу всё же предопределяла формирование тенденции выдавать желаемое за действительное.

– Это тупая теория, – крикнув из кухни, присоединилась к дискуссии Вика. – Над женскими стереотипами постоянно смеются. Эксплуатируются и телесные недостатки, и ментальные. Особенно ментальные. Примеров множество: «Счастливы вместе», почти все фильмы с Мелиссой Маккарти, в комедийном шоу «Эллен» ведущая и все гости словно облучены позором интеллектуального недомогания. У меня есть похожая, но более стройная теория!

Естественно, как только заговорила подружка, Лю охотно поставила просмотр на паузу и принялась слушать, а Юра скривил рожу.

– Теория про животных в кино. Неразрешённая загадка, точнее. Представьте себе любой фильм, сериал, где присутствуют собаки и кошки, не обязательно, чтобы вокруг них разворачивался сюжет. Но если издеваются над кошкой, то фильм сразу становится комедийным, а если над собакой, то это трагичная драма. Простой пример. Батя раньше остальных просыпается в своём доме, идёт на кухню делать бутерброд, ставит кофе. Он недоволен, у него проблемы на работе, в фирме, где он работает, никак не сделают его старшим партнёром, он переживает из-за предстоящего совещания, ну и в целом не в настроении, так сказать. Если у него под ногами мешается кошка и он её пинает, а та громко орет «мяу», это причина для смеха. Отец расцветает, настроение у него улучшается. Поступает звонок – его повысили по службе. Дети бегут к нему, обнимают. Он машет им рукой с утренней газетой, отправляя в школу за отличными оценками. А когда приходит время утреннего кофе, жена делает ему сладкий минет прямо за кухонным столом. Теперь та же самая ситуация, только заменяем кошку на собаку. Он пинает собаку. И та, поджав хвост, жалобно смотрит на сволоту хозяина. Никакого доброго утра уже не может быть, никакой работы у него нет, так что повышения ждать неоткуда. Это мразь. Дети у него наркоманы и конченые. Жена делает минет прямо в дворе их дома, не дожидаясь отъезда детей, только не мужу, а чёрному почтальону. Вместо бутербродов… простите, сэндвичей муж уныло выковыривает из банки остатки сайры.

– И правда, – заулыбалась Лю.

Палице стало скучно, никак он не мог правильно присунуть своё скромное чувство юмора, интегрировать его в общение с женским полом и каждый раз, распоясавшись за парочкой пива, втыкался мордой в монолитность чужих комедийных ремарок и сюжетов.

Юра был субтильный паренёк, и, собственно, поэтому не всегда было понятно, как в него помещается то количество хавчика, которое он потребляет. Ему недавно исполнилось тридцать шесть, его жена работала также в НИИ, только физико-математическом, и, по его рассказам, помогала смотреть на гуманитарные науки прагматично, что ли, без этой пелены наивности. Русого цвета волосы Юры постоянно торчали, и стоило примять их водичкой, как он становился похож на Шарикова. Гигиену также нельзя было назвать коньком Юрца, но и очевидно, что внешние характеристики не являлись его выгодными преимуществами. Впрочем, отнюдь не интеллект позволил ему завести четверых детей от трёх разных женщин. По какой причине отсутствие чувства такта и юмора не помешало процессу совокупления с женщинами, остаётся загадкой. Обидевшись внутри себя на то, что Лю обозвала его человеком без чувства юмора, он пошёл в другую комнату – фэтшеймить свою коллегу.

– Вичка, вот как думаешь, люди сами должны за что-то отвечать? Или в случае любой беды им постоянно кто-то должен помогать… и, точнее, даже не так – искуплять их собственную вину в этой беде.

Не понимая, к чему это, Вика растерянно подняла глаза от телефона в сторону говорящего субъекта.

– Человек жрёт на протяжении тридцати лет тяжёлые жиры, смешивает сало с маслом, ни разу не появляется на медосмотре – и потом у него вдруг оказывается повышенный холестерин и неожиданно случается инсульт там или инфаркт, и государство, родня и церковь – все должны встать в очередь, чтобы ему помогать.

Вика Топтыгина была нормальной, адекватной девушкой, очень приземлённой. Совершенно спокойная с виду, она старалась не вступать в пылкие дискуссии, которые не имели для неё принципиального смысла, и очень чётко представляла себе, чего она хочет от данной поездки и работы в исследовательской структуре в целом. Выполнить задачу, написать статью, получить деньги. Она выросла в Донбассе, и вместе с началом известных событий её семья переехала в Петербург. Здесь были какие-то родственники, которые поначалу приютили, а через недлительный период попросили оформляться с дальнейшей жизнью самим. Карабкаясь и выкручиваясь с самых первых заработков, девушка понимала, что права на ошибку у неё нет, и если предоставляется шанс, то лучше его использовать, поскольку другого может и не случиться. Она была очень конкретных и жёстких левоцентристских взглядов на политику, социалку, имела строгую парадигму относительно этнических и национальных вопросов, не позволяя себе сворачивать на дорогу радикального социализма и, того хуже, анархии в условиях меняющегося политического климата. Но любовь к (С) оветам просматривалась почти в каждом её монологе, за исключением тех, которые нужно было давать ближним в бестолковых разговорах на кухне.

А тут, как назло, подвыпивший коллега, который ещё и не только коллегой по оплошности являлся, пустился в опус о всех сирых и убогих.

– Кто в человека насильно запихивает бухло, сигареты? Кто его заставляет не надевать подштанники, не выходить на утреннюю пробежку? – Юра покуривал и много пил, а разовые занятия спортом сформировали искреннюю уверенность в своём HLS. – Я смотрю на всех этих несчастных! Ты проживаешь абсолютно бесполезную жизнь, именно ты, именно в этой стране… Ну, не ты, я вообще говорю, – сделал необходимый реверанс Юра, но завёлся он не на шутку. – И однажды, когда ты идёшь в хорошем настроении на базарчик покупать очередную порцию жира, тебя разводит на лоха какой-нибудь цыган, обещающий решить все твои проблемы разом, поясняя, что все невзгоды происходят не по причине вполне понятных, но продолжительных твоих усилий, а из-за порчи или сглаза завистников. Естественно! Тебе все завидуют – твоей прекрасной двухкомнатной квартире в железнодорожном районе, твоей корявой жирной жене с тупым отпрыском, твоему заработку, твоей коллекции ретромарок, – и поэтому самые сильные маги и чарогеи накладывают на весь твой царский род (что прочитывается золотым отблеском в улыбках) проклятие, и снять его сложно, но прям тут, на рынке, может получиться. Тьфу ты! И потом они идут и ноют: президент, помоги, люди, помогите, я бедненький, меня обманули.

– Все отношения – это рисковые сделки. Все просто: ты подсчитываешь процент риска и решаешься на сделку… или нет, – толерантно заметила Вика, успев вставить предложение в тираду моноложца.

– Да, совершенно согласен! То есть мама тебе предлагает докушать кашу – и потом получишь вкусненькое, ты соглашаешься, потому что риск, что она обманет, чрезвычайно мал, но ты отказываешься, потому что не согласен с условиями этой сделки, и ты на самом деле ненавидишь эту чёртову кашу, и никакие сладости не заставят тебя её есть. Когда локальный банк предлагает тебе ставку по вкладу значительно выше среднерыночной, ты понимаешь, что это рискованное предложение, и соглашаешься, потому что хочешь быстро и много заработать, но отказываешься, потому что считаешь, что лучше остаться при своих, чем потерять все. Это простые рассуждения, на которые способен каждый человек. Каждый! В стране единицы безграмотны, остальные вполне себе умеют читать, писать, в целом распознавать русскую речь. Пусть анализируют рынок информации.

Юра в лучших традициях Джонни Деппа хлопнул дверцей шкафа, помешал горсть сахара большой ложкой, громко чавкнул чаем и испарился в темноте своей комнаты, продолжая что-то бубнить. Вика же спокойно вернулась в свой телефон. Это было эклектично.

Молодого мужчину иногда пробивало на размышления, без прелюдии и рефлексии в сторону слушателя; сейчас же он просто, видимо, соскучился по своему корешу, по Леониду, который позволял Юре говорить без умолку, который слушал и покачивал головой, частенько прикладываясь к пивку, сидя за кухонным столом в окружении остатков чужой пищи, алюминиевой посуды и клеёнок.

#### Глава 17. Сакартвело

Из дневниковых записей Леонида:

«После тяжёлого по ходу и бестолкового по сути интервью нас всех, в том числе Рафика, Розу и меня, пригласили на фуршет в местный развлекательный комплекс, и может показаться, что, не зная местного диалекта и в целом обладая скудословием, я так обозначил некий культурный центр с глубоким и разнообразным этническим дизайном. Наверное, и да и нет. Это был развлекательный центр уже потому, что на огромных зеркальных облицовочных блоках большими буквами без ошибок было написано именно это словосочетание. А с другой стороны, присутствие оазиса китчевого богатства в бедном захолустье и природной чистоте как раз и является определённым многозначным культурным кодом. И если можно провести аналогию с шашлыками, то прекрасная свежая баранина – это, конечно же, национальность; маринад, лучок и травы – понятное дело, адаты; угли, розжиг, спички – религия и её прочтения. А вот тот самый дымок, который тянет к себе за десятки метров, который ни с чем не спутаешь и который одинаков везде, какая бы национальность этот шашлык ни готовила, – этот запах ты услышишь у чёрта на куличках, он пробьёт любые преграды разумного, и олицетворять он будет не что иное, как южные понты».

Вот в этих-то понтах наши герои и собирались провести ужин, и сразу стало понятно, что простым ужином тут называется крепкий великорусский забух. На огромном столе, вокруг которого уселись гости, угощения появлялись со скоростью, превышающей скорость поедания. Чуду всех видов, курзе, долма, лагманы, шашлыки и прочая основа казались некоей прелюдией, всё это подавалось вполне рутинно, оставляя место либо для фазана, либо для кентавра на вертеле. Вместе с угощением сразу пришла водка. Никаких полумер в виде коньяков, это была тёплая русская водка в безлимитном литраже. Из соседнего помещения внутри этого развлекательного комплекса доносились звуки свадьбы, веселье предавалось в ВИП-комнату, хотелось танцевать. Расположенные на каждой стене телепанели гигантских размеров были отключены, а бильярдный стол классически зиял прожжённым сукном и расширенными долотом лузами. По отделке этот зал напоминал среднекачественную сауну в районе Садовой, единственным, что выбивалось из соответствующего интерьера, была люстра, на вид из дорогого хрусталя, огромная, совершенно лишняя здесь.

Через пятнадцать минут была выпита пол-литровая бутылка, и господа, присутствовавшие на фестивале еды, наконец представились гостям. Всех Леонид не запомнил, разве что получилось дать каждому ментальную кличку. Итак: мент-зэк отвечал за руководство местным отделом ГИБДД, Джо Пеши был хозяином этого развлекательного центра, Лощёный не объяснил, чем занимается, но постоянно причмокивал, дегустируя водочку, и Молодым был назван парень, не достигший пятидесяти. Последний был на розливе и задавал юморной тон, что-то вроде эм-си периода становления рейв-культуры, когда от тебя не требуется постоянное включение, а только легкое направление, фарватер веселья. Вот сейчас он зарядил завуалированный тост про своевременную и уверенную эрекцию, а дождавшись, когда все, и в особенности гости, закусят варёным языком с хренком, перевёл тему на баньку и парилку. Роза краснела, синевела, желтела, по цвету её непотеющего лица можно было догадаться, что такая встреча не была принята внутренним имамом, и она, спешно, но основательно поев, попросила Зарину сопроводить её в номер. Гостиница плотно прилегала к залам торжеств, и Зарина, чувствуя себя обязанной, проводила подругу, захватив пару яблок, и через полчаса вернулась.

Глаз Омара поблёскивали, и Леонид это заметил. Неожиданно статный мужчина, правда изрядно подвыпивший, набросился с претензиями на вернувшуюся Зарину: мол, какого шайтана она так долго моталась и не затесалась ли по дороге назад в кибитку к симпатяге шашлычнику? Зарина попыталась перевести всё это в шутку, но Омар разошёлся и грубо отчитал её за несоответствие морально-этическим нормам дагестанской женщины, да ещё и на виду у гостей.

* * *

Вечер закончился на пяти бутылках водки, и мужчины начали собираться. Леонида и Рафика старались максимально изолировать от прямого взаимодействия с Зариной. Сначала её проводили всем сельсоветом в номер, закрыли его снаружи, а потом отправились в номер к парням – дать чёткие указания, в какую сторону ходить и стучать не надо. Последние решили немного передохнуть перед сном и подглушить пивка на веранде, благо в ресторане ещё наливали. Прекрасная идея – после огромного количества крепкого алкоголя снизить градусы пузыриками, наутро природа их обязательно отблагодарит за такое решение, но сейчас это решение казалось единственно адекватным.

Рафик был молчалив, парень страдал нервным тиком, которому не придаёшь значения, пока не узнаешь, что это именно тик.

– Та-ак. У нас нет нефильтрованного, зато есть «Балтика 3», возьмёте?

Официант в белоснежной рубашке выглядел слишком опрятно для позднего времени суток, прошедших бурных свадебных торжеств и, по сути, скорого окончания рабочего дня. Он повернулся к телевизору, висевшему над гостями на веранде, и попытался переключить его на музыкальный канал.

– Да, пойдёт. А те-телек можно оставить? – Рафик также совсем немного заикался.

Официант кивнул и развернулся.

– Конечно, обидная ситуация с этим колледжем получается, но половина специальностей здесь не особо нужны. Ну, вот если человек хочет быть конюхом, он научится всему за пару недель: как навоз выгребать из стойла, как засовывать в жопу быку руку по локоть и, собрав семя, впрыскивать его шприцем в вагину корове… – У Лёни барахлила голова.

– Я не уверен, ч-что это з-задача конюха, но суть ясна.

– Так, а что с Омаром-то Гаджиевичем? Вы с ним вообще знакомы?

– Н-нет, он меня особо брать не хотел в поездку, сомневался, зачем пятое колесо т-телеге.

Леонид не сказал, что сперва тоже засомневался в целесообразности присутствия Рафика, но позже разобрался, что так Зарина выстраивала оборонительные редуты. Как умела, но, получается, это сработало: взять с собой максимально возможное количество мужичья и религиозную подругу, чтобы Омар Гаджиевич не мог расслабленно себя чувствовать, класть руки на коленки, приглашать в номера и прочее.

Рафик продолжал, говоря, что ему Зарина нужна не больше, чем крайняя плоть на лбу у раввина, у самого была назначена свадьба через полгода – он женился на представительнице очень уважаемой семьи, и последнее, чего он хотел, так это спугнуть или любым образом скомпрометировать утверждённый старейшинами союз. А здесь, в селе, оказалось, проживали его родственники, и он с удовольствием принял приглашение бесплатно сгонять к ним на свиданку.

Ребята, отпив холодного, неплохого пива, разболтались.

– Знаешь, Леонид, как меня за-э-ебало то, что от меня все ждут лезгинки! – Рафик очень неловко ругнулся, заикнувшись посредине слова. – Я танцевать не-не очень умею и тем б-более не люблю. Пью я мало и почти не пьянею, но вы-вы-ышло так, что я активист, и мне приходится ездить по всяким молоде-жэ-жным форумам, летним школам, курировать группы в сменах и т-тому подобное. И каждый раз найдётся какая-нибудь овца, тоже из рода акти-тивистов, но хуже – массовик-затейник, и, дёрнув, сразу начинает в микроф-фон приглашать меня показать национальный дагестанский танец, включив заблаговременно Ша-акиру.

Леонид был крепко подшофе, оттого громко засмеялся, почти не стушевавшись на замечание собеседника, что мог кого-то разбудить.

– Бля, я прям вижу это всё. Испанский стыд.

– Да! И обычно перед этим я тра-ачу пару часов из своей жизни на развенчивание мифов о наших н-народах, напоминаю, что дагестанец – это скорее эт-т-нос, что национальности такой нет, что и вера у нас разная бывает, языков одних за тридцать, а обычаев, культурных традиций жизни не хватит описать. Но нет, прослушав всё это, надо обязательно поднять руку вверх и начать вращать жопу вокруг своей оси, другой рукой заслонять рот, а глазами показывать стеснение.

– Блять! – Лёня опять взвизгнул.

– И ждёт ведь овца, чтобы я начал джигитовку делать рядом с ней. А я не умею. И не х-хочу та-а-нцевать смесь индийского и турецкого танца. И что уж говорить про каждый мой комментарий, вопрос, зам-мечание, это всегда встречается ответной ремаркой о южном менталитете, о га-горячей крови; все считают, что я, как и гр-ру-узин, разбирающийся в винах, должен разбираться в винах! А я не-не пью вино. Вот, пиво иногда… В-водку сегодня… ик…

Рафик разошёлся. Всегда забавно наблюдать за таким южным обжигающим темпераментом. На подобных наблюдениях и строится наша работа. Очевидно, за всю поездку парень намолчался и сейчас получил достойную сцену для своего сольного выхода. Ох уж этот южный менталитет.

На веранду вышел покурить Омар Гаджиевич вместе со своими корешами-прокурорами и заведующими отделениями полиции. Ещё не разошлись и о чём-то балагурили. Безапелляционно-радушно пригласили с ними пройти в уличную беседку под гостиницей, чтобы поболтать ещё чуток и выпить домашней настойки.

Леонид ещё несколько раз потом думал над всеми этими форматами местного гостеприимства. Ну, вот странно это всё работает здесь. Во-первых, тебе может показаться, что приказывают, а не просят, почему-то считая, что если тебе преподнести какое-то сомнительное блюдо, возможно, даже печёные кишки, а запивать предложить бормотухой, пускай и домашнего производства, то ты обязательно должен оценить. Наша культура все эти мифы о южном гостеприимстве переиначивает, приспосабливает и замещает обязательствами реальность. Ну, далеко не всегда ведь вкусно, и мы не говорим уже о полезности. Причём речь идёт не только о Дагестане, так везде. На всём юге и Ближнем Востоке примерно так.

Леонид Дмитриевич, ощутив свежий запах ночных гор, затухающего костра и лёгкие нотки потных подмышек, вспомнил, как ездил в Грузию, буквально прошлым летом, вместе с невестой. Тогда они взяли экскурсию на гору Казбеги, что означало: некий тип на комфортабельном авто привезёт их к подножию, оттуда их заберёт машина менее комфортабельная, но с повышенной проходимостью и довезёт почти до второго предгорья, которое уже достаточно высоко, чтобы поражаться красотам, но не настолько, чтобы требовалось скалолазное снаряжение и тем более навыки.

Тогда он, охваченный духом авантюризма, уговорил Олю пешком дойти до второго холма. Казалось, всего три километра, единственное, что начинающими походниками учтено не было, – что путь пролегал по очень крутому подъёму, и тогда они изрядно попотели, особенно уже спускаясь, несколько раз чуть не поскользнувшись на местах стоянок малолетней грузинской шпаны. Так вот, на обратном пути водила им безальтернативно предложил остановиться у горного пастуха, его знакомого, на перекус. Они вышли в заповедном месте.

Говорят же, что человеческий глаз различает самое большое количество оттенков зелёного, и так оно и показалось; глаз же Леонида различил ещё несколько оттенков тёмного, так как сразу заприметил семью китайцев и семью арабов неподалёку на опушке. Первые громко гоняли лошака вокруг стоянки и радовались этому, а вторые курили кальян; мужчины спокойно нежились в спортивных труселях, а их дамы в тридцатиградусную жару сидели в полном чёрном обмундировании. Сразу же невооружённым глазом были обнаружены и тысячи отбросов жизнедеятельности человека: летали целлофановые мешки, обёртки, пачки от сигарет, бутылки валялись рядом с окаменелостями. Иначе говоря, стоянка пастуха и близлежащая округа напоминали скорее фарс из эфира Первого канала, а сам пастух, угощая их задумавшейся бараниной и сухим лавашем, напоминал в этом фарсе Аллу Пугачёву на новогоднем огоньке в двадцать первом веке. Не ясно было, что они тут делали и почему должны всё это терпеть!

Видимо, южным людям настолько сильно въелась в подкорку эта идея о собственном гостеприимстве, что им сложно отделаться от неё, и по этой причине они агрессуют. Эй, ребята, поверьте, ничего страшного не будет, если вы мне изо рта своего не передадите полусжёванный кусок, я спокойно поем за те же деньги в кафе. Но говорить такое, конечно же, нельзя – обидятся. Поэтому приходится выдумывать чудаковатые вещи, что и сделал Леонид, сказав, что его невеста ждёт звонка и он бы с удовольствием продолжил общение, но ему предстоит долгий разговор о событиях дня с любимой. И, попрощавшись с мужчинами и Рафиком, который вовремя не смекнул придумать причину, по которой он не может продолжить трапезу, Лёня пошёл в номер спать.

Засыпая, Леонид вспомнил про своих коллег, оставшихся в Махачкале. К ним назад не хотелось, а без них не получалось исследовательской рефлексии.

#### Глава 18. Падение

Утром проснулось резко и тяжко. Ощущение за секунду до пробуждения такое, будто ты цирковой артист, который собаку съел на полётах из пушки, только в этот момент не вылетаешь, а влетаешь на скорости в дупло чугунного орудия, затем хлопок – и бам, ты проснулся с привкусом псины во рту.

Похмелье было странным, далёким, сверкающим, беспорядочным. Выйдя на балкон и закурив, Лёня усилил его сигналы и открыл бутылочку местной минералки. Божественная вода моментально вернула чувство комфорта, и он, осквернив туалет, засобирался на завтрак. Выходя, столкнулся с девчонками. Зарина, бросив Розе приказание ждать её в ресторане, кинулась к Лёне и начала ему рассказывать свой страшный сон:

– Я гуляла по очень знакомому парку. Это точно был не наш центральный махачкалинский, «культуры и отдыха» который. Может, это был сквер, до боли знакомый, но какой именно, вспомнить не получается, и чем больше я думаю о точном месте, тем меньше воспоминаний остаётся. Но я знала, где иду и куда, по каким-то делам, сейчас мне кажется, что в ателье, но всё меньше уверенности. Вокруг ни души, хотя стоял поразительно погожий день, ясно, не пекло, как средняя весна такая у нас бывает, безветренно, штиль, слышен шум прибоя Каспия, и уже всё зелено. Ни машин, ни посторонних звуков – полная гармония во сне. Иду я себе, смотрю по сторонам и слышу из непонятной стороны, как будто маленький ветерок подул и принёс звук голоса женщины: «Женщина». Кричали, очевидно, мне. Я оборачивалась, крутилась на триста шестьдесят градусов, но никого не видела, и зловещим зов не был, я просто не понимала, откуда он и что от меня хотят. Да и какая женщина – девушка я, совсем молодая ещё.

И вижу: вдалеке – зрение у меня плохое же, знаешь – несётся большой пёс на меня, питбуль или мастиф, я в породах не разбираюсь, он без поводка, без намордника. Его силуэт расплывается в горячем воздухе, и слышу всё чётче: «Женщина», – вот этот клич. Я думаю: но зачем кому-то мне кричать, когда надо кричать своей собаке? Я даже во сне удивилась, поскольку собаководов у нас нечасто встретишь, обычно во дворе держат, никто вот так по городу, по центру не гуляет, это не принято, по религии собака – олицетворение шайтана.

Меня начинает пробирать страх, я вижу же, что пёс несётся на меня. Слышу его тяжёлое дыхание, как будто уже рядом нахожусь с ним, и в то же время чувствую сокращающееся расстояние между нами. Слюна летит из пасти, взгляд, знаешь, такой – безразличный, неживой, мимика злая, а глаза мёртвые. Рык. «Женщина». Я сама крикнула в ответ: «Что?! Женщина, вы где, кто меня кричит? Заберите собаку». Надо было бежать, но парковая зона, ни тебе заведений, ни машин, повторюсь… Я зажмурила глаза во сне, но продолжала чётко видеть этого злого питбуля. Я подумала, что в такой ситуации меня спасти может только Аллах, и начала читать про себя дуа. Я же помню многие сунны, там, если переводить, смысл такой примерно: «Я прибегаю к совершенным словам Аллаха в поисках защиты от зла того, что Он создал».

Теперь я чувствую запах псины, он прыгает на меня, упирается лапами в мои плечи – какой-то невнятной трансформацией оказывается моего роста на ногах. Я не пошатнулась, а только продолжила, зажмурившись и всё видя, просить о помощи.

Собака замолчала, обнюхав меня, и, громко гавкнув прямо в лицо, оголила зубы, жёлто-коричневые у корней и блестяще-белые у заострения клыков. Развернулась и убежала, не укусив. Пара секунд – и окрик перерос в ругательства, причём в мою сторону. Появилась тётка, кричащая эти слова, вся морщинистая, но не старая, без передних зубов, в траурном, и, глядя на меня с такой ненавистью, которой я не встречала до тех пор, отчитывала за то, что я трогаю её собаку. Пёс завилял хвостом, подбегая к ней, она его привязала на какую-то поганую бечёвку и бросила мне, уходя, слово, со звенящим отголоском которого я и проснулась. Она сказала, что я безбожница, почему-то. Я так сильно испугалась…

Зарина схватилась за Лёнину руку крепко и тесно, едва притрагиваясь грудью. По лестнице гостинцы послышались шумные шаги и голоса уважаемых, Рафик тоже закряхтел за дверью, вернувшись с ночёвки у родни. Пришла пора собираться на завтрак, затем было запланировано интервью с заслуженным учителем республики, проживавшим неподалёку, и после обеда все отправлялись домой.

* * *

Сейчас Зарина постоянно вспоминает тот день на втором курсе. Она пришла домой, приготовила долму, накрыла на стол, а отца всё нет. Уже девятый час вечера, телефон не отвечает, друзья и коллеги говорят, что видели днём, но также говорят, что после работы не встречались. Футбола не было сегодня, в барах быть не мог, поскольку в жизни не пил ни разу. Зарина не чувствовала, что случилось непоправимое. Она ощущала некую тягость на душе, плохое предзнаменование витало вокруг, но на трагедию это не тянуло.

– Он приехал только в час ночи с Мурзаевым. – Зарина отпила облепихового чая.

– С чеченцем?

– Ну, он вроде ингуш, я не знаю. Это друг отца, они часто вместе на рыбалку ездили. Отца как подменили, я была так удивлена.

– А что случилось в итоге? – Длинные истории казались Лёне длиннее, если окончание не обещало быть поразительным.

– Отец вышел из машины в магазин перед домом и неожиданно понял, что не знает, где находится.

– Рассеянный склероз?

– Тяжёлая деменция. Он моментально сдал. Я, конечно, раньше замечала, что он забывает элементарные слова. На рынке, например, спрашивает: «Сколько это стоит?» – и тычет в сыры. Его переспрашивают: «Что – это?» – «Ну, это», – говорит. «Сыр?» – «Да, точно!» И в глазах просветление и радость, которая бывает, когда c языка наконец слетает запавшее в памяти и мучавшее слово. Но это нечасто было. Он иногда забывал, на каком канале Первый канал. Ну, вот такие глупости. А тут он просто оказался нигде. Друг говорил, что продавщица хотела вызывать милицию, но по человеку же видно, что он не алкаш, не наркоман – лирику же здесь употребляют. Я не видела того момента, но видела взгляд отца уже столько раз, как будто ребёнок оказался брошенным на пересечении многочисленных веток метро, уже взрослый, чтобы понимать, что кричать бесполезно, и всё ещё маленький, чтобы сориентироваться, куда нужно идти.

– Тебя-то вспомнил?

– Конечно. И сейчас помнит, не всегда, правда. Говорит мне иногда, что я очень красивая девушка, что у него есть дочь моего возраста, Кариной зовут.

Лёня почувствовал, что депрессивный разговор начинает на него давить. В таких случаях трудно понять, как себя вести. С одной стороны, собеседница рассказывала эту историю непринуждённо и смиренно, её интонация не требовала моментальных состраданий и постоянных покачиваний головой с фразочками типа: «Ну да», «Ох, как же так», «Да ты что!». А с другой – сидеть и делать вид, что не сопереживаешь личным переживаниям, достаточно мерзко. А есть ещё и третья сторона: эмпатия – необходимый навык для исследователя, и навык, который можно растерять и нужно культивировать.

Далее Леонид выслушал, как жизнь респондентки переменилась с тех пор. Не сразу, постепенно, но переменилась. Неожиданно девушка оказалась совершенно одна со здоровым больным мужчиной, который отстранялся от неё быстрой смертью мозговых клеток, и что делать дальше, казалось непонятным. Она благодарила Всевышнего за то, что не поехала учиться в другой город, и начала думать, что её образование обязано привести её к карьере. Раньше же это было просто образование – просто потому, что нужно, или на всякий случай, случись что. Вот и случилось.

За два года прогрессирующей болезни Зарина пожалела о своём поведении лишь однажды. Возвращаясь с трёхдневного саммита молодых активистов при поддержке куратора республиканского объединения политических структур (в Дагестане обожают статусные названия, нередко обычную писчую контору обзывают максимально пафосно, заводят аккаунты в соцсетях и тратят деньги на продвижение непонятно чего неизвестно кому), она не смогла попасть в дом, поскольку тот был заперт изнутри. Такого никогда не случалось, и девушка сильно встревожилась, начала стучать, колотить, пинать дверь. Казалось, прошла вечность, она и немного поплакала у двери. Наступала ночь, и шуметь в подъезде становилось неприлично и даже опасно.

Сосед сверху выходил выбрасывать мусор, они были шапочно знакомы, и тот, имея все необходимые инструменты, помог вскрыть, а точнее, сломать замок, перфоратором протолкнув шурупы. Непреступной крепостью квартирка с дверью, что шла в оригинальной сборке махачкалинской хрущёвки, не являлась. Соседу Зарина обрисовала общие черты проблемы, и тот прошёл вместе с ней внутрь.

Отец сидел посреди гостиной в исподнем, бликал телевизор, шнур центральной антенны был демонтирован и оголён. У ног стоял тазик с нечистотами, потому что Тимур забыл, где в квартире отхожее место, но тазик он притащил именно оттуда. Всё вокруг было забросано мелкими кусочками бумаги, это были в том числе и Заринины детские записи, дневники, курсач, клочки семейных документов.

Подбежав к отцу, она, заикаясь и называя его по имени, пыталась сперва понять, всё ли с ним физически нормально, не нанёс ли он себе травм. Тимур был в относительном порядке, несколько царапин на предплечье от отодранного плинтуса. Постепенно, замечая всё новые грани пиздеца, Зарина вспомнила, что в квартире находится посторонний мужчина, причём тот сохранял уверенное спокойствие и, постаравшись передать частичку вразумительного созерцания ринувшейся к нему девушке, перед уходом сказал только: «Да вы не беспокойтесь! Дайте знать, если нужна будет помощь. Я из восемьдесят пятой квартиры, Иса. Конечно, я никому ничего не скажу». Возможно, не обманул, хотя уже было не важно.

Закрыв за гостем дверь, Зарина смотрела на свою квартиру как на инсталляцию собственной жизни, она понимала, что теперь правила будут такие или хуже. Гневно начала отбирать у отца остатки своих детских фотографий, а тот, конечно же, погрузившись в глубокое огорчение и абстракцию, грубо и сильно толкнул дочь – так, что та упала, ногой зацепив таз и расплескав на себя отцовские испражнения. Резко подбежав, она ударила его тыльной частью кулака по голове, Тимур ничего не почувствовал, но и отвечать не стал. Она ударила раз, второй, на третий раз она прокляла отца и плюнула в него, из пересушенного рта вылетели редкие мелкие капельки. Тот поднял помутнённый взгляд и лишь утёрся, а через пару секунд опустил взгляд и отпустил пару фотографий, остававшихся целыми в его руках.

Мир на секунду замер, затих, остановился, часы не тикали, телевизор не шипел. На мгновение Зарина ощутила присутствие решимости сделать невозможное. Живи они не на третьем этаже, она бы с позором бросилась в кипящий вулкан бесконечного проклятия самоубийства.

Девушка вытерла слезы, встала, собрала фотографии, положила на полку, пошла в ванную, открыла воду, вымыла ногу и руки, набрала ведро воды, посмотрела на себя. И видела она себя так, как верховный судья мог её видеть, и смотр этот был снисходительным, жестоким. Она не отчитывала себя, не жалела, она смотрела на себя как на большой эквивалент тех маленьких кусочков говна, что только что с себя смыла; она смотрела на себя как на человека падшего и слабого, безвольного. А к таким нет снисхождения и жалости.

Зарина начала аккуратно всё мыть. Закончив к утру уборку и косметический ремонт, она приготовила жареный картофель, они с отцом поели, затем она помыла его, закрывая глаза на причинные места и требуя самому оттирать их. Потом помылась сама, постелила чистое бельё и легла спать – через два часа, в восемь утра, ей надо было ехать на работу.

#### Глава 19. Листая старенький айпад

Дома Лёня записывал свои мысли о мужестве в республике в дневник наблюдений. Ему пришлось бы делать научную статью из всей этой беллетристики. Или издать книгу… О! Да, издать книгу!

«При всём доминировании мужчин, визуальном, аудиальном, тактильном, они находятся в тени легальной экономической, образовательной, культурной активности региона. Ты увидишь мужчину сидящим, покуривающим на остановке, он, скорее всего, будет пить чай и обсуждать важные дела со своими корешами в халяльном кафе при мечети, сто процентов будет находиться за задвинутыми шторами кальянной или закладывать насвай за губу в автомойке; если кто-то переезжает с одного места на другое в тонированной машине без особой причины, это тоже представитель сильного пола. И это сложно назвать добычей, планированием бюджета, построением финансового благополучия. Всё остальное делают женщины: от преподавателя до менеджера, от повара до продавца на рынке – вся сфера услуг, всё домашнее хозяйство, всё микроэкономическое распределение лежит на женщине.

Вообще, такой формат отношений – институт семьи – он не самый здоровый, такое ощущение. Жену тебе выбирают – это почти всегда. Даже если ты родился в продвинутой семье и родители позволяют тебе сделать выбор самому, этот выбор не будет твоим. То есть на тебе всё равно лежат ограничения. Прежде всего это религия: партнёр обязательно должен быть правоверным. Почти обязательно – одной национальности. Потом, желательно, скорее, даже необходимо, чтобы молодые супруги не имели большого списка эротических похождений, особенно у будущей жены. Интересно, что личная жизнь, личные привычки являются самой драгоценной информацией. Если ты девушка, то позор, осуждение, лёгкие ухмылки в твою сторону могут образоваться на ровном месте, покупаешь ли ты косметику или нет, смотришь ли остросюжетные фильмы или же предпочитаешь прогуливаться по паркам в одиночестве. Если ты выпиваешь, куришь или соблазняешь, ты моментально становишься изгоем.

Дагестанским пацанам тоже всего этого нельзя, но… им можно. Они любыми способами находят себе увлечения, от максимально дешёвых в виде насвая до максимально сложных и изощренных – как, например, поездки в Пятигорск или Владикавказ за развратом и гулянками. Иногда и в столице находят приют своим маленьким дружкам, но это история для совсем отчаянных или совсем богатых. Совсем богатые держат закрытые клубы, чаще всего в больших домах. Там можно всё выпить, всё покурить, всех трахнуть. Такие дома огорожены высокими заборами, и чад кутежа никогда не вырывается за пределы каменных стен.

При том что здесь принято наблюдать и следить, здесь не очень, как кажется, принято спрашивать. Делаешь ли ты достаточное количество раз намаз, соблюдаешь ли уразу, не изменяешь ли. Эти вопросы оскорбительны, и, вероятно, только священнослужители и родня могут такие задавать. По умолчанию считается, что правоверный мусульманин исполняет всё, что предписано Кораном и родными просторами. И только когда поймаешь за руку падающего человека во грехе, а само падение только начинается, ему, а особенно ей, придётся долго лететь в объятья тьмы неприятия, порицания и позора».

* * *

Все одновременно получили по почте. Вика, Лёня, Юра и Лю. Получили приглашение организовать панельную секцию на конференции, научном симпозиуме в Москве, ежегодном мероприятии для цвета отечественных гуманитарных наук, и такая честь провозглашала признание за полевиками серьёзного объёма работ и амбиций, на которые те уже наработали. В конце месяца нужно было подавать абстракт, что значит – краткое описание будущего выступления, и планировать на конец апреля большое событие для себя и своей карьеры. Исследовательская команда уселась в кафе, заказав пиво и прочие напитки, с целью организовать мозговой штурм.

– Я помню, как ездила не участницей, а…

– Слушательницей, – подсказал ещё не проговоренный феминитив Юра.

– Да, спасибо, Юр, – продолжила Вика. – И очень странных иногда спикеров приглашают. Помнится, мне нечем было занять окно между собственным выступлением и обедом, и я выбрала какую-то секцию по урбанистке.

* * *

В аудитории после презентации повисла некомфортная тишина. Доклад был на английском, а некоторые русские академики очень стесняются говорить на нём. Если кто-то говорит по-китайски, по-арамейски или на идише, шпарят так, что не заткнуть, но в то же самое время международный язык переговоров для них зона опасности. В этом, казалось, крылся какой-то глубинный комплекс неполноценности, стыд перед великой русской историей и наукой за то, что приходится вписывать свои яркие научные находки в тусклый дизайн западных исследований и их формулировок. Нельзя сказать, что коллеги его не знают или знают плохо, наоборот, многие из присутствующих были отличницами (вне зависимости от пола) в школе и после неё, в высшей школе, они даже ошибки делают в произношении как отличницы. И если в поездке по США словосочетание «не могу» (can’t) будет звучать как «кэнт», то они упорото будут называть «шмарой» несовпадающие по контексту вещи, произнося с русско-английским говорком пошловатое «кант» (cunt). Вика же была не робкого десятка сотрудница, она считала, что при любой возможности нужно говорить, обсуждать, решать и договариваться на родном языке. Иначе ты формально вторишь говорящему, стараясь соблюдать не только смысловой консенсус, но и языковой пакт. А если сталкиваются носители двух разных языков с общим третьим английским, то идеальным форматом выражать свои мысли опять же остаётся родной язык, чтобы ни в коем случае ни партнёрам, ни оппонентам не показать доминирующее или подчинённое владение мировым английским.

Сейчас же все прослушали доклад про городскую среду в латиноамериканских странах, и никто ровным счётом не понимал, зачем ему или ей иметь на этот счёт мнение. Но колумбийка приехала, рассказала, показала несколько слайдов, которые, очевидно, использовала для отсталых аудиторий, и, чтобы её уважить, нужно было задать несколько адекватных вопросов.

Умея суммировать мыкания товарищей по цеху и конспекты, как всегда, ответственной Светы Косоновой, Вика тогда протянула ручонку и начала дискуссию, естественно на русском, благо конференция была снабжена синхронными переводчиками:

– Я, – произнесла без всякого стеснения Вика, – очень внимательно слушала, но ни черта не поняла, поскольку английским владею как хипстер калошей – вертит перед глазами, хвалится, но дурак дураком. Мы говорим про то, что мегагорода перенаселены бедняками и что самые бедные люди в мире как раз являются жителями мегаполисов. Мы видим фавелы, Сите-Солей, Восточное Бирюлёво и то, как там за охапку дров можно получить ночь с сопливой цыганкой или осла выменять на блок сигарет; мы выходим с лозунгами, что необходимо бедность победить и для этого всего-то нужно реализовать либеральные программы переселения из ветхого жилья, субсидировать жизненно важные статьи, реформировать интеграционную систему для переселенцев. Во-первых, если люди переселяются, то, очевидно, какие бы плохие условия ни были в месте переселения, они будут лучше, чем те, откуда они приехали. Во-вторых, бедность – очень относительная категория. Богатый «белый» мир рисует картинку, в которой успех приравнивается к количеству потребляемых благ. Чтобы их получать, вы не должны ничего делать, ваша работа чисто механическая и с каждым десятком лет всё более бессмысленная; работа больше не нужна, чтобы чего-то добиться, она нужна, чтобы у вас была зарплата, а вместе с ней – способность потреблять. Каждый раз, кушая до отвала, добираясь до дома с большим комфортом, позволяя себе всё более дорогостоящую спа-процедуру, вы превращаетесь в мешок исполненных желаний и никогда, повторюсь, никогда ничего не сотворите. Ну, по крайней мере качественного. И вы равняете под свои требования весь мир. Бедняки не могут похвастать ничем, кроме ощущения жизни, свободы. Это другая свобода. Если они не выйдут на работу в восемь утра, кто-то из вас условно не получит вовремя шнурок на запасной ботинок. Это свобода быть тем, кем не являетесь вы. Это свобода быть человеком прежнего этапа эволюции, человеком созидающим, стремящимся и, возможно – только лишь возможно, – в очень редких случаях достигающим. Бедняки, нищие – это те, кто делает богатых богатыми не только с капиталистической точки зрения, но и с этической и эстетической.

Вика была из небогатой семьи, и ей не очень нравились в этом смысле белые, имперские исследования. Мир встал перед вопросом деколонизации, но ничего не может быть сделано, прежде чем главная колония не самоосмыслит свой разрушающий – в нашем конкретном случае – академический стержень. Латиноамериканка в своём докладе не говорила ничего сверхдраматичного, из-за чего можно было ожидать такой тирады в ответ. Тем не менее она говорила на английском, она приехала с выступлением из Университета Остина (Техас), она перекладывала модель устройства городского пространства и богатого белого мира, к которому, без сомнения, очень быстро приспособилась, на традиции Америки соседней.

На презентацию тогда забрёл и городской сумасшедший, который добавил к Викиной дискуссии каплю своего, чуток ксенофобского шарма:

– Я вот задаюсь вопросом: эти сраные трущобы очень часто расположены бок о бок с самыми успешными кварталами. Посмотрите на Сан-Франциско, например, где, наслаждаясь классической американской архитектурой у здания городской мэрии, случайно задумавшись и отойдя два шага не туда, вдруг осознаёшь, что тебя использует не по назначению чёрный бомж-наркоман, громко прославляющий Тендерлойн. И совокупного состояния богатых американцев, проживающих в фешенебельных кварталах крупных городов, достаточно, чтобы взять и создать новый город. Никому из них не нужно работать на поколения вперёд, они могут сколько угодно рассказывать себе, как важен их труд по анализу рынка ценных бумаг или по юридическому сопровождению сделок с недвижимостью. Они могут хоть завтра собраться, создать новый город и переехать туда. Без бедняков, без меньшинств.

Естественно, удобно забыв про первое выступление коллеги, которое, возможно, также требовало пускай не яростной, но своей доли критики, прочие слушатели отсыпали осуждающих комментариев в адрес последнего оратора: мол, новые города образуются, и много, в особенности в Азии, и живёт там как раз средний класс, и современный капитализм давно перестал быть угрозой человечеству, и что есть неамериканские системы управления государством и есть в мире жизнь человека для человека. Вика же пространно погрузилась в свой телефон и продолжила читать в телеграм-канале скандальные подробности из творческой биографии Людмилы Гурченко.

#### Глава 20. Сноб-классификатор

Леонид, получив аналогичное приглашение, также ринулся в воспоминания-проекции прошлых-будущих присутствий на научных конференциях и докладах. У него были амбивалентные ощущения от таких тусовок. С одной стороны, там он себя чувствовал альфа-самцом, окрепшим Симбой перед гиенами. Конференции по социологии, считал он, место для встреч максимально интересных, необычных, но чаще неприятных представителей человеческой фауны. Вероятно, что все люди науки выглядят и действуют странно, но у гуманитариев во внешности отражается вся россыпь внутренней вины перед родителями и внешней дёрганности от недостатка понимания концепции истины. Но если физиологически наш герой вполне мог считаться героем, то интеллектуально он был способен легко попасть в западню, редко искал возможность высказаться, хотя внутри, бывало, закипало, как у любого думающего человека. И да, Леонид профессионально чувствовал себя неуютно на таких собраниях, из-за дискомфорта и скуки суть докладываемого материала быстро улетучивалась, внимание концентрировалось на градациях, спектрах наблюдаемого разнообразия человека забитого, и своим показушным отказом призывавшим посмотреть, обратить внимание на него, он идеально вливался в касту людей, собравшихся здесь.

Он давно разработал четыре профиля участников профильных конференций – жаль, не задокументировал, постараемся исправить его оплошность. Самая многочисленная группа – это, конечно же, карьеристы-псевдоучёные, представленные всем разнообразием полов, возрастов и этничностей. Затем шли лощёные поборники концептуализации, желанные училки и чопорные профессора. Последние всегда были британцами, а если это оказывался отечественный профессор, то он обязательно считал себя диссидентом. Такой тип непременно высокого о себе и своём мнении мнения и такого же высокого роста. Они старые, с дрожащим пальцем, тянущимся к стакану, прекрасно образованы, чтобы сделать однозначный вывод о своей бесполезности, при этом их зарплаты позволяют ЧСВ бороться на равных с логикой и правдой. Эти люди редко позитивны, можно быть уверенным, что у каждого в столе есть текст манифеста своей собственной войны, только направленной не против меньшинств, а против таких же заскорузлых консерваторов, как и они, – попытка вдохнуть словом юношеский задор и вдохновение, но попытка тщетная, об этом образование вместе с интеллектом сообщают, как только ручонка тянется дополнить или опубликовать.

Здесь, кстати, наблюдается тонкая грань между старческой сварливостью и молодёжным протестом. По правде говоря, эти ребята много и выгодно публикуются в соавторстве с неокрепшими умами, награждая своим статусом очередную студенческую работу, и если она окажется идиотской, они всегда сбросят это на неопытность коллег, а если посчитается крутой, новаторской или даже прорывной – все лавры заберут себе.

Тётушки-учителя – самые трудолюбивые на конференциях. Они и вправду слушают не только свои доклады, ещё со школы они привыкли всё аккуратно, тщательно конспектировать, у многих осталась привычка обводить ключевые слова маркером, и нередки случаи, когда такие посетители выдают на самом деле здравую аналитику. Но можно сделать вывод, что такие проявления скорее от неуёмного желания почесать языком, а не от семи пядей во лбу, иначе случайно удачно составленные в предложение слова также ложились бы в научную новизну собственного академического творчества, но нет. Там всё по старинке: формулировки не обновляющие, но лишь подтверждающие уже существующую науку.

Лощёные поборники концептуализации – это почти субкультура. Симпозиумная. Они, кстати, не обязательно извращенцы, просто так выглядят и, что хуже, так себя ведут. Они вряд ли поймут, как можно заинтересовать собой женщину. Зато наверняка смогут потратить все новогодние праздники на подробное описание достижений Маннгейма в построении теорий поколений для интерсекционального онлайн-форума.

Конечно, в голове у Леонида в периоды выведения любых аналитических концепций царила убогая кухонная теоретизация, которая только в мечтах выливалась в диссертацию. Но таких не берут в диссертанты.

ЛПК, продолжая заглядывать в закрома мыслей нашего героя, выглядят лощёными, но всегда присутствует элемент – нередко ключевой, – полностью выпадающий из парадигмы здравого смысла. Господа достоверно надевают белые носки в штиблеты, галстуки с мультиками к классической тройке, всовывают запонки, купленные во время долгой остановки поезда в Гусь-Хрустальном, в гавайскую рубашку, надевают боло как ремень. Но понятно, что эта группа редко или никогда не смешивается с карьерными работниками науки, квази-, а то и псевдоучёными и эксперименты с фэшн-индустрией первых не идут ни в какое сравнение с доминированием в сфере собственной подачи и точечного расхода скромных, но бюджетных грантовых средств вторых.

# Примечания

1

Угощение (франц.).

2

Набор для выживания в лесу.