# Мусуби. Огонь и Чай

Виола Мэд

Это история о том, как из пепла и крови рождается новая свобода, а древняя легенда о кошках-оборотнях становится единственной защитой для тех, кто ищет справедливости.

© Виола Мэд, 2026


ISBN 978-5-0069-1692-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## 1

Сон Рин всегда был тонким, словно сухой лист, но в последние дни он стал чутким до боли. Задолго до того, как первый бледный луч солнца коснулся серой черепицы крыш района Асакуса, она уже была во власти звуков.

Мир вокруг не просто просыпался – он обрушивался на неё. Она слышала, как за три дома от них старый бондарь ворочается на своем футоне[1], слышала мерный, едва уловимый скрип бамбука, гнущегося под тяжестью утренней росы. Но самым странным было не это. Самым странным был шорох в стене. В самой толще дерева, за бумажной перегородкой сёдзи[2], точил ход крохотный жук-точильщик. Рин слышала работу его челюстей так отчетливо, словно он находился у самого её уха.

Она открыла глаза. В комнате царил предрассветный полумрак, густой и сизый. Обычный человек не разглядел бы и собственной ладони, но для Рин мир был прозрачным. Она видела каждую пылинку, застывшую в воздухе, каждый узел на потолочных балках и даже тонкую паутинку в самом углу, где притаился крохотный ловец.

– Опять… – прошептала она.

Её собственный голос показался ей низким, вибрирующим, почти чужим. Рин медленно села. Движения её изменились: исчезла девичья угловатость, на смену которой пришла пугающая, текучая грация. Она потянулась, и в этот момент позвоночник у самого основания отозвался тупой, ноющей болью, словно там, под кожей, пытался развернуться тугой узел.

Рин осторожно коснулась поясницы через тонкую ткань ночного кимоно. Ничего. Только гладкая кожа. Но чувство того, что внутри неё прорастает что-то лишнее, не покидало её уже неделю.

Снизу донесся глухой стук. Это отец – старый Такеши – отодвинул тяжелый засов входной двери лавки. Следом послышалось шурканье метлы по утрамбованной земле. Рин знала: сейчас он начнет разводить огонь в очаге, чтобы поставить воду для первого чая. Она глубоко вдохнула и едва не закашлялась.

Запахи. Они стали почти осязаемыми. Горький дым сосновых щепок, солоноватый аромат соевой пасты, застоявшийся запах старого дерева и… что-то еще. Резкий, металлический запах, шедший со стороны реки Сумида. Запах рыбы, но не той, что лежит на прилавке, а живой, скользкой, холодной. От этого запаха у Рин непроизвольно свело челюсти, а во рту стало слишком много слюны.

Она поспешно поднялась и подошла к маленькому медному зеркалу, стоявшему на низком столике. Рин боялась своего отражения, но и не могла оторваться. Из тусклой поверхности на неё смотрело бледное лицо с необычно широкими скулами и копной тяжелых черных волос. Но глаза… В утренних сумерках её зрачки были огромными, почти затоплявшими радужку.

– Это просто усталость, – внушала она себе, поправляя воротник. – Просто весенняя лихорадка.

Она быстро оделась, затянув пояс оби чуть туже, чем обычно – это давало странное чувство безопасности, словно удерживало её тело от того, чтобы оно не изменилось вопреки её воле.

Спустившись вниз по крутой деревянной лестнице, Рин застала отца за привычным делом. Такеши был невысоким, крепким стариком с лицом, изборожденным морщинами, как кора старой сливы. Он подобрал её на пороге этой лавки восемнадцать лет назад, в корзине, укрытой шелком, который был слишком дорогим для простого подкидыша.

– Ты сегодня рано, Рин-тян, – не оборачиваясь, прохрипел он. – Опять плохо спала?

– Слишком шумно, отец, – ответила она, принимаясь за подготовку риса. – Кошки на крыше всю ночь кричали.

Такеши замер, держа в руках ковшик с водой. Он медленно повернулся к ней, прищурившись.

– Кошки? Этой ночью была тишина, дочка. Даже собаки в квартале поутихли.

Рин почувствовала, как по спине пробежал холод. Она отчетливо помнила их крики – гортанные, призывные, от которых у неё самой чесалось горло. Если отец их не слышал… значит, они были только в её голове? Или она слышала их за много верст отсюда?

– Наверное, мне приснилось, – быстро добавила она, опуская голову так низко, что волосы закрыли лицо.

Весь день прошел в привычных хлопотах. Чайная лавка «Горная хижина» стояла на оживленном перекрестке, и к полудню здесь всегда было людно. Рин разносила пиалы, взвешивала заварку, улыбалась постоянным покупателям. Но сегодня привычный мир казался ей декорацией из бумаги, которая вот-вот порвется.

Её руки жили своей жизнью. Когда один из грузчиков случайно выронил медную монету, Рин поймала её у самого пола, не глядя, одним молниеносным движением пальцев. Грузчик только рот открыл.

– Ого, красавица, у тебя реакция как у ловца жемчуга! – хохотнул он.

Рин лишь натянуто улыбнулась, пряча дрожащую руку в рукав. Она сама не поняла, как это сделала.

К вечеру, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в тревожный багровый цвет, наступил «час Собаки». В это время тени удлиняются, а границы между мирами истончаются.

Рин вышла во внутренний дворик, чтобы набрать воды из колодца. Воздух был неподвижен. Над кустом азалии завис крупный ночной бражник[3]. Его крылья вибрировали с низким гулом.

Рин замерла. Внутри неё, в самом основании черепа, вспыхнула искра. Весь шум города – крики торговцев, стук гэты, звон колокольчиков – вдруг смолк. Остался только этот гул крыльев. Она видела каждое движение насекомого, видела пыльцу на его спинке. Её мышцы напряглись, как натянутая тетива лука.

Секунда.

Она не сделала шага – она преодолела расстояние в один текучий прыжок. Её рука взметнулась, и пальцы сомкнулись на лету.

Рин опустилась на колени в траву. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. В кулаке она чувствовала отчаянное биение жизни. Ужас, смешанный с диким, первобытным торжеством, затопил её разум. Она медленно разжала пальцы. Помятая бабочка упала на землю, дернула лапками и замерла.

– Что я… что я делаю? – прошептала Рин, глядя на свои ладони.

Рин поднялась с травы, поспешно отряхивая колени. Сердце всё еще гулко бухало в ушах, напоминая о том странном, молниеносном прыжке за бабочкой. Она чувствовала себя воровкой, пойманной на месте преступления, хотя во дворе, кроме неё, никого не было.

В этот момент со стороны улицы раздался мерный, спокойный стук в притолоку открытой двери.

– Доброго вечера. Лавка еще принимает гостей?

Рин вздрогнула и обернулась. У входа стоял мужчина. В его облике не было ничего зловещего: просто путник в запыленном дорожном кимоно цвета индиго. На плече – небольшой узелок, на поясе – пара мечей, обычное дело для самурая в Эдо[4]. Он выглядел усталым, его лицо с резкими чертами и тонким шрамом у брови казалось спокойным, почти равнодушным.

– Простите, – Рин поправила выбившуюся прядь волос, стараясь унять дыхание. – Да, конечно. Проходите. Отец еще не убрал жаровню.

Мужчина вежливо склонил голову, едва заметным жестом коснувшись полей своей соломенной шляпы, и переступил порог.

– Благодарю. Дневной переход выдался жарким, а пыль на дорогах к северу от города стоит стеной.

Он прошел к низкому столику и сел, аккуратно положив мечи рядом с собой на татами[5]. В его движениях чувствовалась привычка к дисциплине, но он не смотрел на Рин в упор и не задавал странных вопросов. Он просто развязывал завязки шляпы, глядя на огонь в очаге.

Рин подошла, чтобы подать ему чашку воды, прежде чем заварить чай. Когда она протягивала поднос, её рука внезапно замерла. От этого человека пахло… холодом. Не зимним морозом, а чем-то чистым и пугающим, как родниковая вода на дне глубокого ущелья. Её кожа покрылась мурашками, а внутри, где-то глубоко в животе, всё сжалось в тугой комок. Ей хотелось не просто отойти, а отпрыгнуть назад, зашипеть и спрятаться в самом темном углу.

Но Акира лишь спокойно взял чашку. Его пальцы, мозолистые от рукояти меча, на мгновение оказались рядом с её тонкими пальцами.

– Хорошее место, – негромко произнес он, сделав глоток. – Тихое.

– Мы стараемся, господин, – ответила Рин, заставляя себя стоять прямо. – Вы издалека?

– Из Канадзавы, – просто ответил он. – В Эдо сейчас много работы для тех, кто владеет сталью. Говорят, город растет так быстро, что люди не успевают замечать, что творится у них под носом.

Он наконец поднял на неё взгляд. Это был обычный взгляд усталого человека, который ищет ночлег. В нем не было подозрения, только вежливое спокойствие.

– Вы очень бледны, – заметил он мельком. – Должно быть, заработались. Не стоит так усердствовать в сумерках.

– Благодарю за заботу, господин… – Рин запнулась.

– Акира, – представился он и снова отпил из чашки, потеряв к ней интерес.

Рин поклонилась и поспешила на кухню к отцу. Она чувствовала себя глупо. Этот человек был просто самурай[6], одним из сотен, что приходят в Эдо в поисках службы. Почему же тогда её тело до сих пор дрожало, а кончики пальцев горели так, словно она коснулась раскаленного угля?

Она не знала, что Акира, оставшись один в комнате, медленно опустил чашку и посмотрел на свои пальцы – те самые, что были рядом с её рукой.

## 2

Утро после встречи с незнакомцем принесло в Асакусу густой, влажный туман. Он наползал с реки Сумида, окутывая чайные лавки и публичные дома «веселых кварталов» белым саваном. Для Рин этот туман перестал быть препятствием. Напротив, в нем она чувствовала себя увереннее, чем при ярком свете.

Она стояла у входа в лавку, развешивая свежие сине-белые занавески-норен[7]. Раньше ей требовалась подставка, чтобы дотянуться до верхних крючков, но сегодня она просто приподнялась на носках, и её тело словно само удлинилось, сделав движение легким и естественным.

– Рин-тян, ты сегодня словно ива на ветру, – заметил отец, выходя на крыльцо с корзиной сушеного чая. – Совсем взрослая стала.

Рин промолчала, лишь плотнее запахнула воротник кимоно. Она чувствовала себя не «взрослой», а «другой». Кожа на кончиках пальцев стала тоньше, чувствительнее – она ощущала каждую ворсинку на грубой ткани занавески.

Внезапно по улице пронесся всадник. Стук копыт по утрамбованной земле отозвался в голове Рин тяжелым набатом. Она поморщилась и невольно прижала ладони к ушам.

– Опять мигрень? – заботливо спросил Такеши. – Сходи-ка ты к травнице на соседнюю улицу. Старая О-Кику знает толк в отварах.

Рин кивнула, хотя знала, что никакие травы ей не помогут. Ей просто хотелось уйти подальше от шума лавки.

Путь к травнице лежал через рыночную площадь. Эдо просыпался: звенели монеты, пахло свежим тофу[8] и подгоревшим маслом. Рин шла, опустив голову, стараясь не смотреть по сторонам. Солнце, пробивавшееся сквозь туман, больно резало глаза. Чтобы скрыть зрачки, которые теперь постоянно оставались слишком широкими, она надела глубокую плетеную шляпу.

У лавки торговца рыбой она невольно замедлила шаг. На прилавке, на кусках колотого льда, лежали тушки серебристого карася. Один из них, еще живой, слабо бил хвостом по чешуе собратьев. Рин замерла. Запах сырой рыбы и холодной крови ударил в нос, вызвав в горле странный, глубокий спазм. Она почувствовала, как кончик её языка непроизвольно прошелся по губам.

«Свежее… теплое…» – пронеслось в мыслях.

Она в ужасе отпрянула, едва не столкнувшись с прохожим.

– Осторожнее, госпожа, – раздался спокойный голос.

Рин подняла взгляд. Перед ней стоял тот самый вчерашний гость. Без дорожной шляпы он казался выше. Его лицо было безупречно гладким, без единого изъяна, глаза – темные и глубокие, как колодезная вода. На нем было чистое кимоно из плотного шелка, и он выглядел так, будто провел утро в медитации, а не в пыли дорог.

– Господин Акира, – выдохнула она, чувствуя, как лицо заливает краска стыда. Она испугалась, что он заметил, как жадно она смотрела на рыбу.

– Мы снова встретились, – он слегка склонил голову. Это не был поклон, скорее вежливое признание её присутствия. – Вы так поспешно ушли вчера. Я даже не успел поблагодарить за отличный чай.

– Это моя работа, господин, – Рин старалась говорить ровно, но её инстинкты снова забили тревогу. От Акиры пахло чистотой, но под этой чистотой она ощущала что-то еще… запах угрозы, такой же естественной, как запах грозы перед первым ударом молнии.

– Вы за покупками? – спросил он, бросив мимолетный взгляд на её пустую корзину.

– Иду за лекарством для отца, – солгала она. – А вы? Вы нашли ту работу, о которой говорили?

Акира чуть заметно улыбнулся. Улыбка не коснулась его глаз, они оставались внимательными и холодными.

– Можно сказать и так. В Эдо много… беспорядка. Городские власти нуждаются в людях, которые умеют наводить чистоту.

Он говорил обыденно, но Рин почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодок. Он стоял совсем рядом, и она заметила, как безупречно вычищена рукоять его катаны[9]. Ни пылинки, ни пятнышка.

– Что ж, не буду вас задерживать, – он сделал шаг в сторону, освобождая дорогу. – Надеюсь, вашему отцу станет лучше.

Он пошел дальше, его походка была бесшумной, несмотря на тяжелые сандалии. Рин смотрела ему в спину. Она заметила, что люди в толпе невольно расступались перед ним, хотя он никого не толкал. В нем была сила, которая заявляла о себе без слов.

В ту секунду Рин еще не знала, что Акира – не просто самурай. Он был из тех, кто читает знаки природы там, где другие видят пустоту. И хотя он не подал виду, он заметил, что на рыночной площади, полной резких запахов и звуков, эта девушка ни разу не моргнула.

Небо над Эдо затянуло тяжелыми, свинцовыми тучами еще в полдень, а к часу Обезьяны хлынул ливень. Это был настоящий летний потоп – вода падала сплошной стеной, превращая пыльные улицы в бушующие ручьи. Рин, возвращавшаяся от поставщиков бамбуковых сит, едва успела добежать до старых ворот небольшого, заросшего мхом храма Инари.

Она стояла, тяжело дыша, и отжимала край мокрого кимоно. Ткань липла к телу, и Рин с ужасом почувствовала, как под этой мокрой одеждой мышцы её спины непроизвольно перекатываются. Холод дождя пробуждал в ней не дрожь, а странную, яростную бодрость. Ей хотелось сорвать с себя одежду и скрыться в зарослях, прыгая по мокрым камням.

– Дождь не утихнет до заката, – раздался спокойный голос из глубины ворот.

Рин едва не подпрыгнула. В тени, прислонившись к красной, облупившейся колонне, стоял Акира. Его кимоно было почти сухим – он успел укрыться раньше. Без своей шляпы он казался моложе, но его взгляд по-прежнему был таким же прямым и пронзительным.

– Господин Акира, – прошептала она, прижимая корзину к груди. – Вы… вы напугали меня.

– Прости. Я не хотел, – он оттолкнулся от колонны и сделал шаг к ней.

Рин невольно отступила назад, ближе к падающим струям воды. Её зрачки, среагировав на темноту под навесом, расширились, превращая глаза в два бездонных черных озера. Акира замер. Он смотрел на неё долго, слишком долго для простого приличия. В полумраке храма его лицо казалось высеченным из камня, но Рин заметила, как дрогнула жилка на его шее.

– Ты дрожишь, – сказал он. В его голосе не было жалости, только констатация факта.

– Мне… просто холодно.

Он медленно развязал тесемки своего верхнего плаща-хаори[10], сделанного из плотного вощеного шелка, и протянул ей.

– Надень. Ты заболеешь, и твоему отцу некому будет помогать в лавке.

Когда Рин взяла плащ, их пальцы соприкоснулись. Это было секундное касание, но для Рин оно отозвалось ударом грома. От него пахло сандалом и дождем, а его кожа была горячей – обжигающе горячей для того, кто казался таким ледяным. В этот миг «кошка» внутри неё не зашипела. Она… замурлыкала. Пугающий, низкий звук, который, казалось, вибрировал в её костях.

Рин в ужасе отдернула руку, едва не уронив плащ.

– Благодарю, господин, – она поспешно закуталась в его одежду, пытаясь скрыть лицо в высоком воротнике. – Вы очень добры.

– Доброта здесь ни при чем, – Акира снова отвернулся к дождю, всматриваясь в серую мглу. – В этом городе нужно уметь выживать. И людям… и тем, кто на них похож.

Последняя фраза была сказана так тихо, что Рин подумала, не послышалось ли ей. Она стояла в его плаще, чувствуя его тепло, и ей казалось, что она стоит на краю пропасти.

Дождь затих так же внезапно, как и начался. В воздухе пахло мокрой землей и хвоей. Акира и Рин шли по узким улочкам Асакусы. Между ними было расстояние в два шага – приличное и холодное.

– Вам не стоило отдавать мне плащ, господин Акира, – негромко сказала Рин, кутаясь в тяжелую ткань. Плащ всё еще хранил тепло его тела, и это тепло казалось ей более пугающим, чем холодный ливень. – Теперь вы промокли.

– Сталь не боится воды, – коротко ответил он. Его походка была размеренной. – А люди – существа хрупкие. Простуда забирает жизни так же легко, как клинок.

Они проходили мимо «чайного домика», окна которого были плотно закрыты бумажными сёдзи. Внутри горели огни, слышался смех и звуки сямисэна[11]. Рин вдруг замерла. Её ухо дернулось под волосами.


Сквозь шум праздника, сквозь плотную бумагу стен она услышала голос. Тихий, сухой, лишенный интонаций.

«…девушка из лавки „Горная хижина“. Глаза золотеют в сумерках. Наблюдайте, но не приближайтесь. Хозяин хочет знать, когда разделятся хвосты».

Рин почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Мир вокруг на мгновение стал серым и резким. «Разделятся хвосты»? Это звучало как бред сумасшедшего, но она знала – говорили о ней.

– Что ты услышала? – Акира остановился и повернулся к ней. Его взгляд был спокойным, но в глубине зрачков отразилось беспокойство.

– Ничего… просто музыка слишком громкая, – соврала она, прибавляя шагу.

Акира не пошел за ней сразу. Он обернулся и посмотрел на закрытые окна чайного домика. Его рука привычно легла на эфес[12] меча, но он не обнажил его. Он просто стоял, вдыхая ночной воздух, пытаясь поймать тот же след, что поймала она. Но он был человеком – его чувства, какими бы тренированными они ни были, уступали её чувствам.

– Рин, – позвал он её, когда она уже была у ворот своего дома.

Она обернулась. Под светом бумажного фонаря, висящего у входа, её лицо казалось призрачным.

– Если тебе когда-нибудь покажется… – он замолчал, подбирая слова. – Просто знай, где я остановился. Гостиница «Белый журавль».

Он коротко поклонился – на этот раз глубже, чем обычно – и исчез в тумане.

Рин вошла в дом, быстро сняла его плащ и прижала его к лицу.

## 3

После того вечера в храме Инари, когда Акира проводил её до дома, Рин не находила себе места. Его плащ, аккуратно сложенный на сундуке в её комнате, всё еще пах сталью и дождем, напоминая о странном чувстве безопасности, которое она испытала рядом с этим суровым самураем. Но вместе с безопасностью пришел и страх: Акира был слишком проницателен. Его молчание давило на неё сильнее, чем любые вопросы.

Утро четверга выдалось ослепительно ярким. Рин выставляла на прилавок корзины с молодым чаем, когда тишину улицы прорезал мелодичный звон колокольчиков.

– Веера! Кому прохладу в жаркий полдень? Веера из Киото[13], расписанные самой луной!

К лавке подошел молодой человек. Он был необычайно хорош собой: тонкие черты лица, кожа цвета слоновой кости и глаза, уголки которых были чуть приподняты к вискам, что придавало ему лукавое, почти лисье выражение. На нем было кимоно из легкого шелка цвета молодой травы, а через плечо перекинут длинный бамбуковый шест с десятками раскрытых вееров.

Он остановился прямо перед Рин и, вместо того чтобы поклониться как обычный торговец, отвесил изящный, почти шутовской поклон.

– Какая редкая удача, – пропел он, и его голос был мягким, как шелк. – Я прошел через весь город, но только здесь нашел цветок, который затмевает мои лучшие рисунки.

Рин невольно покраснела.

– Доброго утра. Вы… вы ищете кого-то?

– Я ищу того, кто оценит настоящую красоту, -он ловко снял с шеста веер из черного дерева. – Меня зовут Шин. А этот веер… он особенный.

Одним движением запястья он раскрыл его перед лицом Рин. На черном фоне была изображена кошка, играющая с золотым клубком, который на поверку оказывался полной луной. Рин замерла. Рисунок был выполнен так искусно, что ей на мгновение показалось, будто глаза кошки на веере блеснули.

– Красиво, – выдохнула она, протягивая руку.

– Возьми, – Шин вложил веер в её ладонь. Его пальцы были длинными и прохладными. – Тебе он подходит больше, чем кому-либо в этом Эдо. Ты ведь тоже любишь ночь, не так ли, Рин-тян?

Рин вздрогнула. Откуда он знал её имя? Но Шин лишь обезоруживающе улыбнулся, и в этой улыбке не было угрозы – только понимание, от которого по телу разлилось странное тепло.

– Откуда… – начала она, но он перебил её, понизив голос.

– Я просто умею слушать шепот ветра. В Эдо говорят, что в лавке Такеши-сана живет красавица, чьи глаза меняют цвет в сумерках. Я не мог не прийти и не проверить сам.

Он облокотился на прилавок, придвинувшись ближе. От него пахло жасмином и чем-то неуловимо диким, лесным. В отличие от Акиры, который казался монолитом, Шин был изменчив, как ртуть.

– Скажи, Рин-тян, – прошептал он, и его глаза сузились. – Тебе никогда не казалось, что этот город для тебя слишком тесен?

Рин почувствовала, как внутри неё что-то отозвалось на его слова. Весь её страх, вся её тревога последних дней вдруг нашли выход. Этот парень говорил загадками, но эти загадки были ей понятны.

– Иногда… – начала она, но её прервал тяжелый звук шагов по гравию.

Акира. Он шел по улице со стороны гостиницы, его лицо было непроницаемо, а рука привычно лежала на эфесе меча. Завидев у лавки незнакомца, склонившегося к Рин, он замедлил шаг. Воздух вокруг мгновенно наэлектризовался.

Шин не обернулся, но его губы растянулись в дерзкой ухмылке.

– Кажется, твой страж вернулся, – бросил он, выпрямляясь. – Такой серьезный… Самураи совсем не умеют радоваться жизни, правда?

– Вы знакомы? – спросила Рин, переводя взгляд с одного на другого.

Акира остановился в трех шагах. Его глаза встретились с глазами Шина, и это было похоже на столкновение льда и пламени.

– Впервые вижу этого человека, – холодно произнес Акира. – Но его манеры оставляют желать лучшего. Госпожа Рин, этот торговец докучает вам?

Шин весело рассмеялся, подбрасывая в руке еще один веер.

– О, вовсе нет! Мы просто обсуждали искусство… и тайны. Но я вижу, что здесь становится слишком душно.

Он подмигнул Рин – так смело и открыто, что она смутилась.

– До встречи, Рин-тян. Я буду проходить здесь завтра. Надеюсь, ты сохранишь мой подарок.

Шин грациозно вскинул шест на плечо и пошел прочь.

## 4

Весь следующий день после встречи с Шином Рин не могла избавиться от ощущения, что мир вокруг неё стал слишком тонким. Стук чашек в лавке отдавался в голове, как удары молота, а запах заварки казался невыносимо тяжелым, приторным.

Акира сидел на своем обычном месте. Он не читал, не ел. Он просто был. Его неподвижность пугала Рин больше, чем если бы он размахивал мечом. Он был похож на кота перед прыжком – замерший, сосредоточенный, ожидающий ошибки.

– Ты не открыла веер, – сказал он внезапно. Его голос разрезал тишину лавки, как бритва.

Рин замерла у полки. Веер Шина лежал за её поясом, тяжелый и холодный.

– Это просто подарок, господин Акира.

– Веер из черного дерева не дарят «просто так», – Акира поднял на неё взгляд. Теперь, при дневном свете, его глаза казались выцветшими, как старая сталь. – Тот, кто принес его, не торговец. Ты ведь сама это чувствуешь, Рин. Его шаги не слышны даже тебе.

Акира замолчал, и Рин почувствовала, как между ними снова выросла стена. Он защищал её, но эта защита была похожа на клетку. Он хотел, чтобы она оставалась тихой дочерью торговца, даже когда внутри неё что-то рвалось на волю.

Вечером, когда Акира наконец ушел к себе в гостиницу, Рин вышла во внутренний дворик. Воздух был неподвижен, но её уши поймали странный звук – шелест ткани о бамбук.

Она не обернулась. Она знала, кто там.

– Красивая ночь для того, чтобы прятать когти, не так ли? – голос Шина донесся сверху, с ветки старой сливы.

Рин подняла голову. Шин сидел на тонкой ветви, которая даже не прогибалась под его весом. На нем было простое серое кимоно, и в лунном свете он сам казался частью дерева. Его лисья улыбка была мягкой, почти нежной.

– Акира говорит, что ты опасен, – сказала Рин.

– Акира говорит то, чему его учили в додзё[14], – Шин легко спрыгнул вниз, приземлившись совершенно бесшумно в паре шагов от неё.

Шин подошел ближе. От него пахло ночным жасмином и чем-то острым, напоминающим запах грозы.

– Я же вижу в тебе то, что ты сама боишься признать. Ты ведь слышишь, как бьется сердце мыши под полом лавки? Ты ведь видишь, как течет сок внутри деревьев?

Он протянул руку и аккуратно коснулся веера, торчащего у неё за поясом.

– Этот веер… в нем есть секрет. Нажми на третью спицу с конца, когда будешь одна. Но не сейчас. Сейчас просто слушай.

Он наклонился к самому её уху, и Рин почувствовала, как её «кошачья» суть внутри затрепетала.

– Самурай защищает твою жизнь, Рин-тян. Но я… я могу вернуть тебе тебя саму. В Эдо есть места, где не нужно притворяться человеком. Подумай об этом.

Шин отступил в тень, и через мгновение его уже не было. Остался только легкий запах жасмина и дрожь в коленях Рин.

## 5

Акира сидел на веранде гостиницы «Белый журавль», глядя на бледный диск луны, тонущий в облаках. Перед ним лежал обнаженный клинок. В свете фонаря сталь казалась голубоватой, как лед на реке Сумида.

Он медленно провел по лезвию шелковым платком. Это было ритуалом. Его мысли, обычно дисциплинированные, теперь постоянно возвращались к маленькой чайной лавке и девушке, чьи зрачки расширялись в сумерках.

«Она смотрит на меня с вызовом, – думал он, – потому что видит во мне тюремщика. Она не знает, что я уже видел этот блеск в глазах. Один раз. И это стоило мне всего».

Десять лет назад. Зима в горах северных провинций. Акира тогда был молод и фанатично предан своему клану охотников. У него была сестра, маленькая Хана, которая любила ловить снежинки языком. А потом Хана начала меняться. Она перестала мерзнуть, она начала слышать шепот мертвых в лесу, и однажды ночью он нашел её в сарае… её руки были в крови, а в глазах не осталось ничего человеческого.

Тогда он сделал то, чему его учили. Он обнажил меч, потому что «чудовище должно быть упокоено». Он убил сестру, веря, что спасает её душу. Но когда её тело остыло, он увидел в её глазах не зверя, а лишь испуганную маленькую девочку, которая не понимала, что с ней происходит. Она не была злом. Она была просто напугана своей новой силой.

С тех пор Акира не знал покоя. Он ушел из клана, но в каждой тени он искал шанс на прощение.

Акира вложил меч в ножны. Щелчок гарды[15] прозвучал как точка.

Рин была для него вторым шансом. Он видел в ней те же искры, что когда-то погубили Хану. И когда в лавке появился Шин – этот скользкий, улыбчивый синоби[16], – Акира почувствовал, как внутри него оживает старый кошмар.

Шин был искушением. Он манил Рин в бездну, обещая ей свободу. Но Акира знал: для таких, как они, свобода в Эдо заканчивается либо клеткой в зверинце даймё[17], либо плахой.

«Я не дам ему забрать её, – Акира сжал кулаки. – Даже если она будет ненавидеть меня за это. Я не позволю ей стать чудовищем. Она должна остаться Рин. Дочерью торговца. Человеком».

На следующее утро Акира пришел в лавку раньше обычного. Рин подметала порог, и её движения были резкими, раздраженными. Она явно злилась на него за вчерашний допрос.

– Вы снова здесь, господин Акира? – бросила она, не поднимая головы. – В Эдо больше нет беспорядка, который нужно убирать?

Акира остановился в шаге от неё. Он не ответил на колкость. Вместо этого он протянул ей небольшую деревянную коробочку, перевязанную простым шнурком.

– Что это? – Рин подозрительно прищурилась.

– Травы из северных гор, – тихо сказал он. – Они помогают… приглушить шум в голове. И успокаивают сердце. Моя сестра пила их, когда ей было страшно.

Рин замерла. Это был первый раз, когда Акира упомянул кого-то из своего прошлого. В его голосе прозвучала такая глубокая, неприкрытая боль, что её гнев мгновенно испарился.

– У вас была сестра? – прошептала она, глядя на его руки – сильные, мозолистые, но сейчас странно подрагивающие.

– Была, – Акира посмотрел ей прямо в глаза. – Она была очень похожа на тебя, Рин. Такая же упрямая. Она думала, что справится со всем сама. И она… совершила ошибку, доверившись не тому человеку.

Рин взяла коробочку. Она чувствовала, как от Акиры исходит волна тепла и отчаяния. Он не просто охранял её. Он боялся за неё. И этот страх был искренним, в отличие от медовых речей Шина.

– Шин обещал мне показать правду, – сказала Рин, опуская голову. – Он говорит, что вы хотите меня сломать.

– Правда бывает горькой, как яд, – ответил Акира. – А я хочу, чтобы ты просто жила. Пообещай мне одно, Рин: что бы он ни предложил тебе на празднике фонарей… не уходи с ним в темноту. Останься на свету.

## 6

Эдо в эту ночь задыхался. Праздник фонарей не принес прохлады; сотни тысяч свечей в бумажных лодочках нагрели воздух над рекой Сумида до того, что он стал сладким и липким, как патока. Рин шла сквозь толпу, и её плечи непроизвольно подергивались. Гул людских голосов превратился для неё в бессвязный шум, в котором она отчетливо слышала каждое сбитое дыхание, каждый скрип подошв.

Акира шел позади. Он не приближался, но Рин чувствовала его присутствие как холодную полосу стали вдоль позвоночника. Он не сводил с неё глаз – не из похоти или любопытства, а с тем самым тяжелым, сторожевым чувством, с которым смотрят на больного ребенка, готового в любой момент упасть в лихорадку. Его опека после рассказа о сестре стала для Рин почти физической тяжестью. Каждое его движение говорило: «Я не дам тебе измениться. Я удержу тебя в этой клетке ради твоего же блага».

– Ты слишком сильно сжимаешь кулаки, Рин-тян. Так ты пропустишь всё самое интересное.

Шин возник справа, из тени лотка с масками. Он не был «торговцем» в эту ночь. На нем было темное кимоно из грубого шелка, а походка стала настолько текучей, что он казался частью речного тумана. Он не смотрел на Акиру, но Рин видела, как синоби едва заметно ведет плечом, словно проверяя, легко ли выйдет клинок из рукава.

– Здесь слишком много запахов, – прошептала Рин, стараясь не смотреть на проплывающие мимо лотки с едой. – Мне кажется, я сейчас задохнусь.

– Это не город пахнет, это ты просыпаешься, – Шин подошел ближе. Его голос был вкрадчивым, как мурлыканье. – Акира хочет, чтобы ты верила, будто ты больна. Он кормит тебя своими страхами вместо хлеба.

В этот момент кто-то в толпе случайно толкнул Рин. Обычный пьяный гуляка, который даже не заметил её. Но для Рин этот толчок стал детонатором. Внутри неё, там, где ныла поясница, что-то окончательно лопнуло.

## 7

Толчок пьяного прохожего стал последней каплей. Рин не упала – она спружинила, и это движение было настолько неестественным для человека, что стоящие рядом люди инстинктивно отпрянули, даже не поняв почему.

Шум праздника вдруг превратился в пульсацию. Тысячи огней на реке слились в одну слепящую полосу. Рин чувствовала, как под кожей на затылке волосы встают дыбом, а в кончиках пальцев пульсирует горячая, злая сила.

– Рин, стой! – голос Акиры прозвучал как из-под воды. Он рванулся к ней, протягивая руку, чтобы схватить за плечо, чтобы снова «удержать» её на свету.

Но она больше не хотела, чтобы её держали.

Рин резко обернулась. Акира замер. Он увидел её глаза – в них больше не было страха или девичьей нежности. В них была первобытная пустота. Она не зашипела, но воздух вокруг неё словно завибрировал.

Одним текучим движением, напоминающим бросок тени, Рин нырнула в толпу.

– Рин! – крикнул Акира, бросаясь следом, но людское море было слишком плотным. Его высокий рост и тяжелая катана, задевающая прохожих, мешали ему. Самурай пробивался напролом, вызывая ругань и крики.

Шин же действовал иначе. Он не кричал. На его губах застыла странная, почти восторженная улыбка. Он не пытался её остановить – он хотел видеть, куда её приведет эта ярость. Синоби легко взлетел на перила моста, а оттуда – на крышу ближайшей лавки, двигаясь параллельно движению Рин внизу.

Рин не бежала как человек. Она скользила. Она видела просветы между телами людей там, где их не видел никто другой. Ей больше не мешал запах гари – он её пьянил. Она свернула в узкий переулок, где пахло гнилой соломой и застоявшейся водой. Здесь было темно, но для неё мир залил призрачный, серебристый свет.

Она подпрыгнула. Это не был обычный прыжок – её тело словно потеряло вес. Пальцы впились в неровности кирпичной кладки, и через секунду она уже была на уровне второго этажа, на узком выступе окна.

«Выше. Дальше. Где нет их запахов, их боли и их правды», – билось у неё в голове.

Она вылетела на крыши. Здесь, наверху, гулял прохладный ветер, пахнущий солью с залива. Рин замерла на коньке крыши, припав к черепице на все четыре точки. Её спина выгнулась дугой. Она наконец была одна.

Или ей так казалось. Акира стоял внизу, в тупике переулка. Он тяжело дышал, его лицо было залито потом. Он смотрел вверх, на её силуэт на фоне огромной оранжевой луны. Его рука судорожно сжимала ножны.

– Рин! Вернись! Ты не знаешь, что делаешь! Если тебя увидят стражники… если они поймут… я не смогу тебя защитить!

В его голосе было столько отчаяния, что Рин на секунду замерла. Он всё еще пытался её «спасти», не понимая, что спасать уже некого.

И тут с другой стороны, с гребня соседней пагоды[18], раздался тихий голос Шина:

– Оставь её, самурай. Ты только пугаешь зверя. Посмотри на неё – она впервые дышит по-настоящему.

Шин стоял в полный рост, балансируя на самом краю черепицы. Он не тянул к ней руки, как Акира. Он просто наблюдал, как ученый наблюдает за редким насекомым.

– Ты привел её к этому, синоби! – Акира вскинул голову, и в его глазах вспыхнула чистая ненависть. – Ты выманил её из дома, ты разбередил в ней то, что должно было спать!

– Это ты пытался усыпить жизнь, – парировал Шин, не сводя глаз с Рин.

Рин смотрела на них сверху. Один – внизу, в грязи и тесноте, олицетворяющий долг и страдание. Другой – рядом, в холодном поднебесье, олицетворяющий хаос и безразличие.

Она вдруг поняла: они оба смотрят на неё, но ни один из них не видит её. Они видят лишь свои цели и свои страхи.

Рин издала низкий, гортанный звук – нечто среднее между рычанием и смехом. Она развернулась и, не сказав ни слова, сорвалась с места, прыгая с крыши на крышу, уходя вглубь ночного Эдо, туда, где кварталы становились беднее, а тени – гуще.

## 8

Рин не выбирала дорогу. Она бежала, повинуясь инстинкту, который гнал её прочь от ярких огней праздника. Чем дальше она уходила на север, тем ниже становились крыши и тем острее пахло гнилью, нечистотами и дешевым углем. Это был район, куда не заходили фонарики праздника Сумида. Здесь царил мрак, нарушаемый лишь редкими огарками свечей в окнах игорных домов.

Её прыжки стали тяжелее. Тело, не привыкшее к таким нагрузкам, начало ныть, а «кошачья» эйфория сменилась липким страхом. Рин соскользнула с прогнившей черепицы в узкий, как щель, тупик между складами.

Она замерла, прижавшись спиной к мокрым доскам. Сердце колотилось в горле.

– Вот ты где, маленькая потерявшаяся кошка, – раздался хриплый голос из темноты.

Рин вскинула голову. Из теней вышли трое. Это не были самураи или синоби. Это были «хинины» – люди без сословий, отбросы города, чьи лица были изуродованы шрамами и оспой. В руках у них блестели короткие ножи для разделки туш.

– Глаза-то какие… золотые, – пробормотал один, облизывая пересохшие губы. – За такую диковинку в «веселых кварталах» отвалят целую гору рё[19]. Хватайте её, пока она не сиганула на крышу!

Рин оскалилась, её пальцы непроизвольно царапнули дерево, но страх сковал её движения. Она еще не умела сражаться. Она умела только чувствовать угрозу. В тот момент, когда первый из бандитов шагнул к ней, сверху, с глухим ударом, приземлилась фигура. Это был Шин. Его движение было настолько быстрым, что никто не успел моргнуть. Он не обнажил оружия – он просто ударил нападавшего в горло ребром ладони, заставив того захлебнуться криком.

– Я же говорил, что ты забредешь не туда, Рин-тян, – бросил он через плечо, его голос был лишен обычной веселости.

Но бандитов было больше. Из-за тюков с рисом вышли еще пятеро. Это была засада местного клана нищих.

– Синоби? – один из них сплюнул под ноги. – Ты один, парень. А девка стоит целое состояние.

– Он не один, – раздался тяжелый, спокойный голос из входа в тупик.

Акира стоял в проеме, перекрывая единственный выход. Он был забрызган грязью, его дыхание было тяжелым, но катана уже покинула ножны. Тусклый свет луны скользнул по лезвию, делая его похожим на полоску инея.

Шин и Акира обменялись быстрыми взглядами. Секунда тишины, в которой два смертельных врага признали необходимость друг друга.

– Ты берешь тех, что слева, самурай, – коротко бросил Шин, доставая из рукавов тонкие стальные спицы. – Постарайся не размахивать своей железкой слишком сильно, здесь тесно.

– Просто не попадись мне под руку, тень, – отозвался Акира, делая первый шаг.

То, что последовало дальше, Рин видела как в замедленной съемке.

Акира двигался как несокрушимый таран. Его удары были экономными и страшными. Он не играл – он устранял препятствия. Каждый взмах его катаны заканчивался глухим ударом или вскриком. Он закрывал Рин собой, как щитом, не давая никому даже приблизиться к ней.

Шин же был везде и нигде. Он буквально взлетал по стенам, обрушиваясь на врагов сверху. Он двигался с той же грацией, которую Рин чувствовала в себе, но доведенной до совершенства убийцы.

На мгновение они оказались спина к спине. Самурай и синоби. Порядок и Хаос, объединившиеся ради одной цели.

– Неплохо для того, кто привык только кланяться господину, – усмехнулся Шин, уворачиваясь от ножа.

– Замолчи и делай свою работу, – огрызнулся Акира, сбивая с ног последнего громилу эфесом меча.

Когда всё закончилось, в тупике воцарилась тяжелая тишина, нарушаемая лишь стонами поверженных бандитов. Акира не убрал меч. Шин не спрятал спицы. Они оба медленно повернулись к Рин.

Она сидела на земле, сжавшись в комок, и смотрела на них с ужасом. Она видела кровь на кимоно Акиры и холодную, пустую жестокость в глазах Шина.

– Подойди ко мне, Рин, – Акира протянул ей свободную руку. Его голос дрожал от сдерживаемого напряжения. – Мы уходим домой. Сейчас же.

– Домой? – Шин выпрямился, вытирая пальцы. Теперь ты хочешь её связать и увести силой?

Акира сделал шаг к Шину, острие его меча поднялось к горлу синоби.

– Ты чуть не погубил её своей «свободой». Еще одно слово – и я забуду, что ты помог мне сейчас.

## 9

Тишина в переулке была тяжелой, пропитанной запахом железа и сырости. Акира стоял неподвижно, его протянутая рука замерла в воздухе. Шин застыл напротив, его губы всё еще были искривлены в торжествующей усмешке. Они оба ждали, что она выберет.

Рин медленно поднялась с колен. Её кимоно было изорвано, на щеке запеклась полоска чужой крови, но в её осанке появилось что-то новое. Исчезла испуганная дочка торговца. Исчезла и дикая, обезумевшая кошка.

Она посмотрела на руку Акиры – честную, мозолистую, пахнущую домом и запретами. Затем перевела взгляд на Шина – свободного, опасного, пахнущего азартом и предательством.

– Довольно, – голос Рин был тихим, но он прорезал воздух отчетливее, чем звон стали.

Акира нахмурился.

– Рин, это место небезопасно. Мы должны вернуться в Асакусу, пока стража…

– Вернуться куда, Акира? – она впервые назвала его по имени, без почтительного суффикса. – В лавку, где я буду вздрагивать от каждого звука, а ты будешь сидеть в углу, ожидая, когда я превращусь в твою сестру? Ты хочешь спасти не меня. Ты хочешь спасти свою совесть.

Акира побледнел, словно его ударили под дых. Его рука медленно опустилась.

Рин повернулась к Шину. Тот самодовольно выпрямился, ожидая, что она сделает шаг к нему.

– А ты… ты говоришь о свободе, но ведешь меня на поводке из моих же страхов. Ты хочешь, чтобы я стала «инструментом», потому что ты сам не умеешь быть ничем другим. Ты видишь во мне не человека и даже не зверя. Ты видишь во мне трофей.

Улыбка Шина медленно сползла с его лица. Его глаза сузились, становясь по-настоящему холодными.

– Оставьте меня в покое. Оба, – Рин сделала шаг назад, уходя в самую глубокую тень между складами. – Я не вещь, которую можно делить. Я не ошибка прошлого и не оружие будущего.

– Рин, ты не выживешь в этом городе одна! – вырвалось у Акиры. Он сделал импульсивное движение вперед, но остановился, когда Рин предостерегающе выставила ладонь. Её ногти снова блеснули, как лезвия.

– Я выживала всю жизнь, не зная, кто я, – ответила она. – Теперь, когда я знаю, мне будет проще. Не идите за мной. Если я увижу хоть одного из вас в тени… я забуду, что когда-то считала одного из вас защитником, а другого – другом.

Она развернулась и исчезла в лабиринте узких проходов. На этот раз она не бежала в панике. Она двигалась бесшумно, как сам туман, окутавший трущобы.

Акира и Шин остались стоять среди тел поверженных бандитов. На мгновение они снова посмотрели друг на друга. Вся та солидарность, которая возникла во время боя, испарилась, оставив лишь пепел.

– Ну что, самурай? – Шин первым нарушил тишину, убирая спицы в скрытые карманы. – Кажется, твоя птичка переросла свою клетку. И твою, и мою.

Акира медленно вложил катану в ножны. Звук «клик» отозвался в пустом переулке финальным аккордом.

– Она не птица. И она в опасности. Она думает, что справится сама, но те, кто охотится за ней, не носят тряпье нищих.

– В этом я с тобой согласен, – Шин посерьезнел. – Если я не найду её, пришлют других. И они не будут такими… обаятельными, как я.

Акира посмотрел на Шина с бесконечным презрением.

– Я найду её первым. Но не для того, чтобы вернуть в лавку. А для того, чтобы убедиться, что она сможет защитить себя от таких, как ты.

– Удачи, мастер меча, – Шин легко взлетел на стену склада.

Они разошлись в разные стороны, оставив трущобы позади. Теперь началась настоящая игра. Рин была одна в огромном, враждебном Эдо, а два лучших охотника города начали свою собственную, невидимую войну за право найти её первыми.

## 10

Рин шла по улицам Эдо, и город больше не казался ей враждебным лесом или давящей клеткой. Она шла уверенно, игнорируя тени, в которых, как она знала, всё еще скрывались двое мужчин. Она не оборачивалась. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы чувствовать их: тяжелый, пахнущий озоном и тревогой след Акиры и едва уловимый, жасминовый холодок Шина.

Они следовали за ней, как два верных пса, не смея приблизиться после её слов в переулке.

Когда она дошла до Асакусы, небо над крышами начало светлеть, приобретая оттенок сырой стали. Праздник фонарей выгорел, оставив после себя лишь мусор на мостовых и горький запах дыма.

У дверей лавки «Горная хижина» Рин остановилась. Она посмотрела на свои руки – грязные, с обломанными ногтями, – и на подол кимоно, испачканный в грязи трущоб.

Она выглядела как нищенка, но чувствовала себя так, словно наконец-то проснулась.

Она потянула засов. Он поддался с тихим, знакомым скрипом.

Внутри пахло старым чаем и пылью. Отец, Такеши, спал в своей комнате за тонкой перегородкой – Рин слышала его мерное, тяжелое дыхание. Она прошла на кухню, зачерпнула ковшом холодную воду и долго умывалась, смывая с лица пот, кровь и пепел праздника.

Она не стала зажигать светильник. В полумраке она видела всё: каждую щербинку на столе, каждую трещину в полу.

– Я дома, – прошептала она самой себе.

Она знала, что за дверью, в тумане улицы, Акира замер у входа, прислонившись к стене. Он не уйдет, пока не убедится, что засов задвинут. А где-то на крыше напротив сидит Шин, насмешливо щурясь на бледные звезды, разочарованный её обыденным выбором, но заинтригованный её силой.

Рин поднялась в свою комнату. Она достала из-за пояса черный веер, подаренный Шином, и положил его на столик. Рядом она положила коробочку с травами, которую дал ей Акира.

Два пути. Две правды. Но теперь они лежали перед ней как инструменты, а не как приказы.

Когда солнце окончательно взошло, Рин уже была внизу. Она надела чистое, простое кимоно, гладко зачесала волосы и открыла ставни лавки.

Первым, кого она увидела, был Акира. Он сидел на скамье напротив, выглядя изможденным, но его взгляд был ясным. Он увидел её – спокойную, занимающуюся привычными делами, – и в его плечах наконец исчезло то страшное напряжение, которое он носил в себе годами. Он понял: она не Хана. Она не сломалась.

Чуть позже мимо лавки прошел Шин. Он вел себя так, будто ничего не произошло – снова шест с веерами на плече, снова лисья улыбка. Он задержался у входа всего на секунду.

– Крепкого чая сегодня, Рин-тян? – весело спросил он.

Рин посмотрела на него в упор. И он понял: она больше не боится.

– Заходи, Шин, – ответила она ровно. – Чай готов.

Этот вечер в лавке «Горная хижина» мог бы показаться стороннему наблюдателю воплощением уюта, если бы не плотный, почти осязаемый гул напряжения, от которого у Рин закладывало уши. Воздух между двумя гостями дрожал, как над костром.

## 11

Дождь, начавшийся в сумерках, методично стучал по бамбуковой крыше, отсекая лавку от остального Эдо. Внутри горела лишь одна масляная лампа, бросая длинные, пляшущие тени на стены.

Акира сидел слева, прямой, как натянутая струна. Его катана лежала рядом на татами, и он ни разу не отвел взгляда от дверного проема. Шин устроился напротив него, нарочито расслабленно, поджав одну ногу и опираясь спиной на балку. Он крутил в пальцах пустую пиалу, и этот тихий звук – шорк-шорк – в тишине комнаты звучал как заточка ножа.

Они сидели за одним низким столом. Враги. Охотник и Тень. Те, кто еще несколько часов назад убивали бок о бок в грязи трущоб, теперь делили одно пространство, скованные волей девушки, которая стояла у жаровни.

Рин чувствовала их обоих. Её чувства не угасли после возвращения домой – они улеглись, как хищник после удачной охоты. Она слышала сбивчивый, тяжелый ритм сердца Акиры, который всё еще не мог простить себе её бегства. И она слышала едва уловимый, быстрый пульс Шина, который, казалось, наслаждался каждой секундой этого абсурдного чаепития.

Она подошла к столу с подносом. Её движения были лишены прежней суетливости. Она не боялась задеть их или пролить воду. Она знала точно, где находится каждый из них, не глядя на них.

– Ваш чай, господа, – спокойно произнесла Рин.

Она поставила первую чашку перед Акирой. Самурай коротко кивнул, его пальцы на мгновение коснулись края чашки, и Рин почувствовала, как он вздрогнул. Он смотрел на её руки – чистые, спокойные – и не узнавал в них ту испуганную девочку, которую поклялся защищать.

– Ты добавила в него те травы, что я дал? – тихо спросил он, глядя в темную поверхность настоя.

– Нет, – ответила Рин, глядя ему прямо в глаза. – Я хочу чувствовать вкус чая таким, какой он есть. Без прикрас.

Шин издал короткий, лающий смешок.

– Он хочет усыпить твою душу, Рин-тян. Самураи любят, когда мир предсказуем и пахнет пыльными свитками.

Акира медленно повернул голову к синоби.

– Молчи, крыса. Ты привел её в Сэндзю. Если бы не мой клинок, её бы уже везли в клетке к северным границам.

– Если бы не твой клинок, – Шин опасно сузил глаза, – я бы вывел её оттуда без лишнего шума. Это ты превратил переулок в бойню. Ты не умеешь защищать, Акира. Ты умеешь только уничтожать то, что не вписывается в твой кодекс.

Рин поставила чашку перед Шином с чуть более громким стуком, чем требовало приличие. Оба мужчины замолчали.

– Вы закончили? – спросила она. В её голосе не было злости, только странная, холодная уверенность. – Вы оба считаете, что знаете, что для меня лучше. Один хочет, чтобы я забыла, кто я. Другой – чтобы я стала тем, кем он хочет меня видеть. Но сегодня в тупике Сэндзю вы оба были напуганы.

Шин хотел было возразить, но Рин перебила его взглядом.

– Вы боялись не бандитов. Вы боялись того, что я просто уйду. И я ушла. А теперь я вернулась. Пейте чай. Сегодня в этом доме не будет ни стали, ни теней. Только тишина.

Она села между ними, выпрямив спину. В этот момент она казалась выше их обоих. Лампа мигнула, и на мгновение тень Рин на стене дрогнула: у неё выросли острые уши, а сзади взметнулись два длинных, гибких хвоста. Это длилось лишь долю секунды, но Акира и Шин оба это увидели.

Акира сжал край стола так, что дерево затрещало. Шин замер, перестав крутить пиалу.

Они поняли главное: она больше не нуждалась в их позволении быть собой. Она приняла свою суть, и теперь им двоим придется подстраиваться под неё, если они хотят оставаться рядом.

## 12

Рассвет не принес облегчения. Туман с Сумиды просочился сквозь щели, и в лавке стало холодно. Рин проснулась от тишины, которая была тяжелее любого шума. Она знала, что они не ушли. Она чувствовала их присутствие кожей, как чувствуют приближение грозы.

Когда она спустилась, Акира сидел на том же месте, где она оставила его ночью. Он не спал. Его кимоно было безупречно запахнуто, а взгляд прикован к двери. Он выглядел как изваяние, но когда Рин вошла, жилка на его шее едва заметно дрогнула.

Шин обнаружился у окна. Он сидел на корточках, глядя в щель ставни на пустую улицу. В утреннем свете его лицо без привычной усмешки казалось бледным и почти прозрачным.

– Отец еще спит? – тихо спросила Рин.

– Да, – ответил Акира. Его голос после ночного бдения стал еще ниже, глубже.

– Я слышу его дыхание. Оно ровное.

Рин подошла к очагу, чтобы развести огонь. Ей нужно было занять руки, чтобы не смотреть на них. Но как только она наклонилась за хворостом, две тени одновременно качнулись в её сторону.

– Оставь, – Акира поднялся. Его движение было медленным, но в нем чувствовалась скрытая мощь. – Ты хозяйка этого дома, Рин. Но в этом доме теперь двое мужчин. Это наша работа.

– Твоя работа – махать железкой, самурай, – Шин плавно встал, потягиваясь. – Разведение огня требует ловкости, а не веса твоих амбиций.

Они столкнулись у очага. Совсем рядом с Рин. Она оказалась зажата между ними.

От Акиры пахло холодным металлом и чем-то терпким, мужским – этот запах давил, внушал ложное чувство безопасности, которое так пугало Рин. От Шина веяло ночной прохладой и дождем; он стоял слишком близко, почти касаясь её плеча своим.

– Перестаньте, – выдохнула Рин. – Вы ведете себя как псы над костью.

Она выпрямилась, и её голова оказалась как раз на уровне их плеч. Она видела, как Акира сжал челюсти, глядя на Шина поверх её головы, и как Шин сузил глаза, не сводя взгляда с самурая.

– Акира, принеси воды. Шин, проверь заднюю дверь. И делайте это тихо. Если отец увидит вас обоих здесь в такой час…

– Он решит, что у его дочери слишком много поклонников, – хмыкнул Шин, но в его глазах не было веселья. Он чувствовал, как воздух в комнате наэлектризован.

Акира не ответил. Он просто взял ведро и вышел, но его взгляд, брошенный на Рин перед уходом, был таким тяжелым, что она почувствовала его физически. Это не был взгляд защитника. Это был взгляд мужчины, который осознал, что его «задание» превратилось в нечто личное.

Рин осталась одна у очага. Она посмотрела на свои руки, которые всё еще немного подрагивали. Ночная уверенность никуда не исчезла, но теперь к ней примешалось нечто новое – предвкушение опасной игры, в которой она была и призом, и игроком.

Тяжелый кашель Такеши за перегородкой прозвучал словно гром. Шин, который в этот момент пытался незаметно стащить сушеную хурму с полки, замер, превратившись в тень. Акира, только что вошедший с ведрами воды, застыл, не донеся их до кухни.

– Рин-тян? Ты уже встала? – голос отца был хриплым от сна. – Мне почудилось, или на кухне кто-то ходит тяжелее, чем кошка?

Рин метнула на мужчин такой взгляд, что Шин мгновенно спрыгнул с прилавка, а Акира едва не расплескал воду.

– Это я, отец! – крикнула она, судорожно поправляя воротник кимоно. – У нас… у нас сегодня много работы, и я наняла помощников.

Перегородка отодвинулась. Старый Такеши, кутаясь в поношенный халат, щурясь от утреннего света, вышел в основной зал. Он остановился, протирая глаза, и его челюсть медленно поползла вниз.

Перед ним стоял Акира – огромный, широкоплечий, с лицом, которое больше подошло бы палачу, чем разносчику воды. Самурай выглядел так, словно собирался не чай заваривать, а объявить войну всей Асакусе. Он всё еще держал ведра, и его мощные бицепсы опасно натягивали ткань простой рубахи.

Рядом, с самым невинным видом, какой только мог изобразить профессиональный убийца, стоял Шин. Он умудрился за секунду схватить веник и теперь с энтузиазмом подметал один и тот же чистый кусок пола.

– Это… – Такеши запнулся, переводя взгляд с одного на другого. – Рин, дочка, я, конечно, просил найти кого-то в помощь, но этот господин… – он указал на Акиру, – выглядит так, будто он может поднять нашу лавку и переставить её на другой берег реки. Он точно умеет обращаться с фарфором?

Акира медленно, как в замедленной съемке, поставил ведра и поклонился. Поклон был слишком идеальным, слишком самурайским.

– Мои руки… крепки, почтенный Такеши. Но я буду предельно осторожен.

– Он просто очень молчалив, отец, – быстро вставила Рин, подходя к Акире и незаметно щипая его за локоть, чтобы он перестал смотреть так, будто собирается совершить сэппуку[20]. – Его зовут Аки. А это… это Шин. Он мастер на все руки.

– О да, господин торговец! – Шин лучезарно улыбнулся, и в его глазах заплясали бесенята. – Я и подмету, и покупателей заговорю, и даже крыс выведу, если понадобится. Я очень дешево обхожусь, честное слово. Только кормите почаще.

Такеши подозрительно прищурился, подходя к Шину.

– Ты выглядишь как пройдоха, парень.

Акира издал звук, подозрительно похожий на сдавленный хрык. Такеши вздохнул и покачал головой.

– Ну, раз Рин-тян за вас ручается… Ладно. Но учтите: в моем доме не шумят и не пугают клиентов. Аки, иди наруби дров для жаровни. Только, ради богов, не развали сарай. А ты, Шин, иди расставляй чашки. И убери эту улыбку, ты похож на лису, укравшую курицу.

Когда отец ушел умываться, Шин прислонил веник к стене и вытер пот со лба.

– «Аки»? Серьезно, Рин-тян? Это звучит как кличка для щенка.

Акира медленно повернулся к нему. В его руке был топор для дров, и он сжал его так, что дерево хрустнуло.

– Если ты скажешь хоть слово, я проверю, насколько быстро ты бегаешь с веником в спине.

– Тише вы! – прошипела Рин, чувствуя, как у неё начинает болеть голова. – За работу. Оба.

Этот день стал для Рин настоящим испытанием на прочность. Лавка «Горная хижина» превратилась в театр абсурда, где декорациями служили мешки с чайным листом, а главные актеры едва сдерживались, чтобы не перерезать друг другу глотки прямо на глазах у почтенных горожан.

## 13

К полудню солнце припекло, и в лавку потянулись первые посетители. Рин едва успевала метаться между прилавком и очагом, пытаясь контролировать своих «помощников».

Акира, как и приказал отец, рубил дрова на заднем дворе, но делал это с такой яростью, что звуки ударов напоминали пушечные залпы. Когда же Такеши велел ему зайти в зал и помочь переставить тяжелые ящики с посудой, возникла проблема.

В лавку зашли две почтенные дамы – жены местных торговцев. Они оживленно обсуждали новую постановку в Кабуки[21], пока из подсобки не вышел Акира. Огромный, босой, с закатанными рукавами, обнажающими бугрящиеся мышцы и старый шрам от меча на предплечье. Он молча взял ящик, который обычно несли двое, и поставил его на прилавок.

– Ваш чай, – пробасил он, глядя на дам так, словно они были шпионами вражеского клана.

Дамы замолкли. Одна из них выронила веер. Они попятились к выходу, решив, что Такеши нанял в охранники беглого пирата.

– Аки! – прошипела Рин, подбегая к нему. – Улыбнись! Сделай лицо попроще!

Акира медленно повернул голову. Его попытка «улыбнуться» больше напоминала оскал волка перед броском.

– Я… стараюсь, Рин, – процедил он сквозь зубы.

Тем временем Шин был в своей стихии. Он порхал вокруг других покупателей, подливая кипяток и рассыпая комплименты.

– О, госпожа О-Мису, этот цвет кимоно так подчеркивает вашу молодость! А вы слышали, что говорят? Будто на постоялом дворе «Белая цапля» стража нашла пустую комнату, залитую кровью, но без единого тела…

– Неужели? – ахнула старушка, забыв о цене на матча. – А еще говорят, по ночам на крышах видят демонов с золотыми глазами…

Рин, проходившая мимо с подносом, едва не споткнулась. Шин мазнул по ней коротким, острым взглядом. Он не просто болтал – он собирал сеть слухов, прощупывая, насколько близко к ним подобралась погоня.

– Шин, займись делом, – оборвала его Рин, вклиниваясь в разговор. – Полка с керамикой сама себя не протрет.

– Слушаюсь, госпожа, – Шин отвесил шутливый поклон, но проходя мимо Акиры, который всё еще стоял как истукан, шепнул: – Твоя спина загораживает свет, «Аки». Подвинься, или дамы решат, что ты – новая статуя Будды, только очень злая.

Акира только сильнее сжал кулаки. Такеши, наблюдавший за этим из угла, подозрительно щурился.

К вечеру, когда тени удлинились и лавка почти опустела, на пороге появился человек. На нем было добротное коричневое кимоно, но походка выдавала в нем того, кто привык носить доспехи. Он не был простым покупателем.

Он вошел, оглядывая помещение с профессиональной холодностью. Рин почувствовала, как волоски на её затылке встали дыбом. Её зрачки на мгновение расширились.

Акира, стоявший у стеллажа, замер. Его рука инстинктивно дернулась к бедру, где обычно висел меч, но там была лишь пустая ткань. Шин, протиравший столик в углу, мгновенно сгруппировался, готовый прыгнуть за ширму.

Мужчина остановился перед прилавком, за которым сидел отец Рин.

– Почтенный Такеши, – произнес гость глубоким голосом. – Я из городской стражи, помощник инспектора. Мы ищем двух преступников, замеченных вчера на празднике Сумида. Один – высокий, широкоплечий, с повадками ронина. Другой – поменьше, юркий, похож на актера или вора.

Он медленно развернул свиток с рисунками. Рисунки были схематичными, но сходство было пугающим.

Инспектор медленно обернулся, переводя взгляд на Акиру, который застыл с ящиком в руках, а затем на Шина.

– У вас новые помощники, я вижу? – прищурился он, рука мужчины легла на рукоять катаны. – Странный выбор для мирной чайной лавки.

Такеши медленно поднялся, переводя взгляд со своих «работников» на инспектора. Рин затаила дыхание. В этот момент время в лавке словно остановилось.

– Эти люди… – начал Такеши, и голос его дрогнул.

## 14

Инспектор сделал шаг к Шину. Рука офицера уже легла на рукоять меча. В лавке стало так тихо, что было слышно мерное тиканье часов за перегородкой. Такеши за прилавком замер, его пальцы вцепились в книгу учета.

Рин не стала выбегать вперед и что-то доказывать. Она просто перестала двигаться.

Она стояла у жаровни, держа в руках бамбуковый венчик для чая. Но в ту секунду, когда инспектор потянулся к Шину, Рин подняла голову. Она не улыбалась. Она просто посмотрела на него – прямо, неподвижно, не моргая.

Это был взгляд существа, которое видит мужчину насквозь: его страхи, его усталость, его маленькую ложь.

Инспектор невольно остановился. В этой тихой девушке было что-то глубоко неправильное. Она не кланялась, не лепетала оправданий. Она смотрела на него так, словно он был не представителем закона, а досадным шумом в пустой комнате.

– Господин офицер, – произнесла она. Голос был тихим, ровным, без единой эмоции. – Вы пугаете моего отца.

Она сделала один короткий шаг к нему. Не вызывающий, а будничный. Но инспектор почувствовал, как холодная волна пробежала у него по позвоночнику. От Рин не пахло духами или страхом. От неё веяло той самой пугающей тишиной, которая бывает в лесу перед бурей.

– Эти люди – мои работники, – продолжала она, глядя ему прямо в зрачки. Её глаза оставались темными, но в них была такая плотность, что мужчине стало трудно дышать. – Если у вас есть обвинения – предъявите их. Если нет – мой отец плохо себя чувствует. Ему нужен покой.

Она не сделала ничего предосудительного, но инспектор внезапно почувствовал себя… глупо. Он посмотрел на Акиру – тот стоял как каменное изваяние. Посмотрел на Шина – тот выглядел как обычный, слегка бестолковый парень с веником.

Но больше всего его смущала Рин. Её спокойствие было неестественным. Оно давило на него, заставляя сомневаться в собственных глазах и в тех рисунках, что он держал в руках. Ему показалось, что если он сейчас схватит кого-то из них, эта тихая девушка сделает что-то… чего он не успеет даже осознать.

– Я… – инспектор откашлялся, отводя взгляд первым. – Я не хотел беспокоить вашего отца, госпожа.

Он свернул свиток. Его уверенность испарилась, сменившись странным желанием поскорее выйти на свежий воздух.

– Просто… будьте осторожны. Город сейчас полон слухов.

Он поклонился – на этот раз чуть ниже, чем требовал этикет по отношению к дочери торговца, – и поспешно вышел.

Как только занавески норен за ним закрылись, Рин медленно выдохнула и опустила венчик. Её руки остались неподвижными, но Акира заметил, как она вцепилась в бамбук так сильно, что тот едва не треснул.

Акира подошел к ней. Он не стал её ругать. Он просто встал рядом, загораживая её своей тенью.

– Это было… – он подбирал слово. – Ты была слишком спокойной, Рин. Даже для самурая это было слишком.

– Я просто хотела, чтобы он ушел, – ответила она, глядя в пол. Её голос снова стал обычным, девичьим. – Я чувствовала, как он смотрит на тебя, Акира. Я чувствовала, что он готов убить. Я просто… не дала ему места для этого.

Шин подошел с другой стороны. Он не шутил. Он смотрел на Рин с опаской, которую раньше скрывал за иронией.

– Ты не просто не дала ему места, кошка. Ты выпила весь воздух в комнате. Даже я на миг забыл, как дышать.

Такеши долго стоял спиной к Рин, поправляя баночки с чаем, которые и так стояли ровно. Его плечи казались совсем узкими.

– Рин, – позвал он, не оборачиваясь. Голос его был сухим. – Подойди.

Она подошла. Такеши вытащил из-за пазухи небольшой сверток из старого, застиранного шелка. Он хранил его в сундуке с её детскими вещами.

– Когда я нашел тебя на пороге… – он запнулся, наконец взглянув на неё. В его глазах не было страха, только бесконечная печаль. – Ты была такой крохотной. Я не знал, чья ты. Я просто хотел, чтобы ты выжила. И этот медальон… он был на тебе.

Он развернул ткань. На ладони лежал медальон из темного серебра. Простой, тяжелый, с изображением двух переплетенных хвостов. Просто старая вещь, потемневшая от времени.

– Я давал тебе те горькие травы не потому, что ты была больна, – тихо признался он, протягивая ей украшение. – Я видел, как ты иногда смотришь в темноту. Как твои зрачки становятся узкими, когда ты злишься. Я боялся, Рин. Боялся, что если ты узнаешь, кто ты, ты уйдешь. Что эта тихая жизнь в лавке станет тебе тесна. Я просто хотел быть твоим отцом как можно дольше.

Рин взяла медальон. Металл мгновенно согрелся в её руке. Она почувствовала странное спокойствие, будто кусочек мозаики наконец встал на место.

– Ты и есть мой отец, – сказала она, глядя на его натруженные руки.

Такеши слабо улыбнулся и накрыл её ладонь своей.

– Теперь ты должна идти. Эти люди… – он кивнул на Акиру и Шина, застывших у входа, – они знают о тебе больше, чем я. Я всего лишь торговец чаем, Рин. Я не могу защитить тебя от того, что течет в твоей крови.

Он не прогонял её. Он просто отпускал, как отпускают птицу из клетки, понимая, что в неволе она зачахнет.

Рин надела медальон. Она не стала собирать вещи – всё, что ей было нужно, уже было внутри неё. Она обняла отца в последний раз, чувствуя запах полыни и старого дома, и вышла на крыльцо.

Акира молча склонил голову, признавая её решение. Шин, обычно острый на язык, на этот раз промолчал, лишь поправил ремешок сандалии и первым шагнул в темноту переулка.

– Идем, Рин, – негромко сказал Акира. – Ночь коротка.

Они двинулись в путь. Рин шла между ними, и тяжесть серебра на груди не казалась ей чужой.

Рин шла за Акирой, стараясь ступать так же бесшумно, как он. С каждым шагом город вокруг менялся: тени становились длиннее, а звуки – острее. Ей казалось, что она слышит, как падает роса на бамбук в чужих садах.

– Ты не знал моего отца, – нарушила она тишину. – И в твоих глазах нет жажды монет. Зачем ты помогаешь мне?

Акира не обернулся. Его хакама[22] едва слышно шуршали при каждом шаге. Только когда они миновали старый облезлый тории у дороги, он заговорил. Его голос был подобен удару камня о камень.

– В Эдо много тех, кто склоняет голову перед страхом. Но мало тех, кто хранит в себе пламя, способное этот страх сжечь.

Он остановился у края моста. Вода в канале под ними была черной, как тушь для каллиграфии. Акира посмотрел на свои ладони – ладони человека, который давно не держал в руках ничего, кроме смерти.

– Когда тот человек вошел в лавку, воздух вокруг тебя стал холодным. Так пахнет не испуг горожанки, а ярость спящего зверя. Я видел это лишь однажды – много лет назад, в горах на севере.

Он наконец повернул к ней свое лицо, которое в лунном свете казалось маской театра Но[23].

– Я помогаю тебе не ради твоего отца. И не ради твоей благодарности. Просто… в этом мире слишком много тех, кто гасит фонари. Мне захотелось увидеть, как далеко зайдет тот, кто сам становится светом. Считай, что мой клинок просто соскучился по достойному пути.

Рин промолчала, склонив голову. В его словах не было лишнего, только суровая правда человека, который ищет смысл в хаосе. Он признал её не как жертву, а как равную силу.

– Довольно речей, – Шин спрыгнул с крылатых ворот храма, бесшумно, словно лепесток сакуры. – Мы у границы «Города без ночи».

Впереди, сквозь пелену тумана, вспыхнули алые фонари. Огромные ворота Ёсивары высились над рвом, словно пасть огромного чудовища. Воздух здесь был тяжелым от аромата фимиама[24] и пудры, перебивающим запах ночной реки.

– Слушай внимательно, Рин-тян, – Шин прищурился, и в его глазах промелькнуло что-то лисье. – У ворот стоят «черные хакама». Их сердца – как старый пергамент, они чуют чужаков за версту. Твой медальон… спрячь его поглубже под кимоно. И не поднимай взора.

Рин коснулась серебра на груди. Медальон отозвался легким теплом, словно живое существо, предчувствующее скорую встречу.

Шин выудил откуда-то широкий шелковый платок, расшитый увядающими пионами – вероятно, трофей из чьего-то забытого свертка.

– Накинь, – шепнул он, набрасывая ткань на голову Рин так, чтобы края закрыли ее лицо до самого подбородка. – И согни колени. Твоя спина сейчас слишком прямая, как у дочери самурая, а нам нужна сломленная ива.

Акира недовольно нахмурился, глядя на этот маскарад, но промолчал. Он понимал: его мечи привлекут внимание, но платок Шина спрячет нечто куда более опасное – зрачки Рин, ставшие в темноте узкими, как лезвия ножей.

– Когда подойдем к мосту, – наставлял Шин, подхватывая Рин под локоть, – притворись, что твои ноги – это разваренная лапша. Мычи, икай, делай что хочешь, только не давай им заглянуть под шелк. Стражники на Великих Воротах ленивы: они любят золото и красивых женщин, но терпеть не могут возиться с пьяными девчонками, от которых пахнет перегаром и неприятностями.

Они вышли на свет. Алые фонари Ёсивары заливали мост кровавым блеском. У ворот стояли двое стражников в тяжелых доспехах, опираясь на длинные нагината[25]. Их взгляды лениво скользили по толпе, пока не наткнулись на странную троицу.

– Стой! – один из них, с лицом, изрытым оспой, преградил путь. – Кто такие? Куда тащите девку?

Шин тут же расплылся в подобострастной, масляной улыбке, придерживая Рин, которая правдоподобно качнулась в сторону, едва не задев плечом стражника.

– О, господин офицер, смилуйтесь над бедными слугами! – запричитал Шин, картинно вытирая пот со лба. – Эта несчастная из дома «Зеленой Ивы»… перепила сакэ[26] с гостями, дуреха. Хозяин велел вышвырнуть её протрезветь на речной воздух, а теперь вот велел вернуть к утренней смене. Сил моих нет, тяжелая, как мешок с камнями!

Рин издала глухой, невнятный стон и уронила голову на плечо Шина. Ткань платка защекотала ей лицо, но сквозь тонкий шелк она видела, как стражник брезгливо поморщился, глядя на её «пьяное» бессилие.

– Пахнет от неё не вином, а какими-то аптекарскими травами, – буркнул второй стражник, делая шаг вперед и протягивая руку к платку. – А ну, покажи лицо. Мож она воровка или больная?

Акира, стоявший чуть позади, бесшумно сдвинул цубу[27] меча большим пальцем. Раздался едва слышный щелчок металла.

Стражник уже коснулся пальцами края шелка, намереваясь сорвать его и заглянуть Рин в лицо. В этот миг воздух между ними, казалось, натянулся, как тетива лука.

Рин почувствовала, как Акира за её спиной превратился в натянутую пружину – еще секунда, и по мосту потекла бы кровь. Она поняла: нужно действовать сейчас, грязно и без тени самурайского достоинства.

Она резко дернулась вперед, хватая стражника за рукав его расшитого жилета, и издала утробный, пугающе натуральный звук. Тело её содрогнулось в конвульсии, и она с силой выдохнула, имитируя приступ рвоты прямо на его начищенные поножи.

– Ох… – выдавила она, сгибаясь пополам.

Стражник взвизгнул, как ошпаренный пес, и отскочил назад, едва не выронив нагинату.

– Проклятье! – заорал он. – Грязная свинья!

– Ой, беда! – Шин тут же подхватил Рин, делая вид, что пытается её удержать, а на самом деле загораживая её собой от второго стражника. – Смилуйтесь, господин! Я же говорил – совсем девка зашибленная, кишки наизнанку! Уводим, уводим её, пока она вам доспех не обновила!

Второй стражник, который мгновение назад собирался помогать напарнику, брезгливо сделал два шага назад.

– Проваливайте! – рявкнул он, толкнув Шина в плечо древком оружия. – Живо убирайте эту падаль с моста, пока я её в ров не сбросил!

– Слушаемся, господин офицер! Бежим, бежим! – Шин, едва сдерживая торжествующую ухмылку, почти волоком потащил Рин через ворота.

Акира прошел следом. Он не бежал – он двигался размеренно, глядя прямо перед собой, но его большой палец всё еще лежал на гарде меча. Лишь когда они миновали арку и оказались в густом мареве квартала, где запах пудры и жареного мяса перебивал всё остальное, он позволил себе выдохнуть.

Они нырнули в первый же темный переулок между двумя чайными домами. Шин прислонился к стене и разразился тихим, захлебывающимся смехом.

– Клянусь всеми богами Лисьего холма, Рин-тян, это было… это было великолепно! У этого борова глаза чуть не вылетели. Ты видела его лицо?

Рин сорвала с головы платок. Её лицо было бледным, а глаза сверкали лихорадочным блеском. Она тяжело дышала, чувствуя, как внутри неё всё еще клокочет дикая, необузданная энергия, которую она только что замаскировала под слабость.

– Это было отвратительно, – коротко бросил Акира. Он посмотрел на Рин, и в его взгляде на мгновение промелькнуло нечто похожее на одобрение, скрытое за привычной суровостью. – Но это спасло нам жизни. Твои когти не понадобились, и мой меч остался в ножнах. Пока что.

Он огляделся. Ёсивара вокруг них жила своей ночной, хищной жизнью. Сверху, с балконов, доносился смех и переборы сямисэнов.

– Мы внутри, – сказал Шин, мгновенно посерьезнев. – Но здесь у стен есть не только уши, но и носы. Медальон, Рин. Он начал греться?

Рин прижала ладонь к груди. Серебро под тканью не просто грелось – оно вибрировало, откликаясь на какой-то далекий, едва уловимый ритм, идущий из самого сердца квартала.

– Нам… туда, – прошептала она, указывая в сторону самых высоких зданий, где фонари горели не красным, а золотым светом.

## 15

Они миновали ряды лавок, когда Рин почувствовала, как по затылку пробежал холод. У края дороги, под навесом из рваной рогожи, сидело нечто, похожее на груду тряпья. Но стоило Рин поравняться с этим местом, как из теней выметнулась костлявая рука и мертвой хваткой вцепилась в её запястье.

– Стой, – проскрежетал голос, похожий на треск сухих сучьев.

Рин замерла. Пальцы старухи были неестественно длинными, а ногти – острыми и загнутыми, как у хищной птицы. Акира мгновенно шагнул вперед, его рука легла на эфес, но старуха даже не взглянула на него. Её белесые, слепые глаза были прикованы к лицу Рин.

– Вернулась… – старуха затряслась в беззвучном смехе. – Кошка вернулась домой.

Она потянула Рин на себя, заставляя наклониться. От неё пахло сырой землей и застарелым домом. Старуха ткнула дрожащим пальцем в грудь Рин, прямо туда, где под кимоно был скрыт медальон.

– Два хвоста, – прошептала она так тихо, что услышала только Рин. – Один – чтобы помнить. Другой – чтобы убивать. Берегись, малютка. Та, что сидит на золотом троне, не любит тех, у кого хвостов столько же, сколько у неё.

Рин почувствовала, как медальон на груди стал обжигающе горячим.

– О чем вы говорите? – выдохнула она, но старуха уже разжала пальцы.

– Иди, – нищенка снова сжалась в комок, становясь неотличимой от мусора.

Шин быстро схватил Рин за плечо и потянул прочь.

– Не оборачивайся, – бросил он сквозь зубы. – В Ёсиваре полно безумцев, которые видят то, чего нет.

– Она не безумна, – глухо отозвался Акира. Он шел чуть позади, и Рин видела, что его ладонь так и не покинула рукоять меча. – В её словах было слишком много правды для того, кто просто бредит от голода.

Рин не отвечала. Слова старухи про «два хвоста» и «золотой трон» эхом отдавались в голове. Она посмотрела на свои руки и на мгновение ей показалось, что кожа на кончиках пальцев зудит, а тени вокруг неё начинают жить своей жизнью, удлиняясь и извиваясь.

Впереди, на главной улице, вспыхнули алые огни. Толпа зашумела, расступаясь перед кем-то важным. Послышался тяжелый, размеренный стук деревянных подошв по камню – дон… дон… дон…

– Началось, – прошептал Шин. – Процессия Госпожи Пурпурного Облака.

## 16

Дон… дон… дон…

Ритм тяжелых сандалий заставлял землю под ногами Рин мелко дрожать. Процессия двигалась величественно и медленно, словно огромная золотая змея, ползущая сквозь густую толпу. Горожане склонялись в глубоких поклонах, не смея поднять глаз на Госпожу Пурпурного Облака.

Акира молча накинул край своего дорожного плаща на плечо Рин, закрывая её от света фонарей. Они стояли в тени чайного дома, прижавшись к стене.

– Не дыши громко, – едва слышно произнес самурай.

Когда Айра поравнялась с ними, воздух в переулке стал ледяным. Рин видела её профиль сквозь тонкую щель в плаще: безупречная белизна кожи, алые губы, застывшие в надменной линии, и взгляд, устремленный строго вперед. Госпожа не смотрела по сторонам. Она плыла над толпой, окруженная ореолом недосягаемости.

Но медальон на груди Рин сошел с ума.

Серебро раскалилось, впиваясь в кожу. В ушах Рин возник странный звук – не то низкое рычание, не то вибрирующий гул, который издает сталь перед тем, как сломаться. И в этот миг, когда Айра была всего в пяти шагах, Рин увидела то, чего не видели остальные.

В свете фонарей тень Госпожи на мостовой была… неправильной. Она не повторяла очертания пышного кимоно. Тень была длинной, гибкой, и за её спиной отчетливо извивались два хвоста, медленно рассекая воздух, словно щупальца.

Рин невольно охнула и зажмурилась. Когда она снова открыла глаза, Айра уже прошла мимо. Зрачки Госпожи на мгновение блеснули янтарем в свете последнего фонаря процессии, но она так и не повернула головы. Для неё Рин была лишь очередным запахом в толпе, пылинкой на обочине.

– Она… она такая же, как я, – прошептала Рин, чувствуя, как дрожат колени. – Её тень…

– Замолчи, – Акира схватил её за локоть и потянул вглубь квартала, прочь от затихающего стука сандалий. – Она не заметила тебя только потому, что её гордыня выше этих стен. Но если ты еще раз так вскрикнешь, нас найдут раньше, чем мы найдем ночлег.

Шин, бледный как полотно, вынырнул из темноты соседнего склада.

– Вы видели её глаза? – его зубы мелко постукивали. – Это не человеческие глаза. Я слышал легенды, но думать, что Двухвостая Хозяйка действительно правит Ёсиварой… Рин, твой отец был безумцем, раз отпустил тебя сюда. Ты пришла в самый центр паутины.

– Мы не можем оставаться на улице, – Акира оглянулся на главную дорогу. – Завтра весь город будет говорить о «пьяной служанке» на воротах. Нам нужно место, где стены не имеют глаз.

Шин нервно облизнул губы и кивнул в сторону самого узкого и грязного прохода между домами.

– Есть одно место. Лавка «Сломанный веер». Хозяин задолжал мне жизнь, и он не задает вопросов, если ему хорошо заплатить… или пригрозить твоим мечом, Акира. Идемте, пока патруль не начал обход после процессии.

## 17

Лавка встретила их запахом пыли и застоялого табачного дыма. Окубо сидел в глубине, за низким прилавком, заваленным грудами пожелтевших свитков и обломками лакированных шкатулок. Единственная лампа-андон[28] в углу едва разгоняла мрак, выхватывая лишь его сутулую спину и блестящую лысину.

– Шин, ты опять притащил ко мне своих оборванцев? – проскрипел старик, не оборачиваясь. – У меня нет лишнего риса, а за постой я беру монетами, а не байками из чайных домов.

– Помолчи, старый бака[29], – огрызнулся Шин, плотно закрывая дверь. – Нам не нужен твой рис. Нам нужно, чтобы ты посмотрел на одну вещь.

Старик нехотя развернулся, поправляя на носу очки в роговой оправе. Он окинул Рин безразличным, скучающим взглядом, как смотрят на дешевый товар на рынке.

– И что тут у нас? Обычная мусумэ[30], коих в Ёсиваре пруд пруди…

Рин шагнула в круг света и молча потянула за шнурок, вытаскивая медальон из-под ворота кимоно. Серебро тускло блеснуло.

Окубо замер. Его челюсть медленно отвисла, а трубка-кисэру[31] выпала из пальцев, глухо стукнув о циновку. Он подался вперед, чуть не сбив лампу, и его глаза за линзами очков расширились до невероятных размеров.

– Это… – он запнулся, и его голос сорвался на свистящий шепот. – Быть не может. Этот медальон… Я видел его последний раз в ночь Большого Пожара, восемнадцать лет назад. На груди у той, перед кем склонялись самые богатые данна[32] этого города.

Он поднял дрожащий взгляд на Рин, и в нем больше не было скуки – только суеверный ужас.

– Откуда он у тебя, девочка? Ты его украла? Нашла в канаве?

– Мой отец… человек, который вырастил меня, нашел его в моей корзине, – твердо ответила Рин.

Старик тяжело опустился назад на табурет, его руки судорожно вцепились в край прилавка.

– Твой «отец» – святой человек, раз не выбросил эту железку вместе с тобой в реку. В ту ночь ищейки магистрата перевернули весь квартал вверх дном. Твоя мать была великой, но она забеременела от человека, чье имя здесь боятся произносить даже шепотом. От высокого чина из бакуфу[33]. Для него ты была не дочерью, а смертным приговором для его карьеры.

Окубо сглотнул, глядя в пустоту.

– Он приказал наемнику избавиться от тебя. Но тот ронин[34], видать, испугался. Твоя мать успела всунуть этот медальон тебе в пеленки. На нем – знак Двух Хвостов, древний и опасный. Убийца побоялся проливать кровь ребенка с такой меткой. Он просто вывез тебя за ворота, подальше от глаз ищеек, и бросил на первом же пороге в пригороде, а сам пустил коня вскачь.

– А моя мать? – Рин чувствовала, как её сердце бьется о ребра, словно пойманная птица.

Окубо посмотрел на неё с горькой усмешкой.

– Госпожа Пурпурного Облака – её родная сестра. Она объявила всем, что та умерла, а на самом деле заперла её. Зачем убивать, когда можно получать золото от твоего настоящего отца за «тишину»? Твоя мать жива, Рин. Она заперта в «Золотой клетке» под самой крышей центрального дома. Рин смотрела на медальон, который теперь превратился в ключ к страшной правде.

Она медленно опустилась на низкий сундук, обитый потертой кожей. Вокруг высились горы забытого хлама, но она видела перед собой только мутные очки старика. Она крепко сжала медальон, словно пытаясь выжать из холодного металла тепло чьих-то рук.

– Окубо-сан, – тихо позвала она. – Ты сказал, что видел её. Расскажи. Не про магистрат и не про золото. Какая она была? Я… я похожа на неё?

Окубо долго молчал, копошась в своей пепельнице коротким бамбуковым прутиком. Он словно не решался ворошить пепел памяти, боясь, что там всё еще тлеют угли.

– Похожа? – наконец прохрипел он, подняв на неё взгляд. – Хм. У тебя её линия подбородка и тот же упрямый разлет бровей. Но глаза… У неё они были как два омута, в которых тонули самые осторожные данна. Когда она шла по главной улице в сопровождении своих камуро[35]

# Примечания

1

Футон -это традиционная японская постельная принадлежность в виде матраса, который расстилают на полу для сна, а утром убирают, экономя пространство.

2

Сёдзи – это традиционные японские раздвижные перегородки, двери или окна, состоящие из деревянной решетки, оклеенной полупрозрачной бумагой (обычно васи), пропускающей мягкий рассеянный свет внутрь помещения, зонирующей пространство и не перекрывающей его полностью.

3

Бражники – семейство бабочек, преимущественно сумеречных и ночных. Отличаются способностью зависать в воздухе над цветком, добывая нектар с помощью длинного хоботка.

4

Э́до – старое название Токио, современной столицы Японии, до 1868 года. Так называют старинную центральную часть города вблизи замка Эдо.

5

Татами – это традиционные японские напольные маты из плетёного тростника и рисовой соломы, служащие покрытием для пола и основанием для сна.

6

Самураи – это элита войск, воины-рыцари, владевшие мечами.

7

Норен – традиционный японский занавес, который вешают для отделения пространства в комнате, как штору в дверном проёме или на окне.

8

Тофу (соевый творог, соевый сыр) – это питательный продукт из соевых бобов.

9

Ката́на – длинный японский меч.

10

Хаори – это традиционная японская короткая накидка или жакет свободного кроя, надеваемая поверх кимоно, напоминающая кардиган.

11

Сямисэн – это традиционный японский трёхструнный щипковый музыкальный инструмент, похожий на лютню, с длинным грифом без ладов и корпусом, обтянутым кожей.

12

Эфес – рукоятка холодного оружия.

13

Кио́то – японский город, столица префектуры Киото в регионе Кансай.

14

«Додзё» – это японский термин, означающий «место, где ищут путь», традиционно это место для медитаций, но чаще всего так называют зал для тренировок в японских боевых искусствах (айкидо, дзюдо, карате), где важны не только физическое совершенствование, но и духовное развитие, дисциплина и уважение.

15

Гарда – это защитный элемент на рукояти холодного оружия (ножа, меча), предотвращающий соскальзывание руки на лезвие.

16

Синоби или ниндзя – это разведчики-диверсанты, шпионы, лазутчики и наёмные убийцы в феодальной Японии, мастера скрытных действий и искусства ниндзюцу, или «искусства шпионажа».

17

Даймё – это могущественные феодальные князья средневековой Японии

18

Пагода – это культовое сооружение в буддийской, даосской и индуистской культурах Азии, обычно представляющее собой многоярусную башню с крышами, служащую храмом, местом хранения реликвий или мемориальным комплексом.

19

Рё (денежная единица) – денежная единица Японии, имевшая хождение в 1601—1868 годах. ·

20

Сэппуку – ритуальное самоубийство через рассечение живота, широко известно по различным произведениям, включая исторические сериалы.

21

Кабуки – это классический вид японского театра, синтез пения, танца, музыки и драмы, известный своими яркими костюмами, сложным гримом (кумадори) и стилизованными представлениями, возникший в начале XVII века.

22

Хакама – это традиционная японская одежда в виде очень широких, плиссированных брюк-юбки, которые изначально носили самураи и аристократия, а сейчас они являются частью формы во многих боевых искусствах (айкидо, кэндо, иайдо).

23

Театр «Но» (или «Ногаку») – это старейший вид японского профессионального театра, зародившийся в XIV веке, представляющий собой музыкально-танцевальную драму, где актёры, преимущественно мужчины, используют маски для выражения эмоций, а постановки отличаются символизмом, медленными движениями, ритуальным характером и глубокой связью с буддийской философией.

24

Фимиам – это благовонное вещество (чаще всего ладан), которое сжигают для получения ароматного дыма во время богослужений и ритуалов.

25

Нагината – это традиционное японское древковое оружие, представляющее собой длинную рукоять (до 2 метров) с изогнутым односторонним клинком, напоминающим меч, насаженный на её конец.

26

Саке – это традиционный японский алкогольный напиток, получаемый путём ферментации риса с водой, дрожжами и специальным грибком кодзи.

27

Цуба – это гарда (перекрестье) японского меча (катаны, вакидзаси и др.), представляющая собой металлическую пластину между клинком и рукоятью, которая защищает руку от соскальзывания на лезвие и ударов, а также служит важным декоративно-художественным элементом, отражающим статус владельца и японскую культуру, с богатейшей историей и коллекционной ценностью, создаваемая мастерами как произведение искусства.

28

Андон – был популярным переносным фонарём с бумажным абажуром и деревянно-бамбуковым каркасом, защищавшим масляную лампу, который использовался для освещения домов, улиц.

29

Бака – это самое известное японское ругательство, означающее «дурак», «идиот», «болван»

30

Мусумэ – в японском языке означает «девушка» или «дочь».

31

Кисэру – это традиционная японская длинная и тонкая курительная трубка, состоящая из металлического мундштука и чашечки, соединённых бамбуковой или другой вставкой, которая использовалась для курения мелко нарезанного табака (кидзами).

32

Данна – почтительное обращение к мужчине, покровителю гейши (часто любовнику или меценату).

33

Бакуфу – означает «палаточный лагерь» в смысле места расположения полководца).

34

Ронин – это самурай в феодальной Японии, потерявший своего господина и, следовательно, статус вассала, ставший «блуждающей волной» без хозяина и дома, вынужденный выживать, часто работая наёмником или бродягой, хотя сохраняющий честь самурая

35

Камуро – назывались девочки-служанки при дворе.