Осколок хаоса

ГЛАВА 1: ПЫЛЬ И КОШМАР

Крики разбудили её за секунду до того, как тени схватили.

Алиса вздрогнула, откинувшись на подушку. В груди колотилось что-то горячее и резкое. Воздух в комнате стоял неподвижный, холодный, пахнущий пылью и старыми книгами. Не её квартирой. Библиотекой. Бесконечные стеллажи, уходящие в темноту, и эти тени — не просто отсутствие света, а нечто плотное, липкое, с цепкими руками-когтями. Они шуршали страницами. Шептали её именем.

Она зажмурилась, потом открыла глаза. Потолок. Обычный, белёный. Четыре утра. Тишина.

Ритуал начался с дыхания: вдох на четыре счёта, задержка, выдох. Сердце отстукивало тревожный марш. Ладонь легла на запястье — и наткнулась на знакомую, тупую боль.

Алиса включила свет.

На бледной коже левого запястья, прямо над прямо над голубой венкой, темнел свежий синяк. Чёткий, как отпечаток. Пальцев. Трёх пальцев и части ладони. Холод прикосновения всё ещё жил в глубине тканей.

Она не удивилась. Просто свела ноги с кровати, натянула на плечи растянутый серый кардиган и подошла к письменному столу. Порядок. Ключи — на крючке. Очки — в футляре. Тетрадь — на привычном месте, под прессом из полудрагоценных камней (агат, яшма, обсидиан).

Тетрадь была толстая, в потёртом переплёте из кожезаменителя цвета запёкшейся крови. На обложке — ни буквы. Внутри — десять лет аккуратного, мелкого почерка. Даты. Время. Описания.«17.03. Бежала по зеркальному льду. Лёд трескался, и в трещинах светились глаза.» «09.11. Комната без дверей. Стены дышали. Голос матери, но я знала — это не она.»

Алиса открыла на свежей странице. Взяла чёрную гелевую ручку.

«05:10. Библиотека-лабиринт. Тени со звуком рвущейся бумаги. Преследовали. Схватили за левое запястье. Проснулась с синяком (см. фото). Температура в комнате +18°C (норма). Шум за окном — мусоровоз (реальный).»

Она сфотографировала синяк на старый телефон, сохранила под датой. Приложила холодную чайную ложку из стакана на столе к коже. Боль притупилась, стала просто фактом.

Ритуал продолжался. Чайник. Две ложки чёрного чая «Ассам» в заварник. Кипяток. Пока заваривалось — проверка замков. Дверной — два оборота ключа, проверка на люфт. Окна — все на микро-проветривании, щели недостаточны для проникновения. Занавески плотно сдвинуты.

Чай разлит в большую кружку. Горячее, почти обжигающее тепло в ладонях. Первый глоток — горький, ясный. Мир сжимался до размеров кухни, до круга света под абажуром, до расписания на день. Музей. Фонды. Каталогизация. План. План был стержнем, вокруг которого нанизывался хаос.

Город за окном просыпался серым и шумным. Алиса шла, укутавшись в бежевый плащ, стараясь не смотреть в лица. Звуки обрушивались на неё волнами: гул двигателей, визг тормозов, обрывки чужих разговоров, смех. Она ловила слова, как посторонние предметы, и мысленно складывала их в сторону. «…и он сказал, что…» — в корзину. «…скидка пятьдесят…» — в корзину. Её собственная тишина внутри была хрупким стеклянным колпаком.

Любовь к порядку — это просто страх, — промелькнуло у неё в голове, пока она ждала зелёного света. Страх, что если хоть одна деталь встанет не на своё место, всё рассыплется. Что сны вырвутся наружу.

Музей «Городская летопись» был старым, патриархальным зданием из красного кирпича. В его стенах пахло не историей, а нафталином, воском для паркета и немой покорностью времени. Здесь вещи не жили — они доживали.

— Ворона, привет! — молодой архивист Саша хлопнул её по плечу со спины.

Алиса вздрогнула, едва не выронив сумку. Не надо трогать. Никогда не трогайте.

— Доброе утро, — выдавила она, поправляя очки.

— Опять твои совиные глазки. Опять не спала? — Саша шёл рядом, его голос был слишком громким, слишком живым для этих коридоров.

— Спала.

— Ну да, конечно. Смотри, у нас сегодня паника с отчётом по фонду XIX века. Ты же в этом копаешься?

— Я каталогизирую поступления 80-х, — ответила Алиса, ускоряя шаг. Пожалуйста, отстань.

— А, ну да. Ты у нас тихоня-трудяга. Загадочная. — Он подмигнул и свернул к лифту.

Тихоня. Чудаковатая. Безобидная. Ярлыки были удобны. Они были частью камуфляжа. Они означали: «не смотрите сюда, здесь ничего нет».

Её царство — подвальные фондохранилища. Здесь царил свой, принятый ею порядок. Полки, пронумерованные по её собственной системе. Коробки с описью. Тишина, нарушаемая только скрипом её стула и шелестом бумаги. Пыль медленно оседала на всё, и она иногда думала, что и сама постепенно становится частью этого слоя — тихой, незаметной, покрытой пылью вещью в чужой коллекции.

Обед она пропустила. Чай в термосе, два сухаря. Пальцы сами выводили в каталоге:«Инв. № 1987-345-к. Комплект писем купца Коломийцева. Сохранность средняя. Вложения: 5 листов, чернила, признаки намокания…»

Мысли текли ровно, монотонно. Пока не появилась Людмила Петровна, заведующая фондами. Её лицо, обычно непроницаемое, выражало легкую досаду.

— Алиса, ты тут… свободна?

— Я заканчиваю опись по Коломийцеву, — сказала Алиса, поднимая глаза.

— Отложи. В запаснике «Минералогия» — бардак. Там ещё с весны не могли разобраться. Нужно хотя бы бегло оценить, что вообще есть. Ты разберёшься. Ты у нас аккуратная.

Это не была просьба. Алиса кивнула. «Минералогия» — самый дальний, самый заброшенный запасник. Туда даже уборщицы заглядывали раз в полгода.

Ключ заедал в замке. Дверь открылась с тяжёлым стоном. Воздух был спёртый, холодный и сухой, с привкусом старого камня и пыли. Свет от единственной лампы на потолке был жёлтым, умирающим. Стеллажи громоздились до самого потолка, заставленные коробками, ящиками, отдельными образцами под стеклянными колпаками.

Алиса включила фонарик. Луч света врезался в темноту, выхватывая таблички с описью.«Гранит. Образец №…» «Кварц с включениями…» Всё покрыто равномерным, пушистым слоем пыли. Она достала блокнот, начала методично обходить стеллажи. Порядок. Всему своё место.

На третьей полке от угла её внимание зацепилось за несоответствие. Ящик из тёмного дерева, без стекла. В нём, на бархатной подложке, выцветшей до серого, лежал камень. Небольшой, размером с куриное яйцо, неправильной формы. Цвета тёмного графита с тусклыми, ржавыми прожилками. Ничем не примечательный.

Но инвентарная карточка рядом, пожелтевшая и написанная от руки выцветшими чернилами, гласила:

«Инв. № не установлен. «Сердце дракона?». Приобр. у странствующего торговца, 1874 г. Скорее всего, подделка (цветное стекло, пирит). Эстетической и научной ценности не представляет. Хранение в общем фонде.»

Подпись была неразборчива.

Алиса наклонилась ближе. Сердце дракона. Глупость. Миф. Выдумка для туристов. Но её взгляд упёрся в камень. В одну из ржавых прожилок.

На миг — один короткий, вырванный из времени миг — она увидела. По прожилке пробежала тонкая, живая черта. Не ржавая. Золотая. Яркая, как расплавленный металл, как солнечный зайчик на глубине колодца. Она мелькнула и погасла.

Алиса замерла. Дыхание застряло в горле. Галлюцинация. Усталость. Последствие недосыпа. Логичный, удобный ответ. Она протянула руку, чтобы просто переложить камень, отнести его к столу для осмотра. Кончики пальцев коснулись шершавой, холодной поверхности.

Боль пришла мгновенно. Не укол, а вспышка. Жгучая, белая, как будто ей в ладонь вогнали раскалённый гвоздь.

Алиса ахнула, попыталась отдернуть руку — и не смогла. Камень будто прилип. И он… светился. Изнутри, сквозь тёмную, невзрачную корку, пробивалось золотое сияние. Оно пульсировало в такт её дикому сердцебиению.

По запаснику прокатился ледяной ветер. Он зародился ниоткуда, сбил с неё очки, закрутил пыль в вихри. Книги с ближнего стеллажа рухнули на пол с тяжёлым, глухим стуком. Алиса, зажмурившись от боли и ужаса, увидела это сквозь ресницы: тени на стене, отбрасываемые одиноким фонарём, — они шевельнулись. Не от ветра. Сами. Вытянулись, изогнулись, потянулись к ней щупальцами чёрного дыма.

Золотой свет из камня вспыхнул ярче, пронзив её ладонь насквозь. В ушах зазвенело — высоко, пронзительно, как треск лопающегося стекла.

Инстинкт, древний и слепой, оказался сильнее паралича. Алиса рванула руку с нечеловеческой силой, чувствуя, как кожа будто прилипла и тянется за камнем. Раздался тихий, влажный звук отрыва. Камень остался лежать в ящике, свет погас.

Она отшатнулась, споткнулась о груду книг, упала на колени. Боль в ладони пылала. На неё, тяжело дыша, смотрели стеллажи. Тени замерли на стенах, но в их очертаниях теперь угадывалось что-то… внимательное.

Алиса вскочила. Побежала. Не оглядываясь. Выскочила в коридор, захлопнула дверь, прислонилась к холодной стене. Дрожь шла изнутри, сотрясая всё тело. Она разжала кулак.

На её левой ладони, прямо по центру, горел странный узор. Не ожог, не синяк. Тонкие, изящные линии, похожие на стилизованный лабиринт или древнюю печать. Они светились слабым, угасающим золотым светом. И болели. Болели так, будто выжжены на самой душе.

В голове стучала одна мысль, ясная и чудовищная, заглушая всё:

Это не сон.

ГЛАВА 2: НЕЗВАНЫЙ ГОСТЬ ИЗ ТЕНИ

Вода горела.

Алиса стояла под ледяной струёй в ванной, вцепившись здоровой рукой в край раковины. Ладонь с узором была подставлена прямо под напор. Она ждала, что краска смоется. Что странные золотые линии окажутся просто грязью, копотью, чем угодно. Но вода стекала ручьями, а узор лишь проступал ярче на побелевшей от холода коже. Он был вдавлен внутрь, как татуировка, нанесённая не чернилами, а чистым светом.

И он пульсировал. Тихо, на грани тактильного ощущения. Ритм не совпадал с сердцебиением. Он был медленнее, глубже, будто отзвук какого-то чужого, огромного сердца.

Мурка, старая полосатая кошка, обычно требовавшая вечерней порции корма, сидела на пороге ванной. Не мяукала. Просто сидела, выгнув спину, шерсть дыбом. Её зрачки были расширены в чёрные диски. Она шипела. Не на дверь. На Алису.

— Мур… всё хорошо, — пробормотала Алиса, выключая воду. Голос дрожал.

Кошка ответила низким, предупреждающим урчанием и шарахнулась в комнату.

Алиса завернула ладонь в чистое кухонное полотенце. Боль была неострой, но постоянной — тупое, настойчивое жжение где-то в костях. В гостиной громко, на показ, играл телевизор. Она включила его для фона, для иллюзии нормальности. Диктор, женщина с гладким, профессионально-сочувствующим голосом, вещала о погоде.

Алиса упала на диван, прижав полотенце к груди. Глаза закрылись на секунду — и сразу же из-под век поползли тени из запасника, щупальцевидные, тянущиеся.

Она дёрнулась, открыла глаза. На экране шли новости.

«…необъяснимый случай массового лунатизма в центральном районе. За минувшую ночь зафиксировано более двадцати обращений. Люди в одинаковом состоянии сомнамбулического транза выходили из домов и направлялись…»

Камера показывала знакомую улицу. Её улицу. Полицейские машины с мигалками, завернутые в одеяла люди с пустыми лицами.

«…в настоящее время причины явления устанавливаются. Специалисты не исключают воздействие промышленных выбросов или…»

Алиса выключила телевизор. Тишина ударила по ушам. В ней слишком отчётливо слышалось шипение кошки из-под кровати и этот тихий, назойливый пульс в ладони.

Промышленные выбросы. Логично. Удобно.

Она натянула на себя растянутый свитер, села за компьютер. Поиск. «Золотой узор на коже после контакта с камнем». «Сны материальные синяки». «Призраки в музеях». Результаты — форумы оккультистов, блоги психически неуравновешенных, развлекательные статьи. Бред. Всё это был бред. Она, Алиса Воронцова, каталогизатор и архивариус своей жизни, искала факты в помойке суеверий.

Но один термин всплывал снова и снова в самых безумных историях: Сновидец.

Она закрыла вкладки, будто прикоснулась к чему-то заразному. Руки дрожали. Надо было собраться. Систематизировать.

Факт: Контакт с артефактом («Сердце дракона»).

Факт: Физическое повреждение (ожог? шрам) с аномальными свойствами (пульсация, свет).

Факт: Сопутствующие явления (движение теней, ледяной ветер в закрытом помещении).

Связь (предполагаемая): Вспышка лунатизма в радиусе её места нахождения.

Выводы были чудовищны и не укладывались ни в одну из её внутренних схем. Она их отбросила.

Спать было нельзя. Сон — это врата. Туда, где тени хватают за запястье. Откуда возвращаются с синяками. А теперь, с этим… этим на руке, она боялась, что не вернётся вообще.

Она перебралась на кухню. Поставила чайник. Потом открыла ящик со столовыми приборами. Долго смотрела на ряд ножей. Выбрала самый большой, поварской, с широким лезвием. Он был тяжёлым, холодным, реальным. Его рукоять не пульсировала.

Чай остыл нетронутым. Алиса сидела за столом, положив нож перед собой, как оберег. Взгляд блуждал по знакомой кухне: плитка, холодильник с магнитами, пальто, висящее на крючке в прихожей. Оно отбрасывало длинную, растянутую тень через порог.

Она считала секунды. Следила за дыханием. Всё в порядке. Это шок. Завтра пойду к врачу. К дерматологу. К неврологу. Всему есть объяснение.

Тень от пальто пошевелилась.

Алиса замерла. Не дыханием — мыслями. Это был просто сквозняк. Наверное.

Тень сгустилась. Из размытого, серого пятна она стала чёрной, как чернила, и приобрела неестественную, трёхмерную плотность. И удлинилась. Поползла по полу кухни, отрываясь от стены.

Лезвие ножа блеснуло в свете лампы, когда Алиса вцепилась в рукоять.

Из тени, будто из густой смолы, вышел мужчина.

Он не появился — он вышел. Один чёрный, полированный ботинок ступил на линолеум, затем второй. Он был высокий, под потолок казался ещё выше. Одет во всё чёрное: бесформенный свитер, плотные брюки, длинное пальто, которое теперь висело не на крючке, а на нём. Но лицо… лицо было высечено не из плоти, а из гранита и полярного льда. Высокие скулы, прямой нос, жёсткий подбородок. И глаза. Серо-стальные, без единой искры тепла или любопытства. Глаза сканера, оценивающего цель, помещение, уровень угрозы.

Взгляд упал на неё. Алиса почувствовала его физически — как удар лёгкого, острого мороза.

— Алиса Воронцова? — Его голос был низким, ровным. Он не спросил. Он констатировал. Звук резал тишину, как лезвие по шёлку.

Алиса вскочила, опрокинув стул. Нож дрожал в её руке, лезвие указывало на незнакомца.

— Вон. Немедленно вон, — её собственный голос прозвучал хрипло, чужим.

Мужчина не двинулся с места. Его губы, тонкие и бледные, дрогнули в чём-то, что должно было быть усмешкой. Получился лишь холодный, безрадостный изгиб.

— Театрально, — произнёс он. — Но бесполезно. Ты привлекла слишком много внимания. Шумный выброс в тонком месте. Детекторы взвыли на пол-округа. — Он сделал ленивый шаг вперёд. — Пора закрывать лавочку.

Паника, сжатая до этого момента в тугой комок в груди, рванула наружу. Алиса отступила к окну, задев спиной холодильник. Её страх был острым, животным, лишённым мысли. Она хотела, чтобы он исчез. Чтобы эта тень, этот кошмар, всё это растворилось.

В углу кухни, там, где сходились стены, воздух заколебался. Пыль завихрилась. И из самой темноты, из сгустка её собственного, невысказанного ужаса, материализовалось… нечто. Оно было расплывчатым, как дым, но у него был контур — нечто гуманоидное, с неестественно длинными руками. И лицо. Вернее, одно: слишком большой, растянутый до ушей рот, полный тени.

Тварь зашипела. Звук был похож на шипение её кошки, умноженное в сто раз.

Незнакомец остановился. Он не испугался. Он вздохнул. Длинно, с выражением глубочайшего профессионального разочарования.

— Вот чёрт, — сказал он с мёртвой интонацией. — Уже началось.

Он даже не посмотрел на тень. Просто щёлкнул пальцами. Тихий, сухой щелчок, как выключатель.

Тварь в углу взвыла — коротко, обиженно — и рассыпалась. Рассыпалась на клочья чёрного дыма, которые растворились в воздухе за секунду. От неё не осталось ничего, кроме лёгкого запаха озона и страха.

Алиса онемела. Нож выпал из её ослабевших пальц, с грохотом упал на пол.

Незнакомец наконец посмотрел на неё. В его ледяных глазах не было ни гнева, ни злорадства. Была лишь усталая необходимость.

— Выбор таков, — произнёс он чётко, отчеканивая каждое слово. — Тихо со мной. Или шумно станешь закуской для того, что уже идёт за тобой по пятам. Оно чует твой страх, как кровь в воде. И оно голоднее, чем эта дворняжка.

Он кивнул в пустой угол.

За окном, в кромешной темноте ночи, раздался вой. Не собачий, не волчий. Это был звук, от которого застывала кровь. Долгий, вибрирующий, полный нечеловеческой, ненасытной тоски. Он шёл с крыши соседнего дома. Или из самой темноты между фонарями.

Алиса посмотрела на распахнутое окно кухни. На чёрный квадрат ночи. Потом на мужчину в чёрном, который стоял посреди её мира, разрушенного за минуту, и предлагал выбор без вариантов.

Ладонь с узором жгла огнём. Вой за окном приблизился.

Она кивнула. Один раз, с трудом. Слов не было. Была только бездонная, всепоглощающая тишина внутри, куда с грохотом рухнули все её системы, все её правила, весь её прежний мир.

ГЛАВА 3: ПОБЕГ В НИКУДА

Инстинкт ударил раньше мысли. Он был древним, белым и слепым, вышибающим из головы логику, страх, самую возможность выбора. Алиса увидела на краю стола толстый том в потрёпанном переплёте — «Полный каталог минералов и горных пород СССР». Книга весила килограмма три.

Она схватила её обеими руками и швырнула.

Не в него. В лампу над столом.

Стекло плафона взорвалось с сухим, звонким хрустом. Комната погрузилась в полумрак, нарушаемый только мерцающим светом уличного фонаря из окна. В наступившей темноте фигура мужчины в чёрном стала ещё более монолитной, нереальной.

Он даже не пошевелился, чтобы увернуться. Просто повернул голову, следя за траекторией книги, которая с глухим стуком приземлилась где-то в углу. В его глазах мелькнуло что-то вроде… одобрения? Тактического, лишённого всякой теплоты.

— Неплохо, — сказал он тем же ровным тоном. — Но бесполезно.

Алиса уже не слышала. Она рванула к входной двери. Пальцы скользнули по ригелю, нащупали защёлку — щёлк. Холодная ручка, рывок, и вот она уже в подъезде, воняющем кошачьей мочой и сыростью. Её босые ноги шлёпали по холодным бетонным ступеням.

Она ждала, что услышит за спиной тяжёлые шаги. Преследования. Ничего. Только собственное прерывистое дыхание и бешеный стук сердца в ушах.

На последнем лестничном пролёте она рискнула оглянуться. Подъезд был пуст. Тень на площадке её этажа лежала неподвижно, густая и обычная. Он не побежал за ней.

От этого стало ещё страшнее.

Распашная дверь на улицу поддалась с трудом. Ночной воздух ударил в лицо — холодный, влажный, но не свежий. Он был густым, наполненным запахами, которых раньше не было: озоном после грозы, прелой листвой из несуществующего леса и чем-то сладковато-гнилостным.

Улица, знакомая до каждой трещинки на асфальте, выглядела чужой. Фонари мигали, будто на последнем издыхании, отбрасывая прыгающие, неверные тени. В этих тенях что-то шевелилось. Не явно, а краем глаза — промельк, скольжение, завихрение.

Алиса побежала. Босиком по холодному асфальту, в тонких домашних штанах и свитере. Куда? Не знала. Прочь. Прочь от дома, от кухни, от того взгляда цвета льда.

Она свернула в свой обычный, короткий путь к метро — узкий переулок между глухими стенами гаражей. Здесь всегда было темно, но тихо. Сейчас тишина была иной. Натянутой. В ней слышалось далёкое, неровное посапывание, будто кто-то огромный и спящий дышал за стеной.

А прямо перед ней, на тротуаре, лежала… лужа. Но не из воды. Она была тёмной, маслянистой, и её поверхность медленно, лениво пульсировала. Из глубины что-то вынырнуло — прозрачный, студенистый пузырь с чёрной точкой внутри. Пузырь лопнул с тихим хлюпающим звуком.

Алиса зажмурилась, перепрыгнула через это место, чувствуя, как холодная слизь брызнула на голую лодыжку. Она бежала дальше, к выходу из переулка, к свету (пусть и мигающему) главной улицы.

И тогда она увидела его. Старика Николая Петровича с третьего этажа. Он стоял на карнизе своего балкона на пятом этаже. В полосатой пижаме, босиком. Его лицо было расслабленным, пустым, глаза широко открыты и смотрели куда-то вдаль, поверх крыш. Он сделал шаг вперёд — к пустоте.

Алиса вскрикнула, зажав рот ладонью. Но Николай Петрович не упал. Он пошёл. По воздуху. Медленно, размеренно, как по невидимой тропинке. Его пижама развевалась на странном, не ощущаемом ею ветру.

Из водосточной трубы дома напротив, с противным, мокрым шуршанием, выползло нечто. Длинное, гибкое, цвета запёкшейся глины. Оно не имело определённой формы — просто тянущаяся слизь с десятком щупалец-отростков, каждый из которых заканчивался бледным, слепым глазным яблоком. Глаза повернулись в её сторону.

Паника, до этого момента сдерживаемая адреналином и бегом, накрыла её с головой. Она затряслась. Воздух перестал поступать в лёгкие. Мир поплыл, закрутился в карусели мигающих огней, неверных теней и этого тихого, ужасающего шороха приближающейся твари.

— Кончай истерику.

Голос раздался прямо перед ней. Негромкий, но прорезавший весь фоновый кошмар, как лезвие.

Из тени у подножия памятника какому-то забытому революционеру выступил он. Каин. Казалось, он не подошёл, а просто сконденсировался из самой темноты, став её самой плотной частью. На его лице не было ни усталости, ни гнева. Было холодное, профессиональное раздражение.

— У них твой эмоциональный след, — сказал он, и его слова падали, как камни. — Ты кричишь в эфир без кода. Светишься, как новогодняя ёлка в частотах Хаоса. Заткни фон.

Он сделал быстрый шаг вперёд и схватил её за левую руку — ту самую, с пылающим узором.

Прикосновение было обжигающе холодным. Как прикосновение к металлу на сильном морозе. Боль от шрама взвыла, слилась с этим холодом в один ослепительный импульс. Алиса ахнула, пытаясь вырваться.

— Не дёргайся, — бросил он сквозь зубы.

И тогда случилось странное. Холод от его пальцев не просто обжёг — он проник. Пробрался по жилам, достиг мозга, где визжали сирены паники. И… погасил их. Не полностью. Но шум в голове — этот пронзительный вой страха — стих, превратился в далёкий, приглушённый гул. Дыхание выровнялось само собой. Дрожь в коленях утихла. Глаза, залитые слезами ужаса, наконец смогли сфокусироваться.

Она увидела его лицо вблизи. Морщины у глаз, шрам через бровь. И эти ледяные глаза, в которых теперь читалась не просто оценка, а сложный, мгновенный анализ.

— Меня зовут Каин, — произнёс он, не отпуская её руку. Его пальцы сжимали запястье так же плотно, как те тени из сна, но без злого умысла. С механической, функциональной силой. — Я — Страж Порога. А ты, Воронцова, — авария, которую нужно ликвидировать. Пока что я твоя единственная страховка от того, чтобы тебя растащили на сувениры или съели.

Сзади, из переулка, откуда она выбежала, донёсся звук. Не вой, а тяжёлое, влажное шарканье. Будто множество ног, не совпадающих по ритму, волокли по асфальту что-то массивное. Звук нарастал. К нему добавилось тихое, похожее на плач детей, посвистывание.

Каин бросил взгляд через её плечо. Его лицо не изменилось, но в уголках глаз собрались лучики новых, ещё более жёстких морщин.

— Поехали, — коротко бросил он и рванул её за собой.

Не на главную улицу. В узкую, почти невидимую щель между двумя домами — служебный проход, заваленный старыми ящиками и битым кирпичом.

— Бежим, — его голос в темноте прохода звучал приглушённо, но отчётливо. — Объясню в пути. Если выживешь.

Он шёл впереди, расчищая путь сапогом, не выпуская её запястье. Его ладонь была единственной точкой реальности в этом сползающем в безумие мире. Холодной, железной, неумолимой. И, как ни парадоксально, — единственным, что сейчас имело смысл.

Алиса побежала за ним, спотыкаясь о мусор. Шарканье и плач следовали за ними, заполняя собой узкий проход, становясь громче с каждой секундой.

ГЛАВА 4: ПЕРВЫЙ УРОК: МОЛЧАТЬ И СЛУШАТЬ

Они вырвались из щели в мир, который едва ли был лучше. Заброшенный парк «Дружбы». Аллеи, заросшие бурьяном, скелеты аттракционов, покосившаяся сцена. Посреди — сухой фонтан, чаша из грязного бетона, уставленная обезглавленными скульптурами нимф. Каин, не останавливаясь, проволок её к центру, к самой чаше.

— На колени, — отрывисто скомандовал он.

Алиса, запыхавшаяся, с босыми, исцарапанными ногами, послушалась. Бетон был ледяным и шершавым. Она уткнулась взглядом в трещину, где пробивался жухлый подорожник. Мир всё ещё плыл, но теперь это был не ужас, а глухое, оглушающее потрясение. Страж Порога. Авария. Ликвидировать.

Каин встал перед ней. Его дыхание было ровным, будто они не неслись сломя голову через полгорода. Он снял чёрные кожаные перчатки, засунул их за пояс. Его руки оказались удивительно… обычными. Крупными, с длинными пальцами, покрытыми сетью бледных шрамов и ссадин. Но не ледяными, как она ожидала.

Он положил ладони ей на виски. Прикосновение действительно обожгло холодом. Но не кожу — что-то глубже. Самый поток мыслей.

— Слушай, — его голос притих, стал почти монотонным, гипнотическим. — Не думай. Слова отбрось. Не бойся. Страх — это шум. Дыши. Вдох. Выдох. Медленнее.

Она попыталась. Воздух дрожал в лёгких.

— Представь, что ты камень, — продолжил он. — Тяжёлый. Глухой. Без мыслей. Ничего не хочешь. Ничего не боишься. Просто есть. Как этот фонтан.

Алиса закрыла глаза. Камень. Минерал. Инвентарный номер. Хранение в общем фонде… Мысли цеплялись за знакомые образы, пытаясь построить плотину. Но за закрытыми веками сразу же всплыли лица. Не из этого парка. Из её снов. Тени с руками-когтями. Мать, чей голос звучал не из кухни, а из тёмного коридора. Плачущий ребёнок, которого она никогда не рожала. Они тянулись к ней, их рты беззвучно кричали. Шум нарастал — не в ушах, а в самой середине черепа.

Она дёрнулась, пытаясь сбросить его руки. Его пальцы сжались, удерживая с железной, но не причиняющей боли силой.

— Твоя оборона — твоя проблема, — голос его был безжалостен. — Ты, как радио, вещаешь на всю округу. И там слушают. Всё, что я могу — приглушить сигнал. Но передатчик — ты.

Он убрал руки. Холод отступил, и шум в голове тут же вернулся, отдаваясь болезненной пульсацией в висках. Алиса открыла глаза, тяжело дыша.

— Объясняю один раз, — Каин отступил на шаг, скрестил руки на груди. Его фигура на фоне гниющих аттракционов казалась неестественно чёткой, словно вырезанной из другого, более плотного пространства. — Есть Реальность. Явь. Где мы сейчас, в теории, стоим. Законы физики, гравитация, скучная предсказуемость.

Он ткнул пальцем в бетон под ними.

— Есть Хаос. Сон. Мир Небывшего. Свалка всего, что могло бы быть, но не стало. Нереализованные идеи, невысказанные слова, подавленные страхи, забытые мечты. Там нет законов. Только эмоции и потенциал.

Он провёл рукой по воздуху перед собой, как по невидимой стене.

— Их разделяет Завеса. Мембрана. Закон мироздания. Она прочна. Должна быть прочна. — Его взгляд упал на неё, и в нём вспыхнула холодная искра. — Ты, Воронцова, — дыра в этой мембране. Случайная, стихийная авария. Каждый твой неконтролируемый выброс — твой кошмар, твой страх — это пробоина. Через неё лезут обитатели Сна. Как те дворняги у тебя дома. И если дыр будет слишком много, или одна станет слишком большой…

Он не договорил. Не нужно было. Алиса вспомнила соседа, идущего по воздуху. Слизь в водосточной трубе. Шарканье в переулке.

— Что… что со мной? — выдохнула она. — Этот камень…

— Артефакт, — отрезал Каин. — Консервированный сгусток силы Сна. Древний. Ты его разбудила. Он тебя… отметил. Прожёг канал. Теперь ты не просто дыра. Ты — проводник. И очень плохой, неквалифицированный проводник. Ты гробишь не только себя. Ты ставишь под удар весь этот сектор Реальности.

Её охватил новый виток паники, но уже не животной, а ледяной, осознанной. Она была не просто сумасшедшей. Она была катастрофой.

— Почему я? — прошептала она.

Каин помолчал, изучая её. Взгляд его был тяжёлым, аналитическим.

— Вопрос не в «почему». Вопрос в «когда». — Он присел на корточки перед ней, оказавшись с ней на одном уровне. Его глаза были теперь совсем близко. — Самый ранний сон. Тот, который помнишь с самого детства. Какой он?

Алиса отпрянула. Это было её самое сокровенное, самая первая запись в тетради. Никогда. Она никогда никому…

— Говори, — его тон не допускал возражений. — Это не психоанализ. Это диагностика угрозы.

Она сглотнула. Голос прозвучал хрипло, чужим.

— Коридор… Длинный, тёмный. В конце — свет, дверь. И… мамин голос. Она зовёт. «Алиса, иди сюда». — Она закрыла глаза, снова видя это. — Я иду. Но коридор растягивается. Чем быстрее я бегу, тем дальше дверь. А голос… он становится всё тише. И потом… он меняется. Становится не её. И я просыпаюсь.

Она открыла глаза. Каин не двигался. Но что-то в его лице изменилось. Не выражение — оно оставалось каменным. Изменилось напряжение. Мелкие мышцы вокруг глаз и рта сжались, будто он почуял знакомый, крайне неприятный запах.

— Это не просто сон, — произнёс он тихо, и в его тихом голосе прозвучала опасность, куда более серьёзная, чем прежде. — Это твой первый «прокол». След. Ты с детства была слабым местом в Завесе. Микротрещина. А теперь по этой трещине ударили кувалдой.

Он встал, отвернулся, будто прислушиваясь к чему-то, чего она не слышала. Достал из-под одежды плоский, тусклый медальон на цепочке — кусок полированного металла с выгравированными странными, угловатыми символами. Медальон тихо вибрировал, издавая едва слышный высокий писк.

Каин поднёс его к уху. Его лицо, и так не отличавшееся живостью, окончательно окаменело. Стало похоже на маску из льда и гранита.

— Нас нашли, — констатировал он, убирая медальон. Голос был ровным, но Алиса уловила в нём новый оттенок — не страх, а профессиональное раздражение повышенной сложности. — И это не местные шавки из Культа Безумия. Хуже.

Он повернулся к ней.

— Отщепенцы Сна. Конкретнее — Тени Недосказанного. Не абстракты, а стая. Паразиты. Питаются энергией страха от невысказанных слов, от застрявших в горле фраз. Твои детские крики в том коридоре, твоё молчание за десять лет — для них пиршественный стол.

Из тумана, клубящегося за обезглавленными нимфами фонтана, начали появляться силуэты.

Они были похожи на людей, но лишь отдалённо. Высокие, тощие, будто вытянутые в темноте. Лиц не было — только гладкие, бледные овалы. И на этих овалах — прорези. Не глаз. Ртов. Длинных, кривых, доходящих почти до несуществующих ушей. Рты были приоткрыты, и из них лился тихий, навязчивый шёпот. Не слова, а их обломки, звуки, которые могли бы стать словами, но так и не стали: «…а если бы…», «…я хотел сказать…», «…почему ты…».

Их было пять. Шесть. Десять. Они выходили из тумана бесшумно, окружая сухой фонтан, направляя безликие «лица» к Алисе.

Каин медленно вытянул руку в сторону. Воздух перед его ладонью затрепетал, сгустился, и из ничего, с тихим звоном, как обнажаемый клинок, возник длинный, прямой кинжал из бледного, матового света. Он был красив и смертельно опасен.

— Встань за мной, — сказал он, не повышая голоса. — И попытайся, ради всего святого, не начать кричать. Твой следующий невысказанный страх станет для них оружием.

ГЛАВА 5: БИТВА В ТУМАНЕ

— Назад!

Каин рванул её за шиворот и отшвырнул за свою спину, к самой чаше фонтана. Его движения были резкими, экономичными, лишёнными лишней театральности. В тот же миг его руки от запястий до кончиков пальцев окутала синеватая дымка, мерцавшая ледяным, неживым светом.

Из тени, падавшей от его собственного тела, он вытянул два лезвия. Они материализовались не с блеском, а с тихим, зловещим всасывающим звуком. Это были не мечи и не кинжалы в привычном смысле. Длинные, чуть изогнутые, будто выкованные из сгущённого мрака и полярного сияния. Их кромки источали холод, от которого воздух потрескивал, покрываясь инеем.

Тени Недосказанного наступили.

Они двигались не бегом — скольжением. Их вытянутые конечности не тревожили бурьян. Шёпот нарастал, превращаясь в мерзкий, многослойный гул: «…ни-ко-гда…», «…сам ви-но-ват…», «…ска-жи-же…».

Каин встретил их молча. Он не бросился в атаку, а развернулся, поставив себя между ними и Алисой. Его грация была жуткой — не спортивной, а хищной, математически точной. Первая Тень, протянувшая к нему лапу-щупальце, просто рассыпалась, разрезанная по диагонали одним плавным взмахом. Чёрная субстанция взвилась вверх с тихим, шипящим визгом и испарилась.

Вторая и третья атаковали с флангов. Каин отшатнулся, избегая касания, и его лезвия прочертили в воздухе две быстрые, пересекающиеся дуги. Обе тени распались на клочья. Холод от его оружия достиг Алисы даже на расстоянии — её кожа покрылась мурашками, дыхание стало видимым в виде пара.

Но их было слишком много. Пока он рубил одних, другие, молчаливые и упорные, обтекали его с двух сторон, как чёрная вода. Их безликие «лица» с прорезями-ртами были направлены на неё. На Алису.

Одна из них, самая быстрая, проскользнула мимо Каина, когда он отбивал атаку пятой. Она устремилась к Алисе, вытянувшись в длинную, колышущуюся ленту тьмы.

Алиса отползла, ударившись спиной о бетонный постамент. Нельзя было кричать. Он сказал. Нельзя.

Тень зависла перед ней. Из её бездонной прорези-рта полился шёпот. Но не в уши. Прямо в голову. Голос был знакомым, слащавым, отвратительно родным — голос Дмитрия, её бывшего. Того, который «просто пошутил», назвав её «мебелью с глазами».

— Скажи ему… — прошептал голос в её сознании, липкий и настойчивый. — Скажи этому палачу… что ненавидишь его… что он тебе противен… скажи… выплесни это… это ведь правда… скажи…

Слова ползли внутрь, находили старые, невысказанные обиды, страх перед чужим гневом, перед конфликтом. Они раздували их, как ядовитые пузыри. Горло сжалось. Язык онемел. Но внутри всё кричало.

Каин, отбросив ещё одну тень, резко развернулся, увидев опасность. Его глаза встретились с её — в них на миг мелькнуло что-то, кроме льда. Предупреждение. Нет, приказ.

Но было поздно.

Паралич страха лопнул. Не выдержав давления этого голоса, этого наваждения, Алиса вскрикнула. Не слова ненависти к Каину. Первое, что вырвалось наружу из того клубка ужаса, что душил её с самого детства:

— Я БОЮСЬ!

Это не был просто крик. Это был выброс.

Слово, наполненное всей сконцентрированной паникой десятилетия, всей немой агонией этой ночи, вырвалось из неё не звуком, а силой. Видимой, осязаемой.

Волна искажённого воздуха, цвета гниющего перламутра, рванула от неё во все стороны. Она ударила в Тень Недосказанного, и та завизжала — уже не мысленно, а наяву, пронзительно и больно. Её бесформенные контуры затрепетали, поплыли, начали принимать черты: появились знакомые Алисе светлые волосы, насмешливый изгиб губ, холодные глаза Дмитрия. На миг призрачное лицо отразило настоящий ужас — ужас быть высказанным, быть названным.

Волна, не остановившись, ударила и в Каина. Он не ожидал удара с этой стороны. Сила швырнула его назад, он врезался плечом в бетонную нимфу с глухим стуком, едва удержавшись на ногах. Лезвия из тени в его руках померкли, затрепетали.

Время замерло на долю секунды. Тень с лицом Дмитрия металась, дезориентированная, её собственная пища — невысказанный страх — обернулась против неё.

Этого мгновения хватило.

Каин оттолкнулся от скульптуры. Одним стремительным, яростным броском он вонзил оба лезвия в центр призрачного образа. Тень не крикнула. Она лопнула с тихим хлопком, как мыльный пузырь, наполненный пеплом и шепотом.

Наступила тишина. Остальные Тени Недосказанного замерли на краю тумана, будто не решаясь продолжить.

Каин медленно повернулся к Алисе. Он тяжело дышал, пар клубился вокруг его лица. Лезвия в его руках растаяли, словно их никогда и не было. На месте удара о нимфу на его плече тёмная ткань свитера порвалась, обнажив кожу, уже начинавшую багроветь.

Но не это привлекло внимание. Его глаза. В них не было гнева за неожиданный удар в спину. Не было даже прежнего холодного раздражения. В них была холодная, безжалостная переоценка. Он смотрел на неё, как сапёр на только что обнаруженную, неизвестной мощности мину.

— Импульсивный выброс, — произнёс он тихо, отчеканивая каждый слог. Голос был ровным, но в нём вибрировала сталь. — Неосознанная материализация эмоционального паттерна. Сила… третьего уровня, минимум. — Он сделал шаг к ней. — Ты не просто дыра в Завесе, Алиса Воронцова.

Он остановился прямо перед ней, заслоняя своим телом остальных тварей, которые начинали потихоньку отползать назад, в туман.

— Ты — потенциальная катастрофа локального масштаба. Бомба с непредсказуемым таймером.

Он наклонился, и его рука снова схватила её за предплечье. На этот раз прикосновение было иным. Не сдерживающим, не просто сильным. Оно было обезличивающим. Он хватал её не как человека, а как опасный, нестабильный груз, который нужно срочно эвакуировать с поля боя.

— Всё. Игра в прятки кончена, — его голос не допускал возражений. — База. Сейчас же. Пока ты не призвала чего-нибудь, с чем даже я не справлюсь.

Он рванул её на ноги и, не глядя на остатки Теней, поволок за собой вглубь парка, прочь от фонтана, в сторону глухой кирпичной стены, за которой, казалось, не было ничего, кроме ночи и тумана.

ГЛАВА 6: ЛОГОВО СТРАЖА

Он вёл её через глухие дворы, пустыри, заросшие бурьяном промзоны. Движения Каина были уверенными, маршрут — отточенным. Он не оглядывался, не замедлял шаг, таща её за собой, как неодушевлённый груз. Её босые ноги онемели от холода и боли, но он, казалось, не замечал этого. Пульсация в ладони слилась с общим гулом истощения.

В конце концов они вышли к окраине, где город упирался в пустырь и старое кладбище. На пригорке, обнесённая ржавой оградой с облупившейся краской, стояла заброшенная церковь. Небольшая, одноглавая, из тёмного кирпича, с пустыми глазницами окон и покосившимся крестом на куполе. Место, мимо которого проходили, не глядя.

Каин подвёл её к боковому притвору, где когда-то была дверь. Теперь здесь висела лишь тяжёлая, почерневшая от времени доска. Он надавил на неё в определённом месте, и доска бесшумно отъехала в сторону, открывая не проём, а щель в стене. Не тёмную, а заполненную мягким, сероватым свечением.

— Внутрь, — бросил он, и она, спотыкаясь, переступила порог.

Ожидая разрухи, паутины и мусора, Алиса замерла.

Внутри было чисто. Аскетично чисто. Это был один зал, бывший неф церкви, лишённый теперь алтаря и икон. Высокие своды терялись в полумраке. Воздух пахнет холодным камнем, сухой полынью и лёгкой, едва уловимой статикой, как после грозы.

Никакого лишнего. Вдоль одной стены — простой деревянный стол, заваленный книгами в кожаных переплётах, свитками с непонятными символами и картами, на которых знакомые очертания города были испещрены разноцветными метками и линиями. Рядом — стойка с оружием. Не фэнтезийными мечами, а практичными, даже утилитарными клинками, арбалетами, странными устройствами, похожими на скрещённые кастеты с кристаллами. Всё вычищено до блеска.

В углу стояла походная печь-буржуйка, рядом — ящик с углём. Напротив — простой топчан, застеленный грубым серым одеялом. Ни картин, ни ковриков, ни личных вещей. Даже молитвенной скамьи не было. Это была не келья, не убежище. Это был пост наблюдения. Функциональный, как скальпель.

И ещё одна деталь, которую её мозг, привыкший к каталогизации, отметил сразу: здесь не было ни одного зеркала. Ни осколка, ни блестящей поверхности, способной дать чёткое отражение.

Каин закрыл вход. Серый свет внутри не имел видимого источника, он просто был, равномерно заполняя пространство. Он сбросил с себя порванное в парке пальто, бросил его на стол и указал рукой в угол, где стоял топчан.

— Спи. Четыре часа. Потом начнём.

Его голос был окончательно лишён какой-либо интонации. Просто констатация распорядка.

Алиса не двинулась с места. Её трясло — уже не от страха, а от запоздалой реакции, от накопленного за ночь ужаса, от ледяного прикосновения логова этого человека. Она стояла посреди чужого, непонятного порядка, и её собственный, внутренний, лежал в руинах.

— Кто вы? — её голос прозвучал хрипло, сорванным шёпотом.

Каин, уже занятый осмотром царапин на предплечье, даже не взглянул.

— Уже сказал. Страж.

— Но кто вы… на самом деле? Почему вы? Почему именно вы пришли?

На этот раз он поднял глаза. В них не было ничего, кроме усталой отрешённости.

— Потому что это мой сектор. Моя смена. Мой долг. И я оказался ближе всех. Вопросы исчерпаны?

Она почувствовала, как в груди закипает что-то тёплое и горькое, пробивающееся сквозь оцепенение. Отчаяние? Злость?

— Что значит «ликвидировать»? — выпалила она, и голос её окреп. — Вы собираетесь меня убить?

Каин медленно выпрямился. Он взял со стола один из клинков — тот, что похож на длинный стилет с мутным кристаллом в основании рукояти. Подошёл к буржуйке, сел на ящик с углём и начал точить лезвие о небольшой брусок. Методично, с лёгким шипящим звуком.

— Стражи, — начал он отрывисто, не глядя на неё, — Орден Стражей Порога. Основан после Великого Разделения, чтобы следить за Завесой. Чинить дыры. Убирать мусор. — Он провёл пальцем по кромке, проверяя остроту. — Нас было много. Теперь — горстка. Я — один из последних в этом регионе.

— «Убирать мусор», — повторила она, и слова прозвучали горько.

— Ты — не мусор. Ты — угроза уровня «Критическая», — поправил он холодно. — Неконтролируемый источник нестабильности. Твой случай… специфический. Обычно мы просто изолируем угрозу. Но ты уже не просто человек с аномальными снами. Ты помечена артефактом. Ты — проводник. — Он на миг поднял глаза, и в них мелькнуло отражение серого света. — Для тебя есть протокол.

— Какой? — прошептала она.

— «Ликвидация» в твоём случае — не смерть. Это ритуал Изоляции на Утёсе Вечного Сна. Место на краю Межмирья. Там есть… устройство. Древний якорь. Он не убивает, а «закрывает клапан». Навсегда гасит канал между тобой и Сном.

Он снова склонился над клинком, но Алиса увидела, как напряглись мышцы его челюсти. Он что-то не договаривает.

— И что это значит? «Закрыть клапан»?

— Это значит, — он произнёс слова с необычной для него медлительностью, тщательно подбирая их, — что ты перестанешь быть угрозой. Твои сны станут просто снами. Ты будешь жить.

Но он не сказал «нормальной жизнью». И по тому, как он избегал её взгляда, по внезапной скованности в его плечах, она поняла. Поняла, что эта «нормальность» будет выжженной, пустой землёй. Что от неё останется только оболочка.

Тишина повисла в помещении, нарушаемая лишь скребущим звуком бруска по стали.

— А если… — голос Алисы дрогнул, но она заставила себя продолжать. — А если я научусь контролировать? Если я не дыра, а… проводник? Как вы сказали. Значит, можно не закрывать, а… научиться пользоваться?

Каин замер. Рука с бруском остановилась на полпути. Он медленно поднял голову и посмотрел на неё. Долгим, невыносимо тяжёлым взглядом. И впервые за всю эту бесконечную ночь в его ледяных глазах промелькнуло что-то другое. Не злоба, не раздражение. Усталая, почти невыразимая жалость. Такая же холодная, как всё остальное в нём, но от этого ещё более пугающая.

— Те, кто пытались, — произнёс он тихо, — либо сходили с ума, растворяя свою личность в потоке Хаоса. Либо… взрывались. Выжигая всё в радиусе квартала. Сон не вода, чтобы открывать и закрывать краны. Это океан под давлением. А ты — треснувшее стекло иллюминатора.

Он отложил клинок и брусок, встал. Его тень, отбрасываемая невидимым источником света, легла на неё, длинная и чёрная.

— Спи, Алиса. Собери силы. Завтра будет больно.

Он повернулся и ушёл в дальний угол зала, где начиналась узкая, тёмная лестница, ведущая, должно быть, на хоры или в колокольню. Оставив её одну в этом стерильном, бездушном пространстве, с пульсирующей ладонью и с мыслями, которые теперь крутились вокруг одного страшного выбора: стать пустой оболочкой или рискнуть взорваться, унеся с собой чьи-то жизни.

Она подошла к топчану, села на жёсткое одеяло. Прижала руку с узором к груди. Глазам было сухо и горячо. Спать она не могла. Она могла только ждать утра и той боли, которую он пообещал.

ГЛАВА 7: ИСПЫТАНИЕ БОЛЬЮ

Её разбудил не голос, а свет. Серый, безжалостный, равномерный свет в логове усилился, вытеснив последние островки тени. Алиса открыла глаза. Она не помнила, как уснула. Просто отключилась, сидя на топчане, и теперь тело ломило от неудобной позы и холода.

Каин стоял у стола, уже одетый в свежий чёрный свитер, без намёка на ночную битву. Он помешивал что-то в жестяной кружке над буржуйкой. Запах был резкий, травяной, с горькой нотой.

— Встань. Есть пятнадцать минут.

Его тон был таким же, как вчера: безразличная констатация. Не грубость, не забота — просто информирование о следующих шагах протокола.

Алиса, одеревеневшая, сползла с топчана. Он протянул ей кружку. Жидкость внутри была тёмной, как крепчайший чай, и пахла полынью, корой и чем-то металлическим.

— Выпей. Прояснит голову.

Она сделала глоток. Горечь обожгла язык и горло, но через секунду за ней пошла волна странной, холодящей ясности. Туман в голове рассеялся, усталость отступила, оставив после себя только чёткое, ледяное осознание происходящего.

Каин отставил кружку и достал из-под стола кусок обычного белого мела. Не сказав ни слова, он начал рисовать на каменном полу. Линии были быстрыми, уверенными, образовывали не круг, а сложную геометрическую фигуру — восьмиугольник, внутри которого были вписаны меньшие круги и угловатые символы, напоминавшие руны.

— В центр, — приказал он, закончив рисунок.

Алиса послушалась. Камень под босыми ногами был ледяным. Она стояла внутри меловой клетки, чувствуя себя лабораторной крысой.

Каин достал небольшой кристалл из ящика на столе. Он был прозрачным, с молочно-белой дымкой внутри, и висел на тонкой серебряной цепочке.

— Сегодняшнее испытание, — начал он, держа кристалл перед собой. — Я вызову у тебя кошмар. Не глубокий. Поверхностный, как первый слой краски. Твоя задача — наблюдать. Не вовлекаться. Не бояться. Смотреть на него, как на фильм на экране. Понимаешь?

Она кивнула, сжав челюсти. Понимала ли? Нет. Но другого выбора не было.

— Если почувствуешь, что теряешь контроль, — он показал на меловую границу, — не выходи из круга. Это подавит обратную связь и не даст твоему страху материализоваться здесь. В теории.

Он подошёл ближе, поднял кристалл. Холодный камень коснулся её лба, чуть выше переносицы.

— Глаза закрой. Дыши.

Прикосновение кристалла было как укол сухого льда. Алиса зажмурилась. Сначала — ничего. Только холодная точка на лбу. Потом мир под ногами поплыл.

Запах воска и пыли. Длинный, тёмный коридор. Паркет скрипит под босыми ногами. В конце — прямоугольник жёлтого света от приоткрытой двери.

Она узнала его. Тот самый. Детский. Самый первый.

Голос мамы. «Алиса? Иди сюда, солнышко».

Но что-то было не так. В голосе, всегда таком спокойном, звучала паника. Сдавленная, но настоящая. «Алиса, пожалуйста, иди ко мне! Быстрее!»

Сердце в груди (не её, а той, маленькой Алисы в сне) заколотилось. Страх, знакомый и родной, накатил волной. Он был физическим: сжал горло, сдавил грудь, выгнал воздух из лёгких. Она (в сне) начала задыхаться. Коридор, казавшийся бесконечным, вдруг начал сжиматься. Стены пошевелились, поползли навстречу друг другу. Свет в конце стал меркнуть.

— Отделись, — прозвучал голос Каина. Где-то снаружи, далёкий, но пронзительный, как ледяная игла. — Это не ты. Это запись. Застывшая эмоция в памяти. Ты — наблюдатель. Смотри со стороны.

«Мама!» — крикнула маленькая Алиса во сне, но звука не было. Только беззвучное движение губ. Свет почти погас. Темнота сгущалась, становилась вязкой, тягучей. Она тонула в ней. Задыхалась. Это было реально. Больно. Страшно.

— Не вовлекайся! — голос Каина стал резче. — Отстранись!

Она пыталась. Отчаянно цеплялась за его голос, как за якорь. Наблюдатель. Кино. Но страх был сильнее. Он был древнее, глубже любых слов. Он был её самым первым воспоминанием, фундаментом, на котором выросла её личность. Одиночество. Невозможность дойти. Потеря.

Коридор сомкнулся совсем. Темнота поглотила всё. И в этой окончательной, абсолютной темноте, там, где должен был быть свет, зажглись два глаза. Не мамины. Холодные, серо-стальные, пронзительные, полные такой же ледяной, безличной оценки. Глаза Каина.

Они смотрели на неё из конца коридора. И за ними угадывалась тёмная, высокая фигура.

Алиса вскрикнула. Не во сне. По-настоящему, полной грудью, отчаянным, рвущим глотку криком ужаса и непонимания.

Её рвануло вперёд, выбросило из центра круга. Она упала на колени, билась в истерике, пытаясь стереть с лица невидимую паутину сна, вырвать из головы этот образ.

Сильные руки схватили её за плечи, встряхнули.

— Воронцова! Очнись!

Она металась, не видя, не слыша. Пока холод — настоящий, физический холод его рук — не проник сквозь панику. Она затихла, дрожа всем телом, всхлипывая. Каин держал её, не позволяя упасть, его лицо было напряжено, в глазах — не гнев, а жёсткая концентрация.

— Дыши. Медленно. Это прошло.

Когда её дыхание наконец выровнялось, он отпустил её, но не отошёл. Присел перед ней на корточки.

— Что ты увидела в конце? Перед тем как крикнуть. В самом конце коридора.

Голос его был низким, сдержанным, но в нём была странная, натянутая нота.

Алиса, всё ещё не в силах поднять голову, прошептала в пол:— Тебя.

Тишина. Густая, давящая.

— Что? — его голос потерял всю ровность, стал резким.

Она подняла глаза. Его лицо было бледнее обычного. В глазах, всегда таких уверенных, промелькнуло нечто нечитаемое. Шок? Невозможность?

— Твои глаза, — выдавила она. — В темноте. Смотрели на меня. И… фигура.

Каин медленно встал. Он отвернулся, прошёлся к столу, опёрся на него ладонями. Спина его была напряжена, как тетива.

— Невозможно, — произнёс он тихо, но с такой силой, будто отгонял саму мысль. — Я стёр все следы своих снов. Все отпечатки в Завесе. Десятилетия назад. Мои сны… их не должно быть. Их нет. Ты не могла их видеть.

Он обернулся. Его взгляд упал на её левую руку, на ладонь, где золотой узор пульсировал слабым, но заметным светом, будто в ответ на пережитый кошмар. В его глазах что-то щёлкнуло. Холодная, аналитическая машина вновь заработала, но теперь на новых, тревожных данных.

Он подошёл, взял её за запястье, поднял её руку, заставив смотреть на узор.

— Ты не просто видишь свои сны, Алиса, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, кроме долга или раздражения. Что-то близкое к тревоге. — Ты видишь чужие. Отпечатки, прилипшие к Завесе. Сны, которые кто-то оставил там, в том месте, где ты прокололась. Ты не просто дыра. Ты… объектив. И ты настроилась на частоту, которой не должно существовать.

Он отпустил её руку и отступил, глядя на неё теперь как на нечто гораздо более сложное и опасное, чем простая авария.

— Мои сны, — повторил он про себя, и это прозвучало как смертный приговор чему-то — ей, ему, или правилам, по которым он жил.

ГЛАВА 8: КРОХИ ПРОШЛОГО

Следующее утро началось в гнетущем молчании. Каин, обычно замкнутый, но чёткий в действиях, был необычайно сосредоточен на себе. Он не будил её, не отдавал приказы. Сидел за столом, склонившись над массивным фолиантом в потрёртой коже, страницы которого пожелтели от времени. Его пальцы медленно перелистывали их, но взгляд скользил по строчкам, не видя. В воздухе висело нечто тяжёлое и невысказанное — отзвук вчерашнего открытия. «Ты видишь чужие сны. Мои сны.»

Алиса, сидя на топчане, наблюдала за ним. Между ними возникла странная, невидимая связь — не доверие, не симпатия. Скорее, как после совместно пережитого кошмара, когда ты видел человека без масок, а он видел твою нагую душу. Она прикоснулась к чему-то запретному в нём, и он это знал. И теперь стена его отрешённости дала трещину, сквозь которую сочилось холодное, опасное напряжение.

Он внезапно закрыл книгу с глухим стуком и повернулся к ней. Взгляд его был пристальным, аналитическим, но теперь в глубине ледяных глаз горел новый огонь — негодующего любопытства.

— Твоя семья, — начал он без предисловий. — Родители. Бабушки, дедушки. Были ли среди них… необычные? Видящие сны? Считавшиеся чудаками? Болтавшие с «воздухом»?

Вопросы были выстрелами, точными и безжалостными.

Алиса сглотнула.

— Мама… умерла, когда мне было десять. От болезни. Обычной. Она была… тихой. Ничего такого.— Отец?— Не знаю. Его не было.— Другие родственники?— Бабушка по маминой линии. Она… — Алиса вспомнила старческую, но острый умом женщину, её странные фразы. — Она говорила, что в нашем роду бывали «чудики». Говорила, что прадед в полнолуние разговаривал с тенями на стене и предсказывал дождь. Все считали его выжившим из ума.

Каин медленно кивнул, как будто сложил последний пазл в неприятной, но логичной картине.

— Наследственная предрасположенность. Скрытая, рецессивная. Редкая, но бывает. Генетическая лотерея, где выигрыш — стать мишенью. — Он отодвинул книгу. — Ты не стала проводником из-за камня, Воронцова. Ты была им с рождения. Спящим. Камень лишь… включил рубильник. Разбудил спящий ген.

От этой мысли стало ещё холоднее. Значит, это не случайность. Это её судьба, вписанная в ДНК. Она была обречена с самого начала.

Тишина снова нависла в помещении. На этот раз Алиса нарушила её первой. Вопрос, который крутился у неё в голове с той секунды, как она увидела его глаза в своём сне, вырвался наружу.

— А вы? — спросила она тихо. — Откуда вы? Сколько… сколько вам лет?

Каин замер. Его лицо снова стало непроницаемой маской. Но теперь Алиса уловила в этом мгновенном замирании не отказ отвечать, а нечто иное. Крайнюю степень внутренней защиты.

— Это не имеет значения, — отрезал он, отворачиваясь к стойке с оружием, делая вид, что проверяет заточку одного из клинков.

— Имеет, — настаивала она, поднимаясь. Её собственный голос удивил её твёрдостью. — Если я должна верить вам, если моя жизнь зависит от ваших решений… я хочу знать, кто вы.

— Ты не должна мне верить. Ты должна подчиняться. Это разные вещи.

— Кто такая Лила?

Она не планировала этого говорить. Имя выплыло из глубин подсознания, из того мимолётного ощущения, что промелькнуло в его сне? В её сне? В их общем сне?

Каин обернулся так резко, что клинок в его руке звякнул о стойку. Его лицо было бледным, глаза — двумя щелями льда.

— Что ты сказала?

Алиса отступила на шаг под напором его взгляда, но не сдалась.

— Когда я… увидела ваш сон. Было чувство. Имя. Лила. Кто это?

Он сделал шаг к ней. Не угрожающе. Медленно. Как хищник, оценивающий новую, неожиданную угрозу.

— Ты не могла этого знать. Ты не могла этого видеть. — Его голос был тихим, опасным шепотом. — Значит, это была не просто картинка. Это был эмпатический отпечаток. Сила не только зрения, но и резонанса. — Он смотрел на неё, будто впервые. — Ты становишься опаснее с каждой минутой, Воронцова.

Он повернулся, чтобы уйти, но его движение было резким, почти судорожным. Алиса, движимая внезапным импульсом, который она потом не могла бы объяснить, протянула руку. Не к нему. Она положила свою левую ладонь с пылающим узором на стол рядом с тем местом, где лежала его рука.

Контакт был опосредованным — лишь стол между ними. Но его хватило.

Произошла вспышка. Не света. Ощущения.

Мгновенный, яркий, как удар молнии, образ:Мальчик. Лет тринадцать. Темноволосый, с ещё не огрубевшими чертами, загорелый дочерна. Он стоит по колено в лазурной воде, смеётся во весь рот, брызги сверкают на солнце. Он кричит, оборачиваясь к берегу: «Лила! Смотри!» И вместе с образом — всепоглощающая, сладкая и уже пронзительно-горькая волна чувств: беззаботная радость, братская привязанность, и — поверх, как клей — острая, рвущая душу потеря. Чувство, настолько сильное, что у Алисы перехватило дыхание.

Каин вскрикнул. Негромко, хрипло, как от внезапной физической боли. Он отпрянул от стола, опрокинув тяжёлый дубовый стул с таким грохотом, что он отозвался эхом под сводами. Его лицо исказилось не гневом — животным, первобытным ужасом и болью. Такой невыносимой, что он инстинктивно прижал правую руку к груди, будто её пронзили раскалённым железом. Его глаза, широко раскрытые, смотрели на неё не как на угрозу, а как на самое страшное кощунство.

— Не смей… — его голос сорвался, стал низким, хриплым, полным неподдельной агонии. — Никогда! Не смей лезть в мою голову! Не смей трогать это!

Он задыхался, будто только что пробежал марафон. Потом резко развернулся и, не оглядываясь, почти выбежал в дальний конец зала, к той самой лестнице. Дверь туда он захлопнул с такой силой, что с потолка посыпалась мелкая каменная пыль.

Алиса осталась одна посреди гробовой тишины, дрожащей рукой прижимая к груди свою ладонь, где узор жёгся теперь не только своим светом, но и отзвуком чужой, невыносимой боли. Она стояла, слушая эхо хлопнувшей двери, и понимала, что только что не просто нарушила запрет. Она сорвала крышку с самой глубокой, самой страшной раны этого холодного, нечеловечного человека. И теперь что-то между ними изменилось навсегда. Не в лучшую сторону.

ГЛАВА 9: НЕМОЙ ДИАЛОГ

Одиночество в логове Стража было особенным. Оно не было пустым. Оно было наполненным — холодом, молчанием и призраками чужих долгов. После того, как дверь захлопнулась, Алиса долго стояла на месте, чувствуя, как эхо его боли вибрирует в воздухе, смешиваясь с пульсацией в её ладони.

Потом инстинкт выживания, тот самый, что заставлял её десятилетия вести тетрадь и проверять замки, взял верх. Она должна была понять, где находится. Что это за место. Кто этот человек, который может в один миг превратиться из бездушной машины в израненного зверя.

Она начала осторожно исследовать. Стол. Книги были на разных языках, некоторые — с алфавитами, которых она не знала. Зарисовки, сделанные уверенной рукой: существа из сгустков тени с множеством глаз; красивые, почти прозрачные создания, похожие на морских медуз, парящие в воздухе; схемы сложных механизмов из света и тени. Подписи были лаконичны: «Абстракт: Голод По Несбывшемуся. Обитает в Океане Тоски. Уровень угрозы: Высокий. Способ нейтрализации: ментальный щит 4-го порядка.»

Карты. На одной был её город, но он выглядел больным. Места были помечены цветами: зелёный — стабильно, жёлтый — тонко, оранжевый — нестабильно, красный — разлом. Её дом был в жёлтой зоне. Музей — на границе оранжевой и красной. Церковь, где они сейчас находились, — в зелёном островке посреди огромного красного пятна, будто крепость в эпицентре бури.

А дальше — дневники. Не Каина. Других. «Дозорный Илия. Отчёт за 1897 год. В районе Уральских гор зафиксирована активность Культа Падшей Звезды. Ликвидировано трое проводников, один абстракт низшего порядка.» «Дозорная Марина. 1943 год. Война истончила Завесу над Европой. Аномалии множатся. Ликвидировано…» Список шёл столбиком. На полях — пометки, всегда одно и то же слово, выведенное разными почерками, но с одинаковой безжалостной чёткостью: «Ликвидировано.»

Алиса закрыла последний дневник, её пальцы оставили отпечатки на пыльной коже переплёта. Теперь она понимала масштаб. Это была не личная война Каина. Это была бесконечная, тихая окопная война за саму реальность, длившаяся веками. И он был одним из последних солдат на этой линии фронта.

Чувство голода, тупое и настойчивое, напомнило о себе. Она нашла у буржуйки крохотную, походную плитку, припасённые консервы, пачку гречки. Действия по приготовлению пищи были медитативными, почти ритуальными. Нарезать лук. Разогреть тушёнку. Сварить кашу. Простые, ясные шаги в мире, где всё остальное потеряло смысл.

Мысли возвращались к нему. К тому мальчику на берегу. К его крику «Лила!». К тому всепоглощающему горю, которое она, сама того не желая, вырвала наружу. Она не хотела причинять боль. Она просто… хотела понять. Теперь понимание обжигало, как тот выброс в парке.

Она ела одна, при свете той же серой лампы. И всё это время чувствовала его. Не физически. Он был снаружи. Но его присутствие ощущалось как холодное пятно на самом краю её восприятия — тяжёлое, угрюмое, не приближающееся и не удаляющееся. Он стоял где-то в ночи, в дожде, который начал стучать по старым стёклам, и зализывал раны в одиночестве, как и положено раненому волку.

Он вернулся глубокой ночью. Дверь открылась бесшумно. Он вошёл, залитый дождём, с мокрыми, тёмными волосами, прилипшими ко лбу. Его одежда была промокшей насквозь, но он, казалось, не замечал этого. Его лицо снова было спокойным. Не просто закрытым — опустошённым. Все эмоции, вся боль были выскоблены дочиста, оставив после себя лишь пустую, отполированную поверхность долга.

Он сбросил мокрое пальто, повесил его у печки. Увидел на столе миску с остывшей, но нетронутой гречкой с тушёнкой. Посмотрел на неё. Алиса сидела на топчане, не двигаясь, не зная, что сказать.

Без единого слова он подошёл к столу, сел и начал есть. Медленно, механически, без удовольствия. Просто как процесс пополнения ресурсов.

Тишина звенела. Она была гуще и тяжелее, чем до его ухода.

Когда он доел, отставил миску, он наконец заговорил. Не глядя на неё, уставившись в потухшую буржуйку.

— Лила была моей сестрой. — Голос был абсолютно ровным, пустым, как стены этой церкви. — Это было очень давно. У неё, как и у тебя, был дар. Слабый, но неуправляемый. Она видела сны, которые видели другие. Чувствовала их боль. Однажды… она не смогла отделиться. Её разум прорвало в Сон. Она стала дырой. Привлекала… внимание. — Он сделал небольшую паузу, но его дыхание оставалось ровным. — Я был молод. Только принял присягу. Мне поручили ликвидировать угрозу в моём родном секторе. Угрозу номер один.

Алиса перестала дышать. Сердце упало куда-то в ледяную бездну.

— Я нашёл её в саду нашего дома, — продолжил он тем же безжизненным тоном. — Она уже почти не была собой. Из неё сочились чужие кошмары, материализовались тени. Процедура Изоляции была невозможна — точка прорыва была в её сознании. Так близко к ядру личности… — Он замолчал, но Алиса уже всё поняла. — Я исполнил долг. Ликвидировал угрозу. Это был мой первый самостоятельный вызов.

В этих словах не было ни самобичевания, ни горькой гордости. Только факт. Холодный, неумолимый, ужасный факт.

Весь масштаб его существования обрушился на Алису. Не просто бессмертный солдат. Он был палачом, приговорённым казнить тех, кого должен был защищать. И он начал этот путь с собственной сестры. Ледяной ужас охватил её — не за себя. За него. За этого человека, который десятилетия, века, носил в себе эту пустоту, это выжженное место там, где когда-то было «Лила!».

Она посмотрела на его профиль, освещённый мерцающим светом. На абсолютно бесстрастное лицо. И поняла, что самая страшная боль — не та, что кричит. Та, что молчит так тихо, будто её вообще не существует.

Она нашла в себе силы спросить. Шёпотом, почти не надеясь на ответ.

— И… ты сделаешь со мной то же самое?

Он медленно повернул голову. Его глаза встретились с её. В них не было ни жалости, ни гнева, ни даже привычной ледяной оценки. Только тяжесть. Невыносимая тяжесть бесконечного долга, отмеренного веками.

— Да, — произнёс он.

Одно слово. Кристально чистое, без оправданий, без колебаний. В нём была вся правда его существования. Он был Стражем. Она — угрозой. Таков закон. Таков порядок, который он защищал ценой всего, включая собственную душу.

Алиса кивнула. Медленно. Ещё один вопрос замер на губах: «А если я научусь контролировать?» Но она его не задала. Ответ был в его пустых глазах, в истории Лилы. Надежды не было. Были только протокол, долг и тихая, вечная боль где-то глубоко внутри этого каменного человека.

Больше вопросов не было. Была только тишина, прерываемая стуком дождя в стекло, и осознание неминуемого конца, который носил имя Каин.

ГЛАВА 10: ПЕРВАЯ МИССИЯ: КЛАДБИЩЕ ЗАБЫТЫХ ОБЕЩАНИЙ

Её разбудил не свет, а тихий, но неумолимый толчок в плечо. Алиса открыла глаза в кромешной темноте логова. Фигура Каина, ещё более неосязаемая в предрассветном мраке, склонилась над ней.

— Вставать. Полевая работа.

Его голос был низким, лишённым сонной хрипоты. Он звучал так, будто он не спал вовсе. Может, так оно и было.

— Ты должна научиться ходить по краю, не падая. Одевайся. Тёплое.

Он бросил на топчан клубок тёмной ткани. Это оказались плотные штаны из грубой шерсти и свитер, явно мужские и слишком большие для неё, но чистые и сухие. Рядом стояли стоптанные, но крепкие ботинки на толстой подошве — тоже не её размер, но с парой дополнительных носков можно было обойтись.

Пока она одевалась, он собирал снаряжение у стола. Ничего лишнего. Каин протянул ей что-то холодное и тяжёлое. Это был амулет на простом кожаном шнурке — полированный чёрный камень, оправленный в тусклое серебро с выгравированными по ободку теми же угловатыми символами, что и на его медальоне.

— Надень. На шею. Он будет глушить твой эмоциональный фон. Как шумоподавитель. — Он посмотрел ей прямо в глаза, и взгляд его был суров. — Но не навсегда. Чем сильнее твои эмоции, тем быстрее он перегреется и треснет. Держи себя в руках. Любая вспышка — сигнал для всего, что здесь обитает.

Амулет лежал на груди холодной, неприятной тяжестью. Как камень на могиле.

Они вышли в предрассветный час, когда ночь уже не была ночью, а день ещё не решился родиться. Воздух был сырым, пронизывающим. Каин вёл её не по улицам, а по каким-то тропам за оградой кладбища, через овраги, заросшие колючим кустарником. Он двигался бесшумно, и она едва поспевала, спотыкаясь в чужих ботинках.

Целью оказалось старое, заброшенное кладбище на самом краю города. Не то, что у церкви, а более древнее, почти полностью поглощённое лесом. Ограда рухнула, памятники покосились, поросли мхом и лишайником. Над землей стелился густой, молочный туман, скрывающий всё дальше десятка шагов.

— Это «место силы», — тихо произнёс Каин, остановившись у пролома в каменной ограде. — Вернее, место тонкого мира. Завеса здесь… изношена. Прохудилась от времени и эмоций. — Он обвёл рукой потемневшие кресты и склепы. — Здесь похоронено много невыполненных обещаний. Обещаний вернуться, простить, любить, сказать важные слова. Мёртвые их не исполнили. А энергия этих нереализованных намерений осталась. Она притягивает слабых сущностей из Сна. Паразитов. Плакальщиков.

Он повернулся к ней.

— Твоя задача — пройти через кладбище до северной стены. По центру. Ощутить «давление» Завесы. Отличить фоновый шум от направленного внимания. И не привлечь к себе никого.

— А ты? — спросила Алиса, чувствуя, как амулет на груди начинает слегка теплеть, будто впитывая её зарождающийся страх.

— Я буду сзади. Наблюдать. Вмешаюсь, только если будет критично. — Его взгляд был неумолим. — Это не игра. Это первая проверка твоего контроля. Если не справишься… значит, Изоляция на Утёсе — единственный гуманный вариант. Для всех.

Он шагнул в сторону, растворившись в тумане так мгновенно и бесшумно, будто его и не было. Алиса осталась одна перед проломом, за которым лежало царство тумана, тишины и невыполненных клятв.

Она сделала шаг внутрь.

Тишина здесь была иной. Не мирной, а глухой, поглощающей звук. Давление изменилось — не физически, а как будто на её кожу легла тонкая, невидимая плёнка, слегка сопротивляющаяся каждому движению. Это и была Завеса. Тонкая, как паутина, и прочная, как сталь — но здесь протёртая до дыр.

Амулет на груди начал ощутимо греть кожу. Через его глушащий барьер начали пробиваться… обрывки. Не мысли. Чувства. Вспышка острой, сладкой печали (он так и не принёс тех цветов, которые обещал). Волна тяжёлого, гложущего сожаления (она так и не сказала «прости»). Лёгкое, но постоянное чувство вины (обещал навестить, но всё время находились дела).

Она шла по заросшей тропинке между могил. Туман колыхался. И в нём начали проявляться фигуры. Неясные, полупрозрачные, как плёнка на воде. Они не были призраками в классическом смысле. Это были отпечатки. Эмоциональные фотографии, оставленные умирающими. Старик, смотрящий в пустоту с выражением бесконечной усталости. Молодая женщина, протягивающая руку к несуществующему ребёнку.

Алиса старалась дышать ровно, как учил Каин. Наблюдать. Не вовлекаться. Амулет пылал теперь как уголёк.

И тогда она увидела её. Фигуру у развалин маленькой часовни. Старушку в полупрозрачном платье, сидящую на обломке плиты. Она была чётче других. Её черты можно было разглядеть: морщинистое лицо, добрые, но грустные глаза. Она смотрела куда-то в сторону, а её губы шептали одно и то же, снова и снова:

— Антоша… Антоша, я ждала… я так и не рассказала тебе…

Имя, полное такой нежности и такой щемящей боли, что у Алисы сжалось сердце. Старушка повернула голову. Их взгляды встретились. В мутных, неземных глазах старушки вспыхнула искра чего-то похожего на надежду. Она медленно, дрожащей рукой, протянула её к Алисе.

— Девочка… ты видишь меня? Скажи ему… скажи Антоше…

Жалость, острая и всепоглощающая, ударила в Алису. Она забыла про инструкции, про амулет, про угрозу. Она увидела не сущность Сна, а одинокую, потерянную душу. Её собственная рука, движимая чистейшим порывом сострадания, потянулась навстречу.

Пальцы почти соприкоснулись.

Амулет на её груди издал резкий, сухой треск, как лопнувшее стекло.

Чёрный камень рассыпался на мелкие кусочки, серебряная оправа погнулась. И сразу же, как плотина, рухнувшая под напором, на Алису обрушился эмоциональный шквал. Не одинокое сожаление старушки. Все невыполненные обеля, вся боль, вся тоска кладбища хлынули в неё единым, оглушительным, душераздирающим воем. Она вскрикнула, упав на колени, схватившись за голову.

Туман вокруг неё взбурлил. Полупрозрачные фигуры, до этого пассивные, вдруг повернулись к ней единым движением. В их глазах вспыхнул не голод, а отчаяние, искажённое завистью к живому, к тому, кто может чувствовать так ярко. Они поплыли к ней — Плакальщики, привлечённые вспышкой чистого, незащищённого сострадания. Их было десятки. Руки-щупальца протягивались, чтобы коснуться, чтобы впитать эту боль, чтобы утянуть её с собой в мир вечного «что если».

Из тумана, как чёрный смерч, врезался Каин. Он не кричал. Он просто появился между ней и наступающими сущностями, и в его руках уже горели те самые лезвия из сгущённого мрака. Он не стал их рубить. Он взревел.

Звук был нечеловеческим. Низким, рвущимся, полным такой сконцентрированной, ледяной ярости и власти, что воздух затрепетал. Плакальщики замерли, попятились, их формы заколебались.

Каин оглянулся на неё на миг. Его лицо было искажено не гневом на неё, а чисто оперативной яростью на ситуацию. В его глазах горело одно: провал.

— Беги к воротам! — проревел он, и его голос перекрыл вой ветра, поднявшегося из ниоткуда. — По той тропе! Не оглядывайся!

Он развернулся и бросился на ближайших Плакальщиков, не убивая, а отвлекая, сшибая с пути, создавая шум и хаос, чтобы оттянуть их от неё.

Алиса вскочила. Ноги подкосились, но инстинкт самосохранения, подстёгнутый его приказом, оказался сильнее. Она побежала, спотыкаясь, падая, поднимаясь. За спиной слышались звуки битвы — не клинков, а сдавленных взрывов, визга разрываемой ткани реальности, того ледяного рёва, который издавал Каин. И сквозь это — вой ветра, который теперь звучал как плач тысячи потерянных душ.

Она не оглядывалась. Она бежала сквозь туман, к тёмному пролому в стене, который был теперь единственным маяком в этом кошмаре из жалости и боли. С каждым шагом она понимала одну простую вещь: её сострадание было слабостью. А в мире, где она теперь оказалась, слабость убивает. Не только тебя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.