Корень жизни
Амирджон Абдухамидов

Редактор Алина Бекетова

© Амирджон Абдухамидов, 2026

ISBN 978-5-0068-8273-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Иногда жизнь человека похожа на корень.

Корень – словно дитя, которое нуждается в помощи. Словно плачущий мальчишка, потерявший своих родных. Он сидит посередине дороги, смотрит вокруг и не может представить, где он, кто он, и что он здесь делает?

Корень – это живой сад, но без плодов – он дает их только тогда, когда вырастет. Корень не может расти сам по себе, как и мальчишка, потерявший родителей, который не может мыслить, и даже убегать от того, что видит вокруг себя.

Корень – словно слепой человек – растет там, где ему лучше дышать, где ему по дороге ничего не мешает. корень, ищущий свой ответ.

Корень ни о чем не думает, кроме как расти и давать нам свои плоды. Но именно этот корень дает улыбку мальчишке с помощью своих плодов.

Корень нуждается в нашем понимании и заботе. Он не может сказать ни слова, но он будет ждать сколько угодно, пока человек ни принесет ему воды. И свою благодарность он принесет в виде плодов.

Глава 1

Золотая пыль и вселенная в глазах

Тот день, последний день прежней жизни Ричарда и Элизабет, был соткан из особенного света. Не из ослепительных лучей, а из золотой пыли, что висела в воздухе, смягчая контуры зданий, превращая обычную улицу в подобие старой, драгоценной фотографии. Воздух был теплым, сладким от запаха нагретого асфальта и далеких цветущих лип.

Элизабет вышла из здания банка, поправив шляпку с легкой вуалью. Она собиралась было взять Ричарда под руку, как вдруг ее взгляд, скользнув мимо сверкающих капотов автомобилей, уперся в неподвижную точку. На обочине, у тротуара, сидел мальчик. Сидел не так, как сидят уставшие дети. Он был свернут в клубочек, поджав ноги, его лоб покоился на коленях, а руки обхватывали голову, словно защищаясь от невидимого гула мира.

Она замерла. Не из-за жалости – жалость была бы простым чувством. Ее поразила совершенная тишина, исходящая от этой маленькой фигурки. Тишина посреди городского грохота была громче сирены.

– Ричард, – ее голос был чуть громче шепота, но он заставил мужа обернуться. – Посмотри.

Ричард, только что говоривший что-то о курсе акций, обернулся. Его взгляд, привыкший выхватывать суть из финансовых отчетов, наткнулся на эту живую загадку. Он не увидел проблемы. Он увидел факт. Одинокий ребенок. Но в следующее мгновение, когда Элизабет уже пошла вперед, красное шелковое платье мелькнуло, как капля крови на золотом полотне дня, с ним случилось нечто.

Он последовал за женой. Элизабет, не боясь испачкать платье, опустилась на корточки, оказавшись с мальчиком на одном уровне.

– Привет, – сказала она так, будто боялась разбудить кого-то. – Ты потерялся?

Мальчик медленно, с огромным усилием, поднял голову. И Ричард, смотрящий сверху, увидел его лицо. Не грязное, не искаженное плачем. Застывшее. А в центре этого застывшего лица – глаза. Большие, серые, влажные от невыплаканных слез. И в этих глазах…

Позже, много лет спустя, пытаясь объяснить самому себе тот миг, Ричард находил лишь сравнение с космосом. Это была чистая, незамутненная вселенная. Бесконечность, в которой плескались отражения проезжающих машин, клочка неба и ее, Элизабет, склонившейся над ним. В этой вселенной не было страха. Была глубокая, непонятная тоска по чему-то утраченному, чего он даже не мог назвать.

Именно в эту вселенность Ричард и провалился. В его собственном, выверенном до минуты мире, где каждый шаг был расчетом, а каждое чувство – контролируемым инструментом, возникла трещина. Широкая, зияющая. И сквозь нее хлынул поток чего-то абсолютно иррационального, сильного, как прибой.

Он услышал, как Элизабет что-то говорит мальчику – нежные, успокаивающие слова. Но его собственные мысли звучали внутри громче:

«Зачем он здесь? Кто его оставил? Социальная служба, полиция… это займет часы, дни… У меня совещание в пять…»

Но эти деловые, разумные мысли тонули, как щепки, в новом чувстве. Странное, мистическое чувство, будто он смотрит не на чужого ребенка, а на часть самого себя, отколовшуюся и забытую много лет назад на этой самой дороге.

И тогда, без всякого внутреннего диалога, без спора между разумом и сердцем, в самой глубине его существа вспыхнула и утвердилась простая, неоспоримая истина. Она пришла не словами, а цельным, готовым знанием:

Он наш. Мы заберем его.

– Да, – сказал Ричард вслух, и это короткое слово прозвучало с такой несокрушимой твердостью, словно он скреплял им договор с самой судьбой. – Заберем его.

Элизабет обернулась, и в ее глазах он увидел не вопрос, не удивление. Он увидел благодарность. Благодарность за то, что он не просто согласился с ней, а увидел то же самое. Увидел не проблему, а судьбу.

Мальчик, услышав этот твердый мужской голос, впервые оторвал взгляд от Элизабет и посмотрел на Ричарда. И в его вселенную-взгляд вошел новый объект: высокий мужчина в безупречно белом костюме, стоящий прямо и смотрящий на него не свысока, а как на равного. Как на того, чье присутствие в этом мире теперь имеет значение.

Так начиналась новая жизнь. Для всех троих.

Мальчика назвали Оскаром. Имя выбрала Элизабет, перелистывая старый том скандинавских саг. «Божье копье» – так оно переводилось. «Сильный и смелый». Ричард кивнул: «Пусть будет копьем, которое пробьет себе путь. Но рукоятью ему будем мы».

Первые дни в особняке на холме Оскар напоминал не ребенка, а маленького лесного духа, забредшего в мир людей. Он не плакал по ночам, не просил невозможного. Он молча наблюдал. Его карие вселенские глаза, теперь чистые и вымытые, впитывали все: мерцание хрустальной люстры, узор на персидском ковре, как двигаются тени по стенам библиотеки по вечерам.

Элизабет, психолог по образованию, поняла главное: ему нужен был не просто кров, а космос, в котором есть законы, ритм, предсказуемость. И она создала для него этот космос.

Утро начиналось с того, что Оскар просыпался от того, что в щель под дверью заползала полоска солнечного света и запах. Сначала – кофе, горьковатый и бодрящий. Потом – сдобные, маслянистые нотки круассанов, которые пекла Меган. Он лежал, прислушиваясь к тихим шагам в доме, и ждал главного момента. Стук в дверь, легкий, как прикосновение бабочки.

– Оскар, солнышко, пора вставать, – голос Элизабет был теплым, как тот самый солнечный зайчик на полу.

Он выходил в столовую, и его встречал ритуал завтрака. Не просто еда. Ричард, уже вернувшийся с утренней пробежки, читал газету, но всегда откладывал ее, когда Оскар садился. Они не говорили много. Ричард мог спросить: «Что снилось?» или «Куда полетит сегодня твоя игрушечная птица?». Это были ключи, которые Ричард давал ему, чтобы тот учился формулировать свой внутренний мир.

После завтрака Элизабет брала его за руку и вела в сад. Это была ее империя. Царство Алых Роз. Она не просто выращивала их. Она служила им.

– Смотри, Оскар, – говорила она, останавливаясь у куста с бархатными, темно-красными бутонами. – Эта роза сегодня раскроется. Видишь, как лепестки уже трепещут, будто сердце бьется? Она набралась сил за ночь. И теперь дарит свою красоту миру. А мир в долгу не останется. Пчела принесет ей весть с другого цветка, ветер разнесет ее аромат, а мы… мы будем любоваться. Это и есть обмен. Самая честная сделка на свете.

Оскар слушал, широко раскрыв глаза. Он видел, как ее тонкие, изящные пальцы с нежностью поправляли ветку, смахивали пылинку с листа. Это не была работа. Это была беседа.

– Ради любви к одной розе, – говорила она ему, а он, кажется, понимал это всем своим существом, – садовник становится хранителем тысячи цветов. Потому что твоя любовь к одному учит тебя видеть и ценить все остальное.

Ричард дарил другое чувство – абсолютной защищенности. Его белые костюмы, его безупречная осанка, его спокойный, размеренный голос – все это было для Оскара внешним проявлением порядка. Если отец в белом, значит, во вселенной все на своих местах, значит, ни один демон хаоса не посмеет сунуться в их дом. Оскар бессознательно пытался подражать: ходил на цыпочках, старался не пролить сок на скатерть, часами мог сидеть с прямой спиной. У него, конечно, не получалось. Штанишки вечно были в пятнах от травы, земля с цветочной клумбы, куда он залез за мячиком, украшала его коленки, а следы от липких пальцев оставались на всем, до чего он дотрагивался.

И тогда появился Бобик. Огромный, лохматый сенбернар, похожий на добродушного медведя. Их первая встреча была катастрофой. Оскар, увидев этого пестрого великана, в ужасе забился в угол. Бобик, решив, что это новая игрушка, радостно повалил его на пол и принялся вылизывать все лицо, от ушей до подбородка, громко постанывая от счастья. Оскар сначала захлебывался, потом, сквозь страх и слюнявую завесу, услышал хриплый, довольный звук и почувствовал тепло огромного, преданного существа. Он рассмеялся. Это был первый по-настоящему громкий, животный смех в этом доме. С тех пор Бобик стал его немой, пушистой тенью. Пес не просто играл с ним. Он ложился тяжелой головой ему на колени, когда мальчику было грустно, и вздыхал так глубоко, что, казалось, вбирал в себя всю его тоску. Это была его собачья психотерапия.

А была еще Кияра. Умная, циничная и независимая рыжая кошечка персидских кровей. Она терпеть не могла бесцеремонности, но почему-то избрала Оскара. Каждую ночь она запрыгивала к нему в кровать, устраивалась комочком у ног и заводила свой мотор – тихое, мерное мурлыканье, которое было первой естественной колыбельной в жизни мальчика. Под этот звук сходили на нет последние остатки ночных страхов. Кияра была символом домашнего, замкнутого, самодостаточного счастья.

Однажды вечером, когда Элизабет укладывала его спать, поправляя одеяло, Оскар задал вопрос, который зрел в нем давно.

– Мам, а что значит любить?

Она не ответила сразу. На ее лице появилась та самая улыбка, которая, казалось, освещала комнату изнутри, делая свет лампы мягче, а тени в углах – менее густыми. Она села на край кровати, взяла его маленькую руку в свои и обхватила ладонями, словно согревая птенца.

– Любовь… – начала она, и ее голос стал тихим, почти шепотом, создавая пространство для тайны. – Это когда ты не спишь ночами, прислушиваясь к дыханию другого человека. И знаешь, что это дыхание – самый важный звук на свете. Звук жизни, которую ты взял под свою охрану. Это когда ты готов отдать последний кусок хлеба, последний глоток воды, потому что его голод и его жажда для тебя больнее собственных. Это… – она наклонилась ближе, и ее глаза смотрели прямо в его вселенную, – это не спать по ночам, чтобы он спал крепко. Чтобы ни одна тень, ни один страх не посмели подкрасться к его кроватке.

Оскар слушал, завороженный. Он не просто понимал слова. Он чувствовал их смысл кожей. Он чувствовал это в ее руках, сжимающих его ладонь. В ее взгляде, который был крепостью и колыбелью одновременно.

– Мам, – прошептал он, потянувшись к ней, – я тебя люблю, ты моя Вселенная, ты моя жизнь. Я безумно рад, что именно ты моя любимая мамочка.

Он сказал это ей прямо в ухо, как самую большую тайну, которую можно доверить только ей.

Она прижала его к себе, и в ее объятиях пахло розами и чем-то еще, что навсегда останется для него синонимом слова «дом».

– И я тебя, солнышко мое. Бесконечно. Ты наполнил наш дом счастьем и радостью.

Спустя годы взрослый Оскар будет вспоминать этот момент не как детский лепет, а как главный урок своей жизни:

«…Она дала мне определение не абстрактного чувства, а материнской любви. Любви-фундамента, любви-жертвы, любви-хранительницы».

И в один из таких вечеров, когда Кияра уже мурлыкала у его ног, а в доме стояла благословенная тишина завершенного дня, в голове юного Оскара, уже начавшего читать книги из библиотеки отца, родились его первые, наивные и потому бесконечно честные строки. Он не записал их тогда. Они жили в нем, как жила в нем эта новая, обретенная жизнь:

Под прекрасную ноту души

Пью я своё красное вино,

Ополченный своими мыслями.

Думаю, насколько я безупречный

Он еще не знал, что безупречность – это не отсутствие пятен на одежде. Это состояние души, которая чувствует себя дома. А его душа, наконец, начала чувствовать себя именно так.

Глава 2

Мосты и пропасти

Годы в особняке на холме текли, как вода в ручье у садовой ограды – ровно, прозрачно, напевая свою тихую песню. Оскар рос, впитывая мир, созданный Ричардом и Элизабет, как молодое дерево впитывает солнце и дождь. Но с приходом юности в его душу, ту самую вселенную в миниатюре, начали проникать тени сомнений.

Ричард, его «Белый Конек», оставался для него недосягаемым идеалом, маяком в мире взрослых правил. Но иногда этот маяк светил слишком ярко, ослепляя, а не указывая путь. Отец учил его не просто бизнесу. Он учил его архитектуре жизни.

Однажды за ужином, застав сына за попыткой взять самое красивое, глянцевое яблоко из вазы, Ричард мягко, но твердо остановил его руку.

– Позволь мне выбрать для тебя, Оскар.

– Но почему? – в голосе восемнадцатилетнего юноши впервые прозвучал вызов, легкая, но отчетливая нотка бунта. – Оно же идеальное!

Ричард взял в руки другое яблоко – меньшее, с легкой шероховатостью и едва заметным румянцем с одного бока.

– Идеальное – часто искусственное, сын. Настоящая красота, как и настоящая сила, не боится быть несовершенной. Она не нуждается в лаковой упаковке. Она – в сути. – Он повертел яблоко в пальцах. – Вот это выросло на старой яблоне в нашем саду. Его ели птицы, его касался ветер, его форма искажена борьбой за свет. Но вкус… попробуй.

Оскар с недоверием взял яблоко, откусил. Кисло-сладкая, хрустящая плоть, взрыв аромата, наполненного солнцем и памятью о дожде… Это был вкус реальности. Грубой, неидеальной, но бесконечно богатой.

– Ты учишь меня не выбирать, – тихо сказал Оскар, доедая яблоко. – Ты учишь меня видеть.

– Именно, – кивнул Ричард, и в его глазах Оскар увидел редкую вспышку гордости. – Видеть суть за формой. Видеть историю за фасадом. Видеть душу за словами. Это единственный навык, который отделяет руководителя от клерка, а человека – от марионетки.

Этот урок Оскар принял, но он же стал источником его первой внутренней бури. Если нужно видеть суть, то почему он не может применить это к самому себе? К своим желаниям? Почему судьба, которую для него проектирует Ричард, кажется такой безупречной, но при этом… чужой?

В эти дни смятения в его жизнь, как яркая вспышка, ворвалась Ангелина. Не девушка – явление. Их встреча у зубного врача была не просто медицинской процедурой. Это было падение в иное измерение.

Боль от зуба, тупая и навязчивая, была лишь фоном для той, другой, незнакомой боли – боли тоски по чему-то незнакомому. Он сидел в холле, и мир сузился до пульсации в челюсти и тумана в голове. Он думал о словах отца. О том, как обманывает внешний лоск. И в этот момент дверь открылась.

Она вышла, и время остановилось.

Это была не просто красивая девушка в белом халате. Это было воплощение спокойствия. В ее движениях, в ее низком, мелодичном голосе, в самом воздухе вокруг нее не было суеты, страха или фальши. Она была как чистый источник в жаркий день. Ее красота не ослепляла, как ослепляли глянцевые обложки. Она исцеляла. Ее руки, уверенные и нежные, касались его лица, и боль отступала не от укола, а от самого факта ее сосредоточенного, профессионального внимания.

Когда она, закончив, выписала рецепт и на том же листке, четким почерком, написала свой номер «на случай осложнений», Оскар почувствовал не прилив надежды, а жуткую, сладкую панику. Этот клочок бумаги был не приглашением. Он был зеркалом, в котором он увидел свое отражение: юноша, чья жизнь расписана по пунктам, столкнулся с живым, дышащим чудом, которое в эти правила не вписывалось.

Он вышел из клиники, и город вокруг зазвучал по-новому. Звон трамваев стал музыкой, свет фонарей – волшебным сиянием. В его голове, обычно занятой формулами и отцовскими наставлениями, зазвучали иные строки, рожденные хаосом новых чувств:

Для чего придуманы звезды?

Может, это кому то нужно?

Может, кто то их зажигает?

А я ошибаюсь…?

Он ошибался? Была ли Ангелина той самой звездой, зажженной для него? Или это лишь игра его воспаленного одиночеством воображения? Он не знал. Он знал лишь, что в его упорядоченный мир ворвалась стихия, и он был к ней не готов.

Если Ангелина была далекой, сияющей звездой, то Алина была… землей. Твердой, надежной, иногда неудобной, но всегда присутствующей.

Оскар учился с Алиной в одном университете. Она была все той же – дерзкой, язвительной, с острым умом, который был куда опаснее ее внешней хрупкости. Она видела его насквозь. Видела его поиски, его метания между долгом перед отцом и смутными порывами души.

Однажды, застав его в университетской библиотеке она уселась рядом без приглашения.

– Философствуешь? – спросила она, и в ее голосе не было насмешки. Была усталая нежность.

– Просто читаю, – буркнул Оскар, чувствуя, как под ее взглядом его внутренний мир становится уязвимым, как рана.

– Знаешь, что я думаю? – она откинулась на спинку стула, глядя в высокие окна. – Ты идешь по дороге, которую тебе проложили. Идешь и не смотришь по сторонам, боясь свернуть не туда. А судьба твоя уже стучится в дверь. Но ты так занят тем, как бы не ошибиться в выборе двери, что не слышишь стука.

Она говорила загадками, но в этих словах была горькая правда. Он хотел ответить, отшутиться, но не смог. Он лишь смотрел на нее, на эту странную девушку, которая всегда была рядом, всегда знала, что сказать, чтобы ранить или исцелить, и которая смотрела на него с таким… пониманием. С пониманием, которое было ему почти страшно.

И в этот момент, глядя на ее профиль, освещенный вечерним солнцем, он вдруг осознал с пронзительной ясностью:

«Она ждет. Все эти годы она просто ждет, когда я перестану смотреть на небо и увижу, что стоит рядом».

Мысль была настолько неожиданной и пугающей, что он тут же отогнал ее. Нет. Алина – друг. Сложный, колючий, но друг. Не более. Его сердце (или то, что он считал сердцем) было занято сияющим призраком Ангелины.

Но где-то в глубине, в том самом месте, откуда рождались его стихи, уже жило смутное знание:

Идёшь ты и не понимаешь, куда…!?

В то время тебя ждет за дверью судьба.

И мысли твои лишь о том, как судьбу обхитрить,

Но скоро получится ли изменить…?

И только душа всегда терпит…

Его душа терпела разлад. Разлад между долгом и мечтой. Между яркой, но далекой звездой и тихой, но близкой землей. И он не знал, что выбор, который ему предстоит сделать, разорвет не только его жизнь, но и жизни тех, кто его любил.

Кульминацией этой внутренней борьбы стал разговор с Ричардом накануне отъезда в Кабан. Отец вызвал его в кабинет – святая святых, место, где принимались судьбоносные решения.

– Оскар, – начал Ричард, обводя взглядом полки с книгами, модели мостов и портрет молодого Баттонсона. – Ты едешь не просто на стажировку. Ты едешь брать свой мост. Мост между тем, чему я тебя научил, и твоим собственным будущим. Баттонсон… – он сделал паузу, подбирая слова, – человек сложный. Его методы… отличны от моих. Но у него есть то, чего нет у меня: беспредельная, почти хищная вера в силу амбиции. Научись у него этому. Но, сын… – Ричард встал из-за стола и подошел к окну, глядя на свой сад, – не потеряй корни. Не потеряй то, что позволяет тебе отличать мост, который соединяет, от моста, который ведет в пропасть.

– Я постараюсь, отец, – сказал Оскар, и в его голосе звучала неподдельная, юношеская тревога.

Ричард обернулся. В его глазах, обычно таких ясных, мелькнула тень – не сомнения в сыне, а знания о чем-то, чего Оскар еще не ведал.

– В Кабане… будь осторожен не только с деловыми предложениями. Будь осторожен с… предложениями сердца. Там все не то, чем кажется. Даже самые красивые цветы могут вырасти на отравленной почве.

Это было все, что он сказал. Но этих слов Оскару хватило, чтобы почувствовать ледяной ветерок страха. Отец, всегда такой прямой, говорил с ним аллегориями. Как будто предупреждал о ловушке, но не мог назвать ее прямо.

Выйдя из кабинета, Оскар чувствовал себя не героем, отправляющимся на завоевание мира, а пешкой, которую только что передвинули на доске чужой игры. Игра, правила которой он не знал.

Именно в таком состоянии – смятенном, полном предчувствий и тоски по уходящей, простой жизни – он столкнулся с Алиной на рынке. Столкнулся буквально. И этот случай стал не встречей, а развязкой, которую он сам, слепой и глухой, готовил все эти годы.

Глава 3

Разлом, Земля и звезды

Вечер накануне отъезда был не временем суток, а состоянием вещества. Воздух в комнате Оскара сгустился до консистенции сиропа, каждое движение в нем требовало усилия. Он стоял перед открытым чемоданом – гладкой, кожаной пропастью – и смотрел на вещи, которые Меган с обычной своей безупречной аккуратностью разложила на кровати. Каждая рубашка, каждый носок был не просто предметом. Это были артефакты его прежней жизни. Сложить их в чемодан означало признать: эта жизнь закончена. Его руки двигались медленно, почти ритуально, будто он хоронил самого себя.

Беспокойство, о котором он говорил отцу, кристаллизовалось теперь в физический симптом – тупую, ноющую боль под ложечкой, пустоту, которая, казалось, высасывала из него все тепло. Он забывал что-то. Что-то важное, как забывают выключить газ или сказать самое главное слово. Это было похоже на то чувство, когда просыпаешься от кошмара и несколько секунд не можешь вспомнить, где ты, но знаешь, что случилось что-то ужасное.

Инстинкт самосохранения вытолкнул его из дома. Он не пошел к Фридриху – тот уже стал призраком, тенью на окраине его сознания. Оскар просто брел. Без цели, без маршрута, по улицам своего детства и юности, пытаясь впечатать в плоть памяти каждый знакомый силуэт: старую аптеку с витражом, почту с часами, которые всегда отставали на пять минут, липу у дома миссис Клэр, которая весной заливала весь квартал густым, пьянящим ароматом. Он прощался. И это прощание было мучительным, как отрывание части плоти. Он хотел закричать, чтобы время остановилось, чтобы этот вечер, эта его последняя вечерняя прогулка по родному городу, длилась вечно.

И тогда он увидел ее.

Она выходила из дверей маленького гастронома «У фонтана» – заведения, известного своим домашним квасом и пирогами с вишней. В каждой руке у нее болталась тяжелая сетчатая сумка, набитая, судя по форме, банками и бутылками. Она не была той Алиной, которую он помнил – дерзкой, летящей, всегда готовой к словесной дуэли. Она шла, слегка сгорбившись под тяжестью ноши, и это новое, непривычное сгибание ее прямой, всегда вызывающе прямой спины, поразило его больше всего. Лицо ее в косых лучах заходящего солнца было невыразимо усталым и серьезным. Она выглядела не как девчонка-одноклассница, а как женщина, несущая свой груз домой. В этой простой, бытовой сцене было столько внезапной, зрелой реальности, что его сердце екнуло, словно споткнулось.

– Алина? – его голос прозвучал хрипло, неуверенно, будто он окликал призрак.

Она вздрогнула, подняла голову. И в ее глазах, встретившихся с его, не было ни радости, ни привычной колкости, ни даже удивления. Там была глубокая, бездонная усталость, а под ней – что-то другое. Тихая, натянутая как струна решимость. Предгрозовое затишье.

– Оскар, – просто сказала она. Не воскликнула. Констатировала. Констатировала факт их встречи здесь, на этом самом тротуаре, вымощенном булыжником еще при ее деде, в этот самый вечер, когда все в его жизни было уже предрешено, упаковано и готово к отправке.

Он почувствовал неловкость. Ему захотелось сбросить напряжение, вернуть их в безопасное русло легкого, ничего не значащего флирта, взаимных подначек, за которыми можно было спрятаться.

– Эй, а как же поздороваться сначала? – он попытался улыбнуться, но улыбка получилась кривой, натянутой.

Шутка повисла в воздухе и разбилась о каменную серьезность ее лица. Она даже не дрогнула. Она медленно, с каким-то почти ритуальным достоинством, опустила обе сумки на землю. Звякнули бутылки. Затем она выпрямилась во весь свой невысокий рост и посмотрела на него. Не свысока. Снизу вверх. Но в этом взгляде снизу вверх была такая сила, что Оскару захотелось отступить.

– Давно не виделись, – сказала она. Но это была не констатация. Это был упрек. Тихий, беззвучный, но от этого еще более страшный.

Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Что-то было не так. Ужасно не так.

– Алина, что с тобой? – спросил он, и в его голосе прозвучала неподдельная тревога. Не за нее. За ту хрупкую, знакомую реальность, которая сейчас, здесь, на его глазах, давала трещину.

Она не ответила сразу. Она смотрела на него, и в ее глазах, казалось, проносились целые годы – все те годы, что он предпочитал не видеть. Видеть ее настоящую. Видеть то, что всегда лежало на поверхности, но было для него невидимо, как воздух.

– Как объяснить, – начала она, и ее голос был тихим, но не слабым. Он был низким, грудным, полным какой-то невысказанной горечи и силы. – Как объяснить эту нежную любовь к тебе, вросшую в мое сердце корнями?

Оскар почувствовал, как земля уходит из-под ног. Слово «любовь», брошенное ею так прямо, без предисловий, без флирта, ударило его. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, остановить это безумие, но она не дала ему. Она изливалась. Слова лились не как признание, а как исповедь, долго хранимая и теперь вырвавшаяся наружу с силой прорвавшей плотину воды.

Она говорила. Говорила о том, как с первого школьного дня его тихая, немного отстраненная улыбка стала для нее точкой отсчета. Как она, всегда такая громкая и дерзкая, училась участвовать в школьных спектаклях и дебатах только для того, чтобы он посмотрел на нее. Как она ненавидела и обожала его философские вздохи, его поклонение отцу, его слепоту ко всему, что было рядом. Она говорила о своей душе – дикой, страстной, не желающей смиряться, – и о том, что всю эту дикую, страстную жизнь она почему-то связала с ним.

– Я не смиряюсь, Оскар! – в ее голосе впервые прорвалась дрожь, но не от слабости, а от накала чувства. – Когда во мне говорит страсть, я не давлю ее! Я позволяю ей рвать меня на части! Я хочу – кричу, хочу – плачу, хочу – молчу! Я живу! По-настоящему! И вся эта жизнь… вся она уже столько лет имеет твое лицо!

Она не плакала. Она пылала. Стоя на сером тротуаре, с опущенными сумками у ног, в простом платье, она была подобна пророку, возвещающему страшную и прекрасную истину. Истину о себе. И о нем.

Оскар слушал, и внутри у него все обрывалось и пустело. Это было не то романтическое, сладкое смятение, которое вызывала в нем мысль об Ангелине. Это было что-то громадное, древнее и требующее ответа. Ее любовь не была вопросом. Она была данностью. Фактом, который существовал помимо его воли, много лет, и который она теперь, наконец, выложила перед ним, как выкладывают на стол все свое состояние, – с вызовом и беззащитностью одновременно.

Он был банкротом. У него не было, чем расплатиться. В его кармане лежал номер Ангелины – тонкая бумажка, символ его возвышенной, но такой далекой мечты. А перед ним стояла реальность. Грубая, требовательная, живая.

– Алина… – его голос сорвался. – Я… я люблю другую.

Слова вышли плоскими, тупыми, предательскими. Он сказал их, и сам почувствовал всю их низость. Он сравнил ее многолетнее, выстраданное чувство с мимолетным впечатлением, с красивым образом.

Она не зарыдала. Не стала кричать. Она лишь спросила, и в ее голосе была ледяная, пронзительная ясность:

– Кто она?

– Ангелина, – выдохнул он, и это имя, такое прекрасное, прозвучало здесь, среди запаха пирогов и пыли, как кощунство.

Она кивнула. Один раз. Коротко. Как будто получила подтверждение давней, худшей догадке. И в этом кивке было больше достоинства и боли, чем в любой истерике.

– Значит, уходишь к ней? – ее голос стал пустым, выветренным.

– Нет, я еду по работе, к Баттонсону…

– Но она же там?

Этот простой, детский вопрос пригвоздил его к месту. Да. Ангелина была там, в точке его прибытия, в мире его будущего. Алина оставалась здесь, в точке исхода, в мире его прошлого. Он разрывал не просто любовный треугольник. Он разрывал самую ткань своей жизни, и Алина была самой прочной, самой живой нитью в этой ткани.

И тогда случилось то, чего он не ожидал. Неожиданно для самой себя, Алина, вся в внутреннем огне и наружном льду, произнесла строчки, которые, казалось, висели в воздухе между ними все эти годы:

Зачем ты просишь простить тебя?

Мои демоны сильнее власти моей?

Я стал настолько уязвимым,

Даже не пахнет запахом доверия.

Мой лучик света не в твоих руках!

Запомни, все в моих руках.

Она произнесла это не как поэзию. Она выстрелила этими словами. Каждое – как обвинение. «Мои демоны сильнее власти моей» – это была она, его дикая, неукротимая Алина. «Я стал настолько уязвимым» – это был он, Оскар, слепой и глухой. «Запомни, все в моих руках» – это был ее последний, отчаянный акт самоутверждения перед тем, как все рухнет.

Она взяла свои сумки. Плечи ее, всегда такие прямые и неуступчивые, слегка, почти незаметно ссутулились, приняв на себя весь невыносимый груз этой неразделенности, этой безответной верности. Она не бросилась бежать. Она просто медленно, тяжело развернулась и пошла. Ее яркое, летнее платье в горошек, такое неуместное в этой трагедии, будто выцвело на глазах, растворившись в серых сумерках наступающего вечера.

Оскар стоял. Казалось, прошла вечность. Он смотрел в ту сторону, где она скрылась, и чувствовал не боль, не горе, не раскаяние. Он чувствовал ледяную, всепроникающую пустоту. Пустоту там, где только что билось живое, страдающее, любящее сердце, которое он оттолкнул.

И тогда, стоя один на пустынном тротуаре, с номером Ангелины в кармане, он наконец осознал всю глубину своей потери. Осознал то, о чем она сказала ему в самом начале, но что он понял только сейчас, когда было уже поздно:

Ты забываешь бывалые времена,

А я храню все по полочкам.

Ты пропадаешь, как лёд в огне,

А я не даю гасить огонь.

Ты как ласточка в свободном небе,

А я буду твоим небом.

Она была его небом. Тем самым, привычным, надежным небом его юности, по которому он так хотел улететь, к чужим, далеким звездам. И теперь, оттолкнувшись от него, он обрекал себя на свободное падение в неизвестность.

Он повернулся и побрел домой. В его голове, разбитой, как разбитое стекло, стучали одни и те же слова, ставшие его приговором и пророчеством одновременно:

«Я еду в Кабан. Я еду к Ангелине. Я еду к своей судьбе».

Но в самой глубине души, там, где рождалась правда, звучал другой, тихий голос:

«Ты бежишь. Ты просто бежишь от того, что не смог принять и не заслужил».

На следующее утро, когда машина увозила его на вокзал, Оскар смотрел в окно на улочки родного города. И ему казалось, что он видит не дома и деревья, а призраков. Призрак мальчика на дороге. Призрак матери, склонившейся над розами. Призрак отца в белом костюме. И призрак девушки с сумками, стоящей на тротуаре и смотрящей ему вслед глазами, в которых навсегда погас свет.

Путь в Кабан начинался не с вокзала. Он начинался здесь, в этой тихой, страшной точке разлома.

Глава 4

Кабан. Город за стеклом

Путь в Кабан занял два дня. Два дня, за которые пейзаж за окном поезда медленно менял характер. Знакомые холмы, поросшие дубами, уступили место равнинам с ровными, как по линейке, полями, а те, в свою очередь, – невысоким, покатым горам, одетым в темно-зеленый бархат хвойных лесов. Воздух, врывавшийся в приоткрытое купе, стал другим – резче, с холодком и отчетливым запахом смолы и влажного мха.

Сам Кабан встретил его не грозовыми тучами, а стеклянным безразличием. Городок раскинулся по берегам широкой, медленной реки, и его главной чертой была не бедность или запустение, а какая-то нарочитая, новая аккуратность. Свежевыкрашенные фасады, идеально прямые тротуары, клумбы с геометрически подстриженными кустами. Но за этой чистотой чувствовалась мертвая тишина. Не отсутствие звуков – машины ездили, люди ходили, – а отсутствие жизни. Жизни в ее хаотичном, теплом, человеческом проявлении. Здесь все было похоже на декорацию, на красивую, но бездушную витрину.

Особняк Баттонсона был кульминацией этой эстетики. Он стоял на самом высоком холме, откуда открывался вид на весь Кабан и петляющую ленту реки. Это была не старая, дышащая историей усадьба, а современный дворец из стекла и светлого камня. Огромные панорамные окна отражали небо, делая здание похожим на гигантский, сложный кристалл, выросший посреди леса. Он не подавлял мрачной громадой. Он ослеплял безупречной, почти стерильной красотой.

Встретил Оскара не слуга, а сам Баттонсон. Он вышел на широкое крыльцо, и первое, что поразило Оскара – как этот человек соответствует своему дому. Высокий, подтянутый, в белоснежной рубашке с расстегнутым воротником и легких льняных брюках, он выглядел не на свой возраст. Его лицо было гладким, почти без морщин, но не от пластики хирурга, а от какого-то внутреннего, ледяного спокойствия. Его улыбка была широкой, гостеприимной, а глаза… Глаза были светло-серыми, как дымчатый кварц, и совершенно непроницаемыми.

– Оскар! Наконец-то! – его голос был бархатистым, теплым, полным искренней, казалось бы, радости. – Добро пожаловать в Кабан. Ричард говорил, что пришлет мне лучшего. Я рад, что он сдержал слово.

Он похлопал Оскара по плечу, и его рука была легкой, но в прикосновении чувствовалась стальная упругость.

– Проходи, проходи. Долгая дорога. Надо отдохнуть, а потом я покажу тебе твое рабочее место. И наш проект. «Феникс».

Внутри особняк был еще более поразительным. Пространство текло свободно, без коридоров, перетекая из зоны в зону: гостиная с низкими диванами и камином во всю стену, столовая со столом из цельного дуба, библиотека, где книги стояли за стеклом, образуя идеальные цветные блоки. Повсюду были живые растения, но и они казались частью дизайна – огромные, глянцевые монстеры, стройные, как стрелы, пальмы. Ни пылинки. Ни намека на беспорядок. И снова эта глухая, дорогая тишина.

Комната, отведенная Оскару, была шедевром современного минимализма. Огромная кровать с белым бельем, панорамное окно с видом на реку, письменный стол из светлого дерева, на котором уже лежал новенький ноутбук и стопка бумаг с логотипом «Battenson & Co». Все было идеально. И от этой идеальности веяло таким холодом, что Оскар невольно вспомнил уютный, немного потрепанный жизнью дом своего детства, запах пирогов Меган и теплое мурлыканье Кияры на подушке.

Первые дни прошли в изучении проекта «Феникс». На бумаге это выглядело грандиозно и безупречно: создание сети современных клиник по всему региону. Чертежи зданий, бизнес-планы, маркетинговые стратегии – все было просчитано до мелочей. Баттонсон был блестящим собеседником, его идеи казались прогрессивными, даже благородными. Но чем глубже Оскар вникал, тем сильнее его охватывало странное чувство.

Все было слишком гладко. Слишком безупречно. Как то яблоко, о котором говорил Ричард. Не было видно изъянов, борьбы, компромиссов. Это была красота без шрамов, без истории. И в этой красоте сквозила пустота.

По вечерам, сидя у себя в комнате и глядя на огни Кабана внизу, Оскар чувствовал себя отрезанным от всего мира. Он был в золотой клетке. И чем красивее были ее прутья, тем невыносимее становилось одиночество. Он достал блокнот, подаренный Элизабет, и попытался зафиксировать это новое, щемящее чувство:

Проходят дни и ночи напролёт,

А я говорил себе всегда: «На потом».

Сижу и думаю, неужели время пришло,

Сдавать надо все-таки отчеты.

Здесь, в этом безупречном мире, его стихи звучали чужеродно, как диссонанс. Они были о времени, об ожидании, об отчете – о человеческих, простых вещах, которых, казалось, не существовало в стеклянной вселенной Баттонсона.

Ангелина. Мысль о ней была единственным теплым лучом в этом холодном великолепии. Он нашел клинику, где она работала – современное, стильное здание на берегу реки, еще один образец новой архитектуры Кабана. Он несколько раз проходил мимо, надеясь увидеть ее в окне или на выходе. Но тщетно. Он звонил по тому самому номеру – телефон был отключен. Она будто растворилась в этом безупречном, безликом городе, став его частью.

Одиночество и тоска по чему-то настоящему, живому, нарастали с каждым днем. И в один из таких вечеров, когда тишина в особняке стала почти звенящей, он, сам не зная зачем, вышел в город. Не в его парадную, витринную часть, а в старый район у реки, где еще сохранились узкие улочки и двухэтажные домики с черепичными крышами.

И там, в полумраке маленькой таверны «У старого дуба», где пахло дымом, темным пивом и человеческой близостью, он увидел знакомую спину. Невысокую, крепкую, с осанкой, которую он узнал бы из тысячи. Спину, которая не была сгорблена под тяжестью сумок, а была по-прежнему прямой, даже в этой простой, потрепанной обстановке.

Он подошел ближе, и сердце его екнуло. За столиком, уставленным пустыми кружками, сидел Фридрих. Но это был не его Фридрих – веселый, немного ленивый, с хитринкой в глазах. Этот человек был истощен. Его лицо выглядело уставшим, под глазами залегли темные тени, а в глазах, поднявшихся на Оскара, не было ни радости, ни удивления. Там была бездонная, животная усталость и что-то еще – глубокий, запредельный страх.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.