Наталья Олеск
Красные врата. Кира

Возле берега огромной, похожей на ковш бухты, стояли многочисленные торговые корабли и рыбацкие лодки. Грузчики, в основном мальчишки, шустро сновали в разные стороны, держа на худеньких загорелых плечах тюки и мешки; некоторые ходили с тачками, в них сверкала всеми цветами радуги белоснежная соль, ценившаяся в здешних местах на вес самых дорогих драгоценных камней. Всюду виднелись прямоугольные ёмкости, весьма внушительных размеров: по мере надобности их пополняли морской водой, а палящее изо всех сил солнце выпаривало из неё соль. Солевары, в основном молодые мужчины, осторожно гребли лопатами россыпи сухих кристаллов, постоянно утирая со лба пот – к полудню жара с влажностью усиливались, не помогали даже налобные повязки. Гомон и суета утихали в порту только к ночи.

Город процветал благодаря «белому золоту» – соли, а ещё служил морскими воротами совсем молодого государства, и назывался он – Красные врата – в честь славных воинов, некогда обагривших его своей кровью при защите от вероломных врагов.

***

В тенистой рощице, ближе к сопкам, поросшим низкорослыми из-за северо-западных ветров деревьями, зажмурившись и плотно прижавшись спиной к молодому стволу дуба, стояла девочка лет двенадцати. Она давно приметила: в таком положении все звуки доносились намного громче и отчётливей, и порой казалось, что улавливался даже шум проплывавших высоко-высоко облаков. Необычайные свойства дерева девочка распознала случайно, однажды попав под сильный ливень. Ей тогда ничего не оставалось делать, как крепко обнять дерево, чтобы его густая крона полностью укрыла её. После этого случая она стала каждый день приходить в лесок и слушать: как махаон – крупная, чёрная, с сине-зелёным перламутровым отливом бабочка – пролетит, тонко дребезжа крылышками; как сороки голубые застрекочут, словно зазывая в свои гнёзда; как могеры – кроты водяные – зашуршат в узких норах, шушукаясь и побаиваясь выйти наружу из-за незваной гостьи. А как-то почудился совсем незнакомый звук: будто кто-то по ветке крался, толстой, горизонтально свисающей над землёй, периодически останавливаясь. Девочка, встрепенувшись, открыла глаза и осмотрелась. Вокруг никого, но на всякий случай, подхватив корзинку, в которую собирала первые ягоды душистой земляники, она побежала к воротам города. Оглядываться сначала боялась, но всё же, пересилив себя, различила среди листвы пару зелёных глаз…

***

Кира, так звали девочку, росла настоящей красавицей: длинные блестящие волосы, заплетённые в аккуратные, тугие косы; мама каждый день вплетала в них алые ленты, на концах которых поблёскивали нежно-розовые жемчужины. По белизне кожа девочки соперничала лишь с нежнейшими фарфоровыми чашками, которые ваяли местные гончары. Глаза, цвета поспевшего маньчжурского ореха, обрамлённые бархатистыми ресницами, словно улыбались всегда, а лицо украшали симпатичные ямочки. Кира всегда ходила в красных туфельках: верх обуви шила мама – та была великой искусницей, а подошву, из толстой бычьей кожи, приделывал сапожник, тот жил неподалёку. Девочка росла, и каждый год у неё появлялась пара новых туфелек. Когда она помогала двум одиноким стареньким соседкам – носила воду, собирала хворост в лесу, те всё качали седыми головами, жалея её туфельки – ведь такие красивые, и от работы порваться могут раньше времени! Кира всё смеялась: не в туфельках счастье!

Её мама славилась мастерством – она умело, с любовью и выдумкой шила и вышивала. И хотя приехала с дочерью в этот город всего три года назад, к ней многие обращались за помощью: заказчики занимали очередь кто на месяц, а кто и на два вперёд. Маме девочки было всегда некогда, но всё же она успевала справить к каждому сезону (просто так, без оплаты) обновки всё тем же старушкам: кому цветные платки, кому длинные пояса с накидками, а кому лёгкие шапочки с полями…