# Роковой гром

Анна Сверба

Жизнь обычной студентки медицинского университета полна интриг и любовных перепитий. Религия, философия, творчество, медицина и смерть сплелись воедино.

Есть ли шанс у запретной связи перерасти в нечто большее? Сможет ли настоящая любовь все преодолеть?

Листва цвета багрянца и охры покрывала улицы. На дворе стоял октябрь. Пёстрый пейзаж помешал хмурой неприветливой погоде в конец испортить и без того скверное расположение духа Мелани Фостер. Она, как и всегда, гостила у своих родителей на выходных, и теперь безбожно опаздывала на поезд. Для пунктуального человека вроде неё это было сродни катастрофе.

–Паркер, будь добр, положи шарф в сумку Мелли, – попросила миссис Фостер.

–Да, маменька,– раздался тихий голосок.

Белокурый мальчик лет двенадцати на вид, в очках из пластмассовой оправы, опрометью кинулся выполнять поручение. От природы покладистый, он создавал впечатление забитого ребёнка, который боялся и слово сказать поперек. В отличие от своей старшей сестры, у него никогда не возникало даже мысли о том, чтобы ослушаться. Родители были для него кем-то вроде идолов, существ, обладавших незыблемым авторитетом. Никто нарочно не вбивал ему это в голову, просто кто-то приходит в этот мир, чтобы вести, а кто-то, чтобы быть ведомым.

Мелани придерживалась противоположного мнения. В современном мире странно идеализировать кого бы то ни было, а уж тем более собственных предков. Ведь они точно такие же люди, которые живут в первый раз и могут ошибаться. Безусловно, не стоило сбрасывать со счетов их житейский опыт, который временами был очень полезен. Но и слепо следовать их воле только из-за количества проведённых на земле лет было глупой затеей.

Впрочем, в школьные годы Мелли не доставляла особых хлопот – примерное поведение, высокие отметки, прекрасная посещаемость. О такой дочери можно было только мечтать. Но чем старше она становилась, тем чаще позволяла себе в чем-то не согласиться с маменькой. Появилось собственное мнение, края которого обтачивались обществом, литературой и личным опытом.

Услышав про очередной шарф, она прокричала из другой комнаты:

–Только через мой труп! Мне некуда девать еще одну накидку. Боюсь, что такими темпами Элизе придется скоро съезжать, если я не перестану захламляться. Общежитие всё-таки не резиновое!

Миссис Фостер, старомодная женщина лет пятидесяти пяти, степенно сидела за вязанием. Длинная иссиня-черная юбка на флисовой подкладке едва прикрывала острые носки домашних мюлей, а бадлон идеально подчеркивал ее статную фигуру. На коленях лежал шарф, практически точная копия того, который она настойчиво пыталась всучить Мелани.

Чопорность и внимание к дателям отражались на внутреннем убранстве дома. Каждый предмет имел строго отведённое ему место. Шторы обязательно сочетались с обоями, а обои – с гарнитуром. Рисункам на сервировочных салфетках следовало подходить к скатерти. Просмотр телевизора ограничивался одним часом вечером, чтобы «не слишком забивать мозги чушью, которую пытаются нам навязать проклятые телевизионщики».

Годы преподавания на кафедре филологии брали свое – манера держаться, говорить, тон выдавали в ней сурового, но справедливого наставника. Холодная безукоризненность шла рука об руку с желанием иметь хоть какую-то власть. Неважно, что дальше решения семейных вопросов она не распространялась.

–Упрямица! Очень глупо отказываться. Вот отморозишь себе все, кто мне потом внуков будет рожать? – начала причитать миссис Фостер.– Паркер он ещё маленький совсем, от него внуков я могу и не дождаться. Хочешь лишить этого счастья свою престарелую мать?

Золотоволосая девушка не нашлась что ответить и раздражённо закатила глаза. Ее радовало только то, что маменька не видит выражение её лица. Ещё несколько лет назад Мелани, наверняка, вступила бы с ней в полемику, которая могла бы затянуться на несколько часов, но теперь у неё не было на то ни времени, ни желания.

–Ты там рожи свои прекращай корчить, – укоризненно сказала мать.

«Откуда она…»– промелькнуло в голове у Мелани. Но прежде чем её бурная фантазия дошла до совершенно нереалистичных теорий о сверхъестественных способностях маменьки, она заметила, что стоит прямо напротив зеркала. Оставалось только признать поражение и капитулировать. К тому же, времени до отправления поезда в Скайфилд оставалось совсем немного и следовало поторопиться. Глава семейства ждал её в машине.

–Мелли! Значит так, поезд отходит в дальнее плавание, матросы уже подняли якорь,-напомнил о себе мистер Фостер, отпустив остроту.

***

Это был лысеющий добродушный мужчина, о жизни которого можно сказать немногое. Он обожал курить табак с помощь трубки вместо привычных всем сигарет. Уверял, что там меньше гадости и, в общем-то, это очень даже полезно.

Мистер Фостер работал в офисе с девяти до шести, потом ехал на машине полтора часа в свой небольшой, но вполне достойный загородный домик и наслаждался просмотром футбола. «Значит так» он прибавлял к каждой своей фразе, был со всеми приветлив и сговорчив, а все хоть мало-мальски важные решения в их семье принимались его дражайшей супругой. Впрочем, их отношения до определённого момента не отличались особой теплотой.

В студенческие годы у них завязался ничего не значащий романчик и все бы так и закончилось даже не начавшись, если бы не беременность будущей миссис Фостер. Как настоящий джентльмен, он сделал ей предложение руки и сердца. Многим его товарищам по несчастью совесть и воспитание не мешали бросать своих отпрысков, но Гарольд знал цену семье и своему слову.

Их брак был похож на тысячи других – беременность протекала тяжело, а после родов миссис Фостер настолько охладела к мужу, что тот стал задерживаться на работе допоздна. Близость между ними стала явлением столь же редким, как и солнечное затмение.

О разводе в первый раз они заговорили, когда Мелани исполнилось десять лет. Оба родителя безумно любили свою маленькую крошку, поэтому искали способ как смягчить для неё неизбежный разрыв. Бумаги о бракоразводном процессе уже лежали на столе у адвоката, когда миссис Фостер вдруг почувствовала дурноту и упала в обморок. Сперва все подумали, что она просто перенервничала. Но у педантичной и внимательной к мелочам женщины вдруг закралось страшное подозрение – она могла быть беременной. Несмотря на то, что делить постель им доводилось нечасто, всё-таки был один вечер, когда произошло отклонение от привычного уклада.

Гарольд Фостер, примерный семьянин и трезвенник, напился. Он тяжело переживал внутри себя предстоящий развод, разлука с единственной дочерью и полное разочарование в семейной жизни, выбили его из колеи. После того, как на экране компьютера загорелась цифра шесть, он методично начал собирать бумаги в свой старомодный портфель – пришло время покинуть свое рабочее место.

Сколько часов, поистине бесполезных и смертельно долгих, отняла бумажная волокита у Гарольда? Одному Богу известно. И долговязому пареньку из отдела статистики.

Вместо того, чтобы отправиться домой, мистер Фостер, ведомый низменным желанием, свернул на дорогу в захолустный бар. Приглушённый свет скрывал изъяны безвкусной обстановки. В нынешнее время редко встретишь заведение, к которому не приложил руку дизайнер. Здесь же все отдавало дешевизной и напускным пафосом. На грязноватый кафель никогда не ступала нога человека, разбиравшегося в ремонтах.

Музыка играла совершенно беззубая – до затуманенного алкоголем сознания Гарольда доходили лишь обрывки мелодии. Гладкий стакан, наполненный янтарным виски низкого качества, опускался на барную стойку с поразительной скоростью. Затем он резко остановился, понимая, что ещё чуть-чуть и даже на такси его никто не согласится отвезти обратно.

Мистер Фостер облегчил свой кошелёк в половину, оставив щедрые чаевые заплывшему жиром бармену, который участливо слушал его душевные излияния. Мужчина только делал вид, что ему было не все равно на проблемы очередного лысеющего неудачника, но в глазах Гарольда он оказался настоящим героем.

Некоторое время горе-пьяница дышал свежим воздухом на улице, безуспешно пытаясь прийти в себя. Скверно. Делать было нечего, заказал машину.

Он ввалился в дом, тихонько напевая «Happy birthday to you». Казалось, даже алкогольные пары не могли заставить его полностью расслабиться и отдаться моменту. На пороге его ждала супруга, в глазах которой плескался гнев вперемешку с недоумением.

– С какой радости ты притащился домой так поздно? – миссис Фостер задернула плотнее халат. Мелани уже час как спала в своей комнате.– Постой-ка, Гарольд! Да от тебя несёт за милю.

–Значит так, л-любимая,– начал, заикаясь, повеса.– Пошли со мной в спальню, я тебе все р-расскажу. На последней фразе он небрежно скинул с себя пальто и отбросил портфель в сторону.

Женщина не зная, как себя повести, замерла на месте. Затем робко повесила предметы гардероба на место. Только тогда у нее появилось понимание ситуации. Ее физиономия исказилась от чистой, первобытной ярости.

–Ну уж нет! Либо ты объяснишь мне все здесь и сейчас, либо я не знаю что с тобой сделаю, – категорично заявила миссис Фостер.

–Значит так, Роуз!– взревел Гарольд и в исступлении схватил супругу за запястье. Он выволок её в спальню и с нетипичной для себя силой бросил на кровать. Миссис Фостер была шокирована. Она знала человека одиннадцать лет кряду, но никак не ожидала того, что он в принципе на это способен. Гнев уступил место исступлению.

–Гарольд, послушай, тебе нужно хорошенько выспаться и утром все пройдёт, – пролепетала она, зарываясь в покрывала.

Какая-то светлая мысль, словно луч света прорезавший грозовые тучи, промелькнула в воспалённом мозгу мистера Фостера, и он начал отступать назад. Роуз, видя, что супруг спасовал, ехидно улыбнулась. И эта едкая ухмылка стала для нее роковой.

Гарольд в миг озверел – он грубо стащил с неё обсидиановый шелковый халат, порвал тонкое кружевное белье, подчёркивавшее прелести зрелой женщины и замер. Мужчина начал любоваться ей, водить своими толстыми, лишёнными красоты, пальцами по оливкой коже. Он будто касался её в первый раз. Его движения, нежные, противоречившие тому, как он обращался с ней ещё пару мгновений назад, заставили её дыхание участиться. Он изучал каждый изгиб, каждую ложбинку её тела, с нажимом проводя по хорошо ему знакомым чувствительным местам.

И женщина, принадлежавшая ему столько лет, впервые за последнее время действительно возжелала близости с ним. Она почувствовала предательскую теплоту, разлившуюся в лоне. Ее до глубины души возмутил сам факт того, что он позволил себе так обращаться с ней.

Вялая попытка убрать его руки не увенчалась успехом, что, в сущности, не слишком расстроило гордую и чопорную миссис Фостер. Они оба отдались разгоревшемуся пламени запретных желаний. Мужчина овладел ею несколько раз за ночь, после чего в полном изнеможении уснул.

На следующий день, как ни странно, не было ни ссор, ни выяснения отношений, ни разговоров про развод – ровным счетом ничего. Оба предпочли забыть о том, что произошло в супружеской спальне и жизнь пошла своим чередом. Роуз, по началу, стала относиться мягче к своему спутнику жизни, но вскоре все быстро вернулось на круги своя.

Гарольд, памятуя об учинённой им выходке, больше не пытался приблизиться к ложу и держался от жены как можно дальше. Развод стал вопросом времени. И только неожиданная беременность снова спасла их никудышный брак. Колесо сделало оборот.

Спустя полгода после того, как миссис Фостер произвела на свет белокурого мальчишку, которого нарекли Паркером, она отправила крошку вместе с Мелани к своей сестре на выходные. Для мистера Фостера поступок супруги показался необычным, ведь раньше она избегала оставаться с ним наедине. После того, как детей отрядили погостить к родственнице, женщина вышла к Гарольду в том самом халате из шелка с двумя стаканами виски в руках. Теперь она была просто Роуз, а не миссис Фостер.

–Хочешь повторим ту ночь?– с лёгким волнением в голосе предложила Роуз. Он охотно принял приглашение и с тех пор личная жизнь четы Фостер пошла на лад.

***

Старенький горчичный «Рено» мерно тарахтел в ожидании пассажира. Отец, чтобы убить время, начал раскуривать трубку, выпуская клубы дыма в опущенное до упора окно.

«Как быстро растут дети. Значит так, я ведь только вчера на своей ласточке отвозил её на первый звонок. Лихо мы тогда поругались с Роуз. Даже вспоминать не хочу о том времени, когда ещё не родился Паркер. Кто бы мог подумать, что лёд в сердце снежной королевы может растопить простая близость.

Каким же я был дураком, что не замечал перед своим носом такую шикарную женщину, которая остро нуждалась в ласке и моем внимании. А здорово она выглядит в том халатике. Черт меня дернул тогда напиться, но я ему всё-таки благодарен, ну, этому черту. Старый идиот, совсем не про то думаешь. Во вторник сдавать годовой отчёт. Вот дерьмо. Фрэнк давно должен был передать мне бумаги из своего отдела, и снега зимой не выпросишь. А как же великолепно вчера отыграли наши в матче с Испанией, дали жару!»,– размышлял Гарольд.

Белокурая девушка, словно вихрь налетевший на маленький домик, плюхнулась на заднее сидение авто.

–Трогаемся, папенька! – скомандовала бодрым голосом Мелани.

Машина незамедлительно пришла в движение. Девичьи волосы доходили до поясницы. Пшеничные тонкие змеи непослушно разметались по осеннему тренчу. Серо-голубые, не слишком выразительные глаза, выглядели весьма органично на её миловидном круглом лице, а волевой, проницательный взгляд только добавлял им изюминки. Нос с небольшой горбинкой, в меру пухлые губы и слегка изогнутые брови гармонировали между собой.

Манящие груди, которые обычно так привлекают мужчин, у неё были не более, чем средних размеров. Ее фигуру можно было сравнить с гитарой или, скорее, с контрабасом – выраженная талия, совсем лёгкая, приятная полнота и крутые бедра, которые,так или иначе, пользовались спросом у противоположного пола. Мелани Фостер, наверняка, нельзя было назвать красавицей, но многие сочли бы её симпатичной.

Начал накрапывать мелкий дождик, когда девушка вышла на перрон. Мистер Фостер тотчас же уехал, так как ему позвонили и срочно вызвали на работу. Вдалеке начал греметь гром. Мелли с детства не любила такую погоду. Она боялась грозных раскатов, как нечисть ладана, и пряталась под кровать. Мало что приводило её в такое состояние безотчётного ужаса.

Все внутри неё сжалось как только она услышала устрашающий звук. Мелли повторяла про себя, что гром не опасен, он не может навредить ей, нет никаких причин страшиться его. Фразы, которые без перерыва вращались в её мозгу, помогали вернуть самообладание. Она, как вполне здравомыслящий и разумный человек, понимала, что бежать и закрываться в комнате при первых отзвуках, не совсем нормально, поэтому пару лет назад решила обратиться к врачу.

Первый специалист изо всех сил старался продлить сеанс, чтобы заработать побольше денег, и не слишком пытался помочь страждущей. Он говорил долго и пространно, с обилием терминов, которые были не совсем ей понятны, что оставило неприятное послевкусие. Психиатру следует оказывать реальную помощь пациенту, а не пускать ему пыль в глаза, тыкая в лицо многочисленными сертификатами о курсах повышения квалификации.

Как человек отнюдь не глупый, девушка после первого же сеанса начала разыскивать информацию об этом сомнительном кадре. Оказалось, что во всемирной сети можно было найти не одну платную лекцию или тренинг авторства некоего Раза Воддила. И Мелани сразу стало все ясно. В ней боролись противоречивые чувства жалости, презрения вместе с накатывающими волнами смеха, когда она читала истории людей, поверивших в гений липового специалиста.

По советам из того же источника, она нашла другого психиатра, который оказался намного более компетентным. Мистер Донован, профессор с многолетним стажем, сумел вытащить её разум из лап навязчивой фобии. Если раньше она и подумать не могла о том, чтобы выйти на улицу в грозу, то теперь, пусть и с большим трудом, Мелли могла заставить себя остаться на открытой местности. Естественно, когда на то была необходимость.

Девушка стала глубоко дышать, памятуя о разученных со своим ментором дыхательных техниках. Затем, когда в голове немного прояснилось, она начала считать в обратном порядке от ста до одного. Но на середине счета ее грубо прервали. Какой-то молодой мужчина, чуть старше тридцати лет, столкнулся с растерянной Мелани, которая буквально застыла на месте. Неудивительно, что в толчее кто-то врезался в нее.

Люди сновали туда-сюда подобно муравьям. Вот семья из четырех человек с огромными баулами села поодаль в ожидании своего поезда. Наверняка, они приехали сильно заранее и теперь их ожидало добрых полтора часа бесцельного прозябания на скамье. А здесь старушка просит милостыню, с самым скорбным и жалобным видом, на который только способна. Ей хотелось бы поверить и подсобить в ее трудной жизненной ситуации, только вот рябой паренек, заговорщически переглядывавшийся с ней, отбивал всякое желание сделать это. Как несправедлив и жесток тот мир, в котором существует целая преступная сеть попрошаек. Если бы какой-то отчаянный авантюрист взял на себя смелость заглянуть под лохмотья бедной бабушки, то под ними он увидел бы вполне приличную одежку и золотые браслеты одной всем известной марки.

–Извините, мисс, – пробормотал мужчина и поспешил на посадку.

–Пустяки,– бросила Мелани, выдернутая из мира своих страхов.

Примечательно, что молодые люди устремились к одному вагону. Чем это можно объяснить – божьим промыслом или проделками дьявола – трудно сказать. Оба на последних минутах практически одновременно вбежали в купе. На лицах этих двоих отражалось облегчение. Когда стало понятно, что и здесь им доведется провести добрых восемь часов вместе, то это не вызвало у них никакой реакции – мало ли кто с кем сталкивается на перроне. К тому же, на дворе было уже семь вечера, большую часть пути предстояло преодолеть в темное время суток. Пока поезд не тронулся, попутчики сняли верхнюю одежду и разложили сумки. Движения у обоих выглядели механическими, как у заведенных кукол. Вероятно, им приходилось проделывать это далеко не в первый раз.

Когда грозная машина, весившая не один десяток тон, пришла в движение, возня будто по мановению волшебной палочки прекратилась. Огни вокзала мелькали в сумерках, размываясь от быстрой езды. Пылинки, прочно осевшие на стекле, стали не так заметны как при дневном свете. Городишка, милый сердцу случайных попутчиков, стремительно удалялся от них. Возникло неприятное щемящее чувство тоски. В течение первых двадцати минут они ехали в полной тишине, размышляя каждый о своем, перед глазами у них мелькали родные лица и грядущие университетские будни.

–Вы куда направляетесь, мисс?– скучающим тоном вдруг спросил мужчина.

Мелани только сейчас обратила внимание на того, с кем оказалась в «одной лодке». Она настолько была погружена в собственные мысли, что совершенно забыла о том, что находится в купе не одна.

–В Скайфилд, мистер …?-вежливо отозвалась девушка.

–Ах, да, забыл представиться, – спохватился спутник, проводя рукой по небольшой темной щетине на лице.– Эдриан Беккер. Можете обращаться ко мне на ты, у нас не такая уж большая разница в возрасте.

–Мелани Фостер, приятно познакомиться, – студентка протянула руку. Его длинные аристократичные пальцы аккуратно пожали ее маленькую, похожую на детскую ручку. Между ними будто возник разряд электрического тока, что заставило новоиспечённых знакомых смутиться.

Честно сказать, заставить себя чувствовать неловко Эдриана Беккера было практически невозможно. Едва ему перевалило за тридцать, любые социальные взаимодействия, даже весьма неудобные, перестали вгонять его в краску. Во всех отношениях он был зрелым мужчиной начиная от внешнего вида и заканчивая образом мышления.

Ростом Эдриан несколько не дотягивал до шести футов, что, однако, не мешало ему обладать вполне складной фигурой. Практически черные волосы, унаследованные им от его матери-испанки, карие глаза с янтарным отливом и приятные, но далекие от идеала, черты лица составляли вполне приятную картинку. В юности, несмотря на притягательную внешность и природную смекалку, он не пользовался особой популярностью у сверстниц. Закрытый мальчик английских и испанских кровей, не слишком старался завести друзей или подружку для школьного бала. Эдриан не был изгоем, скорее, напротив – его уважали в любом коллективе, в котором он появлялся. Тем не менее, он продолжал держаться особняком, на все имея свое мнение. Несколько товарищей появились у него сами собой, но он не слишком придавал этому значения.

–Я тоже еду в Скайфилд, меня пригласили преподавать в университете имени Берроуза,-продолжил Эдриан.

–Имени Берроуза? -оживилась девушка,– Это моя alma mater, я уже на четвертом курсе лечебного факультета.

Услышав изречение на латыни, мужчина перевел заинтересованный взгляд на спутницу. Он слегка наклонился вперед и его глаза, подсвеченные плоской лампой, приобрели золотистый отлив. Мелани, чтобы преодолеть смятение, начала теребить краешек книги по неврологии, покоившуюся на ее коленях.

–Вот как. Вероятнее всего, мы с тобой можем еще раз пересечься, так как я новый преподаватель по терапии. Я думаю ты знаешь, что профессор Хамфри, который занимался вашим курсом, ушел на покой.

–А я обращалась к тебе, ой, извините, к вам на «ты» – смешалась Мелли,– Кто бы мог подумать. Эм, Хамфри? Хамфри, точно, да я слышала о нем, старшие ребята говорили, что он тот еще монстр. Слава всем Богам, что профессор ушел на пенсию, видела его мельком, он, наверняка, застал постройку египетских пирамид.

–Не бери в голову, можешь продолжать называть меня Эдрианом. Только не в стенах университета, конечно, – плутовская улыбка быстро промелькнула на лице преподавателя и тотчас исчезла.-Ну и не при моей супруге Кэтти, она страшно ревнивая.

Услышав про жену, Мелани едва заметно выдохнула.

Что ж, значит эта беседа вызвана не более чем скукой. Можно расслабиться и общаться как ни в чем не бывало. Да и узнать про новую дисциплину из первых уст не лишнее.

–Она ждет тебя в Скайфилде? – поинтересовалась девушка.

–К сожалению, нет. Она останется в Гроу вместе с нашим «сынком» Ральфом.

–А сколько ему лет? Он, наверное, еще совсем крошка. Представляю как нелегко оставлять своего ребенка ради работы.

Тень пробежала по физиономии Эдриана, мгновенно он стал выглядеть лет на десять старше.

–Это наша собака,-отрывисто сказал мужчина потухшим голосом,– Кэтти наделена всеми достоинствами, которые только может иметь женщина, но обстоятельства лишили ее радости материнства.

На этом Эдриан хотел было закончить свои душевные излияния, так как видел сидевшую перед ним девушку впервые в жизни. Он поднял на нее глаза, полные невыразимой боли… И встретил в ее взгляде что-то такое, от чего ему захотелось поделиться с нею всем на свете. Это не была глупая, пустая жалость, в которой он нисколько не нуждался, это был искренний интерес, безотчетное желание помочь и немая поддержка, сама говорящая за себя «я рядом». Порой раскрыться перед незнакомкой намного легче, чем перед старыми друзьями, которых знаешь много лет. И мужчина начал свой рассказ.

***

Мы познакомились с Кэтти на семейном ужине, когда обоим было не больше семнадцати лет. Два подростка, которые находились на пороге взросления, стеснительные, но вместе с тем уверенные в том, что знают все и лучше всех. Нас усадили вместе за столом, моя madre категорично заявила, что не позволит мне провести такой чудный вечер с компьютером в обнимку. Опасаясь извержения дремлющего вулкана, я предпочел подчиниться. В целом, пора подростковых бунтов прошла как-то мимо меня. Я и без того, представь себе, считал себя настолько умным, что не видел необходимости в том, чтобы опускаться до уровня родителей и вступать в бессмысленный спор с ними.

Эй, мисс Фостер, я вижу как ты улыбаешься. Мне самому смешно от воспоминаний об этом, но тогда для меня не было авторитета больше, чем я сам.

От скуки я начал изучать сидящую рядом со мной девушку и, честно сказать, мой интерес к ней рос с каждой проведенной минутой. Несколько строгое, фарфоровое лицо с большими карими глазами было похоже на лик, изображенный на иконе. Каштановые кудри и нарядная блузка в мелкий горошек придавали образу праздности. Юбка ниже колена, которую она, наверняка, носила в школе, уравновешивала ее внешний вид своей пуританской сдержанностью.

Семья Кэтрин производила впечатление холодных и скупых на эмоции интеллигентов. Даже не помню почему мои предки с ними сдружились. Впоследствии выяснилось, что мое мнение не было ошибочным. Они действительно чертовы автоматоны в костюмах с отглаженными стрелками! Ей-богу, я ни разу никого из них не видел в джинсах, в том числе и мою Кэтти.

Как-то раз на праздник я своевольно решил подарить ей джинсы с потертостями и просторную толстовку. Она, как и всегда, горячо поблагодарила меня, но ни разу так и не надела их. Больше я не упорствовал, так никогда и не увидев свою супругу в спортивном костюме или джинсовых шортах.

Тогда, в юности, меня покорила ее элегантность, манеры. Будто она воспитывалась при королеве Виктории, а не в одно время со мной. Исключительная девушка.

Хотя, идеальность в определенный момент начинает утомлять… Не подумай, она просто чудо! Наверное, зря я это сказал.

Кхм, на чем я там остановился? Ах, да я наконец, обратил внимание на свою хорошенькую сотрапезницу. Раньше я никогда не встречал среди своих одногодок такого изумительного воспитания и эрудиции. В столовой сверстницы частенько вели себя как неотесанные свиньи – громко обсуждали парней, с которыми им посчастливилось уединиться пока родителей не было дома, или то, какую косметику они купили на распродаже. У большинства из них напрочь отсутствовало чувство прекрасного и стремление к науке. Безусловно, бывали и приличные девчонки, но чаще всего они или уже состояли в отношениях, или не желали близко общаться со мной, или не могли похвастать мало-мальски приятной мордашкой.

Собственно, не сказать, что я стремился за кем-то приударить, у меня тогда были совершенно другие приоритеты в жизни. Книги и компьютерные игры с легкостью заменяли мне общение с противоположным полом. Да и не припоминаю, чтобы какая-то одноклассница настолько мне понравилась, чтобы я был готов оторваться от своих дел. Прочитать про чудовищные эксперименты в военное время или обычный параграф по биологии казалось мне во сто крат более соблазнительным, чем отпускать неловкие комплименты школьницам.

Я ведь был таким же школьником, как и они. Да, Мелани, с тобой не поспоришь.

Тогда мне воображалось, что я нахожусь на гораздо более высоком уровне, недосягаемом для их плоских умов. Практически то же самое, что было с родителями.

Комплекс диванного Бога? А ты за словом в карман не полезешь, юная леди, но от истины ты недалеко ушла.

Я благодарен Кэтти за то, что она помогла мне избавиться от него. Когда я встретил на своем жизненном пути кого-то более совершенного, чем я сам, то моя самооценка претерпела существенные изменения. Вся моя подростковая система ценностей рассыпалась подобно карточному домику.

За столом мы не особенно поддерживали ту непринужденную беседу, которую вели наши предки. Лишь пять лет спустя, собравшись за тем же столом, мы с Кэтти стали полноправными участниками званого ужина. Тогда нам не казались увлекательными вопросы рыбалки, садоводства и скидок в местном гипермаркете.

Когда первое блюдо, приготовленное моей madre, упокоилось на дне наших желудков, родители вышли на террасу, а два подростка остались предоставленными самим себе. Все выглядело довольно естественно, у меня не закралось подозрений, что они ушли специально. Лишь через год я узнал от папы, что наши матери сговорились и решили нас свести. Хех, как видишь, у них это прекрасно получилось. Две astuto* (хитрецы).

Повисло неловкое молчание. Развеять его помогла моя британская кошка Беатрис, которая умостилась на колени к моей будущей супруге. Короткошерстная бестия на дух меня не переносила и никогда не давалась мне в руки. По началу я самонадеянно пытался приручить строптивую скотину, за что жестоко поплатился. Шрамы на предплечьях тому подтверждение. И каково было мое удивление, когда своенравное животное вальяжно развалилось у нее на коленях. Я оторопело наблюдал за тем, как упрямица довольно мурлыкала в ответ на аккуратные поглаживания Кэтти. Раз она смогла пойти на мирное соглашение с самим чертом в кошачьем обличии, то определенно чего-то да стоила.

Сколько она прожила?

О, это была самая живучая тварь из всех, кого мы держали у себя дома. Когда Беатрис ушла на радугу, ей исполнилось целых восемнадцать лет. В последний месяц перед своей кончиной она превратилась в очень нежное создание, стала ластиться даже ко мне, своему злейшему врагу. Она сворачивалась клубком и лежала около меня часами. Я сразу почуял неладное и баловал ее так, как не баловал все минувшие годы. В момент, когда madre позвонила мне поздним вечером и сообщила печальную новость, я не смог сдержать скупую мужскую слезу. В общем-то, кошка прожила довольную и сытую жизнь, мне не о чем было скорбеть. Мое первое «хвостатое» воспоминание.

Тебе тоже довелось пережить потерю четвероногого друга? Что ж, лабрадор Дик, мягких облачков тебе.

Как бы ни была велика тяжесть утраты, по крайней мере, питомцы будут рядом с нами все отведенное им время на этой бренной Земле. В отличие от людей, отношения с которыми длиться могут намного меньше, но принести значительно больше боли. И мы все равно снова и снова попадаем в расставленные злым любовным гением сети. Кхм, я опять отвлекся, воспоминания о Беатрис навеяли тоску.

Беседа с моей будущей избранницей полилась ручьем. Такое бывало у меня раньше с друзьями детства или со случайными знакомыми, уходившими с моего жизненного пути так же быстро, как они появлялись на нем. Никогда простой разговор не вызывал во мне таких эмоций, восторга, признаюсь, у меня аж захватило дух.

Мелани, знаю, слышать такое от преподавателя по терапии просто смешно, но могу биться об заклад, что твоя первая любовь была такой же.

Я был сражен наповал не столько глубиной ее познаний в истории, сколько умением поддержать совершенно любую тему, обойти острые углы и промолчать там, где это требуется. Только с течением времени, я заметил, что у нее будто отсутствует собственное мнение – в диалоге она выступала зеркалом собеседника, отражала его мысли, желания и то, что он хотел слышать. С одной стороны это делало Кэтти привлекательной для многих, пообщайся ты с ней хоть десять минут совершенно точно нашла бы ее премиленькой, но с другой – услышать от нее замечание или неоднозначное суждение практически невозможно.

Когда мы уже состояли в браке, признаюсь, частенько пытался ее спровоцировать, вывести на эмоции, чтобы получить отпор.

Не хмурься так, я был глуп и молод, мы сыграли свадьбу едва мне исполнился двадцать один.

Мне стыдно за то, что временами резал ее без ножа, только чтобы увидеть отклик. Это скатывалось в абсурд – я осмеивал ее за пятно кетчупа, портившее безупречный облик, отпускал едкие комментарии в адрес ее убеждений и Церкви. Как последний урод, я безжалостно проходился по тому, что ей было дорого. Я разносил в пух и прах религиозные обряды, приводившие Кэтти в состояние благоговения, критиковал за отсутствие активной гражданской позиции, сравнивая это с вредительством, шутил по поводу ее истинно английской сдержанности.

Ты имеешь полное право меня осуждать. Я сам себя ненавижу за то, каким моральным инвалидом был, поступая подобным образом с беззаветно преданным мне человеком. На все мои попытки вызвать бурю я получал только «Наверное, ты прав».

Своеобразная травля спустя полгода закончилась одним днем – после очередного разговора, где я попирал ее ценности до основания. Она ничего не сказала в ответ, а ночью я проснулся от старательно сдерживаемых рыданий. Я был чудовищем. По сей день не знаю, почему она не ушла от меня тогда. Мой кареглазый ангел стоически сносил все, а я не замечал какую боль доставляли неосторожные слова этому покорному существу.

В ту ночь я не стал подавать виду, что слышал ее всхлипы, и продолжил посапывать, чтобы она ничего не заподозрила. Но внутри меня разверзлась пропасть. Открылись врата моего личного Ада. Если бы я был верующим человеком, то мою душу, наверняка, ожидали бы вечные муки. Ни о каком сне не было и речи. Я сумел уснуть только на рассвете, когда лихорадочные мысли, полные самобичевания, в конец утомили меня. Плач длился недолго, Кэтти повернулась на левый бок и начала легонько похрапывать из-за заложенного носа.

Храп, такой простой и естественный, показался мне самым приятным, мелодичным звуком на свете. Он делал ее живой, такой же неидеальной как и все мы. И долгие шесть месяцев я уничтожал ее, а она героически терпела нападки от одного из самых близких людей.

Кретин, грязный ублюдок.

До сих пор не могу себя простить. Лежа на прохладной подушке той октябрьской ночью, я чувствовал себя ничтожеством, недостойным находиться рядом с бывшим небожителем. Стук часов отбивал такт моих мыслей.

Я твердо решил, что отныне стану для нее достойным мужем, буду стараться изо всех сил загладить свою вину. Дальнейшее самокопание ничего бы не изменило, нужно было как можно скорее исправить свою страшную, поистине фатальную ошибку, и создать для нее Рай на земле.

Несмотря на весьма посредственные навыки в кулинарии, я принес ей завтрак в постель. Раньше, к стыду своему, она не получала от меня таких знаков внимания даже в медовый месяц. Нет, конечно, не подумай, я дарил ей цветы и подарки на праздники, аккуратно запоминал важные для нас даты и старался организовать наши свидания в начале отношений. Потом конфетно-букетный период прошел и какие-то красивые жесты в ее адрес стали редкостью.

Слегка передержанный тост с авокадо и ее любимый чай с бергамотом привели мою Кэтти в дикий восторг. Все, что она получала от меня в тот период, ограничивалось сарказмом и упреками, поэтому бедняжка никак не ожидала от меня столь трепетного к себе отношения. То утро было волшебным, мы ненадолго вернулись в бесшабашную юность.

И плевать, что тот кусок авокадо оказался с плесенью, которую я не заметил, и тост оказался в мусорном ведре.

Она источала подлинное счастье. Меня пронзило осознание того, настолько я подавлял мою милую Кэтти. Моя женщина разучилась улыбаться.

Следующие несколько месяцев я не отходил от нее, и супруга буквально расцвела. Она стала красоваться передо мной в новых нарядах, готовить по выходным кулинарные изыски и заговорила про детей. Тогда, будем говорить начистоту, я не вполне был готов к продолжению рода. Несмотря на то, что мы жили в доме моей покойной бабушки, а Кэтти уже работала учителем английского языка в школе, мои амбиции еще не были удовлетворены. Путь врача долог и труден, но отказаться от него не представлялось возможным.

Я вижу искру в твоих глазах, загоревшуюся от одного упоминания медицины, ты понимаешь о чем речь.

Мы решили пожить для себя еще несколько лет, но фактически это я предпочел самореализацию семье. Форменный дурак. Минуло пару лет и я улетел учиться по обмену в США и задался целью в течение года впитать в себя, как почва воду, знания и опыт иностранных коллег. Не успел я устроиться на новом месте, как мне поступил тревожный звонок – Кэтти заболела.

Меня заверили, что ничего страшного нет, банальная ОРВИ. «Простуда так простуда, волноваться не о чем»,– подумал я и продолжил адаптироваться к жизни в Штатах. Но следующий звонок, уже от моей madre, заставил меня напрячься – Кэтрин взяла отгул на работе и слегла с температурой 39. Во мне проснулся дремавший до того момента врач, и я без промедлений позвонил жене. Ее необычно слабый, охрипший голос из последних сил пытался убедить меня в том, что все в порядке и ей не нужно идти на прием к врачу. Иронично, что супруга доктора ненавидела ходить по больницам. Профессиональное чутье убедило меня расспросить Кэтти о симптомах. Сбор анамнеза оказался на удивление быстрым – едва я услышал о ярко-красной сыпи, распространившейся по всему телу, тут же наказал ей одеваться и ждать родителей.

Конечно, она могла бы доехать туда на такси самостоятельно, если бы так сильно не боялась больниц. Ее можно было туда только волоком затащить.

Я позвонил теще, объяснил, что у Кэтрин, вероятнее всего, краснуха и нужно срочно обратиться в больницу. Флегматичная женщина послушала мой монолог в течение двух минут, затем буркнула в трубку, что занята и ей некогда заниматься такой чепухой, и сбросила звонок. Ничего не оставалось делать, кроме как обратиться к моему отцу, ведь madre на тот момент сама пребывала не в лучшем состоянии – перелом костей голени, заработанный при автомобильной аварии, приковал ее к постели на месяц.

Почему отец был последним в списке, кого я мог попросить?

Он занимал важную должность в государственных структурах, поэтому вряд ли я мог рассчитывать на его помощь. В общем-то, я оказался прав, отец снова находился на каком-то секретном задании, о котором ничего нельзя было разглашать.

Меня начало охватывать отчаяние, оно пробиралось под кожу острыми ледяными иглами. Вдруг пришло озарение. Ведь у Кэтти немало добрых подруг! Однозначно кто-то из них должен был протянуть руку помощи. Но как велико оказалось мое разочарование, когда каждая придумала удобную отговорку почему она не сможет отвезти Кэтрин в больницу.

Одна отказала, потому что нужно было вести йоркширского терьера на стрижку, другая – обещала пойти в гости к своей двоюродной сестре, третья – хотела заехать на маникюр, на который она так ужасно долго не могла записаться. Все с жаром извинялись передо мной, заверяя в своей неизменно преданной любви и дружбе. И всем им было очень-очень жаль. Во мне клокотала бессильная ярость, почему как назло она заболела именно тогда, когда я нахожусь от нее за несколько тысяч миль. Жизнь вообще несправедлива.

Я, полным горечи и сочувствия голосом, объяснил Кэтти, что отвезти ее некому, но можно вызвать врача на дом. Она запротестовала, заверив, что ей лучше и зря я вообще начал беспокоить людей из-за нее. Тогда мне ничего не оставалось делать, кроме как порекомендовать прием жаропонижающих и обильное питье.

Следующие дни я не находил себе места, жил словно в тумане. Я плыл в вязком киселе, сгорая от тревоги и неизвестности. Старался звонить ей как можно чаще и к концу недели болезнь пошла на спад. Кэтти начала подтрунивать над моей гиперопекой, говорить, что те ужасы, которые я рисовал в своей голове, оказались лишь плодом моего воображения. Этот эпизод быстро забылся, и я бы никогда больше о нем не вспоминал, если бы не одно «но».

Практически сразу по возвращении, мы начали пытаться завести ребенка. У нас не получалось первые несколько месяцев. Кэтти пыталась приободрить меня и шутила, что Бог пока хочет, чтобы мы вдоволь насладились друг другом. Я старался не подавать вида, но получалось погано. Кэтти с каждым отрицательным тестом становилась все более замкнутой и подавленной. Она, так же как и я, скрывала от меня свои истинные чувства и не делилась тем, что происходило внутри нее.

Когда желанная беременность не наступила в течение полугода, я забил тревогу и потащил свою ненаглядную на прием к гинекологу. Ранее я не преминул обратиться к андрологу и был уверен в том, что с моей стороны проблемы нет. Многочисленные обследования, анализы, УЗИ – было потрачено немало денег, чтобы услышать страшный диагноз «бесплодие». Перенесенная краснуха поставила крест на материнстве.

Насколько мне известно, вирус опасен только для беременных женщин и редко приводит к нарушению репродуктивной функции. Но Кэтрин, по велению злого рока, попала в то ничтожно малое количество женщин, утративших возможность иметь детей. Она, как истинная христианка, приняла новость со смирением. Стала чаще посещать церковные службы и причащаться.

Я, в отличие от нее, долго не мог принять эту мысль и предлагал ей разные пути осуществления задуманного – ЭКО, суррогатное материнство, да хоть взять кого-то из детского дома! Все, что я слышал от нее в ответ: «На то воля Божья. Значит, мне уготована другая участь». Проведя немало вечеров в самообвинении и рефлексии, я пришел к тому же состоянию принятия, как и Кэтти. Бесполезно горевать о несбыточном.

Чтобы наполнить наш дом жизнью, я подарил на день рождения Кэтрин щенка, золотистого ретривера. Ральф не мог заменить нам ребенка, но мы оба очень привязались к нему. Иногда я даже ревную к шерстяному паршивцу, испортившему мне не одну пару домашних тапочек. Он проводит в хозяйской постели намного больше времени, чем я.

***

Эдриан издал нервный смешок и, наконец, закончил историю. Он запустил пальцы в темные волосы, как всегда делал в моменты душевного беспокойства.

Мелани, внимавшая словам своего попутчика раскрыв рот, будто проснулась ото сна и вернулась в реальность. Прежде чем что-то ответить, она предпочла несколько минут помолчать. Только ритмичный стук заполнял возникшую тишину. Неспешные разговоры других пассажиров были едва слышны сквозь закрытую дверь купе. Кто-то прошел мимо их ограниченного мирка и девушка, наконец, нашлась что ответить:

–Не вини себя ни в чем, ладно? Ты живой. И этим все сказано. Извини, что никак не могу помочь тебе.

–Спасибо, Мелани. Мне этого не хватало, – произнес попутчик с серьезной миной.-А какой была твоя жизнь в Гроу?

Оказанное ей доверие, однако, не заставило Мелани пойти на ответную откровенность. Она кратко рассказала ему о своей «скучной провинциальной жизни» и начала уходить от темы. До глубокой ночи они болтали обо всем на свете, пока оба не упали в объятия Морфея.

Мужчина спал сном младенца, как после исповеди. Он походил на юродивого, лишенного мирских забот и тревог. В то же время, девушке было уготовано всего лишь два часа беспробудного сна. Она непрестанно просыпалась от малейшего шороха и отсвета уличных фонарей на станциях. Мысли скакали подобно вшам по телу, Мелани страшилась признаться себе в том, что случайный спутник и новый преподаватель по совместительству смог зацепить струны ее души.

Крамола, стыд, позор! Она отгоняла от себя непрошенные рассуждения с упорством лошади, силящейся избавиться от оводов июльским днем.

« Эдриан женат! Как нежно он отзывался о ней. Кэтти… Не стыдно такое думать о своем наставнике?

Жалкое зрелище, я всерьез воспринимаю его как мужчину. Запала бы еще на профессора Хамфри, почему нет? Все это дурь, которую нужно выкинуть из головы. Лучше бы повторила тему по неврологии, ей-богу.

Как же мне осточертела эта неврология, хорошо, что осталась всего неделя цикла. Интересно, что там у Элизы? Наверное, опять сходила на тридцать спектаклей за минувшие выходные. Ну, послушать о ее похождениях всегда занятно».

В голове образовался настоящий винегрет. Ее мучали совершенно несуразные, бредовые сны, о которых на следующее утро она уже не помнила.

За полчаса до прибытия проводник настойчиво постучал в дверь купейного вагона. Снаружи природа готовилась к пробуждению, сбрасывая с себя предрассветную дрему. Кобальтовые небеса, кое-где затянутые тяжелыми тучами, готовились встречать восход солнца. Деревья, столбы и редкие здания пригорода отдавали глубокой синевой – как будто неуклюжий художник разлил краску по большому холсту.

Мелани нравилось встречать утреннюю зарю – наблюдать за тем как безжизненный мир просыпается, как певчие птицы заполняют чарующей мелодией звенящую тишину и как солнечный свет борется с тенью. В такие моменты ей казалось, что она осталась одна на целой Земле. И только в этот краткий миг способна дышать полной грудью, жадно вбирая в себя чистый воздух. Все заботы отходили на второй план, она становилась свободной, по-настоящему живой и юной.

Однако прелестью рождения нового дня ей не позволила насладиться жуткая мигрень. Тело, остро реагировавшее на малейший недосып, воспрепятствовало наплыву философских идей. Ежась от холода, девушка полезла в сумочку за обезболивающим. Через несколько часов ей следовало сидеть в аудитории и внимать лектору, а не бороться с головной болью. Стоило хотя бы расчесаться, почистить зубы и привести себя в относительный порядок.

Ее сосед, тщетно пытавшийся прийти в сознание, без зазрения совести рассматривал чуть помятое личико Мелани. Взъерошенные волосы, недовольная морщинка, залёгшая между бровей, капризно поджатые губки – она показалась ему ещё красивее, чем вчера. Непосредственная, далёкая от совершенства и нисколько не стесняющаяся этого. Просто очаровательно. Невольно ему захотелось ещё больше испортить причёску своей попутчицы и по-доброму подшутить над ней. Увидеть, как хмурый лоб разгладится и на круглых щеках появятся очаровательные ямочки… Наваждение спало, когда многострадальная книга случайно оказалась сброшенной на пол. Эдриан моргнул и неловко отвёл взгляд в сторону. Слава Богу, что девушка ничего не заметила. Магия утра развеялась, пассажиры занялись будничными делами.

Наконец, поезд начал сбрасывать ход и остановился. Люди засуетились, каждый стремился выйти побыстрее из тесного вагона со спёртым воздухом и попасть домой. Стоял шум – толпа галдела, колёсики чемоданов звучно бились о препятствия, локомотив тяжело выпускал пар. Молодые люди, провёдшие друг с другом ночь, значившую куда больше, чем физическая близость, теперь выглядели отстранённо. Эдриан галантно поинтересовался не нужно ли ей вызвать такси. Девушка смешалась, пробормотала что-то невнятное про то, что сама в состоянии добраться, и ретировалась. Теперь они снова стали совершенно чужими и их пути разошлись.

Мелани подрагивающими от холода пальцами набрала сообщение для своей соседки по комнате, которая сейчас, скорее всего, видит десятый сон. Когда в прошлый раз она забыла предупредить разгорелся самый настоящий скандал. Временами у неё создавалось впечатление, что Элиза потерянная дочь итальянского мафиози, который экспрессивно машет руками и не менее экстравагантно выражается. Но та холодная расчётливость, проскальзывавшая в её поведении, полностью убивала создававшийся образ «просто чересчур эмоциональной девушки». Подруга отшучивалась, мол это все фамилия Фокс пагубно на неё влияет. Но никакие отговорки не могли скрыть её раскосых лисьих глаз.

Несмотря на то, что хитрить и увиливать мисс Фокс умела в совершенстве, Мелани все равно безоговорочно ей доверяла. Никто из них не позволял себе говорить про свою подругу дурное, не подставлял и не пытался отбить чужого парня. Вот уже четвёртый год длилась их крепкая, непоколебимая дружба. Невзирая на возникавшие время от времени конфликты, они оставались друг другу безраздельно преданы. Даже в ссоре подружки не искали поддержки в лице других однокурсниц и не бежали жаловаться всем на свете. Рано или поздно одна из них обязательно приходила мириться. Беспрецедентный случай настоящей женской дружбы.

Дверь со скрипом притворилась, открывая взору девичью комнату. По обеим сторонам от окна, закрытого жалюзи, стояли одноместные кровати. Та, что располагалась справа была наспех собрана, плюшевое покрывало небрежно покоилось на постели, а поверх него – бежевые декоративные подушки. Слева, закутавшись в персиковое одеяло с цветками сакуры, спала мисс Фокс. Крашеные хной волнистые волосы разметались по ярко-зеленой подушке. Она недовольно вздохнула сквозь сон.

У изножия кроватей находились узкие столики, различавшиеся только по наполнению – у Элизы стояли статуэтки, ваза с пампасной травой, пузатая косметичка и небольшой старенький лэптоп для учёбы с наклейками на крышке, а у Мелани – скудная канцелярия, парочка уходовых кремов, кое-что из косметики и новенький ноутбук, на который она с большим трудом смогла накопить. В конце комнаты стоял общий шкаф, где соседки с горем пополам умещали весь свой гардероб. Львиную долю занимали многочисленные блузки, юбки и платья, пропахшие духами с ароматом жасмина.

Одногруппники узнавали о приближении мисс Фокс к аудитории не по стуку каблуков, а по стойкому цветочному запаху. На первом курсе по наивности Мелани пыталась бороться с одержимостью подруги парфюмерной продукцией, но встретила с ее стороны решительный отпор. Никакие увещевания, просьбы и угрозы не действовали, проще было сдвинуть слона с места, чем переупрямить «госпожу жасмин».

С течением времени Мелли признала поражение и сама волей-неволей стала источать тот же, пусть и более слабый, аромат. Кто-то из товарищей по учёбе назвал их жасминовой парочкой, что мигом подхватили остальные студенты. Мелани прозвище позабавило, и она отнеслась к нему с известной долей юмора, а мисс Фокс ещё несколько дней не разговаривала с обидчиками, встав в позу.

В самом конце комнаты находилась дверь в ванную, куда и направилась уставшая с дороги девушка. Она одним махом сбросила с себя пропахшую поездом одежду и стала под душ. Тёплые струи ласкали утомлённое тело, смывая незаметную глазу грязь. С подростковых лет, когда стремление к уединению начало расти в геометрической прогрессии, она полюбила отдаваться потоку мыслей, находясь в плену живительной влаги. Вот и сейчас водные процедуры не стали исключением из правил и фантазия пустилась в пляс. Воспоминания о молодом преподавателе невольно заставили дыхание сбиться – его лицо, не лишённое благородства, таило в себе непредсказуемость, а богатая речь, наполненная эпитетами и долей снобизма завораживала как звуки флейты. Глаза цвета закатного солнца, медленно погружавшегося в растопленный шоколад, лишали рассудка.

Но тут же в голове появлялся образ его безукоризненной супруги – элегантной, исполненной женской мудрости и обаяния. И она была его музой, путеводной звездой, на свет которой он шёл. Не стоило даже и думать о том, чтобы фантазия стала реальностью. Здравый смысл остановил пустившееся в пляс воображение. Мелани резко выдохнула, придя к выводу, что спустя пару деньков обязательно забудет об этом.

Завершив утренний туалет, девушка вернулась в спальню. Элиза уже встала и непонимающим сонным взглядом смотрела на соседку. Ее медные курчавые волосы были основательно спутаны, обещая доставить большие неприятности своей хозяйке.

–Привет, серебряночка,– вальяжно потягиваясь, бросила Элиза.

–Доброе утро. Я на втором курсе еще покрасилась, хватит мне это припоминать! – по-доброму одернула подруга.

–Серебряночкааа,-протянула девушка, сощурив болотные, слегка вытянутые глаза.

Мелани фыркнула и с гордо поднятой головой проследовала в общую кухню. Ей никогда не нравилась эта глупая кличка. На кухне царил хаос – девушки из четырёх других комнат предпринимали безуспешные попытки приготовить себе завтрак. Все мешали друг другу, чайник, плита, тостер и микроволновая печь были перманентно заняты. Кто-то с недовольной гримасой молча ждал своей очереди, а кто-то вёл неспешную беседу с друзьями по несчастью. Одна только Морриган светилась от счастья и пыталась поднять настроение остальным. Что примечательно, девушка в самом общежитии не жила, а приходила туда только за тем, чтобы собрать свежие сплетни.

Приземистая полная девушка с каштановым каре, носом картошкой и тонковатыми, вечно трескающимися, губами, совсем не претендовала на звание первой красавицы. Однако ее неиссякаемый оптимизм заряжал людей вокруг. Она знала когда вовремя пошутить, а когда поддержать, выступала за любую студенческую активность и возглавляла кружок по дерматологии. Никто не видел её плачущей или подавленной, она никогда не отказывала в помощи и люди невольно тянулись к ней подобно мотылькам летящим на свет.

Единственное внимание, которого она не была удостоена, это противоположного пола. Для мужчин она оставалась закадычным другом, которому можно доверить свои секреты и использовать для завоевания сердца понравившейся девчонки, но не более того.

Когда приятельницы спрашивали не обидно ли ей занимать такое незавидное положение, Морриган удивлённо на них смотрела и делала вид, что не понимает о чем это они.

–Заметила, что Уилл начал крутиться вокруг тебя, что бы это могло значить? – без задней мысли произнесла одна девушка, перекладывая яичницу-глазунью в тарелку.

–Ты же знаешь, Уилл неразлучен с жасминовой парочкой, – нарочито беспечным тоном ответила Морриган, облизнув пересохшие губы.-По секрету скажу, что он пытается выведать у меня как подобраться поближе к одной из них. Ну, ты понимаешь о чем я. Для меня странно, что он решил обратиться с этим ко мне, ведь он явно проводит с ними намного больше времени.

–Да ладно! И к кому же? – заговорщическим шепотом спросила соседка по общежитию.

–Только никому, поняла? Ты – могила, -подстегнула интерес Морриган,– К нашей серой мышке Мелани! Представляешь, да?

–Ошалеть, серьёзно что ли? Я же видела, как он мило общался с Элизой, – подключилась к разговору ещё одна сплетница. – Во дела, ну, я никому, даю слово!

В ответ Морриган подмигнула и, желая избежать дальнейших расспросов, ретировалась с увесистым сэндвичем в руках. Женское общество было взволновано. Хотелось перемыть косточки каждому из участников любовного треугольника. Но как только кто-то из них открыл рот на пороге появилась Мелани. Девушкам пришлось прикусить языки и обменяться любезностями с вновь прибывшей.

Зная этих трещоток как свои пять пальцев, Мелли нетрудно было догадаться, что раз не шло никаких бурных обсуждений, то предметом их разговоров несколько мгновений назад была либо Элиза, либо она сама. В любом случае теряться в догадках – гиблое дело, поэтому Мелани с непроницаемым выражением лица начала готовить завтрак.

Она загрузила обжаренные зерна в дешёвенькую кофемашину, на которую собирались деньги со всех комнат. Мелани никогда не питала слабости к тонизирующему напитку, но никогда не относила себя к кофеманам, но была рада услужить лучшей подруге. По светлой скромной кухоньке разлился бодрящий аромат свежесваренного кофе, одна из девушек, поддавшись соблазну, попросила сварить и для нее чашечку. Когда хрустящие тосты с сосисками оказались на подносе, Мелли осталась на кухне одна.

«В таком случае нет смысла возвращаться обратно, лучше напишу Элизе, чтобы она подошла сюда» – подумала девушка. Быстрее молнии мисс Фокс примчалась на завтрак. Ее сухощавая фигура, на удивление, требовала немало пищи, чтобы поддерживать свою форму.

Уилл просто обожал отпускать шутки по поводу ее неуёмного аппетита и еще больше его веселил спектакль «обиженных и оскорбленных», который мастерски разыгрывала Элиза. Подчас было трудно понять, что действительно задевало рыжеволосую шельму, а что являлось частью ее искусной игры. Она с чувством оскорбленного самолюбия кривила губки, демонстративно уходила и сыпала самыми едкими остротами, на какие только была способна. По неопытности, Уилл принимал фарс за чистую монету, пытался объясниться и вымолить прощение, что доставляло плутовке невыразимое удовольствие.

Сначала бедняга чуть ли не ползал на коленях, на второй раз – слабо выражал раскаяние, на третий – перестал реагировать, а все последующие разы пытался дать отпор смутьянке.

Мелани упрекала подругу в том, что она играет чувствами парня, и просила прекратить её весь этот цирк, на что получала неизменный ответ: «пока он сам этого хочет я не перестану». Когда своеобразная игра приняла неожиданный оборот и Уилл выпустил когти, Мелли окончательно смирилась с таким положением дел и стала сторонним наблюдателем битвы титанов. Иногда она могла подшутить над тем, что кто-то из них начал сдавать позиции, но на этом все.

За завтраком подруги ломали мозги над одной весьма непростой задачей – что такого могли обсуждать девочки? Перебрав все возможные версии, начиная от нового ухажёра и заканчивая мнимой беременностью одной из них, подружки пришли к выводу, что знать наверняка может только Морриган, общавшаяся с половиной университета. Времени на пересуды оставалось не так уж много, пора было собираться на занятия.

В большом лекционном зале Элиза и Мелани быстро нашли куда приземлиться – ряд посередине отлично им подходил. Не успели они достать тетради, как их идиллию нарушил Уилл, неуклюже плюхнувшись на скамью.

Коротко стриженный шатен с совершенно невыразительной, вечно потерянной миной, относился к тому типу парней, о которых говорили «Он? Да, вроде неплохой парень». Уилл Вуд не был особенно умен, но и не так уж глуп, делал то, что от него просили, но без особого прилежания, жил не сказать, что слишком хорошо, но и пожаловаться ему было не на что.

В амурных вопросах дела шли ни шатко, ни валко. В старшей школе он пытался завязать отношения с одноклассницей и пригласил ее на выпускной бал, но все ограничилось парой танцев. На первом курсе ему все-таки улыбнулась удача. В течение полугода он упивался любовью тридцатипятилетней буфетчицы Нэнси, пока не узнал, что у нее был муж и двое детей. Не сказать, что выяснить это было так уж сложно, но восемнадцатилетнему пареньку, который впервые дорвался до женского тела, некогда было вдаваться в подробности. Пришлось порвать с ней, потому что он узнал, что её муженёк военный, находившийся в горячей точке. Уилл не стал рисковать своей шкурой, «предвкушая» тёплый прием по возвращении оскорбленного супруга. Нэнси уговаривала его остаться и продолжить встречаться тайком, но парень не захотел испытывать судьбу.

Следующие попытки завязать отношения не увенчались успехом, и ему пришлось довольствоваться малым. Дружеское общение с девочками не могло заменить ему женской любви и ласки, в которых он временами нуждался, но за неимением лучшего…

Уилл, как и Элиза, не был особенно способным студентом. Перебиваясь с тройки на четверку, ему с натяжкой удавалось закрывать сессии. Небрежное отношение к учебе давало свои плоды. Он был частым гостем на пересдачах, что значительно ухудшило его отношения с деканатом.

Самой прилежной из них была Мелани – она аккуратно посещала пары и на совесть готовилась к каждому семинарскому занятию. Превосходная память в сочетании с развитым логическим мышлением и усидчивостью делала Мелани одной из самых сильных студенток на потоке. Она не стеснялась задавать вопросы преподавателям, чтобы удовлетворить свой научный интерес. Ей было не страшно ошибиться или вступить в диспут – ведь, как известно, в споре рождается истина.

Неподдельный интерес к предмету подкупал преподавателей, поэтому, зачастую, Мелани быстро становилась их любимицей. В коллективах таких «любимчиков» обычно принимали неохотно.

Но более тяжёлым, в социальном отношении, пороком, было наличие собственного мнения. Мелани не высказывала его там, где это было не к месту, избегала бессмысленных прений и не отстаивала свою позицию с пеной у рта. Казалось бы, с таким подходом никаких проблем не должно было возникнуть. Как бы не так.

Несмотря на адекватное восприятие чужого мнения, Мелани не позволяла жерновам общества перемолоть свое «Я». Она отказывалась безропотно следовать за толпой, что очень раздражало некоторых популярных ребят. Для более старших студентов, которые, по воле случая, поступили в университет на несколько лет позже, позиция Мелани казалась вполне здравой. Но «местным знаменитостям» её своенравность не давала покоя.

Холодная война не доставляла Мелли особого удовольствия, однако, поступаться своими принципами она не планировала. Было несколько стычек, но, в общем-то, они мало соприкасались между собой. Мелани претил подобный формат общения, поэтому она старалась держаться от них подальше. Её мало привлекала перспектива портить себе настроение на весь день из-за каких-то злобных дегенератов.

***

Кандидат медицинских наук начал читать лекцию, посвящённую нарушениям чувствительности. Его монотонный голос заполнил немаленькое помещение. Он совершенно безынтересно зачитывал материал, от чего некоторые из присутствующих стали скучать и отвлекаться. Кто-то старательно конспектировал, кто-то не напрягал себя писаниной и фотографировал презентацию, кто-то просто слушал, а кто-то и того хуже – играл в крестики-нолики или прожигал время на просторах интернета. Ожидаемо, что к последнему типу относились и Элиза с Уиллом.

Пока Мелани делала пометки и внимала лектору, рядом с ней разворачивалась самая настоящая баталия. Они самозабвенно играли в карточную игру на телефоне, не замечая ничего вокруг. На лбу молодого человека выступила испарина, рыжеволосая бестия закусила губу, напряжённо глядя в экран. Такой накал страстей Мелани частенько приходилось наблюдать по совершенно пустячным поводам – не поделили место на скамье, повздорили из-за того, кому достанется последний круассан с фисташковой начинкой в буфете или кто будет сегодня просить у неё конспект.

Все, без исключения, верили в то, что между Уиллом и Элизой есть нечто большее. Старый, как мир, стереотип о том, что дружбы между мужчиной и женщиной не существует, породил приличное количество пересудов, посвященных их мнимому роману. Парень забавно краснел и злился, отводя взгляд в сторону объекта своего вожделения, который обыкновенно сидел в обнимку с книгой, а мисс Фокс – игнорировала всяческие попытки свести её с «этим растяпой».

Что характерно, Мелани поддерживала всеобщее заблуждение и не могла найти логичного объяснения тому, почему они скрывают свои отношения даже от неё. Версия, что амурные дела обошли друзей стороной, была безжалостно ею отвергнута.

О том, что Уилл безнадёжно влюблён в неё, Мелли не догадывалась. Да и с чего бы? Он гораздо больше проводил времени с её подругой, какие уж там чувства? Когда они оставались наедине, в особенности в начале их общения, парень с трудом находил, что сказать. Жалкие потуги Уилла заканчивались, в лучшем случае, пустой болтовней об учёбе, а в худшем – обсуждением погоды.

Отчаянные попытки развить диалог ни к чему не приводили, так как Уилл, забывавший временами дышать, отвечал односложно и сбивчиво. У Мелани создалось впечатление, что их общий друг чувствовал себя некомфортно в её обществе, поэтому она намеренно избегала ситуаций, где им предстояло находиться один на один. Со стороны выглядело уморительно и, вместе с тем, трагично, как юноша тянулся к ней, подобно цветку к солнцу, и как она, с изворотливостью куницы, ускользала от него.

В последствии некоторая натянутость, существовавшая между ними, прошла. Телефонные разговоры давались Уиллу многим проще, что помогло им наладить коммуникацию. Но дальше дружеской трескотни они никогда не заходили. И он все ещё куда более открыто общался с Элизой, не опасаясь её реакции. Уилл не страшился поссориться с рыжей бестией, и не так дорожил отношениями с ней.

Элиза, обладавшая тонким чутьём в любовных вопросах, видела какого рода чувства он испытывал к Мелани, но предпочитала оставаться в тени, не помогая и не препятствуя их воссоединению. Ее безмерно веселило чужое бессилие и слепота. Неизвестно как бы отреагировала на это Мелли – бросилась бы к нему в объятия или начала его сторониться – в сущности, Элизе было глубоко безразлично. Пока игра продолжалась не стоило мешать.

Время прошло незаметно. Вторая лекция подошла к концу, и учащихся отпустили на большой перерыв. У Мелани слегка разболелась голова от обилия новой информации, в то время как Элиза была готова бросаться на людей, сгорая от волчьего голода. На Уилла вдруг напала сонливость, и он заторможено последовал за своими подругами.

Молодые люди в белых халатах торопились покинуть душную аудиторию, чтобы подышать свежим воздухом и перекусить. Галдеж не давал сосредоточиться, и не давал услышать глас разума в собственной голове. Студенты разбрелись кто куда, обсуждая текущие новости и учебу.

Троица, не сговариваясь, направилась в столовую. Она находилась в другом корпусе, идти предстояло через улицу. Друзья привычным движением стащили с себя халаты и, накинув куртки, последовали к своей цели.

Шли практически молча, у Мелани нарастало раздражение от стремительно снижавшегося сахара в крови, а Элиза настолько ослабла, что не могла найти в себе остатки энергии, чтобы поддержать беседу. Уилл буквально спал на ходу и мечтал только о горячем кофе в картонном стаканчике. Мыслей о чем-то медицинском ни у кого не возникало, хотя следующим ожидалось практическое занятие.

В столовой они застали типичную для полудня картину – толпа обезумевших от голода студентов сражалась за холодные сэндвичи. Готовили на университетской кухне не ахти, но дойти до ближайшего магазина не всегда было время.

Однако все обстояло с точностью да наоборот – студенты, добравшиеся до местного продуктового, освобождались намного раньше тех, кто отстаивал километровую очередь в столовой. Цены там были порядком завышены, что, тем не менее, никого не останавливало.

–Лучше бы пошли в «Уотерсфуд», чем опять есть эту гадкую овсянку или резиновый ростбиф,-раздосадовано кинула Мелани,– Клянусь всеми святыми, у отца шины на автомобиле и то мягче, чем эта дрянь. Редкостное дерьмо.

Парень утробно зевнул, но, спохватившись, прикрыл рот рукой и поспешил ответить:

–Идея хорошая, но сейчас мы уже не успеем. Придется довольствоваться тем, что есть.

–Твоя правда,– пробормотала с хмурым видом Мелли, продвигая поднос по железным перекладинам.

Пребывавшая в оцепенении Элиза молча следовала за подругой, накапливая во рту слюну. Она бы съела сейчас абсолютно все – поганую замороженную пиццу, разваренную картошку, жилистый кусок мяса или черствую булочку с плевком вместо начинки. Мисс Фокс была практически на грани голодного обморока – блуждающий в поисках пищи взгляд, заторможенная реакция, её будто подменили. Друзья, привыкнув к таким выкрутасам, игнорировали спектакль умирающей от голода актрисы. Её любовь к драме на пустом месте была им хорошо известна.

Мелани спрашивала себя – почему театралка предпочла медицину сцене? Но затем сама мысленно отвечала на поставленный вопрос. Любительнице жасмина и сытной еды не повезло родиться в династии врачей. Несмотря на то, что век, когда профессия вместе с секретами ремесла передавалась из поколения в поколение, уже прошёл, Элиза не могла позволить себе роскошь выбирать то, что ей по душе.

За годы крепкой дружбы Элиза вскользь упоминала семью и то, в каких отношениях находилась с её членами. Лишь однажды Мелани довелось повстречаться с её отцом – авторитарным и педантичным мужчиной, с которым не хотелось иметь никаких дел. Мысленно она, конечно, посочувствовала подруге, но ничем помочь не могла. Поэтому ничего не оставалось, кроме как не сыпать соль на рану и не лезть с навязчивыми расспросами. Проницательной Мелли было очевидно одно – решение стать медиком принадлежало кому угодно кроме самой девушки. Как злы и непреклонны Мойры, сплетавшие нити её судьбы!

Стоя в очереди, Мелани со скучающим видом огляделась вокруг. Давно знакомый зал, вобравший в себя запах некачественной пищи, дезодоранта и человеческих тел, с переменным успехом вмещал в себя такое огромное количество народа. Оголодавшие студенты сидели не только на скамьях, но и на хлипких пластиковых подоконниках. Уборщица бранилась и прогоняла молодёжь с непредназначенных для еды мест. Лишняя работа в купе с треснутым подоконником ей были ни к чему.

Мелли жалела женщину преклонных лет в синем рабочем комбинезоне. Седые пряди упрямо выбивались из-под чепца. Руки, загрубевшие от моющих средств, слегка тряслись, выдавая весьма почтенный возраст их обладательницы. Тяжело пыхтя, мастерица чистоты тщетно пыталась восстановить хрупкий порядок.

Ее старания напоминали Сизифов труд – она без конца подметала, убирала со столов, а молодняк продолжал добавлять ей работы. И не сказать, что будущие врачи отличались отсутствием воспитания. Проблема крылась в человеческой сущности.

Люди в ходе своей жизнедеятельности склонны оставлять после себя след – будь то крошки на столе или дыра в озоновом слое. Напрасно некоторые считают, что они – жалкие муравьи, неспособные повлиять на происходящее вокруг. Ведь даже взмах крошечных крыльев бабочки-белянки способен вызвать шторм на другом конце земли.

Размышления начали стремительно затягивать Мелани при взгляде на измождённое старушечье лицо.

***

«В каком отвратительном мире мы живём, если даже на пенсии приходится надрывать спину. Ей в пору нянчиться с внуками в деревянном домике, в какой-то деревеньке, где все друг друга знают и новости разносятся быстрее, чем звук. Или отдыхать в санатории, отмокая в лечебной глине с кислородным коктейлем в руках. «Лонг-Айленд» бабуля точно не потянет.

У неё уже появились первые признаки болезни Паркинсона, что неудивительно в её возрасте. Наверное, работа помогает ей отвлечься от своего состояния… Черт его знает. Скорее всего, ей просто не хватает денег для оплаты счетов. Старушка рвёт жилы явно не от хорошей жизни. Злость берет за то, что пожилой женщине приходится ползать на карачках, чтобы оттереть пол от треклятой жвачки, выплюнутой здоровым лбом. Нет бы дойти два метра до мусорного ведра. Ну, свинья – она и в Африке свинья.

Теперь понятно почему бабушка Эдит постоянно твердит, что пора бы начать откладывать деньги на достойную старость, и, как можно раньше, обзавестись собственным жильём. Пускай это будет однокомнатная квартира на окраине города, взятая в ипотеку на тридцать лет, но «зато своя». С неуклонно растущими ценами на недвижимость в её словах есть зерно истины.

Наверное, эта женщина очень одинока. Будь ей на кого опереться, она предпочла бы вязать свитер в кресле-качалке, а не работать поломойкой. Каково это жить с осознанием того, что тебе придётся столкнуться лицом к лицу с костлявой в полном одиночестве? Никто не подержит за руку у смертного одра, как в тех дешёвых слезливых мелодрамах, некого попросить исполнить последнюю волю и все в таком духе.

Но хуже момента самой смерти, определённо, её ожидание. Изо дня в день возвращаться в абсолютно пустую квартиру, потому что заводить домашнее животное в столь почтенные годы уже небезопасно, звучит как страшный сон. Кошмар, от которого невозможно проснуться.

Неизвестно, что произойдёт с обожаемой кошечкой или собачкой, когда старушка отправится к праотцам. Конечно, смерть может застать врасплох любого, и неважно кто ты – молодой здоровый спортсмен, преуспевающий бизнесмен или чахлая бабуля, которой перевалило за восьмой десяток. Но, не будем кривить душой, вероятность того, что отжившая свое женщина испустит дух, многим выше. И как скоро заметят её кончину? Если она придётся на вечер пятницы, то все выходные, бьюсь об заклад, оставленные на произвол судьбы животные будут бесноваться от жажды и голода в запертой квартире. Не то что произнести вслух, но даже подумать страшно о том, что может произойти.

В понедельник, наконец, заметят отсутствие сотрудницы на рабочем месте, и забьют тревогу. Начальство вряд ли будет беспокоиться о том, что же стряслось с их работницей, но мороки им это прибавит. Собаки лают – караван идёт. Прискорбное событие доставит временные неудобства, но не изменит привычного уклада столовской жизни. Учащиеся продолжат строго по расписанию наполнять желудки, поварихи – готовить те же непритязательные блюда, а новая уборщица – упрямо бороться за чистоту.

Незаменимых нет. Правда, будь эта женщина кем-то из профессуры, деканату пришлось бы попотеть, чтобы в сжатые сроки найти преподавателя на замену. По существу, одним больше, одним меньше…Даже думать о таком цинично, но, хвала Господу, и ещё неизвестно каким потусторонним силам, никто об этом не услышит.

Каково видеть увядающую красоту в зеркале, мутные бесцветные глаза с покрасневшими веками, испещрённую бороздами кожу, согбенную дряхлую фигуру и дрожащие руки, когда-то ловкие, нежные? Осознавать, что жизнь уже прожита, а за спиной череда ошибок и неудач, которая так и не привела к исполнению заветных мечт.

Полсотни лет назад – в масштабах человеческой жизни невообразимо долгий срок и капля в бурлящем океане вечности, – не один пылкий юнец клялся ей в вечной любви. Ее упругий стан не раз держали в объятиях, ласкали, упивались, лелеяли. Не всегда её голова серебрилась, а тело била мелкая дрожь. Она слушала маленькими закруглёнными ушами посвящённые ей стихи, романсы, самые простые и подчас весьма оригинальные комплименты. Как и прочие, надеялась, верила, любила, боролась, разочаровывалась, страдала и испытывала боль.

Однажды ей, наверняка, довелось услышать клятву верности не только перед людьми, но и Богом. Она стояла перед алтарём, внимала священнику с горящим пламенем надежды внутри и глядела на избранника полным обожания взором. Он дрожащим от волнения голосом повторял слова торжественной клятвы. Что же с ним стало? Разошлись ли они через несколько лет брака или его доконала тяжёлая болезнь – неизвестно. Факт в том, что Он оставил её сражаться с превратностями судьбы в одиночки.

Куда пропали близкие подруги, соратницы? Приятельницы из детского лагеря, школы или с работы? Неужели ничего не значили задушевные разговоры поздними вечерами, парные браслетики, сплетённые проворными детскими пальцами, и девичьи ритуалы на святки? Много громких фраз было сказано: и «клянусь», и «буду рядом», и « вместе навсегда». Пустое сотрясение воздуха. Разбрелись кто куда. Одна растворилась в семейной рутине, отдав себя на растерзание неблагодарным детям и ревнивому супругу, другая – с годами настолько изменилась, что перестала быть похожей на саму себя, а третья ни с того, ни с сего перестала отвечать на звонки.

Вместо топота маленьких ножек, уютной дачи и ухоженного сада, – звенящее, гулкое и ужасающе безмолвное «ничего». Ложиться спать с надеждой на то, что просто переживёшь завтрашний день. И чувствовать как холодные стены сжимают вокруг тебя кольцо, когда бессонница вступит в свои права.

А что было бы …» – рассуждения Мелани были бесцеремонно прерваны.

***

–Я еще раз повторяю, что будете? Не задерживайте остальных, если не определились, – безапелляционно сказала сотрудница столовой.

Сварливая тучная женщина в васильковом переднике негодовала. Мелани не заметила в какой момент пришла её очередь делать заказ.

–Д-да, сейчас,– смущённо произнесла Мелли, – Можно мне, пожалуйста, колбаски, картофельное пюре и ягодный морс.

–Подливка к пюре? – отрывисто спросила она, мимикой выражая нетерпение.

–Нет, спасибо.

Маслатые руки отточенными движениями наполнили двухсотую тарелку за день.

Расплатившись, Мелани осмотрелась в поисках свободного столика. Невольно она обратила внимание на два длинных преподавательских стола, расположенных неподалёку от раздачи.

Преподаватель биологии, суровый на вид, закусывал хлебом жидковатый суп, а рядом с ним сидел угрюмый, молчаливый патологоанатом. Он безуспешно боролся с пресловутым ростбифом. Напротив них сидел молодой профессор, наслаждавшийся пирогом.

Сердце девушки пропустило удар. Это был мистер Беккер. Неведомая сила – неподвластная контролю и здравому смыслу – принудила её кровяной насос, бьющийся о грудную клетку, работать вдвое интенсивнее. Все мысли смешались в голове – пчелиной рой метался в черепной коробке, пытаясь вырваться на волю. Ладони предательски намокли, соприкасаясь с гладким пластиковым подносом.

Мужчина даже не заметил ее, поглощенный обедом. Лучшим решением, которое пришло в её прелестную головку, оказалось найти место как можно дальше от него.

Друзья, поглощённые своими проблемами, не заметили произошедшую в ней перемену. Элиза гипнотизировала еду на подносе и нетерпеливо искала куда приземлиться, а Уилл стойко пытался одолеть сон. В конце концов, небольшая компания ребят освободила место и тощая фигура медноволосой девушки плюхнулась на скамью из ДСП. Ее кости ударились о твёрдую поверхность с глухим стуком. Пока Уилл и Мелани усаживались, она успела прикончить половину своей порции.

–А ты чего взял себе только кофе? – проявила участие Мелани,-Так можно и гастрит заработать, а там и язва не за горами!

–Ты как моя мама, Мелли, ей-богу,– по-доброму отмахнулся Уилл,-Скажешь тоже, «а там за язвой и рак». Если без шуток, то просто кусок в горло не лезет, решил взбодриться.

Юноша лукавил. Он не отказался бы от сэндвича с ломтиками индейки или маффина с шоколадной крошкой. И плевать, что хлеб со специфическим привкусом неприятно прилипал к зубам, а кексом можно было кого-то убить. Его останавливало только отсутствие денег на карте.

***

Перспектива устроиться на работу при столь загруженном учебном графике не улыбалась Уиллу. Тогда пришлось бы пожертвовать компьютерными играми, составлявшими его единственный интерес. Самой ценной вещью, имевшейся у него в распоряжении, был игровой ноутбук. Ради него он позапрошлым летом устроился на подработку – нужно было развозить заказы по адресам. В остальное время постоянного притока денежных средств он не имел. На стипендию он не претендовал, в отличие от более способной подруги, поэтому «приходилось» брать средства к существованию из материнского кармана.

Женщина, в одиночку воспитывавшая сына, работала в сетевом магазине и самоотверженно отдавала все, чтобы «сделать из него человека». Высшее образование, как выходцу из малообеспеченной семьи, ей было недоступно. Никаких выдающихся способностей у неё не было, чтобы иметь возможность обучаться бесплатно, поэтому сразу после окончания школы она была вынуждена пойти работать. Ее голубой мечтой до двадцати шести лет являлось получение диплома, пока все в её жизни не перевернулось вверх дном.

На ее жизненном пути, словно из ниоткуда, возник будущий отец Уилла. На первый взгляд он показался вполне приличным молодым человеком – был вежлив, одет со вкусом и очень складно говорил. Он распевал с ней соловьём, завораживая своими сладкими речами. Невзрачная девушка, которая не слыла хоть сколько-нибудь привлекательной, была сражена наповал. Даже в самых смелых фантазиях, она не видела рядом с собой кого-то настолько привлекательного. Помимо внешнего вида, юноша хвастался перед ней наличием высшего образования и весьма перспективным бизнесом, которым он заправлял на пару со старшим братом.

Все закрутилось как в калейдоскопе – свидания, наполненные романтикой, знакомство с родителями, красивое предложение руки и сердца и сказочная свадьба. Медовый месяц на островах оставил после себя самые яркие воспоминания в жизни женщины. Идиллия длилась всего два месяца.

Вскоре выяснилось, что прибыльное дельце оказалось не таким уж прибыльным и за её благоверным тащился шлейф из долгов. Чем более глубокой становилась финансовая яма, в которую он тащил ее за собой, тем хуже становилась их совместная жизнь. От лоска и былой страсти не осталось и следа – отец Уилла начал частенько гулять до глубокой ночи, возвращаясь домой пьяным вдрызг, перестал следить за собой, тянул деньги из измученной честным трудом жены и поносил её на чем свет стоит. Его придирки доходили до абсурда – то она не туда положила его свитер, то забыла купить его любимое печенье.

Когда женщина имела неосторожность понести от него, лучше не стало. Напротив, муж с особым злорадством подтрунивал над ней и её интересным положением. Говорил, что она ничем не лучше морской коровы, выброшенной на берег, и с такими телесами никто на неё не посмотрит. Затем, хохоча, прибавлял, что с такой постной рожей ей невероятно свезло познать мужчину, и она должна быть ему благодарна за то, что он принимает её любой.

Любовь к тирану смылась слезами. Едва разрешившись от бремени, мать Уилла выставила мужа за дверь. Скромный домишко, доставшийся ей в наследство от тётки ещё до замужества, делал её положение менее плачевным. Она благодарила всех святых за то, что не согласилась продать дом и купить общую квартиру.

Развод прошёл тяжело. Несколько месяцев кряду бывший муж терроризировал её. Он извивался, юлил, пытался снова завлечь её в свои сети, но все было безрезультатно. Старший брат объявил себя банкротом, их бизнес прогорел. Жизнь впроголодь пришлась ему не по вкусу. Однако бывшая супруга осталась непреклонной. Она сама едва сводила концы с концами, и у неё не было ни малейшего желания сажать себе на шею второго «ребёнка».

Чтобы прокормить себя и сына, женщина работала не покладая рук, брала взаймы и всеми силами стремилась вырваться из нищеты. Благодаря упорству и всепоглощающей материнской любви, спустя годы ей удалось сохранить за собой дом и выплыть на поверхность. Мало того, завязавшись в сетевом маркетинге, она начала откладывать деньги на обучение сына. Это были крохи, в час по чайной ложке, но со временем на счёту накопилась приличная сумма. Мать Уилла безбожно экономила на себе – занашивала одежду до дыр, питалась чем попало, отказывалась от маникюра и прочих уходовых процедур. И её жертвы оказались не напрасны.

Всеми правдами и неправдами, Уилл сумел поступить в медицинский университет. Мать искренне гордилась своим чадом. Она хвасталась его достижениями не слишком успешным подругам, которые со значением «охали» и «ахали». Ей и не снилось, что её без оглядки обожаемый отпрыск дважды находился на грани отчисления. Он, конечно, ни разу не упомянул об этом, чтобы не расстраивать её.

Когда в сердце Уилла поселилась любовь к отличнице Мелани, он попытался угнаться за ней, чем значительно поднял свою успеваемость. Корпел над учебниками, скрупулёзно вёл конспекты и сдавал все аккуратно в срок. Его будто подменили. И товарищи, и преподаватели диву давались произошедшим в нем переменам. Мать простодушно хвасталась заслугами своего сына, будто он уже вовсю проводил операции на открытом сердце.

Хватило незадачливого Ромео ненадолго. Свободного времени, которое он мог бы посвятить своим играм, стало катастрофически не хватать. Учёба занимала львиную часть дня, а отсутствие положительного подкрепления скоро убило его мотивацию. Мелли, разумная и прозорливая, в упор не замечала его стараний или просто не реагировала на них, поэтому молодой человек не придумал ничего лучше, чем вернуться к прежнему образу жизни. Уилл отдался без остатка достижениям игровой индустрии. Он тихо благоговел перед девушкой, глядя на неё из тени с чудаковатой улыбкой на устах.

Ей было достаточно сказать одно милостивое слово или бросить ласковый взгляд, чтобы он ринулся достигать неведомых высот. Но она никак не выражала особой склонности к нему, держась в рамках дружбы. Всегда приветливая, Мелани никогда не переходила черту. Тем не менее, уже который год она сохраняла за собой место его объекта воздыхания.

***

Подкрепившись, трио несколько приосанилось.

–Случилось чудо, на ваших глазах я эволюционировала из обезьяны в человека, – объявила Элиза, глупо хихикая. – В ходе эксперимента испытуемой была предложена пшеничная каша и кусок рыбы.

–Беспрецедентный случай,– натянуто ответила Мелани. Ей невыносимо хотелось обернуться в сторону столика мистера Беккера.

–Что такое, Мелли? Ты, я смотрю, не в духе, -обеспокоилась подруга.-Колись, какой-то ухажёр попортил тебе кровь?

На физиономии парня отразилась целая гамма эмоций – начиная от сиюминутной ревности и заканчивая деланным равнодушием. Мелани вспыхнула, между бровями пролегла морщинка:

–Не неси чушь, некогда мне этим маяться. У меня есть учеба.

–Вот и правильно, полностью тебя поддерживаю, – поддакнул Уилл, нервно глотнув порядком остывший эспрессо.

–Ладно уж, она думает только о зачётах и экзаменах, но ты-то куда? Или завёл себе виртуальную «подружку»? – залилась издевательским хохотом Элиза.

Мелани не сумела скрыть улыбки и ухватилась за возможность отвести от себя подозрения. «Прости, зайчик, но придётся отдать тебя на съедение волкам», – пронеслось в голове девушки.

–О, что же это я не слышала о твоей новой пассии?– преувеличенно удивилась Мелли. – Не набрасывайся так на него, может, мальчик просто стесняется.

Уилл глянул на часы, ища в их безразличном циферблате поддержку, и отмахнулся:

–Если вас так уж заботит моё грязное белье, девчонки, советую заглянуть в мужское крыло общежития и основательно заняться стиркой. К слову, нам уже пора. Мистер Рэддисон не пускает опоздавших.

«Прожорливая худышка» уже давно расправилась с незамысловатой трапезой. А вот Мелли, витавшая в облаках, была вынуждена шустро разделаться с остатками, чтобы не опоздать. Пунктуальная и местами чересчур ответственная девушка не могла себе позволить малейшей задержки.

–Если мы с Мелли всё-таки станем твоими личными прачками, то произойдёт коллапс Вселенной, так как к твоим боксёрам прикоснётся кто-то кроме твоей мамочки.

–Не смей трогать мою маму, – в голосе Уилла появилась угроза.

–Ты, как всегда, вырвал все из контекста,– фыркнула интриганка.

Мелани предпочла не вмешиваться в их привычную перебранку. Ее мозг постепенно приходил в боевую готовность – в нем начали всплывать нестройными рядами сложные термины и громоздкие классификации. Память металась подобно дикому зверю, пойманному в силки. Перед глазами возникали страницы с мелким шрифтом, редкие и не слишком красочные картинки и рукописный конспект. Ее неиронично заботило то, как пройдёт сегодняшний опрос, о чем у неё спросят и в каком расположении духа мистер Рэдиссон.

Ее разгорячённых спором друзей волновало только то, за кем останется последнее слово. Поупражняться в остроумии и выяснить кто виноват, а кто прав – что может быть лучше перед четырехчасовой парой?

Им сегодня повезло, профессор вошёл в аудиторию следом за ними. В противном случае троице пришлось бы остаться за бортом, и потом долго и нудно отрабатывать пропущенное занятие. Мелани совсем не понимала преподавателей с таким подходом, но её мнение мало что решало в этом вопросе.

Некоторые студенты раздевались на ходу, пытаясь как можно скорее избавиться от верхней одежды и заменить её медицинским халатом.

Пятидесятилетий худосочный мужчина в свитере под горло и отглаженном халате скорчил гримасу:

–Коллеги, я разве неясно выразился в прошлый раз? Приводить себя в надлежащий вид до́лжно до начала учебного процесса. Противно смотреть на то, как вы превращаете высшее учебное заведение в балаган! Если подобное по вашей безалаберности повторится, я буду вынужден применить в отношении непонятливых санкции. Уж поверьте, я могу устроить настоящие неприятности. Не советую проверять на себе. Все услышали?

–Да, сэр,– отозвались студенты, понуро опустив головы.

«Поскорее бы цикл кончился, чтобы больше не слушать напыщенные речи мистера Зануды. Объясняет он, может, и сносно, но как все это витиевато и долго! Нотации по поводу и без ужасно надоели. Развалится он что ли, если подождёт минуту? Эка гордая птица! Индюк обыкновенный.

Сложно интересоваться дисциплиной в такой давящей атмосфере. Хочется скорее ответить, досидеть до победного и смыться в общежитие,» – раздражённо подумала Мелани. В головах Элизы и Уилла пронеслись аналогичные, но менее цензурные мысли.

Поприветствовав преподавателя, все уселись и замерли в ожидании. Никто не решался отвлечься на телефон или перекинуться парой фраз с соседом, опасаясь стать следующей жертвой воспитательного процесса мистера Рэдиссона. Сухая, скуластая, почти квадратная морда со сжатыми губами и колкими некрупными глазками не сулила ничего хорошего. Мешки, залегавшие под глазами, сегодня выглядели глубже и темнее, создавая особенно зловещий вид. Его не слишком изящные, но опрятные пальцы с обрезанными под корень ногтями, звучно перелистнули страницу журнала.

–Так, по плану опрос по нарушениям чувствительности. Сначала сделаем перекличку. Похоже, не все дошли, – натянуто сказал профессор. -Абрамс?

–Здесь, – откликнулся парень.

–Будьте добры, потрудитесь оторвать свои ягодичные мышцы от стула, когда к вам обращается преподаватель.

Студент рывком поднялся, не желая испытывать судьбу. Оставшиеся тринадцать человек последовали его примеру.

–Парклс?

–Нет.

–Староста, внесите ясность, что с мисс Парклс? Она пропускает второе занятие за курацию, смею заметить, что это грозит ей недопуском к экзамену.

–Она болеет, лежит в больнице с пневмонией. Сказала, что принесёт справку,– бодро отчиталась девчонка, взвалившая на себя обязанности старосты группы.

–Справку пусть сразу несёт в деканат, и приходит с допуском к занятиям. Доведите до сведения, справка, не справка, а отрабатывать придётся. Лечить людей она тоже планирует бумажкой с синей печатью?

–Да, сэр, обязательно передам.

Начался опрос – долгий, нудный и с особым пристрастием. Для отличницы, вызывавшейся отвечать по первому кличу, всю школу и университет было до нервной дрожи мучительно ожидать своей очереди. В такие моменты ей казалось, что до неё никогда не дойдут или все самые заковыристые вопросы достанутся ей. Чужие ответы казались очень растянутыми во времени, как жевательная резинка, с которой забавлялся неусидчивый ребёнок.

Уилл с горем пополам сумел отбиться от нападок мистера Рэдиссона. Преподаватель спрашивал вразброс и юноше досталось то, что он успел прочитать между подходами к компьютеру. Он допустил неточность в одном термине, которая стоила ему одного балла. Не блестяще, но вполне приемлемо.

Минуло полтора часа, прежде чем паук добрался до мисс Фокс. Несмотря на то, что плутовка ожидала услышать свою фамилию, внутри неё что-то оборвалось, когда пришлось вставать из-за стола для ответа. Ее костлявое тело, негрузное само по себе, нарочито медленно поднялось с нагретого места. Уилл постарался незаметно открыть материал на телефоне, чтобы помочь товарищу по несчастью.

–Расскажите про синдром Броун-Секара,– без всякого выражения озвучил невролог.

Профессор порядком утомился – проводить семинарские занятия после дежурства в стационаре университетской клиники было весьма непросто. Смена выдалась непростой, двое пациентов проявляли беспокойство – один жаловался на нестерпимые, жгучие боли, а второй на бессонницу. Пришлось отдать распоряжение дежурной медсестре, чтобы она вколола им наркотический анальгетик и приличную дозу снотворного. Неврологу удалось прикорнуть лишь на несколько часов, пока не началась утренняя больничная кутерьма.

Домой мистеру Рэдиссон попасть так и не удалось, планёрка, как назло, затянулась. Когда все кончилось уже не было смысла добираться добрый час до земли обетованной, чтобы пробыть там самое большее полчаса. На первую половину практического занятия его кое-как хватило, а вот когда дело стало близиться ко второй, то силы резко покинули его. Острая нехватка сна не давала ему как следует сосредоточиться. Лёгкое головокружение и зыбкое ощущение ваты во всем теле не отпускало его.

Если бы не рассеянное внимание преподавателя, то попытки Элизы подсмотреть в телефон завершились бы позорным удалением из кабинета и неминуемой отработкой. Промычав что-то невнятное, она продолжала судорожно читать то, что подсовывал ей Уилл.

–Я сегодня услышу от вас вразумительный ответ? – скучающим тоном бросил мистер Рэдиссон. – Если нет, то может попросим поделиться мнением вашего соседа. Юноша пытается оказать вам медвежью услугу.

«Проклятье, всё-таки увидел»,– одна мысль мгновенно пронзила обе головы подобно стреле, выпущенной искусным лучником. Парень, стараясь не суетиться, держал мину при плохой игре. Прочистив горло, Элиза выдавила из себя водянистый ответ. Невролог предпочёл не перебивать нерадивую ученицу, чтобы дать ей возможность закопать себя самой.

–За изобретательность поставлю вам удовлетворительно, но, учтите, впредь подобные ответы я не приму,– сжато прокомментировал преподаватель.

Зардевшаяся мисс Фокс тихонько выдохнула. Что ж, сегодня Господь проявил благосклонность по отношению к своей жалкой рабе, но завтра этого может и не произойти. Повинуясь инстинкту самосохранения, Элиза пыталась сдержать триумфальную улыбку. О Мелли, которой предстояло отвечать после неё, подруга нисколько не беспокоилась. В её представлении Мелани была ходячей энциклопедией, имеющей доступ к любым, даже сакральным, знаниям.

–Фостер,– сказал мистер Рэдиссон, выдержав многозначительную паузу, – что мы будем наблюдать у пациента при поражении задних корешков спинного мозга?

–Задних корешков,– повторила Мелани, дав себе небольшую отсрочку для полноценного ответа,– нарушаются все виды чувствительности в зонах кожи, иннервируемых поражёнными корешками. Проявляется в виде гипестезии, гиперестезии и анестезии.

–Так, а что ещё?

–Возникает острая корешковая боль.

–Достаточно,– удовлетворенно произнёс преподаватель, поняв, что студентка достойно подготовлена.

Настал черёд практики. Мистер Рэдиссон достал неврологический молоток и вызвал добровольца, чтобы продемонстрировать как с ним работать.

–Внешне ничем не примечательный молоточек несёт в себе немало функций, важных при рутинном обследовании больных. Помимо резинового наконечника в него встроены специальная игла и кисточка, предназначенные для проверки болевой и тактильной чувствительности.

Проверять восприятие температуры следует попеременно прикладывая прорезиненную и металлическую части. Человек при этом находится с закрытыми глазами. При сохранении нормальной температурной чувствительности пациент без труда сможет их различить.

Проверить глубокую чувствительность – того проще. Достаточно взять палец, согнуть или разогнуть его фалангу, после чего пациент должен определить направление движения.

Сложная чувствительность проверяется следующим образом: больной стоит с закрытыми глазами, в протянутую руку вкладываем ему один или два предмета, просим назвать что это и в каком количестве.

Также для проверки ещё одного параметра необходимо вспомнить детскую забаву, которой можно развлечься от скуки – на обнажённой спине пальцем нарисовать цифру или геометрическую фигуру.

Надеюсь, что все, о чем я только что напомнил, вам уже известно. Приступим к методике.

Уилл начал клевать носом, Элиза тщетно пыталась удержать свое внимание на том, что показывал преподаватель, а Мелани была без остатка погружена в учебный процесс. Остальные студенты несколько оживились, когда перешли от сухой теории к практике. Кто-то после долгого, практически неподвижного сидения разминал затёкшие мышц и неприятно хрустел пальцами, кто-то исподволь поправил съехавшую вниз лямку бюстгальтера, а кто-то безотчётно потянулся к телефону в попытках разогнать скуку.

Слабый дождик вяло стучал по стеклу, стрелки настенных часов упрямо продолжали свой ход и работа их механизма вызывала ритмичное тиканье. Лимонный свет придавал коже присутствующих желтушный оттенок. Лампочки явно стоило сменить.

Преподаватель попросил выбрать добровольца, которого можно использовать, чтобы показать пример. Юморной долговязый парнишка без раздумий кинулся по первому зову. Ему хватило пары движений, чтобы сбросить халат на стул, который попортил кровь немалому количеству девушек в капроновых колготках. Профессор нарочито медленно изобразил схему проверки чувствительности и рефлексов. Больше всего студентов позабавило то, как комично дёрнулась нога после выверенного удара молоточком по сухожилию. Это напоминало глупую сценку из низкопробной комедии, во время которой включается нелепый закадровый смех.

–Теперь потренируйтесь друг на друге, а я посмотрю насколько внимательно вы меня слушала и как все усвоили. Полчаса вам хватит за глаза. Сегодня мы пойдём к пациентам в отделение, – буднично заявил профессор.– Кто первый хочет попробовать? Выходите, не бойтесь, я вам пока оценки ставить за это не буду.

Новость, в большинстве своём, обрадовала студентов. Увидеть воочию то, о чем довелось прочитать в учебнике всего несколько дней назад, куда более ценно, чем сидеть в душном помещении, пропуская мимо ушей бесконечные нравоучения и отсчитывая минуты до конца пары. Протирать стулья с успехом можно и дома.

Один, второй, третий – студенты резво выходили друг за дружкой и с переменным успехом пытались попасть по связке надколенника и Ахиллову сухожилию. Не у всех выходило сразу, но удалось обойтись без особых увечий. Мелани отнеслась к тем, у кого получилось не с первого раза, от чего её мина становилась всё более кислой. Отличница безуспешно пыталась делать вид, что ей все это не нужно и не интересно, и что в неврологи она не метит. А у самой разве что пар из ушей не валил от напряжения.

–Эй, не расстраивайся, – поддержала её напарница, заметив произошедшую в ней перемену.– Попробуй ещё.

–Да ничего я не расстроилась,– огрызнулась Мелани, не желая выдавать истинные чувства. – Давай поменяемся, твоя очередь.

***

С детства на лице Мелани отражался весь спектр испытываемых ею эмоций, от чего ей было трудно что-то скрыть от окружающих. Если бы девушка играла в покер, то она вскоре осталась бы без средств к существованию. В повседневной жизни ей нередко приходилось пожинать плоды этой особенности. В детском возрасте маменька порицала за излишнюю чувствительность, в отрочестве донимали сверстники, а в юности над ней откровенно подтрунивали парни, которым она была симпатична.

С возрастом Мелани не особенно преуспела в том, чтобы научиться скрывать хотя бы часть того, что происходит внутри неё. Как бы ей хотелось превратиться в сдержанную, элегантную леди, которой все бы восхищались! Но невозможно переделать свою суть. Это как попытаться заменить сердцевину у столетнего дуба – все просто развалится и останутся одни щепки. Мелани была рождена, чтобы громко ругаться, когда ударишься локтем, заливисто смеяться, когда услышишь стоящую шутку, смертельно обижаться, когда получишь грубое замечание, и поэтично радоваться, когда встретишь рассвет.

Испокон веков неумение владеть собой порицалось. Только в пещерах, до становления цивилизации, можно было позволить себе поступать так, как вздумается. Сородич умыкнул у тебя последний кусок мамонта? Зачем разбираться в ситуации, искать компромиссы и точки соприкосновения – можно просто наброситься на обидчика с истошным рыком и треснуть по голове увесистой дубиной. Это крайность, в которой общество не смогло бы долго просуществовать. Но есть и другая сторона медали. Когда каждый второй лицемерно носит маски и ты уже не знаешь, чему и во что можно верить. Тебе могут лучезарно улыбаться, и ты никогда не догадаешься, что этот человек ненавидит тебя до мозга костей.

Для Мелани было смерти подобно заставлять себя жить по этому шаблону. Ей претила сама мысль о том, чтобы открыто лгать о своих переживаниях. Она не хотела обесценивать собственные чувства, и становиться той, кого совсем не понимала. В то же время, никак нельзя было позволить эмоциям взять верх и руководить ею. Подобно акробату в цирке, Мелани пыталась достичь идеального баланса, чтобы удержать шарики на доске. Временами досточка накренялась и тогда весь самоконтроль, подобно цирковым снарядам, тут же летел в пропасть.

Проделывая работу над собой, она гордилась тем, что становилась лучше. Но каждый срыв, когда не удавалось совладать с собой, ощущался как полный провал. Крах. Осознание тщетности усилий душило. Её прогресс могло отбросить незначительное происшествие, которое спокойного человека не сумело бы поколебать.

Одновременно Мелани понимала, что благодаря этому способна, в отличие от многих, тонко и ярко ощущать мир. Теплом пламени её души можно было как обогреть всех страждущих, так и сжечь половину городов дотла. Её чувственность была и Божьим даром, и наказанием, с которым приходилось как-то мириться.

***

–Наигрались в докторов?– ядовито поинтересовался мистер Рэдиссон. – Собирайтесь, мы сейчас пойдём в клинику. Халаты, маски, перчатки и сменную обувь берем с собой. Напоминаю, что это стационар, поэтому ничего без дозволения не трогать, не шуметь, пациентов не донимать, на проявления их болезни реагировать спокойно, без смешков, аханий и вздохов. Все понятно?

–Да,– хором подтвердили студенты, которых застращали как зелёных первокурсников.

Второпях переодевшись, молодежь высыпала на улицу. По лужицам, отражавшим багряные и абрикосовые листья, ударялись мелкие капли дождя. Рябь на водной глади не давала как следует рассмотреть своё отражение. Порывистый ветер усиливал дискомфорт, вызванный моросью. Несмотря на то, что дорога была заасфальтированной, это не спасло её от месива из полусгнившей листвы, по которой прошлись сотни ног за истекшие сутки, пыли, смешавшейся с влагой, и раздавленных каштанов. Ходить по этому великолепию не доставляло удовольствия. Благоустроенный тротуар был не в силах защитить ботинки от вязкой грязи.

За внушительной территорией университета тщательно следили – помимо учебного заведения на ней находилась клиника, что предполагало строгое соблюдение санитарных норм. Кустарники, неизбежно облысевшие к середине осени, протягивали голые, скрюченные веточки к уставшему солнцу. Неустанная тяга к свету, даже когда палящая звезда боязливо скрылась за тучами, отражала самую суть всего живого.

Конский каштан, остролистный клён и липа, испускавшая в августе упоительный сладковатый аромат, теперь сиротливо жались друг к другу, полураздетые и омытые дождевой водой. Рабочим, преподавательскому составу, будущим медикам – никому не было дела до могучих деревянных великанов. Тиковые скамьи потемнели, вобрав в себя губительную жидкость. Природа вольно распоряжалась округой, а люди чаяли, что бетонные стены, возведённые ими, смогут защитить их от любой непогоды.

–Приводите себя в божеский вид,– устало дал указание преподаватель.-Санитарка с меня три шкуры спустит, если хоть кто-то из вас зайдёт в отделение в уличной обуви. Потом не советую попадаться мне на глаза.

Как только учащиеся переступили порог клиники, им в нос ударил своеобразный запах дезинфицирующих средств и человеческих тел, ставший для них за годы обучения обыденным. Освещение было не таким агрессивным как в учебной комнате, потому не так утомляло глаза. Несмотря на послеобеденную дремоту, по длинному коридору периодически сновали врачи и медсестры. Иной раз попадался кто-то из пациентов, но основное движение создавал персонал, который переносил бумаги из одного кабинета в другой. Что в них содержалось – смертный приговор или надежда на скорое выздоровление, – было неизвестно.

Безучастные буквы, напечатанные на белом фоне, обещали приковать к инвалидной коляске одного из пациентов, проходивших мимо. По походке юной пациентки, едва успевшей встретить свое совершеннолетие, нетрудно было догадаться какое будущее её ждёт. Ноги на каждом шагу неестественно выгибались, казалось, что какой-то незримый палач непрестанно выламывал их. Одна рука безвольно висела на уровне бедер с вывернутой кнаружи кистью. В правой ладони лежал сотовый, грозившийся упасть на линолеум. Она о чем-то буднично болтала. Мелани обратила внимание на наличие выраженного дефекта речи.

Ее воображение заработало подобно поршню у двигателя:

«Судя по всему, бедняжка больна с детства: всю скрючило, еле языком ворочает, но при том старается сохранять оптимизм и жить как ни в чем не бывало. Если бы недуг её разбил относительно недавно, то вряд ли у неё бы вышло вести себя так невозмутимо.

Почему Господь «наградил» её такой жуткой болезнью? Расплачивается за прегрешения предков? Я бы поверила в эту чушь, если бы допускала существование Бога. Нет его на земле покуда есть страдания невинных.

Инфекционные болезни, положим, вызываются теми же тварями Божьими – бактериями, вирусами, грибами и простейшими. Ряд микроорганизмов просто не смог бы существовать в нашем гнилом мире без человека. Это оправдать и понять ещё возможно.

Война и вовсе явление, исходящее из глубин людской сути – в нас заложено покорять, убивать и насиловать. Мы сами яростно набрасываемся друг на друга подобно бешеным псам, истребляем без жалости и сомнений, руководствуясь не здравым смыслом, а первородным инстинктом. Кто-то ратует за правое дело, кто-то обречённо следует призывам власть имущих, а кто-то защищает свое. Так или иначе, приказывают поднять ружья и нажимают на спусковой крючок не херувимы, не черти и не лесные фейри, а люди. Из плоти и крови, временами любящие, сочувствующие и помогающие. Господь здесь ни при чем, ведь не в его власти разжигать и заканчивать войны. Его дети, непокорные и чванливые, сами избрали такой путь.

Но мы созданы по образу Его и подобию, гласит Библия. Значит ли это, что сам Он немилосерден и безжалостен? За такие рассуждения веке эдак в тринадцатом меня бы объявили еретичкой и сожгли на костре. В то время любая здравомыслящая женщина чуть что обвинялась в колдовстве и повторяла судьбу гнусных еретиков. Поэтому вряд ли у меня были бы высокие шансы на выживание в Средневековье.

Церковь распевает на все лады, что Бог безгранично добр, полон сострадания и смирения. Выходит, что Господь не создавал нас «такими» нарочно, а в нас каким-то образом проросло зерно гнили и раздора? Но отчего же оно там поселилось, кто его заронил изначально?

Виновен Змей-искуситель? Или кто-то другой? Неужели какое-то существо действительно причастно к нашему грехопадению? Отринув религию, стоит принять непреложную истину – мы всего-навсего животные, которые вышли из лона природа. Эволюция, случай – неизвестно, что дало человеку разум и способность анализировать информацию. Несмотря на возможность созидать, подчас человек хуже дворовой кошки, дерущейся за клочок мяса. Так же, как и звери, люди могут чувствовать боль, голод, страх и влечение, болеть, рождаться и умирать. Одни лишь борозды и извилины не делают из человека какое-то сверхъестественное существо.

Есть ли Бог? Есть ли дьявол? Пока эта бедная девушка едва волочит за собой ноги, нелегко признать наличие высших сил, которые способны хоть как-то повлиять на естественный ход событий.

Каково ей? С детства отличаться от остальных, учиться в специальной школе и ловить на себе полные жалости взгляды. Полагаю, с травлей горемыка вряд ли столкнулась, так как её окружали такие же несчастные – лишённые какой-то конечности, зрения или с ужасными ожогами на половину лица. Хочется верить, что среди собратьев по несчастью она сумела найти поддержку и понимание. К счастью в нашем столетии общество стало куда более терпимо относиться к тем, кто не похож на других.

Горькую чашу довелось испить до дна именно её родителям. Только благодаря их усилиям она может хоть сколько-нибудь передвигаться и самостоятельно себя обслуживать. Многолетняя реабилитация, сотня анализов, врачей, таблеток. Немало ночей мать провела в слезах, что сделало её глухой к чужим «соболезнованиям». В первые годы болезни чужая жалость доводила её до белого каления. Хотелось закричать: «Моя дочь такая же, как и остальные дети! Мне не нужно ваше лицемерное сострадание. Оставьте его при себе и, если ничем не можете помочь, лучше пройдите мимо».

Отец, как заведено, не мог позволить себе прилюдно выражать свои чувства. Не пристало мужчине плакаться всем вокруг и публично скорбеть. Единственной отдушиной для него стала игра в большой теннис по выходным. Их брак, вопреки злобным предсказаниям свекрови, не дал трещину, а наоборот – стал крепче, чем когда бы то ни было. Титанический труд с привкусом безысходности и тоски.

А мордашка у нее все-таки миловидная. Но сомневаюсь, что это сильно меняет ситуацию. Сомневаюсь, что кто-то из нынешнего поколения инфантильных, ветреных юнцов сможет полностью принять её со всеми особенностями. Полюбить то, что для всех уродство и немощь. Жить, подстраиваясь под те ограничения, которые накладывает на неё беспощадный недуг.

Ручаюсь, что любые проявления жалости – будь то искренние или наигранные – вызывают у неё рвотные позывы. Излишняя забота, подчёркивавшая чудовищную разницу между ней и здоровым человеком, кого угодно приведёт в исступление. Быть может, умом она и понимает, что это акт доброй воли, на который ей не следует злиться, что заставляет её из раза в раз душить в себе пилящее, скребущее, рвущее на части раздражение.

Но, сдаётся мне, что и другая крайность, когда люди совершенно не берут в расчёт её состояние, вряд ли может обрадовать. Неловкость смешанная с бессмысленной агрессией из-за болезни, превратившей её жизнь в каждодневную борьбу за существование, нисколько не облегчает коммуникацию. Думаю, что девушке и ей подобным не хватает того, чтобы к ним относились без особых церемоний, преувеличенного участия и просто общались с ними на равных.

Чего я жду от позёров, занимающихся благотворительностью на камеру ради хорошей репутации? Кому не хочется стать великодушным меценатом в глазах окружающих, когда для этого достаточно покормить бездомного и поделиться своим подвигам во Всемирной Сети. Мода на милосердие. От одного словосочетания хочется хорошенечко помыться. Лидеры мнений пишут шаблонные соболезнования родственникам погибших в авиакатастрофе или теракте, ставят свечи и гвоздики на заглавную фотографию, а через три дня снова делятся со своими зрителями секретами идеальной фигуры или пытаются продать новый продукт, убеждая людей в его уникальности и высоком качестве.

В сущности, это далеко не худшее веяние. Если отбросить некоторую щепетильность, то оно приносит неоспоримую пользу – знаменитости, оказывая помощь, подают пример аудитории. А люди, как известно, склонны подражать своим кумирам. Они благородно переводят согбенных старушек через дорогу, помогают слабым женщинам донести тяжёлые сумки с продуктами и подкармливают бродячих животных. Позитивное влияние налицо.

Вместе с тем, происходит некая подмена понятий, их извращение. Благодеяние, сама суть которого лежит в его безвозмездности, превращается в хорошо продуманный маркетинговый ход. Считается ли это, в таком случае, благим поступком? И да, и нет. Что-то вроде кота Шредингера, который и жив, и мёртв одновременно».

Размышления Мелани прервал мистер Рэдиссон, договоривший с постовой медсестрой. Он пригласил группу в палату.

Стены, выкрашенные в цвет патины, давили своей больничной непритязательностью. Из единственного окна, лишённого штор в угоду санитарным нормам, открывался вид на пищеблок, откуда в строго отведённое время плечистые, крепкие женщины вывозили на тележке внушительных размеров металлические ёмкости. Четыре тумбочки, охранявшие койки подобно немым стражам, пребывали не в лучшем состоянии – белая краска местами облупилась, на одной из них отсутствовала ручка и острые торцы могли легко оцарапать кожу. Кровати с матрасами, упакованными в водостойкие чехлы из клеёнки, повидали немало мучений их временных владельцев. Местами на серовато-белых застиранных простынях можно было заметить мелкие пятна въевшейся крови, которую было невозможно полностью удалить. В углу сиротливо стояла раковина с хлипеньким, подтекающим краном и жидким мылом в дозаторе.

Один пациент безучастно лежал под капельницей, прикрыв глаза. Койка слева от окна пустовала. Сбитое постельное белье говорило о том, что больной просто куда-то вышел – на процедуры или прогуляться по отделению, не столь важно. Мужчина, находившийся на койке возле входа, взахлёб поглощал труды Гегеля, будто он находился в литературном клубе, а не на лечении в клинике. Его плешивая голова покоилась на подушке, пугающе тонкие предплечья напряглись до предела и слегка подрагивали, отчаянно пытаясь удержать книгу в тонком переплёте. Студенты сразу обратили внимание на выглядывавшие из-под верблюжьего покрывала ноги. Их худоба поражала воображение, атрофия достигла своего апогея.

–Добрый день, что вас беспокоит?– задал дежурный вопрос невролог.

–Добрый. Да, в общем-то, как и вчера, только руки слабеют,– оторвавшись от книжки, сжато ответил пациент.

Ни от кого из присутствующих не ускользнуло с какой неохотой больной разговаривал с лечащим врачом. Ему явно не пришлось по вкусу, что нужно прерывать чтение ради очередного осмотра.

Невролог сгибал и разгибал конечности в суставах и орудовал молоточком, дотошно проверяя рефлексы и чувствительность. Учащиеся, затаив дыхание, наблюдали за работой мастера. Научно обоснованное действо завораживало своей ритмичностью.

Абсолютно безэмоционально врач резюмировал:

–Придётся увеличить дозировку лекарств до максимальной. В пятницу у вас возьмут кровь, посмотрим, что с печенью.

–А в понедельник выпишут?– с едва осязаемой надеждой спросил пациент.

–Посмотрим в динамике,– скупо прокомментировал профессор, поджав губы.

«Этого бедолагу точно выпишут нескоро. Когда мистер Рэдиссон сжимает губы – недобрый знак»,– промелькнуло в голове Элизы. Остальные члены группы были схожего мнения, которое, естественно, никто озвучивать не стал, руководствуясь правилами этики и деонтологии.

–Добрый день, как вы себя чувствуете?– шаблонно спросил невролог у следующего пациента – старичка в очках с черепаховой оправой и беззубой улыбкой.

Он с громким плямканьем доедал остатки овощного супа, который ему позволили взять с собой в палату. Тарелка, неловко раскачиваясь из стороны в сторону, медленно приземлилась на тумбочку. Благодушная физиономия походила на застывшую маску, а пальцы совершали движения, напоминавшие монетный счёт.

Уилл наблюдал подобное у родного деда, поэтому предварительный диагноз уже вертелся у него на языке. Яркая клиническая картина не давала усомниться в нозологии.

–Здравствуй, милок, – тщательно выговаривая слова, поприветствовал пациент.-Кем будешь?

Его речь, неспешная и растянутая, была настолько медленной, что могла бы посоревноваться со сценой в кино, где один из героев держит заклятого врага над пропастью и раздумывает над тем, как поступить – затащить его на землю или разжать пальцы, позволив упасть.

–Я ваш врач, мистер Рэдиссон,– терпеливо объяснил преподаватель,-Скажите, где мы сейчас находимся?

–Ясное дело, что не в театре. В больнице,– пошутил старик, пожевывая седой ус.

–Как ваше самочувствие?

–Потихоньку, мистер Рэ.. Рэ,– силился вспомнить больной.

–Рэдиссон, – напомнил врач,– Спите хорошо? Ходить не стало тяжело?

–Сплю я, милок, сносно, а вот с ходьбой да, беда бедовая.

Врач дал указание встать и пройтись до конца палаты. Десятки глаз сосредоточенно следили за своеобразным дефиле. Согбенный старичок в шерстяной вязаной кофте складывал руки будто просил милостыню и шаркающими движениями неторопливо преодолевал небольшое расстояние.

В определённый момент он потерял равновесие и, если бы не доктор, наверняка, заработал бы себе несколько синяков. Кто-то из студентов тоже дёрнулся, чтобы помочь, но в этом не было нужды. Невролог уверенным движением усадил незадачливого ходока и продолжил осмотр. Проделав все то же, что и с предыдущим пациентом, он счёл необходимым задать ещё несколько вопросов:

–Ваше имя и фамилия?

–Фрэнсис,– отозвался пожилой мужчина, тупо уставившись на вопрошающего.

–А фамилия?

–Меня зовут Фрэнсис, молодой человек, – заупрямился пациент.

–А где мы находимся?– с серьёзной миной повторил невролог.

–Вы какие-то глупые вопросы задаёте,– начал терять терпение больной.– У меня в гостях, видите, ребята тоже ко мне пришли. Только вот вас я больше к себе не приглашу. Больно вы непонятливый, мистер Рельсон. Всё время что-то спрашиваете.

–Услышал Вас, господин Стаффилд, – не стал поправлять врач.

–Стаффилд, какой такой Стаффилд? – озадаченно и вместе с тем раздражённо сказал пациент.– Я же вам только что сказал, моё имя Фрэнсис.

–Вы совершенно правы, вас зовут Фрэнсис. А Стаффилд – ваша фамилия, как указано в карточке.

–Фрэнсис, да, наконец-то вы поняли, – удовлетворенно воскликнул старик.

Затем, внезапно сощурившись, начал пристально рассматривать врача. После которого последовал обезоруживающий вопрос:

–А вы кто?

–Ваш лечащий врач. Отдыхайте. Медсестра придёт и вас переведут, -оповестил доктор.

–Куда это? Здесь неплохо кормят.

–Вас там хорошо примут, не беспокойтесь,– обтекаемо сообщил врач.

–Ну-ну,-пригрозил пациент, после чего продолжил без всякого выражения доедать суп. Временами он промахивался и бульон расплёскивался по некогда чистому полу.

Кавалькада поторопилась покинуть палату. Переступив её порог, ментор деловито обратился к своим подопечным:

–Подумайте над возможными диагнозами тех пациентов, с которыми я только что беседовал. После идите в палату интенсивной терапии, там можете собрать анамнез у тех пациентов, которые окажутся доступны контакту. Аппараты не трогать, все обсуждения и эмоции за пределами клиники. Я пока займусь переводом моего пациента.

Стоило профессору покинуть своих гавриков, начались перешёптывания:

–Болезнь Паркинсона, зуб даю,– авторитетно заявил Уилл.– У меня дедуля им последние пять лет болел, уж я-то знаю о чем говорю.

–Там и психиатрическая помощь нужна, – аккуратно добавила одногруппница, боязливо подбирая слова.

–Явно не на курорт его переведут, а в комнату с мягкими стенами и ремнями на койках,– цинично отметила Элиза.– А ты что притихла, серебряночка?

–Не называй меня так,– буркнула подруга, засунув руки в карманы халата.-Давайте поскорее разделаемся с тяжёлыми больными и разойдёмся кто куда.

–Звучало двусмысленно, но Мел права, – сделал ремарку Уилл, натянуто улыбаясь.

Юноша стоял в непосредственной близости от предмета вожделения и такое соседство будоражило его. Смущённый до безобразия, он предпочёл как можно скорее убраться восвояси. Уилл вошёл первым в палату интенсивной терапии.

Миазмы смерти смешались с хлорамином, заставляя новоприбывших поморщиться. Полдюжины функциональных кроватей были заняты только на тридцать процентов. Оставшиеся койки кровожадно дожидались новых хозяев. Датчики однообразно пищали, на мониторах отображалась кривая сатурации и ЭКГ, гулко работал аппарат искусственной вентиляции лёгких. Стыдливо прятались мешочки, судна и утки.

Пациенты пребывали в забытьи. Обвешанные всевозможными катетерами, они выглядели беспомощно. Сальные волосы, отросшие ногти, закиси в уголках глаз, сухая, потрескавшаяся кожа, пролежни, давно не чищенные жёлтые зубы, неестественная бледность, заострённые черты лица – таков был облик людей, которым довелось вступить в битву с костлявой. В ней не просматривалось ничего эпического – ни героизма, ни драмы. Никто не сидел около постелей денно и нощно, не раскрывал семейных тайн и не завещал многомиллионных состояний. Лишь пот и кровь, страдание и боль.

Никому из студентов не хотелось задерживаться в подобной атмосфере. Наблюдать за чужими страданиями, не имея возможности повлиять на ситуацию, занятие не из приятных. Утомление и голод взяли свое и вскоре будущие медики весело галдели в холле. Эх, юность – в один и тот же час они способны искренне сострадать и столь же искренне балагурить.

Лишь единицы, подобные Мелани, бросались в объятия всепоглощающей рефлексии. Элиза слишком боялась увидеть неприглядную истину, поэтому старалась забить свой чердак всяким ненужным хламом вроде местных сплетен и современных веяний моды. А что же Уилл? Мысленно парнишка уже сидел перед экраном и расстреливал несуществующих врагов.

***

В пятницу прошло зачётное занятие по неврологии. Юные медики без особых происшествий преодолели очередное препятствие и стали на шаг ближе к работе в здравоохранении. Большинство пребывало в приподнятом настроении, так как вечером их ожидала вечеринка у Морриган. Душа компании решила организовать мероприятие в честь Хэллоуина, что удачно совпало с окончанием курации. Справедливости ради, мало кто воспринимал праздник «всех святых» всерьёз, но, как предлог, чтобы собраться, вполне годился.

До события оставалось времени с лихвой, поэтому подруги, окрылённые сдачей зачёта, помчались по магазинам. Ввиду подготовки к рубежному контролю, у них так и не выпало возможности подобрать костюм на вечер. Уилл отказался идти на вечеринку, аргументируя это тем, что у него «уже есть планы». Не вылезать всю ночь из-за компьютерного стола, поедая при этом хрустящие лакомства, с натяжкой можно назвать «планами».

Днём торговый центр простаивал. Основное движение неизменно приходилось на сумерки. Фигуры в одинаковых белоснежных футболках с пластиковыми бэйджиками плыли между рядов и неторопливо развешивали одежду. Продавцы, двигавшиеся как сонные мухи, производили впечатление максимально беспечных и расслабленных людей. Эдакое затишье перед бурей. Обученные горьким опытом, они копили энергию перед кровавой бойней, ожидавшей их вечером.

«Неблагодарный труд, – возникла мысль у Мелани,– Мне бы не хотелось проводить двенадцать часов на ногах, подыскивая какой-то тучной жабе леопардовые лосины нужного размера».

–Мел, ты уже придумала в чем будешь?– обратилась к ней Элиза, хищно высматривая нужный магазинчик.

–Хм,– призадумалась та,морща лоб,-Что-то вроде ангела смерти.

–Почему ты это выбрала?– недоумевала подруга, намеревавшаяся создать прескучный образ ведьмы.

–Ну, смотри, в Хэллоуин принято одеваться максимально страшно, так? А ничего человек не боится так сильно, как смерти. Но и трудно представить себе более святое и невинное существо, чем ангел. Такое сочетание звучит привлекательно и одновременно жутко,– объяснилась Мелли.– Ты вообще знаешь что-то о них?

– О ком?

–Об ангелах смерти.

–Нет.

–Существует несколько версий о том, кто он и какова его роль. Ангел смерти наведывался в дома, на которые указывал Божий перст, и забирал с собой души первенцев. Те же дома, где двери были окроплены кровью ягненка, ангел смерти обходил стороной.

–Ну ты даёшь, даже в обычный костюм на вечеринку столько смысла вложила. Кровь ягненка, мрак,– присвистнула рыжеволосая девушка,– И почему именно первенцы ему так не понравились? Остальные дети что, не подходят? А, брось, не отвечай.

Мелани рассмеялась в голос.

–Если серьёзно, то я вычитала это в какой-то научно-популярной статейке, когда долго не могла заснуть. Я знать не знаю, чем ему там первенцы не угодили.

–Снова ты за свое,– фыркнула Элиза,– Пойдём, мой ангел-смерти, пора обмазываться кровью ягненка.

Подруги чуть ли не вприпрыжку вошли в тематический магазин, представлявший собой обитель мишуры, масок и праздничной упаковки. Всевозможные крылья, вуали, звериные морды, накладные бороды, зубы и носы, парики, юбки, обсыпанные блёстками, причудливые шляпы и пояски – чего там только не было. Специально завезённые к празднику пузатые тыквы, зловещие привидения и причудливые свечки привлекали к себе особое внимание.

У подруг озорно загорелись глаза при виде пёстрых украшений. Было отрадно хоть ненадолго почувствовать себя детьми – без забот и тревог. Не верилось, что через несколько лет в их руках должны были оказаться десятки человеческих жизней. Пусть на краткий миг, но девушкам удалось перенестись в детство и позволить своему внутреннему ребёнку взять верх. Даже Мелани, которую временами раздражало чрезмерное ребячество, смогла преодолеть снобизм и насладиться моментом.

–И как тебе, Мел? Мне идет?– забавлялась Элиза, поочерёдно натягивая на себя самые уродливые и несуразные маски, которые только нашлись на витрине.