# Эро Рассказы. 2

Юрий Буреве

Это не сборник эротических историй. Это вскрытие.

Здесь нет постели.

Это панорама скрытых желаний альтер-эго.

Профессии здесь не декорации. Это инструменты власти, источники конфликта и единственные свидетели той сырой, неприглядной, животной правды, которую мы прячем под униформой и должностными инструкциями.

Семь новелл. Семь локаций. Семь пар. Их связывает не сюжет, а общее правило: самый острый накал рождается не в спальне, а там, где один человек на время получает право распоряжаться телом, страхом или болью другого.

Входите. Мастер уже ждёт.

## Эпизод 1. Лак

Мастерская спала днём и просыпалась ночью. Днём её окна, затянутые матовой плёнкой от солнца, пропускали лишь безликую молочность. Но с наступлением темноты пространство оживало под светом стальной лампы на длинном кронштейне, похожем на руку хирурга.

Артём замечал тени. Не те, что отбрасывали предметы, а другие – те, что копились в трещинах грунта, въедались в лаковый слой, прятались под поздними наслоениями. Они были его собеседниками. Он стоял перед иконой, закреплённой в реставрационном станке – «лежаке». «Спас Нерукотворный», конец XVII века, северные письма. Лик почти не читался – пожар, сырость, варварские попытки «освежить» маслом. Но в одном углу, в окуляре бинокулярного микроскопа, проступал фрагмент – крохотный участок щеки, где охристый вохрь встретился с тончайшей подрумянкой. Это был ключ. Вся его жизнь сейчас сузилась до этого квадратного сантиметра древности.

Дверь в прихожую скрипнула не как его шаги – не сдержанно и мягко, а резко, с отзвуком ночного воздуха с улицы. Он не обернулся, лишь мышцы спины под серой хлопковой футболкой напряглись.

– Я в девять писала. Вы не ответили, – прозвучал женский голос. Низкий, с лёгкой, неуловимой хрипотцой на последних согласных. – Пришлось ехать на авось.

– В девять я работаю, – не отрываясь от окуляра, отозвался Артём. – Не на телефоны.

Он услышал, как скинули куртку, шаги по бетонному полу. В нос ударил новый запах – не его, мастерский, замкнутый, а свежий, уличный: морозца, дыма и чего-то терпко-цветочного. Она остановилась в метре от него, рассматривая его спину, а потом картину.

– Ну? – спросила она. – Это он?

– «Он» – это кусок дерева с несколькими слоями краски. Да, вероятно, тот самый, что вы нашли в музейной ризнице под Валуйками. Упакован небрежно. Угол расщеплён.

– Нам повезло, что он вообще сохранился. Там крыша обрушилась, гниль, голуби… – она замолчала, будто осознав бессмысленность оправданий перед человеком, который говорил с иконой как с живым пациентом.

Артём наконец оторвался от микроскопа, повернулся. Она была выше, чем он ожидал. Рыжеватые, в беспорядке собранные в пучок волосы, выбившиеся пряди касались ворота простого чёрного свитера. Лицо – не красотка, но… запоминающееся. Широкий лоб, скулы, на которых играли тени от лампы, и глаза. Сейчас они, тёмные, оценивающие, изучали его так же, как он минуту назад изучал лик.

– Виолетта? – уточнил он, вспомнив имя из единственного письма.

– Вика. Археолог, – она чуть кивнула. – А вы – реставратор Артём. Слышала, вы лучший в городе по дереву и темпере.

– Слышали ошибочно. Я не лучший. Я – единственный, кто возьмётся за такое, – он махнул рукой в сторону иконы. – И то только потому, что ваш начальник когда-то вытащил меня из неприятной истории с таможней. Не за красоту ваших глаз.

Уголок её рта дрогнул. Не улыбка, а что-то вроде усмешки.

– Рада, что мы поняли друг друга. Каков прогноз?

Артём вернулся к станку, взял тончайший скальпель.

– Удаляю поздние наслоения. Здесь, видите? Кто-то в XIX веке решил, что Спас должен быть румяным, как девка с ярмарки. Это масло. Оно въелось. Будем отмывать.

– Отмывать? – Она шагнула ближе. – У нас были результаты рентгенофлюоресцентного анализа! Под этим «маслом» может быть авторская лессировка! Вы её сотрёте своими…

– Анализами, – перебил он спокойно, почти монотонно, – вы изучаете состав. Я изучаю душу. Она здесь. – Кончиком скальпеля, не касаясь, он обвёл тот самый фрагмент щеки. – Ваш анализ не покажет, как лёг мазок, с каким нажимом, в каком душевном состоянии был безвестный богомаз. Это знаю я. И я не буду «тереть». Я буду слушать. Каждый слой говорит. Этот – врет. Этот – плачет. А этот… этот просто хочет, наконец, вздохнуть.

В мастерской повисло молчание. Где-то капала вода из-под плохо закрытого крана. Тикали часы. Вика не спорила. Она смотрела на его руки. Широкие ладони, длинные пальцы, покрытые мелкими царапинами и пятнами растворителей. На одной костяшке – заживающий порез. Эти руки были точным, безжалостным инструментом. Но когда он говорил об иконе, в его низком голосе проскальзывало что-то, что заставило Вику забыть о возражениях на секунду.

– Вы говорите как мистик, а не как реставратор, – наконец произнесла она, но уже без прежней едкости.

– Я говорю как человек, который проводит с ними по восемнадцать часов в сутки, – он отложил скальпель, потянулся к банке с растворителем. – Они становятся роднее живых. Понятнее. Предсказуемее.

Он смочил тампон, и в воздухе резко, как удар хлыста, распространился едкий, сладковатый запах скипидара. Вика невольно сморщила нос. Артём заметил это краем глаза.

– Не нравится? Это запах времени. Разложения и… надежды.

– Пахнет больницей, – бросила она.

– Или мастерской, – парировал он. – Садитесь. Если уж приехали – посмотрите, как убивают вашу находку.

Он указал на табурет у соседнего стола, заваленного кистями в стаканах, тюбиками, микроскопом. Вика медленно опустилась. Свитер немного задрался, обнажив полоску кожи на талии. Артём отвернулся, но образ отпечатался в сознании: бледная, гладкая кожа, тень углубления на боку.

Он вернулся к работе. Мастерская погрузилась в ритуал. Скрип его стула, лёгкий шорох тампона по поверхности, его ровное, чуть слышное дыхание. Вика наблюдала. Сначала критически, как учёный – за методом. Потом просто как женщина – за мужчиной.

При свете лампы стал заметен шрам над его левой бровью – тонкая белая нить, похожая на полумесяц. Он хмурился, концентрируясь, и шрам слегка тянулся. Его пальцы, несмотря на кажущуюся грубость, двигались с ювелирной, почти чувственной нежностью. Он не тер – он касался. Ласкал древнюю древесину. Временами он замирал, закрывая глаза, будто прислушиваясь к чему-то. Его правая рука бессознательно тянулась к мочке уха, мяла её.

«Странный», – подумала Вика. Одержимый. Не от мира сего. Но в этой одержимости была магнетическая сила. Тот же азарт, что гнал её в раскопы, в грязь и пот, в погоне за осколком прошлого – был и в нём. Только её мир был широким, полем под открытым небом. Его – сконцентрирован здесь, в этой душной комнате, на квадратном дециметре липовой доски.

– Вы хотите сохранить всё, как было в земле? – внезапно спросил он, не глядя на неё. – Патину времени, плесень, следы голубиного помёта? Это будет памятник не искусству, а разрушению.

– Я хочу сохранить правду, – ответила Вика, чувствуя, как в груди закипает знакомая полемическая дрожь. – Каждый слой – это история. Ваша «румянная девка» – это тоже история. О том, что кому-то было мало древнего, тёмного лика. Ему хотелось тепла, человечности. Это не «ложь». Это следующий пласт смысла.

Артём остановился. Положил тампон.

– Следующий пласт смысла, – повторил он медленно, наконец поворачиваясь к ней. Его глаза в тусклом свете казались почти чёрными. – Хорошо. Давайте по вашей методе. Вот у нас труп. Красивый, старый. На нём одежда разных эпох. По-вашему, мы должны забальзамировать его вместе с грязью, копотью и… извините, выделениями времени. Выставить в музее. С табличкой «Правда». А я хочу найти того первого человека. Увидеть его лицо. Даже если оно будет страшным или несовершенным. Это и будет правда. Первая.

Они смотрели друг на друга через узкое пространство мастерской, пропахшее химией и древностью. Между ними висело не просто профессиональное несогласие. Висело два разных понимания жизни. Её – принимающее всё, накопительное. Его – ищущее исток, суть, готовое отсечь всё лишнее, даже если это будет больно.

– Вы высокомерны.

– Вы сентиментальны.

– Это не сентиментальность. Это уважение к процессу.

– А это не высокомерие. Это ответственность за результат.

Он снова повернулся к иконе. Но напряжение не спало. Оно сгустилось, как лак на палитре. Вика чувствовала, как под свитером учащённо бьётся сердце. Не от злости. От чего-то другого. От этой близости, от столкновения двух непримиримых вселенных в четырёх стенах.

– Покажите, – вдруг сказала она, вставая. – Покажите мне этот ваш «первый слой». Ту самую щеку.

Артём вздохнул, но посторонился. Она подошла вплотную, заглянула в окуляры бинокуляра. Её дыхание коснулось его плеча. Он почувствовал тот самый терпкий, цветочный запах – гиацинты? – смешанный теперь с пылью дороги.

– Вот, – его палец, не касаясь поверхности, указал на едва различимый переход цвета. – Видите? Охра. А здесь – след кисти. Она шла снизу вверх, с лёгким нажимом. Он писал уверенно. Но здесь, на скуле… видите эту лёгкую зелёную прокладку? Санкирь. Это чтобы теплота тела, румянца не уходила в темноту. Он думал о живом лице. Даже здесь, в схеме.

Вика смотрела. В микроскопе мир преображался. Это была не икона – это был ландшафт. Трещины – каньоны, частицы пигмента – горы. И сквозь этот древний, иссохший мир пробивалась жизнь. Тот самый след кисти. Она вдруг представила руку. Не Артёма. Ту, древнюю. Мужскую, наверное, с такими же заусенцами и пятнами краски. И эта мысль – что она, Вика, через века, стоит плечом к плечу с реставратором, и оба они видят то же, что видел тот безвестный мастер – ударила её с неожиданной силой.

– Да, – прошептала она. – Вижу.

Она выпрямилась, и её локоть, описав неловкую дугу, задел банку с разбавителем. Та с грохотом покатилась по столу. Артём инстинктивно бросился её ловить, она сделала порывистое движение в сторону – и они столкнулись.

Грудь в грудь. Тепло встретилось с теплом. Его руки обхватили её, чтобы удержать от падения. Её ладонь упёрлась в его грудную клетку. Они замерли.

Тишина. Только учащённое дыхание и далёкий гул ночного города за окном. Артём смотрел в её глаза с такого близкого расстояния, что видел золотистые крапинки в карих радужках, расширенные зрачки. Видела его шрам, каждую пору на его коже, след усталости под глазами и… что-то ещё. Острый, голодный интерес.

Запахи смешались. Её гиацинты и дорожной пыли. Его скипидар, древесины и чистого мужского пота. Этот сплав был одуряющим и первобытным.

– Извините, – хрипло сказала она, но не отодвигалась.

– Ничего, – глухо ответил он, но не убирал рук с её спины.

Его ладонь лежала чуть выше талии. Через тонкий свитер он чувствовал тепло её тела, изгиб позвоночника. Её рука на его груди медленно разжалась, пальцы слегка растопырились, будто изучая рельеф.

Их лица были так близко, что дыхание смешалось. Оно было горячим, неровным.

– Ваш метод… – начала она, но голос сорвался.

– Да? – его слово было больше похоже на выдох.

Она не закончила. Вместо этого она подняла другую руку и кончиками пальцев, едва касаясь, провела по шраму над его бровью.

Он ахнул, как от удара током. Никто не касался этого шрама. Никогда. Это была его тайная метка, физическая память о давней, забытой боли. Её прикосновение было нежным, вопрошающим. Оно разом обнажило всё – его одиночество, его ночи у станка, его разговоры с тенями на дереве.

Он наклонился. Она не отстранилась.

Первый поцелуй был не страстным, а исследующим. Встреча губ, сухих от напряжённого дня. Языки встретились в схватке, и это было как вспышка. Как находка под землёй – неожиданная, грубая, настоящая.

Он прижал её к столу. Спиной она чувствовала холод дерева, под ней загремели, покатились кисти. Одна упала на пол с мягким стуком. Он не обращал внимания. Его руки скользнули под её свитер, нашли горячую, гладкую кожу живота. Она выгнулась, издав сдавленный звук между поцелуями.

– Стол…картина… – попыталась протестовать она, но её руки уже впились в его волосы, тянули его к себе.

– К чёрту, – пробормотал он в её шею, вдыхая её запах, теперь отравленный его химией. – Всё к чёрту.

Он стащил с неё свитер одним резким движением. Под ним оказалась простая хлопковая майка. Он откинулся, чтобы смотреть. В полумраке её силуэт был бледным пятном. Широкие ключицы, изгибы груди под тканью. Он видел очертания бёдер в обтягивающих джинсах.

Она, не отрывая от него взгляда, сама сняла майку. И вот она. Грудь не слишком большая, но красивой формы, упругая. И на левой лопатке, чуть ниже плеча – маленькая, изящная татуировка. Летучая мышь. Она смотрела на него вызовом.

– Археологи тоже могут быть… с характером, – сказала она, и в её хрипловатом голосе прозвучала первая нота игры.

Он ответил действием. Припал губами к её шее, потом ниже, к ключице. Его руки расстегнули её джинсы. Грубая ткань соскользнула на пол. Она стояла перед ним в простых чёрных трусах, дыша, как после бега.

– А ты… реставратор… – она сама потянула за его футболку. – Покажи, как ты… восстанавливаешь.

Он скинул футболку. Его тело было не gym-perfect, а рабочим. Широкие плечи, сильные руки, плоский живот с намёком на мышцы. Шрамы, синяки – карта его профессии. Она провела рукой по его груди, пальцы зацепились за родинку на шее сзади.

Они больше не говорили. Язык был другим. Прикосновениями, укусами, вздохами. Он поднял её, усадил на край большого рабочего стола, отодвинув в сторону папки с рентгенограммами. Она обвила его бёдра ногами.

Пространство мастерской сузилось до них двоих. До скрипа старого стола под их весом. До приглушённого звука его пальцев, исследующих её влажную, готовую для него теплоту. До её стона, который она заглушила, уткнувшись лицом в его плечо.

– Здесь… пахнет тобой, – прошептала она, когда он вошёл в неё медленно, с почти невыносимой нежностью, контрастирующей с грубостью всего предыдущего. – Скипидаром… древностью… и тобой.

Он не мог ответить. Ощущение её – плотной, горячей, обнимающей его – лишало дара речи. Он двигался, и с каждым движением мир за пределами этой комнаты, за пределами этого стола переставал существовать. Не было иконы. Не было спора о методах. Была только эта древняя, простая механика, ставшая откровением.

Звуки сливались в странную симфонию. Их тяжёлое, синхронное дыхание. Скрип дерева. Лёгкий звон стеклянной банки, задетой локтем. Глухие, влажные шлепки плоти о плоть, становившиеся всё быстрее, всё отчаяннее.

Она кончила первой – без крика, с долгим, дрожащим выдохом, в котором растворилось её имя. Её ногти впились в его спину, оставляя полумесяцы, парные его шраму. Это стало его сигналом. Он, стиснув зубы, с хрипом выдохнул что-то нечленораздельное и погрузился в неё в последнем, глубоком толчке, изливая в неё всю накопленную за месяцы одиночества ярость и нежность.

Они застыли, сплетённые, дрожащие, облитые липким потом. Запах секса, солёный и животный, накрыл запахи лака и пыли, победил их.

Постепенно дыхание выравнивалось. Вернулся звук капающей воды. Свет лампы, падавший на них, казался теперь не хирургическим, а каким-то интимным, жилым.

Он не отпускал её, лбом прижавшись к её лбу. Она первой нарушила тишину, её голос был охрипшим до неузнаваемости:

– Так какой метод… оказался убедительнее?

Он фыркнул – короткий, хриплый смешок, который она почувствовала кожей своей груди.

– Эмпирический, – пробормотал он. – Опытный.

Она рассмеялась. Тихим, хрипловатым смехом, который он запомнит надолго. Потом её лицо стало серьёзным.

– Ты всё же снимешь этот масляный слой?

– Да.

– Жалко.

– Нет. Потому что теперь я знаю, что под ним. И ты знаешь.

Он наконец отстранился, помог ей слезть со стола. Они стояли голые среди хаоса своей страсти и своей работы. Две одинокие вселенные, на мгновение столкнувшиеся и изменившие орбиты друг друга. Навсегда? Нет. На эту ночь.

Он поднял с пола её свитер, протянул. Она надела его, не пытаясь прикрыть наготу. Свитер пах им обоими теперь.

– Я… пойду, – сказала она, находя взглядом свои разбросанные вещи.

– Завтра, – сказал он, не глядя, уже возвращаясь к станку, к иконе. – В девять. Приезжай. Посмотрим, что открылось.

Это не было приглашением. Это был приказ. Вызов.

Она на пороге обернулась. Он стоял спиной, его спина в свете лампы была исписана царапинами от её ногтей.

– Артём?

– М-м?

– Спасибо. За… реставрацию.

Он не ответил. Но когда дверь за ней закрылась, он дотронулся пальцами до шрама над бровью. Туда, где коснулись её пальцы. Потом повернулся к иконе. К тому самому фрагменту щеки. И ему показалось – нет, он был уверен – что под слоем чужой, безвкусной румяности, проступил чистый, истинный свет. Тот самый, первый. Ждущий своего часа. И, возможно, своего зрителя.

За окном уже серело. Ночь кончалась. Работа – продолжалась.

## Эпизод 2. Сцепление

Автосервис «Валдай» затихал после семи. Последний клиент укатил на свежепокрашенной «Тойоте», звякнув костяшками на прощание дяде Вале – хозяину. Сам дядя Валер уже запирал кассу в крохотной застеклённой будке администратора, пахнущей пылью и старыми журналами «За рулём».

В основной бокс, пахнущий вечностью, бензином и металлической стружкой, спустился Артём. Не он был здесь главным, но самым незаменимым – монтажником-универсалом, тем, кто мог собрать и разобрать что угодно, от советского «Москвича» до свежего немца. Его сила была не в дипломах, а в руках, в умении на слух определить стук в подвеске и на глаз выставить развал. Сейчас он заканчивал уборку. Струю воды из шланга под высоким давлением он направлял в цементный желоб, смывая в него чёрные маслянистые лужи. Вода шипела, сметая осколки пластика и песок.

Он был в промасленной спецовке тёмно-синего цвета, расстёгнутой на груди. Под ней – серая, пропотевшая майка. На лице и руках – чёрные размазанные полосы, как боевая раскраска. Шрам над бровью был прикрыт прядью тёмных, слипшихся от пота волос. Он двигался экономично, без лишних движений, как хорошо смазанный механизм.

Дверь из приёмной с дребезжащим звонком распахнулась, впустив вместе с клубом холодного вечернего воздуха женщину. Она не стала ждать у стойки, а сразу направилась в бокс, чётко стуча каблуками по бетону. Звук был вызывающим в этом царстве мужского труда, грубого юмора и матерщины.

Артём выключил шланг, обернулся. Она остановилась в трёх метрах, окидывая взглядом помещение, его, поднятую на двухстоечном подъёмнике старую, помятую «Ниссан-Альмеру» сизого цвета. Машина висела, обнажив грязное днище, рыжие тормозные диски, как скелет какого-то доисторического животного.

– Мне нужен человек, который вчера менял мне ступичный подшипник и ШРУС на левом переднем, – сказала она. Голос негромкий, ровный, без тени сомнения или извинения. Голос человека, привыкшего давать указания или, как минимум, точно знать, что он хочет.

Артём молча оценил её. Высокая. В тёмно-синем, почти чёрном пальто, подпоясанном ремнём. Рыжеватые волосы убраны в строгий, но небрежный узел, из которого выбивались завитки. Лицо без яркого макияжа, с чёткими, немного резкими чертами. И глаза – тёмные, смотрящие прямо, без улыбки, без попытки понравиться.

– Я менял, – просто сказал Артём, бросив шланг.

– Отлично, – она сделала шаг вперёд. – Тогда объясните, почему сегодня утром, после вашего ремонта, на скорости за семьдесят появился сильный гул и вибрация на руле, которых до этого не было? И почему при торможении теперь тянет влево?

Её вопросы висели в воздухе, как обвинения. Артём медленно подошёл к поднятой машине, заглянул в колодец.

– Могли ступичную гайку недотянуть, – произнёс он глухо, деловито. – Или гранату новую кривую поставили. Брак бывает.

– «Бывает», – она повторила это слово с такой ледяной интонацией, что оно превратилось в оскорбление. – У меня была исправная машина с изношенной деталью. Теперь у меня неисправная машина с новой деталью. Ваша работа привела к ухудшению ситуации. Это не «бывает». Это халтура.

Артём резко выпрямился. Его глаза, обычно полуприкрытые усталостью, вспыхнули.

– Я халтуры не делаю.

– Факты свидетельствуют об обратном, – парировала она, не отводя взгляда. – Мне нужен или моментальный ремонт за ваш счёт, или возврат денег. И компенсация за такси, потому что на этой машине я к клиентам ездить не могу. Это инструмент моей работы.

– А вы кто такая будете? Прокурор? – в его голосе зазвучала грубая насмешка.

– Виктория. Зубной техник, – ответила она, и в её ответе была странная гордость. Как будто эта профессия что-то объясняла. – Я делаю зубы. Если я сделаю криво, у человека будет болеть челюсть, портиться прикус и воспаляться дёсны. Я не могу позволить себе «бывает». И не понимаю, как можете позволить себе вы.

Он смотрел на неё, и злость в нём кипела, но её холодная, почти хирургическая уверенность действовала как ледяная вода. Она не кричала, не материлась. Она констатировала. Как врач – неутешительный диагноз.

– Ладно, – сквозь зубы сказал он. – Спущу, посмотрю. Но если проблема не в моей работе – платить будете в двойном размере за диагностику и за просто так потраченный час.

– Справедливо, – кивнула она, будто только этого и ждала.

Он потянулся к пульту, машина с тихим гудением начала опускаться. Она отошла к верстаку, заваленному инструментом, и… не смогла удержаться. Её взгляд упал на разложенный в строгом порядке на чистой ветоши инструмент: торцовые ключи, головки разных размеров, удлинители. Всё лежало по возрастанию, чистое, начищенное. Как стоматологические инструменты на стерильном лотке.

– Вы… так всегда раскладываете? – не удержалась она, и в её голосе впервые прозвучало что-то, кроме холодности. Любопытство.

– Чтобы не искать, – буркнул Артём, не оборачиваясь. – Время дороже.

Машина коснулась земли. Он взял мощный шуруповёрт с длинной головкой и одним точным движением вывернул три болта на колесе. Колесо снял, откатил в сторону. Присел на корточки, вглядываясь в узел.

Она наблюдала. Видела, как он водит пальцем по шлицам ШРУСа, проверяя люфт. Как берёт монтировку и поддевает рычаг, прислушиваясь, нет ли стука в сайлентблоках. Его движения были быстрыми, точными, без суеты. Эти грязные, исцарапанные, в засохших каплях масла руки выглядели грубыми, но в их работе была та же педантичная чёткость, что и в разложенном инструменте. И в её работе у кресла.

– Гайка ступичная затянута, – констатировал он. – Граната… вроде нормально. Где гул-то слышала?

– На выезде с бетонки, когда разгонялась. И вибрация по кузову шла.

– Подшипник, значит, – пробормотал он. – Новый – и бракованный. Бывает.

Он произнёс это последнее слово с горькой усмешкой, будто цитируя её. Потом поднял на неё взгляд. Она стояла, скрестив руки на груди. Пальто было расстёгнуто, под ним – светлая блузка и юбка-карандаш. Не та одежда, в которой ходят в автосервис.

– Надо снимать ещё раз. Проверить подшипник, может, его при прессовке перекосило. Минут сорок.

– У меня нет сорока минут, – сказала она, но не уходя. – Меня ждут… дома.

– Тогда оставляйте машину. Завтра к вечеру будет готова.

– И на чём я уеду?

– На такси. За ваш счёт, – он ухмыльнулся, вставая. Его рост, широта плеч внезапно стали ощутимы в тесном пространстве вокруг подъёмника.

Они снова замерли в немом противостоянии. Она не могла уехать без машины. Не могла ждать. Он не мог сделать быстрее. Её холодная уверенность разбивалась о каменную стену его практичности.

– Сделайте сейчас, – приказала она, и в голосе впервые дрогнула сталь.

– Сверхурочные дорого стоят.

– Я заплачу.

Он помедлил, глядя на неё. Потом резко кивнул.

– Помогать будете. Подносить инструмент, светить. И не мешать.

– Я не мешаю. Я контролирую, – поправила она.

Их взгляды скрестились. Никто не отвёл глаз. В этом боксе, пахнущем железом и тоской, между грязным монтажником и изящной, разгневанной женщиной в хорошем пальто пробежала первая, невидимая искра. Ещё не влечение. Признание. Признание в том, что они оба – упрямы, компетентны в своём деле и не намерены отступать.

Он потянулся к пульту, и «Альмера» снова, с покорным гулом, поползла вверх, обнажая своё нутро. Она, сняв пальто и аккуратно повесив его на чистый крюк у стены, подошла ближе. Теперь он мог разглядеть её лучше. Прямая осанка. Руки, которые она держала перед собой, сплетя пальцы. И запах – тонкий, дорогой парфюм, который здесь, среди вони бензина и солярки, казался невероятно хрупким и дерзким, как орхидея на свалке.

Работа началась. Он командовал односложно: «Ключ на 24. Головку на 17. Молоток». Она выполняла молча, точно, подавая нужное. Её движения были быстрыми, чёткими. Когда надо было посветить фонариком, она ловила луч именно туда, куда было нужно. Она не путалась под ногами. Она была… полезной.

Артём, с силой налегая на длинный ключ, откручивая упрямую гайку ступицы, украдкой наблюдал за ней. Видел, как она, стараясь не запачкаться, всё же присела на корточки, чтобы лучше видеть узел. Юбка натянулась на бёдрах. Видел, как она, от нетерпения или концентрации, покусывала нижнюю губу. Видел ту самую маленькую татуировку – летучую мышь, – которая выглянула из-под края блузки на лопатке, когда она наклонилась.

«Зубной техник», – подумал он с внутренним смешком. Фигурка. А руки умные. И смотрит в суть.

Он снял ступицу, выпрессовал подшипник. И тут же увидел – внутренняя обойма шла волной. Брак.

– Вот, – он показал ей, протягивая тяжёлую деталь. – Видите? Кривой. На заводе брак допустили. От этого гул.

Она взяла подшипник. Её чистые, ухоженные пальцы с коротким маникюром обхватили чёрную, замасленную сталь без брезгливости. Она повертела его, посмотрела на свет.

– Да, – согласилась она. – Деформация. Вы не виноваты.

– А деньги за такси? – спросил он, и в его тоне снова зазвучал вызов.

Она подняла на него глаза. В её взгляде уже не было ледяной презрительности. Была усталость. И что-то ещё.

– Отзову претензию, – тихо сказала она. – Но почините. Пожалуйста. Мне действительно очень нужна машина.

Это «пожалуйста», сказанное после всей её холодности, прозвучало для него громче любой благодарности. Оно обезоружило. Он кивнул.

– Ладно. Сейчас поставлю другой. Запасной есть.

Он полез на полку за новой коробкой. Она осталась стоять под поднятой машиной, держа в руках бракованный подшипник, символ всей этой вечерней неудачи. И в этот момент раздался резкий, сухой треск, и свет в боксе погас. Осталась только аварийная лампочка где-то у входа, отбрасывающая длинные, пугающие тени.

– Чёрт! – выругался Артём из темноты. – Опять автомат на щитке выбило. Старая проводка, когда компрессор включается…

Он говорил что-то ещё, но Вика почти не слышала. Она оказалась в почти полной темноте, под огромной, нависающей массой автомобиля, который висел на двух стальных лапах. Тишина, наступившая после отключения вентиляции и света, была гнетущей. И пахло теперь только маслом, железом и… его близостью. Он подошёл, его силуэт обозначился рядом.

– Не бойтесь, не упадёт, – сказал он, и его голос в темноте казался ниже, ближе.

– Я не боюсь, – автоматически ответила она, но голос выдал лёгкую дрожь. Не от страха перед машиной. От неожиданности, от этой внезапной интимности мрака.

Он достал из кармана зажигалку, чиркнул. Маленькое пламя осветило его снизу, подчеркнув скулы, шрам, блеск глаз.

– Щиток на улице. Сейчас пойду включу. Вы тут постойте.

– Одна? В темноте? – вырвалось у неё.

– А что? Привидений боитесь? – в его голосе снова прозвучала усмешка.

– Нет. Я боюсь, что вы не вернётесь и оставите меня здесь на ночь, – парировала она, стараясь вернуть себе уверенность.

Он фыркнул, погасил зажигалку.

– Вернусь. Держите. – Он нащупал в темноте её руку и сунул в неё холодный, тяжёлый фонарик-трубу. – На всякий случай.

Его пальцы коснулись её ладони на мгновение – шершавые, тёплые, липкие от масла. Прикосновение, неожиданное и грубое, обожгло её, как током. Она вскрикнула от неожиданности и выронила фонарик. Тот с глухим стуком покатился по бетону, луч забегал по стенам, выхватывая то покрышку, то бочку с отработкой.

– Чёрт! – сказал он уже раздражённо. – Дайте я…

Он нагнулся в темноте одновременно с ней, чтобы поднять фонарик. И столкнулся с ней. Лбом. Плечом. Они оба потеряли равновесие и в полумгле, в полной тишине, кроме их сбившегося дыхания, рухнули на холодный бетонный пол. Он сверху. Его тяжёлое тело прижало её, его руки инстинктивно обхватили, чтобы смягчить удар.

И в этой темноте, в этом хаосе, наступила полная, оглушительная тишина. Он лежал на ней, она чувствовала всю его массу, силу, тепло, пробивавшееся сквозь спецовку и тонкую блузку. Чувствовала запах – резкий, мужской, смесь пота, металла, бензина и чего-то кожного. Её руки упёрлись в его грудь. Она дышала часто, порывисто.