# Хранитель Баланса

Наталья Глушаева

Омен Саар – хранитель равновесия между мирами, существо, созданное из света и тьмы, живущее вне времени. Его долг – защищать вселенную от хаоса, не зная жалости, сомнений и любви. Пока на пути не появляется она – Нэтали Гейл, земная журналистка, чьё сердце оказывается способно пробудить в божестве человеческое.

Между ними вспыхивает связь, которой не должно существовать. Ради неё рушатся законы, пробуждаются древние силы и восстают забытые миры. Сама судьба превращается в арену битвы, где ставка – не только жизнь одной женщины, но и хрупкое равновесие всей вселенной.

И всё же, когда любовь становится грехом богов – лишь она способна спасти мир.

## Глава 1

Приглашение

«Случайности – это язык, на котором судьба говорит с теми, кто ещё не готов услышать её напрямую».


Он помнил рождение галактик.

Видел, как первозданная материя взрывалась ослепительным светом, разбрасывая искры будущих солнц по бархатной пустоте. Как звёзды вспыхивали и гасли, оставляя после себя лишь холодные могилы из омертвевшей ткани мироздания. Он был свидетелем эпох, когда само Время ещё не осознавало себя – когда вселенная дышала в такт с чем-то более древним, чем законы физики.

Имя его – Омен.

Никто не создавал его. Он не был рождён и не был сотворён – он возник, как возникает равновесие между хаосом и порядком. Часть самого Баланса, его живое воплощение, его меч и весы.

Он видел войны богов, превращавшие целые измерения в пепел. Наблюдал гибель рас, чьи имена теперь забыты даже звёздами. Видел, как хаос и порядок сменяют друг друга – вдох и выдох вселенной, бесконечный цикл созидания и разрушения.

Он не знал, что значит ждать. Не понимал, зачем мечтать. И уж точно никогда не чувствовал.

Его цель была проста, как лезвие ножа: удерживать равновесие. Любой ценой.

И он привык действовать жёстко.

Когда миры сходили с предначертанной оси – он стирал их. Когда существа нарушали священный порядок – он отбирал то, что было у них самым ценным. Страх. Жизнь. Душу. Всё, что делало их живыми, становилось платой за дисбаланс.

Холодное совершенство – так можно было описать его внешность.

Высокий, статный, с телом, словно высеченным из мрамора неведомым скульптором. Каждая линия, каждый изгиб мускулатуры – продолжение его воли, материализованная власть. Волосы цвета лунного металла ниспадали на плечи, отражая свет так, будто впитывали его и возвращали изменённым. Глаза – тёмные, как провалы в ткани реальности, словно в них спрятан осколок самой ночи, древней и всевидящей.

Он предпочитал чёрное. Гладкие рубашки из тончайшего шёлка, который струился по коже, как жидкая тень. Костюмы, где каждая складка выглядела не случайной деталью, а продолжением его намерения. Даже в одежде он был воплощением контроля.

Миры боялись его имени. Цивилизации шептали о нём в своих священных текстах, называя Судьёй, Уравнителем, Концом Эпох.

И только один мир – Земля – пока не знал, кто скрывается под обликом нового мецената, чьё имя начали произносить в финансовых кругах с благоговейным любопытством.

***

Для Нэтали приглашение пришло в самое обычное утро.

Она опаздывала. Снова. Телефон звонил третий раз за десять минут, кофе обжигал пальцы сквозь картонный стаканчик, а в голове роился список дел, угрожающе длинный. Город гудел вокруг неё привычным хаосом – сигналы машин, обрывки чужих разговоров, запах свежей выпечки из кофейни на углу.

На пороге редакции курьер появился из ниоткуда.

Молодой парень в безликой форме, державший письмо так, словно то было сделано из хрусталя. Конверт цвета слоновой кости, плотный, дорогой – из тех, что давно вышли из моды. На нём не было ни адреса, ни имени. Только восковая печать глубокого бордового оттенка, на которой с пугающей точностью были вырезаны равновесные весы.

– Для вас, мисс Гейл, – произнёс курьер, протягивая корреспонденцию.

Она приняла машинально, уже готовясь спросить, от кого, но парень растворился в толпе так же внезапно, как и появился.

– Интересно, – пробормотала Нэтали, разглядывая печать на свету, – кто ещё в двадцать первом веке помнит о восковых печатях и бумажной почте?

Она вскрыла конверт осторожно, почти благоговейно. Внутри лежала единственная карточка из плотной бумаги с тиснением. Золотые буквы сияли в утреннем свете:

«Личный приём и благотворительный аукцион,

организованный О. Сааром.

Дресс-код: вечерний.

Место: отель "Artemis Hall".

Начало в 20:00.»

Нэтали замерла посреди тротуара, перечитывая строчки.

О. Саар.

Это имя было больше, чем редкостью. Это была легенда. Городская мифология для деловой элиты. Мультимиллиардер, чьё состояние заставляет завидовать ему всем участникам списка Forbes. Его имя появилось в сводках только три года назад, словно из воздуха. Благотворительные фонды, закрытые аукционы, сделки, меняющие рынки – и при этом ни единого интервью. Ни одной фотографии. Даже его доверенные лица говорили сквозь зубы, как будто давали подписку о неразглашении под страхом смерти.

Для журналиста вроде неё это был шанс века.

– Наконец-то выгуляю своё вечернее платье, – усмехнулась она, бросив взгляд на собственное отражение в витрине книжного магазина.

Глаза блестели от предвкушения. Сердце стучало чуть быстрее обычного – тот самый ритм, который она всегда чувствовала перед началом настоящей истории.

***

Вечер оказался сказочным.

Словно кто-то вырвал страницу из старого романа и материализовал её в реальности.

Отель "Artemis Hall" возвышался над городом как храм забытой эпохи. Мраморные колонны отражали мягкий свет канделябров, превращая фойе в золотистый лабиринт теней и бликов. На стенах висели картины – мифические сцены, написанные с пугающей реалистичностью: Персефона, спускающаяся в подземное царство; Орфей, оборачивающийся к Эвридике; весы Фемиды, замершие в идеальном равновесии.

Повсюду звучал приглушённый смех, звенели бокалы с шампанским. В воздухе смешивались ароматы дорогих духов, белых роз и чего-то ещё – едва уловимого, пряного, почти мистического.

Нэтали вошла, держа маску в руке – изящную, с серебряными узорами, которую ей выдали у входа. На ней было тёмно-синее платье, открывающее плечи, с лёгким мерцанием ткани, словно на материю нанесли крупицы звёздной пыли. Подол струился как вода, отражая каждое движение.

– Добрый вечер, мисс, – официант принял её пальто, а на запястье ей надели тонкий браслет-метку из серебристого металла.

Зал был полон гостей. Деловая элита, звёзды, люди, чьи лица мелькали на обложках журналов. Но её внимание сразу, мгновенно, привлёк один силуэт.

Высокий мужчина в чёрном стоял у панорамного окна, спиной к залу. Серебристые волосы ловили свет люстр и превращали его в нечто неземное. Он не пил. Не разговаривал. Не смотрел на толпу.

Просто наблюдал – за городом, за ночью, за чем-то невидимым за горизонтом.

И тогда, словно почувствовав её взгляд, он повернулся.

Мир замедлился.

Те самые глаза. Тёмные, бездонные, древние. Это был не взгляд – это была гравитация. Притяжение, против которого невозможно устоять.

Он пошёл к ней. Не спеша, с той мягкой уверенностью, с какой движутся хищники, знающие, что добыча уже не уйдёт.

Толпа расступалась перед ним, словно сама по себе.

– Мисс Нэтали Гейл, – произнёс он, останавливаясь в шаге от неё.

Его голос был низким, бархатным, но в нём чувствовалась древняя мощь – как гул далёкого землетрясения, скрытого под слоями тишины.

– Я рад, что вы приняли приглашение.

Она едва нашла слова. Её профессиональная маска – уверенность, ирония, лёгкая дерзость – вдруг дала трещину.

– Так это… вы? – выдохнула она. – Тот самый мистер Саар?

– Среди людей, – ответил он, чуть склонив голову, – да. Именно так меня называют.

Он протянул руку – изящную, сильную, с длинными пальцами. На одном из них – кольцо с чёрным камнем, в глубине которого мерцало что-то похожее на пойманную звезду.

– Позвольте угадать, – добавил он с едва заметной усмешкой, – вы пришли не ради лотов.

– Возможно, ради загадки, – сказала она, глядя прямо ему в глаза и не отводя взгляда.

Он улыбнулся – только уголками губ, но эта улыбка изменила всё его лицо. Сделала его почти… человечным.

– Осторожнее, мисс Гейл, – произнёс он тихо, наклоняясь ближе. – Загадки – мой профиль. И они редко заканчиваются хорошо для тех, кто пытается их разгадать.

Он протянул ладонь:

– Потанцуем?

Музыка сменилась. Скрипки зазвучали мягче, струнные инструменты словно подстроились под ритм их дыхания. Оркестр играл что-то старинное, почти забытое – мелодию, которая звучала как воспоминание о чём-то, чего никогда не было.

Он вёл её уверенно, безупречно, будто знал её тело лучше, чем она сама. Его ладонь на её талии была тёплой, но в этом тепле чувствовалась сила, способная сдвинуть горы.

– Вы не похожи на обычного мецената, – заметила она, пытаясь восстановить контроль над ситуацией.

– И вы не похожи на обычную журналистку, – ответил он, не сводя с неё глаз. – Слишком… открытый взгляд. Он видит глубже, чем следовало бы.

– Профессиональная привычка.

– Опасная привычка, – поправил он. Его ладонь сжала её талию чуть крепче – не болезненно, но ощутимо. – Вы можете увидеть то, чего не должны. И это изменит вас навсегда.

– Тогда, возможно, – она приподняла подбородок, – вы не должны были меня приглашать.

Он остановился. Прямо посреди танца. Несколько мгновений они стояли, замершие в центре вращающегося зала, не отрывая взгляда друг от друга.

– Наоборот, – сказал он так тихо, что она едва расслышала. – Именно поэтому и пригласил.

Он отпустил её руку – и в тот же миг все лампы в зале дрогнули.

Свет мигнул. Один раз. Два. Время словно споткнулось и застыло на долю секунды. Гости замерли, бокалы зависли в воздухе, музыка растянулась в низкий гул.

Нэтали моргнула – и мир вернулся в прежнее русло. Оркестр играл. Люди смеялись. Всё было как прежде.

Но теперь она чувствовала что-то другое. Что-то за спиной. Тёплое, древнее, бесконечное – как дыхание самой вселенной.

Омен стоял рядом, абсолютно спокойный, будто ничего не произошло.

– Простите, – произнёс он с лёгкой усмешкой. – Иногда пространство реагирует на присутствие хозяина.

– Хозяина? – переспросила она, и в её голосе впервые прозвучала неуверенность.

Он чуть склонил голову, глядя на неё так, словно видел насквозь – не только тело, но и душу, и все её мысли, и даже те страхи, о которых она сама не знала.

– Скажем так, мисс Гейл, – произнёс он медленно, смакуя каждое слово, – я не совсем отсюда.

И в тот миг, глядя в его тёмные, бездонные глаза, она впервые поняла:

Это знакомство – не случайность.

Мир вокруг, каким бы привычным и надёжным он ни казался ещё час назад, только что сдвинулся с оси.


## Глава 2

Взгляд за пределы дозволенного


«Правда не прячется. Она ждёт – пока найдётся тот, кто не испугается её лица».

Музыка за спиной звучала всё громче – струнные инструменты сплетались в безумный вальс, голоса гостей накатывали волнами, смех резал слух. Зал словно хотел удержать её, не отпустить, поглотить целиком.

Но дыхание Нэтали Гейл сбилось.

Сердце колотилось слишком быстро – как у человека, который внезапно оказался слишком близко к краю пропасти. Или к чему-то невозможному.

Что это было?

Она схватила бокал со стола, сделала глоток – вино оказалось слишком тёплым, слишком сладким, с привкусом чего-то пряного, почти медицинского. В горле запершило. Стены словно сдвинулись ближе. Хрустальная люстра, казалось, раскачивалась, хотя ветра в зале не было.

Воздуха. Мне нужен воздух.

С трудом пробравшись сквозь толпу – мимо расшитых вечерних платьев, мимо пиджаков с золотыми запонками, мимо лиц, размытых шампанским и самодовольством – она вышла через высокие стеклянные двери на террасу.

Холодный вечерний ветер обрушился на неё мгновенно.

Резко, жёстко, как пощёчина. Остудил разгорячённые щёки, вырвал из лёгких застоявшийся воздух, взъерошил волосы. Нэтали сделала глубокий вдох – и ещё один, и ещё, жадно, как если бы поднялась из-под воды.

Город раскинулся под ней – живой, мерцающий, бесконечный. Мириады огней, как звёзды, упавшие на землю и не потухшие. Дороги вились светящимися артериями, небоскрёбы возносились в тёмное небо, пытаясь дотянуться до луны. Где-то внизу гудели машины, мигали светофоры, жила своя, параллельная жизнь – простая, понятная, человеческая.

А здесь, на высоте двадцатого этажа, мир казался игрушечным.

Она облокотилась на перила – холодный мрамор обжёг ладони – и закрыла глаза.

Соберись, Нэтали. Это просто человек. Богатый, странный, но всего лишь человек. Ты брала интервью у премьер-министров. У олигархов. У серийных убийц в тюрьмах строгого режима.

Ты не из тех, кто теряет голову от красивого лица и загадочных фраз.

Но сердце всё равно билось слишком быстро.

Шум бала за дверью казался теперь далёким, как воспоминание о чужой жизни. Только дыхание ветра, холодное сияние звёзд и глухой стук её собственного сердца в ушах.

– Тяжело дышится?

Голос раздался за спиной – низкий, глубокий, словно откуда-то из-под поверхности времени.

Нэтали вздрогнула всем телом, рефлекторно, и резко обернулась.

Он стоял в нескольких шагах, возле колонны.

Высокий, почти сливающийся с тенью, отбрасываемой ночью. Платиновые волосы ловили свет луны и превращали его в жидкое серебро. Руки сложены за спиной – поза спокойная, расслабленная, но от неё исходила такая мощь, что воздух вокруг словно сгустился.

А глаза… они были чернее самой ночи, но отражали звёзды.

Как долго он здесь стоит? Как я его не заметила?

– Простите, – выдохнула она, прижав ладонь к груди, чувствуя, как сердце пытается вырваться наружу. – Я не знала, что здесь кто-то есть.

– Терраса открыта для всех, – ответил он мягко, делая шаг из тени в лунный свет.

Теперь она видела его лицо полностью. Точёные черты, словно вырезанные из белого мрамора неведомым скульптором эпохи Возрождения. Губы, которые почти не улыбались. И эти глаза – бездонные, всевидящие, пугающие своей глубиной.

– Но обычно, – продолжил он, – сюда выходят, когда не хватает воздуха. Или, когда нужно сбежать.

Она нервно усмехнулась, отводя взгляд.

– А вы откуда знаете?

– Я слишком долго живу среди тех, кто задыхается в собственных мыслях.

Слишком долго. Сколько это – слишком долго для него?

Он сделал ещё шаг ближе.

Его движение было плавным, как у воды – без резкости, без лишнего звука, без усилия. Просто перетёк из одной точки пространства в другую. И вместе с ним изменилось всё.

Нэтали почувствовала, как атмосфера вокруг неё сжалась. Воздух стал плотнее – не душным, но… присутствующим, осязаемым, словно превратился в невидимую ткань. Звуки зала за дверью стали глуше, приглушённее, будто кто-то повернул регулятор громкости. Даже ветер стих.

Мир сузился до них двоих.

– Давление, – произнёс он, заметив её растерянность. В его голосе прозвучало нечто похожее на извинение. – Простите. Иногда присутствие влияет на пространство.

Присутствие? Какого чёрта он имеет в виду?

– Присутствие? – она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла неуверенной. – Звучит так, будто вы не человек.

Он посмотрел на неё – долго, изучающе, будто взвешивал, сколько правды можно открыть.

И в его взгляде промелькнула тень чего-то древнего. Первобытного. Вечного.

– А если это так? – спросил он тихо. – Испугаетесь?

Сердце пропустило удар.

Скажи "да". Скажи, что испугаешься, развернись и уйди. Вернись в зал, допей шампанское, возьми интервью у кого-нибудь нормального и забудь про этого человека. Потому что он опасен. Ты это чувствуешь. Каждой клеткой тела.

Но вместо этого она сказала:

– Думаю, уже поздно. Я ведь пришла на ваш бал.

Он улыбнулся – уголком губ, едва заметно, но эта улыбка изменила всё его лицо. Сделала его почти человечным. Почти доступным. Почти безопасным.

Почти.

– Тогда, возможно, вы храбрее, чем я думал, – произнёс он. – Или безрассуднее.

Они замолчали.

Ветер снова ожил – шевелил подол её платья, лёгкие пряди волос касались щёк, холодил кожу на плечах. Она должна была замёрзнуть, но почему-то не мёрзла. Рядом с ним было… тепло. Странное, невидимое тепло, исходящее не от тела, а от чего-то другого.

Он стоял совсем близко теперь – на расстоянии вытянутой руки. Казалось, между ними дрожит воздух, искрится невидимыми разрядами, вибрирует на частоте, которую можно было только чувствовать.

Это притяжение. Физическое, осязаемое, пугающее. Словно гравитация изменилась, и теперь весь мир наклонён в его сторону.

– Иногда, – тихо произнёс он, глядя не на неё, а куда-то в ночное небо, – чтобы удержать равновесие, нужно шагнуть туда, где оно рушится.

Нэтали подняла голову, встречаясь с его взглядом.

– И где вы сейчас, мистер Саар, – на стороне равновесия или хаоса?

Он чуть склонил голову, словно взвешивая вопрос на невидимых весах, а затем улыбнулся – впервые по-настоящему.

В этой улыбке было всё: усталость тысячелетий, сила, способная сдвинуть миры, и что-то невероятно живое. Человеческое. Уязвимое.

– Я стою между, – ответил он медленно. – Всегда стоял. Но сейчас… – он замолчал, и его взгляд стал мягче, теплее. – Рядом со мной – та, из-за кого этот баланс впервые дрогнул.

Нэтали затаила дыхание.

Он говорит обо мне?

Мир вокруг будто выдохнул вместе с ней. Время замедлилось, превратилось в вязкий мёд. Звуки стали приглушёнными. Даже звёзды, казалось, замерли на своих местах.

Где-то далеко, за горизонтом, грохнула молния.

Небо на секунду стало светлым – ослепительно-белым, как вспышка магния. И в этом свете она увидела его таким, каким он был на самом деле.

Не человек.

Не бог.

Что-то между.

Что-то настолько древнее и могущественное, что её разум отказывался это воспринимать. Контуры его фигуры дрожали, словно реальность не могла удержать его форму. За спиной мелькнула тень – не тьма, а отсутствие света, чёрная дыра в ткани мира.

А глаза… в них горели целые галактики.

Гром прокатился по небу, и видение исчезло.

Он снова был просто мужчиной в чёрном костюме. Красивым, загадочным, но человеком.

Почти.

Он опустил взгляд, словно понял, что показал слишком многое.

– Не бойтесь, – сказал он тихо, и в его голосе прозвучала почти нежность. – Я не причиню вам вреда.

Но ты уже причинил. Ты взорвал мой мозг.

– А если я не боюсь? – выдохнула она.

Он поднял глаза – и на миг в его взгляде мелькнуло нечто похожее на изумление. Настоящее, неподдельное, будто он впервые за вечность столкнулся с чем-то неожиданным.

– Тогда, – произнёс он медленно, делая шаг ближе, – вы опаснее, чем кажется. Для себя. И для меня.

Он протянул руку – не касаясь, просто подняв ладонь – и провёл пальцами в нескольких миллиметрах от её щеки. Она почувствовала это прикосновение, хотя он так и не коснулся кожи. Тепло. Электричество. Что-то, что заставило сердце замереть и тут же забиться быстрее.

Прикоснись. Пожалуйста.

Но он отступил.

Ветер усилился – резко, внезапно, словно сама природа вмешалась. Холодный порыв ворвался между ними, разорвав невидимую нить.

Ночь сомкнулась, отделяя их друг от друга.

– Мне пора, – произнёс он, и в его голосе прозвучало сожаление. – Бал всё ещё ждёт своего хозяина.

– Вы часто уходите вот так – не договорив? – спросила она, и в её голосе зазвучала досада.

Он задержал взгляд на ней чуть дольше, чем позволяли приличия. Смотрел так, точно хотел запомнить каждую черту, каждый изгиб, каждое отражение света в её глазах.

– Только когда боюсь сказать больше, чем следует, – ответил он тихо. – А с вами… я боюсь.

Ты боишься? Ты – тот, кто способен остановить время?

Он повернулся – движение плавное, почти неохотное – и ушёл, растворяясь в тени колоннады.

За ним остался лёгкий шлейф аромата – дорогой виски, сандал, что-то пряное и древнее, как забытый храм. И тихое дрожание воздуха, словно пространство ещё не пришло в себя после его присутствия.


Нэтали осталась стоять у перил, сжимая холодный мрамор ладонями, пытаясь вернуть дыхание. Сердце билось гулко, как похоронный колокол. В ушах звенело. Ноги подкашивались.

Что это было? Разговор? Предупреждение? Или прикосновение к чему-то, что не должно было существовать?

Она не знала.

Но точно знала одно: после этой ночи всё изменится.


Позже.

Когда вечер закончился, когда гости разъехались, когда огни отеля погасли один за другим, она всё ещё ощущала его.

Тепло его ладони на своей талии. Тяжесть его взгляда – как физический вес на коже. Вибрацию в воздухе, когда он говорил – низкую, гудящую, проникающую в самые кости.

Она стояла у окна своей маленькой квартиры, глядя на ночной город. Огни мерцали, как всегда. Машины двигались по дорогам, как всегда. Мир вращался, как всегда.

Но для неё он остановился.

Кто ты, Омен Саар?

Она прижала ладонь к стеклу, чувствуя холод ночи.

И почему я чувствую, что моя жизнь – вся, целиком – только что разделилась на «до» и «после»?

Её отражение смотрело на неё из темноты – бледное, с растрёпанными волосами, с глазами, полными вопросов, на которые не было ответов.

Но где-то глубоко внутри, в той части души, которая не подчинялась логике, она знала.

Это только начало.


А он…

Он стоял на крыше отеля "Artemis Hall", высоко над городом, там, где ветер был сильнее, холоднее, где воздух разрежён и звёзды кажутся ближе.

Смотрел на мерцающие огни мегаполиса – миллионы жизней, сплетённых в хаотичный узор. Рождения и смерти, любовь и ненависть, надежда и отчаяние. Всё это он видел множество раз, в тысячах миров.

Но эта…

Он сжал кулаки.

Почему одна хрупкая человеческая душа заставила дрогнуть то, что не шевелилось миллиарды лет?

Впервые за всё своё бесконечное существование он почувствовал, как что-то в нём зажглось. Не разум – разум был холоден, как всегда. Не воля – воля оставалась железной.

Что-то другое.

Что-то, о чём он читал в книгах смертных, слышал в их песнях, наблюдал в их жизнях, но никогда – никогда – не испытывал сам.

Ветер трепал его серебристые волосы, холодил кожу, но он не чувствовал холода. Он чувствовал только её. Эхо её присутствия. Тепло её взгляда. Звук её дыхания.

И это было… пугающе.

Потому что впервые за миллиарды лет Омен понял:

Баланс может быть нарушен не только хаосом извне.

Но и тем, что проснулось внутри.

## Глава 3

Точка отсчёта


«Не каждый шторм разрушает. Иногда он возвращает нас к самим себе».


Он не должен был там быть.

Для таких, как Омен Саар, улицы шумных городов не имели смысла. Всё это – иллюзия движения, пульс чужой реальности, к которой он не принадлежал. Суета смертных, их мелкие радости и драмы, их жизни, вспыхивающие и гаснущие, как искры от костра.

Он наблюдал цивилизации с высоты. С расстояния. Из-за занавеса вечности.

Но иногда, очень редко, даже вечность ищет место, где можно на миг забыть о собственной бесконечности. Где можно притвориться, что ты просто существуешь, а не контролируешь мироздание.

Именно поэтому он сидел у окна небольшого уличного кафе – одного из тех заведений, что прячутся в тихих переулках старого города, пахнут свежей выпечкой и имеют столики на двоих под полосатым тентом.

Перед ним стояла чашка травяного чая – он так и не притронулся к ней, но наблюдал, как тонкий пар поднимается кружевными спиралями, растворяясь в утреннем свете.

Солнце лениво катилось по небу, играя бликами на витринах, на мокром асфальте после ночного дождя, на стекле его чашки. Где-то рядом чирикали воробьи, спорили за крошки хлеба. Официантка несла поднос, смеясь над чем-то, что сказал повар. Пара за соседним столиком держалась за руки, молча глядя друг на друга.

Всё было обыденно. Тихо. Почти по-человечески.

Почему я здесь?

Омен задал себе этот вопрос в сотый раз за последний час. Ответа не было.

Именно в такие моменты его обычно находила тоска – древняя, тяжёлая, вязкая, как смола. Тоска существа, которое пережило всё, видело всё, знало всё. Которому больше нечего открывать. Нечего желать. Нечего чувствовать.

Он знал: тишина – враг тех, кто слышит эхо вселенной. В тишине слишком явственно звучит пустота.

Но именно тогда – в этот момент, когда он почти решил уйти, раствориться, вернуться в свою башню из стекла и безразличия – он услышал звук.

Рёв двигателя прорезал покой улицы, как раскат грома.

Глубокий, мощный, первобытный – звук, который заставлял оборачиваться, чувствовать вибрацию в груди, просыпаться. От которого сигнализация на припаркованных авто нервно срабатывала, ворча, о нарушенном покое.

Омен поднял взгляд.

По узкой дороге, сверкая полированным хромом и металлом, подъехал байк – массивный, притягивающий взгляд зверь на двух колёсах. Светло-оливковый, с жемчужным блеском, отражающим солнце. Выхлоп выдал последний хриплый рык, и мотоцикл плавно, почти изящно остановился у обочины, в нескольких метрах от кафе.

Двигатель затих. Мир словно выдохнул – «наконец-то»!

И тогда она сняла шлем.

Тёмно-каштановые волосы – длинные, волнистые, растрёпанные ветром – рассыпались по плечам, и солнце в тот миг будто решило светить только на неё. Луч пробился сквозь листву платана и коснулся её лица, превратив пряди волос в золотисто-медное сияние.

Омен задержал дыхание.

Впервые за многие века.

Что это?

Это было абсурдно. Иррационально. Смешно, если подумать. Человеческая женщина. Просто на мотоцикле. Ничего особенного. Ещё одна смертная среди миллиардов.

Но воздух вокруг дрогнул.

Незаметно для людей. Но он почувствовал – как вибрацию в самой ткани реальности. Как будто она вошла в кадр, и всё вокруг неё стало чётче, ярче, значительнее.

Он не сразу понял, что именно его зацепило.

Может, лёгкая улыбка, когда она взглянула на собственное отражение в боковом зеркале мотоцикла – довольная, чуть самодовольная, как у кошки, поймавшей солнечный зайчик.

Может, то, как она сняла перчатки – неторопливо, уверенно, но с какой-то почти сценической грацией, словно каждое её движение было частью танца, о котором знала только она.

Она открыла кофр на заднем сиденье, достала маленький потрёпанный блокнот в кожаной обложке, затем – уронила ручку. Та покатилась по асфальту, звеня металлическим колпачком.

– Ну конечно, – пробормотала, закатывая глаза. – Потому что день не может пройти без маленькой драмы.

Она наклонилась, подобрала ручку, сдула с неё пыль и насупилась.

– Надеюсь, ты довольна, Вселенная. Я выгляжу идиоткой.

И в этот момент – в этот самый момент, когда она разговаривала с ручкой, как со старым другом, – Омен усмехнулся.

Искренне.

Что-то в нём тихо щёлкнуло. Как будто механизм, застывший миллионы лет назад, вдруг сдвинулся с мёртвой точки.

Она разговаривает с ручкой.

Это было нелепо. Смешно. И абсолютно очаровательно.

Он откинулся на спинку стула, не сводя с неё глаз.

Сочетание несочетаемого. Сила и лёгкость. Уверенность и рассеянность. Дерзость и мягкость.

Она выглядела как человек, который умеет смеяться, даже когда на душе тяжело. Который может сломать стену, если нужно защитить кого-то, но при этом остановится, чтобы сфотографировать бабочку на цветке. Который живёт так, будто завтра может не наступить, но при этом строит планы на годы вперёд.

Её аура – он видел её теперь, даже не пытаясь заглянуть глубже – пульсировала, как живое пламя. Неровная, яркая, непредсказуемая. В ней столько света. Живого, искреннего, теплого.

Омен поймал себя на том, что улыбается.

Он, кто веками не испытывал ничего, кроме холодной расчётливости.

– Интересно, – пробормотал он вслух, не сводя взгляда. – Что ты за шторм, девочка?


Она подошла к столику рядом – буквально в трёх метрах от него – бросила блокнот на поверхность и плюхнулась на стул с таким видом, будто только что выиграла гонку.

Официантка материализовалась мгновенно, улыбаясь.

– Что будете?

– Двойной эспрессо, – сказала девушка коротко. Потом задумалась. – Нет, знаете что? Тройной. И печенье. Самое шоколадное, что у вас есть.

– Тяжёлый день?

– Ещё не начался, но я знаю свою жизнь. Лучше подготовиться заранее.

Официантка рассмеялась и ушла.

Омен прислушался к её голосу – тёплый, живой, нежный и звонкий, как колокольчик на ветру. В нём была та самая непосредственность, которую люди теряют, взрослея. Но она не потеряла.

Открыла блокнот, взяла ручку (ту самую), начала что-то быстро записывать, бормоча себе под нос:

– Понедельник – интервью с мэром. Вторник – статья о благотворительности. Среда… – она замолчала, прищурившись. – Среда – найти смысл жизни. Или хотя бы нормальный кофе.

Она фыркнула, перечеркнула последнюю строчку и дописала:

– Среда – не умереть от скуки.

Омен едва сдержал смех. Она серьёзно ведёт планнер, но пишет там чушь.

Это было настолько человечно, что у него внутри что-то сжалось.


Официантка принесла кофе и тарелку печенья. Девушка посмотрела на лакомство и благоговейно прошептала:

– Вот ради этого стоит жить.

Она взяла печенье, откусила, закрыла глаза и застонала так, будто это было не печенье, а откровение.

– О боги. Кто это испёк? Я хочу выйти за него замуж.

Омен отвёл взгляд, чувствуя, как уголки губ предательски дёргаются.

Она ненормальная.

И именно поэтому притягивала.


В какой-то миг она подняла голову, потянулась – раскинув руки, выгнув спину, как кошка, – и обернулась.

Их взгляды пересеклись. Только на секунду. Но этого оказалось достаточно.

Всё внутри него дрогнуло – как струна, по которой провели смычком после столетий тишины.

Её глаза были карими, тёплыми, с золотистыми искорками – и удивлённо распахнутыми. Она смотрела на него так, будто только что заметила что-то странное, необычное, невозможное.

А потом улыбнулась.

Не кокетливо. Не заигрывающе. Просто… по-доброму. Как улыбаются незнакомцу, который случайно поймал твой взгляд, и вы оба понимаете, что мир чуть-чуть стал светлее.

И тут же отвернулась, вернувшись к блокноту.

Омен замер.

Не может быть.

Он заставил себя отвести взгляд, но в груди уже шевелилось то, чего он не хотел признавать – любопытство.

А за ним – нечто опаснее.

Желание.

Он знал, что подобные совпадения не случаются просто так.

Он не верил в случайности. Вселенная слишком упорядочена, слишком балансирована, чтобы что-то происходило просто так.

Когда Баланс ищет коррекцию – он выбирает проводника. Катализатор. Точку сдвига.

Но почему она?

Он попытался заглянуть глубже – не вторгаясь, просто наблюдая. Её аура как ветер : переменчивая, сильная, но хрупкая. Не поддающаяся анализу. Не поддающаяся контролю.

И в ней было столько красок. Ярких. Необузданных. Чистых.

Ты – хаос, – понял он. – Воплощение дисбаланса. Того, что я всю жизнь пытался контролировать.

И именно эта непредсказуемость привлекла его.


Она допила кофе, собрала крошки печенья на салфетку (не оставив ни одной), записала что-то в блокнот, потом – рассмеялась над собственными заметками.

Смеялась так искренне, с таким удовольствием, что даже прохожие оборачивались, невольно улыбаясь.

Омен откинулся в кресле и тихо усмехнулся.

– Иронично, – произнёс он, глядя, как она закрывает блокнот и встаёт. – Баланс и шторм.

Она подошла к мотоциклу, надела шлем, завела двигатель – тот рыкнул, довольный и мощный, – похлопала по баку, как по шее лошади.

– Поехали, красавчик. У нас дела.

И умчалась.

Когда она уехала, за ней остался шлейф бензина, ванильных духов и чего-то невидимого – лёгкости, от которой дрожало пространство.


Омен ещё долго сидел, глядя на дорогу, по которой она исчезла.

Чай давно остыл. Солнце поднялось выше. Воробьи уже разлетелись. Но он всё ещё сидел, пытаясь понять, что только что произошло.

Почему я не могу забыть её улыбку?

Почему я хочу услышать её смех снова?

Почему, впервые за миллионы лет, я чувствую, что мне чего-то не хватает?

А потом он достал телефон – матовый, чёрный, без единой лишней кнопки – коснулся экрана и произнёс коротко, отчётливо:

– Подготовить список гостей для благотворительного бала.

На другом конце повисла пауза.

– Сэр, список уже готов. Вы хотите внести изменения?

Омен помолчал. Долго. Слишком долго.

– Добавьте имя, – произнёс он наконец. – Нэтали Гейл.

– Понял. Будет сделано.

– Ещё, – добавил Омен, прежде чем отключиться. – Личная доставка приглашения. Лучшая бумага. Восковая печать.

– Есть, сэр.

Он выключил связь и на мгновение задумался, глядя на пустую дорогу.

Что я делаю?

Он не знал, зачем делает это. Не знал, что ищет. Не знал, чем это кончится.

Но впервые за эпохи – за бесчисленные эпохи контроля, расчётов, холодной логики – у него появилось желание.

Не приказ Баланса. Не необходимость. Не долг.

Желание.

Хрупкое. Живое. Неразумное.

И именно это чувство – впервые за всё его бесконечное существование – стало первой трещиной в его вечном равновесии.


А где-то в другом конце города Нэтали Гейл припарковала байк у подъезда, поднялась к себе, бросила куртку на диван и замерла у окна, глядя на улицу.

Кто был этот мужчина в кафе?

Она не могла объяснить, почему её взгляд зацепился за него. Почему, когда их глаза встретились, мир словно замер.

Почему она всё ещё думает о нём.

«Наверное, просто красивый, …очень», – попыталась убедить себя она.

Но где-то внутри, в той части души, что не подчиняется логике, шептал голос:

Ты его увидишь снова.


## Глава 4

Накануне


«Судьба не всегда стучится в дверь. Она оставляет приглашение – и ждёт, хватит ли у тебя смелости принять его».


Солнце лениво пробивалось сквозь жалюзи, рисуя полосы света на смятой подушке и белом одеяле, сбившемся к краю кровати. Будильник давно звенел – сначала тихо, вкрадчиво, потом всё настойчивее, пока Нэтали не швырнула в него подушку.

Промахнулась.

Утро пахло кофе, её соседка снизу всегда варила его слишком рано, и аромат просачивался через вентиляцию, а также апельсинами из миски на подоконнике и обещанием самого обычного дня.

– Пять минут… – простонала Нэтали, зарываясь лицом постель. – Всего пять минут, и я встану.

И, как всегда, дала себе ещё десять.

Потом ещё пять.

Потом – "Чёрт, я опаздываю!"


Но день, как назло, не собирался быть обычным.

Когда она наконец выскочила из квартиры – с влажными волосами, наспех заплетёнными в косу, зажав в зубах недоеденный бутерброд с сыром, пытаясь одновременно застегнуть куртку и засунуть телефон в карман – лифт завис.

Прямо между этажами.

Свет мигнул. Кабина дёрнулась и замерла с тихим механическим стоном.

– Да чтоб тебя… – выдохнула Нэтали, вытаскивая бутерброд изо рта и со всей силы ударив ладонью по кнопке.

Лифт молчал. Она ударила ещё раз. Потом ещё. Потом начала нажимать все кнопки подряд, бормоча:

– Ну давай, красавчик, не подводи. У меня дедлайн. Меня убьют, если я снова опоздаю!

И в тот же миг лифт дёрнулся – резко, будто его толкнули невидимые руки – и поехал вниз. Плавно. Послушно.

Нэтали замерла, уставившись на панель управления.

– Спасибо, Вселенная, – пробормотала она, не подозревая, что именно Вселенная сейчас ей ответила.

Двери открылись. Она выскочила на улицу, на ходу допивая остатки кофе из термокружки и пытаясь найти ключи от байка в бездонной пропасти своей сумки.

Обычное утро. Ничего особенного.

Но где-то глубоко внутри что-то тихо шептало иначе.


Редакция журнала "Insight" встречала её привычным гулом.

Звонки телефонов – резкие, настойчивые. Стук клавиатур – ритмичный, как дождь по крыше. Запах слишком крепкого кофе, который казался уже въелся в стены редакции и всех его сотрудников. Иногда складывалось чувство, что этот напиток все ненавидели, но продолжали пить, потому что альтернатива – заснуть прямо за столом.

Она кивнула охраннику – тот махнул в ответ, не отрываясь от газеты, – проскользнула в лифт (этот, к счастью, работал исправно) и через минуту уже ворвалась в свой отдел, приветствуя всех разом:

– Доброе утро, гении пера и кофеина!

– Ты опять опоздала, – сказал главный редактор Марк Коллинз, не поднимая глаз от монитора. Его пальцы продолжали стучать по клавишам – он всегда делал несколько дел одновременно.

– Я всегда вовремя, – отшутилась Нэтали, бросая куртку на спинку стула. – Просто время иногда запаздывает.

– Как и твои статьи.

Она показала язык – по-детски, дерзко, и скрылась за своим столом, включая компьютер.

Кира, сидевшая через перегородку, высунулась и ухмыльнулась:

– Однажды ты опоздаешь на собственные похороны.

– Зато приду в идеальном макияже, – парировала Нэт.

Сумка глухо упала рядом со стулом – тяжёлая, набитая блокнотами, ручками, зарядками и ещё чем-то, что она точно собиралась выкинуть, но забыла.

И из неё выпал конверт.

Плотный. Цвета слоновой кости. С той самой восковой печатью – равновесные весы, вырезанные с почти ювелирной точностью.

Нэтали наклонилась, подняла его и задумчиво провела пальцем по краю. Бумага была тёплой.

Или мне показалось?

Она сжала конверт в руках, ощущая его странную плотность.

– Всё ещё не решила, идти или нет? – спросила Кира, снова заглянув через перегородку.

– Уже решила, – соврала Нэтали. – Просто пытаюсь понять, это приглашение или приговор.

– Судя по качеству бумаги, точно не штраф, – пошутила подруга.

Нэтали откинулась в кресле и снова развернула приглашение. Золотые буквы заманчиво сияли в свете монитора:

«Личный приём и благотворительный аукцион,

организованный О. Сааром.

Дресс-код: вечерний.

Место: отель "Artemis Hall".

Начало в 20:00.»


– Тот самый меценат? – Кира присвистнула, подсаживаясь на край стола. – Про него пишут все таблоиды. Миллиардер-призрак. Финансирует самые разные проекты – от искусства до энергетических инноваций. Есть слухи, что он спонсирует исследования в области квантовой физики. И ещё – что он никогда не рассказывает о себе.

– Никогда? – переспросила Нэтали.

– Можно встретить пару размытых фото с мероприятий. Ни одного интервью. Ни одной личной детали. Человек-загадка. – Кира хитро прищурилась. – А ты что, не гуглила его?

– Ещё нет.

– Врунья. У тебя же горят глаза, как у ищейки, которая взяла след.

Нэтали рассмеялась и положила карточку обратно.

Остаток дня Нэтали ловила себя на том, что отвлекается. Пальцы сами тянулись к сумке, где лежал конверт. Она открывала документы, читала правки, отвечала на письма – но мысли уплывали туда, к этому приглашению.

Это просто мероприятие, – говорила она себе. – Фуршет. Люди в костюмах. Скучные речи о благотворительности. Шампанское тёплое, канапе безвкусные. Ничего особенного.

Но внутри что-то шептало иначе. Что-то похожее на предчувствие. Или предупреждение.

К трём часам дня она поймала себя на том, что гуглит "Омен Саар". Результатов было удивительно мало. Несколько статей о его фондах – сухих, официальных, без деталей. Пара фотографий с мероприятий – он всегда чуть размыт, словно ускользал от объективов. Или объективы ускользали от него.

Высокий силуэт в чёрном. Лицо всегда в тени или повёрнуто в профиль.

Человек-призрак.

Ни одного интервью. Ни одной личной детали. Ни одного упоминания о семье, о прошлом, о происхождении капитала. Словно он материализовался из ниоткуда три года назад и с тех пор просто… существует.

Почему он пригласил меня?

Вопрос засел занозой и не давал покоя.

У меня нет связей. Нет громких публикаций. Я не из тех, кого приглашают ТАКИЕ люди.

Она вспомнила свою последнюю статью – материал о волонтёрах в приюте для бездомных. Хорошая статья, душевная, с реальными историями. Но не сенсация. Не то, что привлекает внимание миллиардеров-меценатов.

Так почему?

Ошибка? Случайность?

Или…

Или это шанс. Тот самый, который бывает раз в жизни.


К вечеру она сидела дома, на любимом потрёпанном диване, поджав ноги, с чашкой ромашкового чая в руках и пыталась сосредоточиться на новостях.

Телевизор бубнил что-то про биржевые индексы. Она не слушала.

Закрыла ноутбук. Достала конверт снова.

«Почему я? – думала Нэтали, разглядывая приглашение в сотый раз. – Я никто. Обычная журналистка городского журнала. Пишу о маленьких героях, о том, что никого не интересует, кроме таких же, как я».

Она отложила карточку на стол.

Уже завтра. Боги! Это завтра!

Снаружи поднялся ветер – лёгкий, почти незаметный. Он шевельнул полупрозрачные шторы, коснулся листа бумаги на столе. Конверт дрогнул под порывом воздушного потока.

Нэтали замерла, глядя на него. Она снова взяла приглашение в руки и провела пальцами по восковой печати – по изгибу весов, по линиям, вырезанным с идеальной точностью.

И вдруг почувствовала что-то странное. Слабый электрический разряд пробежал под кожей. Тёплый. Почти ласковый. Как прикосновение чего-то невидимого. Она вздрогнула.

Что это было?

Сердце забилось быстрее. Дыхание участилось.

И тогда – совершенно неожиданно для себя – она улыбнулась. Сама не зная почему.

Внутри что-то тихо щёлкнуло, как замок, открывающийся изнутри.

Я иду.

Она идёт. Даже если это глупость. Даже если она пожалеет. Даже если это изменит всё.

Она идёт.

***

А в это время, в другой части города – там, где небоскрёбы касались облаков, где офисы светились даже ночью, где деньги текли реками, невидимыми для простых смертных – Омен Саар стоял у огромного панорамного окна.

Город раскинулся под ним, переливаясь миллионами огней – как россыпь драгоценных камней на чёрном бархате ночи.

Отсюда, с сорок второго этажа, люди казались точками. Их жизни – светлячками, вспыхивающими и гаснущими в темноте. Он привык к этому виду. К ощущению высоты. К дистанции.

Но сегодня дистанция казалась иллюзией.

На столе перед ним лежала папка с пометкой "Artemis Hall. Список гостей".

Он пролистал страницы – имена, биографии, фотографии. Люди, которых он пригласил. Те, кто мог быть полезен. Те, кто мог что-то дать. Те, кто искал связей, влияния, денег.

Всё было логично. Рассчитано. Предсказуемо. Но он задержался на одной странице.

Имя: Нэтали Гейл. Фотография – явно из соцсетей, неофициальная, спонтанная. Улыбка чуть смущённая, но искренняя. Взгляд честный, открытый – без фильтров, без масок, без попыток произвести впечатление. Никакого глянца. Никакой позы.

Просто… она.

Он тихо выдохнул, будто проверяя, как звучит это имя в тишине.

Нэтали.

Оно легло в воздух неожиданно мягко. Слишком мягко.

Омен нахмурился, сжимая пальцы в кулак.

Что я делаю?

Он привык к расчётам. К стратегии. К тому, что каждый его выбор имеет причину, логику, цель.

Он не совершает ничего случайно. Никогда.

«Это всего лишь одна из гостей», – напомнил он себе.

Но тогда почему, глядя на её фотографию, он чувствует что-то похожее на… ожидание? Почему его пальцы сами тянутся к этой странице?

Он резко захлопнул папку, словно это могло остановить мысли.

– Всё готово к завтрашнему приёму? – спросил он, не оборачиваясь, зная, что его помощник стоит у двери.

– Да, сэр, – отозвался тот. – Список гостей утверждён. Приглашения доставлены. Зал подготовлен.

– Хорошо.

Пауза.

– Вам нужно что-то ещё, сэр?

– Нет. Свободен.

Помощник исчез так же бесшумно, как и появился.

Омен снова посмотрел на огни города – миллионы жизней, мерцающих в ночи. Где-то там, в одной из этих светящихся точек, она сейчас, возможно, думает о том же приглашении.

Возможно, сомневается. Возможно, уже решила не приходить.

Омен сжал челюсти.

Она придёт.

Он не знал, откуда эта уверенность. Не мог объяснить её логически. Не мог рационализировать.

Но он знал.


Баланс уже сдвинулся. Линии судьбы начали сплетаться. Момент, когда ещё можно было отступить, остался позади.

Завтра они встретятся. И после этого ничто уже не будет прежним.


Ночь сгущалась над городом. Огни мерцали, как звёзды. И где-то между ними – невидимая, но ощутимая – натянулась нить.

Тонкая. Хрупкая. Но несокрушимая. Связывающая двух существ, которые ещё не знали, что они – две половины одного равновесия.

Баланс и шторм.

Вечность и мгновение.

Он и она.

И завтра эта нить затянется.


## Глава 5

Мир Трёх Лун


«Память даёт нам силу и кормит наши слабости. Но хуже всего – когда она хранит, то, что хочется забыть».


Время не имеет значения для тех, кто стоит над ним. Но есть воспоминания, которые не стирает даже вечность.

Есть события, которые горят в памяти, как незажившие раны.

Есть лица, которые смотрят на тебя из прошлого – и осуждают.


Мир Трёх Лун. Холодный, как сама смерть.

Белое небо, рваное светом трёх огромных сфер – синей, бледно-зелёной и серебряной. Они висели над горизонтом, неподвижные, древние, равнодушные. Их свет падал на бесконечную снежную равнину, превращая её в зеркало – искажённое, многослойное, отражающее не только землю, но и саму суть происходящего.

В этом зеркале отражалась война.

Омен Саар – воин Совета, страж Баланса, исполнитель воли, которая не знала жалости – шёл через поле, усыпанное телами.

Ледяные великаны.

Сотни их. Тысячи. Павшие, сломанные, застывшие в последнем агонизирующем крике. Их тела были размером с башни – каменные, покрытые кристаллическим льдом, который ещё хранил отблески их исчезающего свечения. Когда-то они были прекрасны. Древние дети этого мира, рождённые из самой сути стихий.

Теперь – руины.

Плащ Омена, сотканный из самой ночи, трепетал под ветром – холодным, пропитанным запахом крови и инея. Ветер свистел в ушах, тянул волосы, резал кожу, но он не чувствовал холода. Он давно не чувствовал ничего.

В правой руке он сжимал клинок – не меч, не оружие в привычном смысле, а материализованную волю, кристаллизованную силу. Он пульсировал светом, как живая звезда, выбрасывая искры, которые таяли в снегу, шипя и оставляя чёрные следы.

А левая рука…

Левая рука была вся в чёрных прожилках – они извивались под кожей, как живые вены, пульсировали в такт сердцебиению. Как если бы сама тьма вплеталась в его плоть, питаясь его силой.

Или он питался ею. Грань между ними стёрлась давно.


С неба падал снег – тяжёлый, вязкий, холодный до жжения. Он был смешан с пеплом мёртвых звёзд. Каждая снежинка касалась земли и застывала, превращаясь в часть бесконечного зеркала.

На хранителя двигался последний отряд.

Великаны. Двадцать. Тридцать. Огромные, с кожей, сияющей изнутри, как кристаллический лёд. Глаза – без зрачков, светящиеся холодным белым огнём. Древние. Рождённые ещё до того, как в далёкой галактике зажглось солнце, вокруг которого позже появится планета под названием Земля.

Они ревели, поднимая копья – массивные, высеченные из льда и камня, увенчанные наконечниками, которые искрили в свете лун. Копья ударялись о лёд, высекая искры, и от каждого удара почва дрожала, трещала, раскалывалась.

Они шли, и мир содрогался под их поступью.

– Омен Саар, хранитель равновесия! – прогремел их предводитель, ростом выше башни, с короной изо льда на голове и шрамами на груди – следами прошлых битв.

Голос его гулом расходился по равнине, сотрясая воздух, заставляя снег подниматься вихрями.

– Ты нарушил закон стихий! Этот мир – не твой!

Омен медленно поднял взгляд. В его глазах не было гнева. Не было жалости. Не было даже усталости. Только пустота. Та самая, которую он выработал за тысячелетия. Которая позволяла ему делать то, что он делает. Которая защищала его от осознания того, кем он стал.

Голос его, когда он заговорил, был как подземный рокот – низкий, ровный, неотвратимый, как сама судьба:

– Этот мир перестал быть ничьим, когда его третья луна запылала кровью. Баланс требует возмездия.

– Мы защищали свой народ! – взревел великан, вскидывая копьё к небу. – Наши дети погибали от голода! Наши матери плакали над пустыми колыбелями! Мы имели право…

– Прав не существует, – оборвал его Омен.

Его голос стал тише. Холоднее. Смертоноснее.

– Есть только равновесие. Вы его нарушили. Я восстанавливаю.

Он взмахнул рукой.

И всё вокруг взорвалось светом.

Воздух треснул, как стекло – звук оглушительный, пронзительный, раздирающий барабанные перепонки. Реальность на миг замерла, словно мир не выдержал силы, которую он призвал.

И тогда тени поднялись из-под снега. Чёрные. Живые. Голодные.

Они закружились в вихре – не ветер, не материя, а отсутствие всего. Они охватывали великанов, впивались в их сияющую плоть, высасывали свет из их глаз, превращая кристаллический лёд их тел в серую пыль.

Их крики раздались над равниной – глубокие, гулкие, ломавшие небо. Крики боли. Крики ужаса. Крики тех, кто понял, что смерть пришла – и она неотвратима.

Но Омен не слышал их. Или не хотел слышать.

Он шагнул вперёд.

Каждый его шаг оставлял за собой след, в котором лёд превращался в прах. Снег чернел под его ногами, будто само его присутствие выжигало жизнь из мира. Клинок резал воздух, но не касался тел – они рассыпались прежде, чем он успевал ударить, само его присутствие было уже смертоносным.

Он не сражался.

Он уничтожал.

Методично. Безжалостно. Эффективно.

Как машина. Как стихия. Как сама смерть.


Когда предводитель пал, его огромное тело с грохотом обрушилось на землю – удар был таким мощным, что лёд треснул на мили вокруг. Трещины расходились от места падения, словно паутина, рассекая зеркальную поверхность равнины.

Омен остановился над ним.

Великан ещё дышал – хрипло, с белой кровью на губах, стекающей по подбородку. Его огромная грудь вздымалась, тяжело, медленно. Глаза – меркнущие, теряющие свет – смотрели вверх, на три луны, которые были свидетелями его рождения.

На луны, которые теперь смотрели на его смерть.

– Ты… – выдохнул он, и голос его был едва слышен. – Ты чудовище. Хуже… чем мы. Хуже… чем тьма.

Омен присел на корточки, глядя ему в глаза.

Впервые за всю битву на его лице мелькнуло что-то живое. Что-то похожее на боль.

– Я знаю, – сказал он тихо.

И провёл ладонью над лицом великана, закрывая ему глаза.

Жест почти нежный. Почти человечный.

Великан выдохнул последний раз – долгий, хриплый выдох, который растворился в ветре – и затих.


Три луны отражались в глазах Омена, и в их свете он выглядел не человеком, не богом, а самой стихией – живым воплощением равновесия.

Безжалостным. Непреклонным. Пустым.

Он поднял руку, и тени послушно растворились, уходя обратно в землю, будто никогда и не существовали.

Тишина. Абсолютная. Оглушающая. Ничего не осталось. Ни криков. Ни дыхания. Ни жизни. Мир снова обрёл покой. Баланс восстановлен.

И только ветер шептал над равниной, перебирая тела павших, как страницы забытой книги:

«Без жалости. Без сомнения. Без права на слабость».

Омен опустил голову.

Клинок в его руке гас, теряя свечение, превращаясь в тусклый осколок света. Чёрные прожилки на левой руке пульсировали, словно живые вены, напитанные тьмой, которую он призвал.

Он знал. За каждый восстановленный баланс приходит расплата.

Где-то, в другом мире, прямо сейчас должен был рухнуть свет. Где-то надежда умрёт, не успев родиться. Равновесие – это не справедливость. Это цена. И он платил её снова и снова, тысячи лет подряд. Не потому, что хотел. Не потому, что выбрал. А потому, что таким его создали.

Он встал среди мёртвых, и на миг ему показалось, что одна из лун дрожит. Видит его, осуждает.

Он посмотрел вверх, в то холодное, безразличное небо, и прошептал – не вслух, а в пустоту, которая всегда слушала:

– Если даже вечность порицает меня – пусть станет свидетелем. Я исполняю волю Равновесия. Я делаю то, что должен.

Его голос растворился в ветре. Ответа не было. Ответа не было никогда.

И мир снова погрузился в холод.


Прошла тысяча лет.

Но в его памяти снег всё ещё падал – медленно, бесконечно, неумолимо. Каждая снежинка – как душа, которую он лишил тепла. Каждый крик – эхо, которое не затихает, даже когда закрываешь глаза. Каждое лицо – упрёк, который не смыть никакими веками.

Он научился не смотреть назад. Научился двигаться вперёд, не оглядываясь на оставленные за спиной руины. Научился не чувствовать. Потому что чувствовать – значит сломаться.

Но память не отпускала. Она возвращалась в снах – белым полем, тремя лунами, глазами умирающего великана, который смотрел на него и шептал: "Ты чудовище."

Она возвращалась в тишине, когда он оставался один – в башне из стекла и безразличия, в офисе на сорок втором этаже, в номере отеля, где не было ничего, кроме пустоты.

И ничто не могло заглушить её шёпот:

«Ты чудовище».

«Я знаю».


А сейчас…

Сейчас, вспоминая встречу на балу с Нэтали Гейл – такой живой, тёплой, хрупкой, но смелой, с улыбкой, в которой не было и тени того, что он видел тысячелетия, он понимал: если она – свет, то он – тот, кто может убить его.

Не намеренно. Не со злобой. Не из желания причинить боль. Просто потому, что такова его природа. Всё, к чему он прикасался, рано или поздно превращалось в прах. Всё, что он любил – а он давно забыл, как любить, – умирало.

Баланс не щадит никого.

Даже тех, кто его хранит.

Особенно – тех, кто его хранит.


Он стоял у окна своего офиса – того самого, с видом на город, на миллионы огней, на жизни, которые мерцали, как искры костра. В руке он держал бокал виски – янтарная жидкость медленно вращалась, отражая свет. Он не пил. Просто смотрел, как она движется, завороженный её простотой.

«Она улыбнулась мне», – думал он.

Она посмотрела на меня – и не увидела чудовище. Коснулась моей руки – и не почувствовала холод.

Как долго это продлится, прежде чем она поймёт?

И где-то в глубине – там, где веками было лишь безразличие, где не шевелилось ничего, кроме долга и расчёта – он почувствовал страх.

Не за себя.

За неё.

Потому что он знал. Равновесие потребует своё. Рано или поздно оно заберёт то, что стало для него важным. И он не сможет этому помешать.

Потому что он сам – часть этого равновесия.

Он сам – цена.


Омен закрыл глаза, и в темноте снова появилось белое поле. Три луны: синяя, бледно-зеленая, серебряная. Снег.

И голос, который не затихал никогда:

«Ты чудовище».

– Я знаю, – прошептал он в пустоту офиса. – Поэтому я не должен был её звать.

Но он позвал.

И теперь уже поздно отступать.

Баланс сдвинулся. Нить натянулась. И всё, что ему оставалось, – это ждать, когда она порвётся.

Или – страшнее – когда он сам оборвёт её своими руками. Как обрывал тысячи раз прежде.


За окном город мерцал огнями.

Снег не падал – здесь, на Земле, было лето, тёплое и живое.

Но в его памяти снег падал всегда.

И будет падать вечно.


## Глава 6

Между мирами


«В физике центр тяжести – геометрия. В жизни – история о том, что для нас главное».

Омен не появлялся уже несколько недель.

Для других это было бы просто отсутствием – человек уехал, занят делами, вернётся, когда захочет.

Для него это было испытанием. Он пытался убедить себя, что сделал правильно. Отстраниться. Исчезнуть. Стереть след, пока ещё можно. Пока она не увидела слишком многое. Пока он не стал для неё чем-то большим, чем загадочный меценат с бала. Пока нить между ними ещё можно оборвать – одним резким движением, как он обрывал тысячи других нитей, когда Баланс того требовал.

Но каждый раз, возвращаясь из очередного мира – когда порталы за его спиной закрывались с треском расколотого пространства, когда воздух ещё дрожал от остаточной энергии, когда на коже оставался запах чужих звёзд и пепла – он неизменно поднимал взгляд к небу Земли. И останавливался.

Эта планета дышала иначе. Мягче. Теплее. Она казалась такой живой.

Здесь воздух пах дождём и асфальтом, а не серой и кровью. Здесь звёзды были далёкими точками, а не свидетелями резни. Здесь люди смеялись, любили, надеялись – не зная, что где-то, в других измерениях, миры горят и гаснут, как спички.

И где-то там, среди миллионов огней и множества судеб, была она.


Нэтали жила в привычном ритме. Редакция, статьи – срочные, важные, иногда бессмысленные. Мотоцикл – её побег, её крылья, дарующие иллюзию абсолютной свободы. Вечная гонка со временем, которую она проигрывала каждое утро и выигрывала каждый вечер.

Как прежде. Но не совсем…

Что-то изменилось после того бала. Что-то сдвинулось внутри – незаметно, тихо, но необратимо.

В её блокноте копились наброски – заметки о людях, которые верят в невозможное. О старике, который каждый день выпускает бумажных журавликов с крыши своего дома «на счастье незнакомцам». О девочке, которая спасла бездомного пса и теперь водит его на занятия по канистерапии в детский дом. О женщине, открывшей бесплатную библиотеку на крыше многоэтажки – «чтобы люди читали ближе к звёздам».

Редактор Марк шутил, листая её материалы:

– У тебя всё про доброту. Гейл, ты журналист или миссионер?

Она отмахивалась, улыбаясь:

– Просто пишу то, что хочу читать сама.

Но внутри понимала: иначе не может. После того бала – после его взгляда, после танца, после слов «та, из-за кого этот баланс впервые дрогнул» – ей хотелось писать только о свете. Хотя сама она не могла объяснить, почему.

Может, потому что я видела тьму? И она не была страшной. Она была… одинокой.

Иногда, когда ветер касался её кожи – лёгкий, игривый, пахнущий дождём и чем-то далёким – она вдруг вспоминала его.

Особенно глаза. Тёмные. Бездонные. Древние. Тьма в них не пугала. Она манила. Как пропасть манит того, кто устал от высоты. Как океан притягивает того, кто слишком долго шёл по пустыне.

Где ты?

Она ловила себя на этом вопросе всё чаще. Набирая текст. Стоя в пробке. Засыпая.

Где ты, Омен Саар? И почему я не могу тебя забыть?


Он возвращался из миров, охваченных агонией.

В одном из них он остановил вулкан – не природное стихийное бедствие, а концептуальный, порождённый коллективным гневом целой расы. Лава не текла – она кричала. Омен погрузился в её сердце и заморозил крик изнутри, превратив ярость в пепел.

Континент был спасён. Но в другом измерении у ребёнка, который должен был в будущем спасти свой мир, остановилось сердце, так и не узнав, что такое любовь.

Цена.

В другом мире он погасил войну – превратив армию из тысяч в горстку праха, прежде чем пролилась первая кровь. Генералы исчезли. Солдаты рассыпались. Оружие заржавело за мгновение. Мир был спасён.

Но в другой реальности две души, чья встреча должна была изменить ход истории, разминулись в толпе. И тот мир медленно начал соскальзывать в пропасть войны, которую некому будет остановить спустя столетия.

Цена.

И всё же… Ни в одном из этих миров не было покоя. Каждое вмешательство оставляло трещину – в пространстве, в структуре реальности, в нём самом.

Он чувствовал, как равновесие внутри дрожит. Как будто в центре этой идеально выверенной системы, которая работала миллиарды лет, внезапно появилась она – и всё начало вращаться вокруг другой оси.

«Ты сделал правильно, – говорил он себе, стоя среди руин чужого мира. Ты защитил её от себя».

«Но, если равновесие требует её присутствия, – шептал другой голос, – разве уход не нарушает закон?»

«Тогда что есть закон, – отвечал третий, самый тихий, самый опасный, – если не живое сердце, стучащее вопреки всему?»

Он закрыл глаза, пытаясь найти тишину, пустоту, в которой существовал тысячелетия.

Но вместо тьмы увидел солнце, играющее в её волосах. Свет, отражённый в её ресницах, когда она смеялась. Тепло её ладони, которое он ощутил сквозь перчатку, когда они танцевали.

То, что я не должен помнить.

То, что не могу забыть.

Иногда он следил за ней издалека, оставаясь незримым, растворённым в тенях мегаполиса.

Он видел её в кафе. Нэтали смеялась, сидя напротив подруги, и Омен слышал этот звук сквозь гул машин и шелест толпы, даже когда его чувства не должны были быть настроены на эту частоту. Это был смех человека, который искренне верит в завтрашний день. И этот звук вдребезги разбивал его вековой покой.

Когда она неслась по улицам на своем байке, оливковый металл которого хищно блестел в свете фонарей, Омен стоял на краю холодной крыши. Двигатель ревел мощно, а ветер игриво трепал её волосы, выбившиеся из-под шлема.

И в его груди начинало пульсировать то, чего у него не должно было быть. То, что замерло эпохи назад. Его сердце подавало признаки жизни – тяжёлые, размеренные удары, похожие на набат.

«Вот она, – думал он, не отрывая взгляда. – Воплощённая сила хаоса. Ветер, рвущий мои цепи. Пламя, плавящее лёд, в котором я замуровал себя заживо».

Красный сигнал светофора. Она замерла, поправила шлем и улыбнулась какому-то сообщению в телефоне – той самой улыбкой, которая, казалось, меняла саму структуру пространства вокруг неё.

В тот миг он едва не шагнул вниз. Едва не материализовался из ночного воздуха, чтобы сжать её руку и признаться: «Я не могу. Я пытался, но это выше моих сил».

Но он остался на месте. Он знал: одно касание – и нити судьбы запутаются в неразрешимый узел. Одно слово – и Равновесие, которое он охранял вечность, рухнет к их ногам.

– Не сейчас, – прошептал он в пустоту ночи. – Ещё не время.

Светофор сменился на зелёный. Нэтали умчалась вперед, превратившись в яркую искру, исчезающую в лабиринте улиц. А он остался стоять, и только ветер знал, какой титанической воли стоило ему не последовать за ней.


Нэтали ощущала его присутствие. Не глазами – кожей, интуицией.

Иногда, оставляя мотоцикл у редакции, она замечала на сиденье лепесток белой розы. Одинокий, девственно чистый, он казался чужеродным в этом царстве бензина и бетона. Она крутила его в пальцах, гадая: откуда? Принёс случайный сквозняк? Но лепесток всегда был странно тёплым, словно его только что сорвали с живого бутона.

Иногда, отрываясь от монитора, она ловила краем глаза странный отблеск на крыше соседнего здания. Свет, который не отражался, а смотрел. Но стоило моргнуть – и там оставались лишь серые тени.

«Ты сходишь с ума, Гейл», – шептала она, встряхивая головой. Но пульс учащался, а глубоко внутри росла уверенность: это он.

А ночью ей снились миры, которых она не знала. Ледяные пустоши под белым небом. Три луны – синяя, зелёная, серебряная – висящие так низко, что кажется, можно дотянуться. Звуки далёкой битвы – крики, грохот, треск льда.

И в центре этого безумия стоял он. Высокий силуэт в плаще цвета беззвездной ночи. Его волосы отливали холодным металлом, а в глазах отражались рождающиеся галактики. Он оборачивался, протягивал ей руку, и хотя губы его не шевелились, она слышала эхо, резонирующее в самой душе: «Я рядом».

Просыпаясь, Нэтали не помнила деталей, но сохраняла ощущение. Холод – пронизывающий, но не убивающий. Взгляд – тяжёлый, но не пугающий.

Голос, который говорил без слов: «Я рядом. Всегда».

Она сидела в постели, обняв колени, глядя в окно на ночной город, и шептала в пустоту:

– Если ты слышишь… мы встретимся снова?

Ответа не было.

Он не приближался. Не смел. Каждая частица его существа осознавала: её жизнь должна остаться неприкосновенной. Она была его якорем – единственным, что удерживало его на этой планете и напоминало о способности чувствовать. Но якорь, если за него держаться слишком крепко, может утянуть на дно.

Поэтому он уходил снова и снова. В бездну, в свет, в чужие катастрофы. Туда, где не было её образа. Но неизменно возвращался. Хотя бы на миг – увидеть, как она идет по тротуару с бумажным стаканом кофе. Услышать рёв её байка. Почувствовать, что она все ещё дышит.

«Ты обязан её забыть», – чеканил разум.

«Ты не сможешь», – отзывалось сердце.

«Ты вечен», – напоминал долг.

«А она – всё то, ради чего стоит эта вечность», – шептала душа.


Ночь накрыла город тяжелым фиолетовым бархатом. Омен стоял на самой высокой точке, откуда мегаполис казался живым организмом. Внизу – хаос человеческих жизней, который он когда-то считал иллюзией. Вверху – звёзды, напоминающие о его роли палача и бога.

Он больше не знал, где его дом. Он существовал в междометиях судьбы. В паузе между ударами сердца. В том кратком мгновении, когда день уже угас, а ночь ещё не обрела полную силу.

И только ветер, путаясь в его волосах, осмеливался озвучить то, что Омен боялся признать: «Она – и есть твое Равновесие».

Он закрыл глаза. И впервые в жизни не стал спорить с истиной.


Где-то на другом конце города Нэтали Гейл стояла у окна. Теплый поток воздуха коснулся ее лица, похожий на осторожное прикосновение пальцев. Она улыбнулась, сама не зная причины, и на сердце впервые за долгое время стало спокойно.


## Глава 7


Интервью с вечностью

«Даже богам иногда нужно отвечать на вопросы.

Особенно те, на которые они не знают ответа.

Особенно когда эти вопросы задаёт кто-то, кто заставляет их вспомнить, что значит быть живыми».


– Гейл, слушай внимательно!

Голос главного редактора Марка не предвещал ничего хорошего – вернее, предвещал слишком хорошего, того самого "хорошего", после которого жизнь уже не будет прежней. Нэтали оторвалась от экрана, где допечатывала очередную горячую статью, и пальцы её замерли над клавиатурой в ожидании удара судьбы.

– У нас есть шанс, который выпадает раз в жизни.

Она медленно повернулась к нему, приподняв бровь:

– Только не говори, что мы наконец-то пишем правду про налоговую систему.

– Лучше, – сказал он и выдохнул. – Ты берёшь интервью у Омена Саара.

Ее мир словно заскользил вбок, теряя привычные очертания реальности.

– Что?

– Именно. Того самого. Ни одно СМИ до него не добралось за последние несколько лет. Его пресс-служба отклоняет все запросы. Но сегодня утром позвонили сами и попросили именно тебя. Через три дня. Персональное интервью.

Сердце ухнуло вниз, а по коже прошла волна холода.

– Меня? Почему меня?

– Я тебя об этом спрашиваю, – Марк прищурился. – Ты его знаешь?

Да-нет. Не знаю. Я танцевала с ним. Видела, как мир замирает, когда он касается меня.

– Я была на его благотворительном вечере месяц назад. Мы… обменялись парой фраз. Всё.

Он просто поселился в моей голове, в моих снах, в каждом вздохе. Ничего особенного.

Марк смотрел долго, словно пытаясь прочитать невысказанное в её лице, но кивнул.

– Неважно. Это наш прорыв! Подготовься. Это обложка, Гейл! Это то, что выведет журнал на новый уровень.

Она кивнула, чувствуя, как руки становятся холодными, а в груди разворачивается клубок из страха и предвкушения.

Когда Марк ушёл, Кира заглянула через перегородку:

– Ты в порядке? Ты побледнела.

– Я… не знаю. Он…

Мысль оборвалась, потому что Нэтали не знала, чего боится больше – встречи или её отсутствия.


Три дня пролетели как один – в череде подготовки, которая казалась одновременно бесконечной и мгновенной.

Нэтали готовилась к этому интервью с одержимостью, которая пугала её саму. Она по крупицам собирала информацию о нём – крупицы эти были до обидного скудными, – выстраивала сложные цепочки вопросов, безжалостно их перечёркивала и начинала всё с чистого листа. Но когда настал назначенный час, весь её многодневный труд показался ей ворохом бесполезной бумаги. Перед лицом реальности она чувствовала себя абсолютно безоружной.

Офис Омена Саара находился на вершине стеклянной башни – сорок второй этаж, где небо казалось ближе, чем земля. Нэтали стояла у ресепшена, поправляя волосы и проклиная собственное сердце за то, что оно стучит громче каблуков на мраморном полу.

Она надела строгий костюм – серый, деловой – волосы собрала, минимум косметики, профессионализм во всём. Но руки всё равно дрожали, выдавая то, что тщательно спрятано внутри.

– Мисс Гейл? Господин Саар вас ждёт.

Она вдохнула раз, потом второй… И вошла.


Он стоял у окна.

И её дыхание предательски замерло, застряв где-то между горлом и лёгкими.

Высокий. В чёрной рубашке – рукава закатаны до локтей, воротник расстёгнут. Свет падал на его платиновые волосы, окутывая их ореолом, и на мгновение показалось, что он сам излучает этот свет, а не отражает его.

Когда он обернулся, их взгляды встретились, и время будто остановилось. Нэтали утонула в его глазах – тёмных, глубоких, бесконечных – и в них жила усталость веков, печаль старше мироздания, и нечто ещё, что она не могла назвать.

Боже, кто ты?

– Господин Саар, – начала она, и голос прозвучал удивительно ровно. – Благодарю вас, что согласились на встречу.

Он чуть склонил голову, и на губах мелькнула тень улыбки.

– Мисс Гейл. Прошу, садитесь.

Его голос – низкий и спокойный, но с каким-то странным обертоном – как эхо из далёкой вселенной, как звук, прошедший сквозь толщу времени и пространства.

Она села, доставая диктофон и блокнот, и руки слегка дрожали, предательски выдавая волнение.

Почему я так нервничаю? Это просто человек. Просто интервью.

Он наблюдал за ней, не торопясь садиться, и его взгляд скользил по её лицу, будто запоминал каждую черту.

Почему я так нервничаю? Это просто смертная. Просто встреча.

И оба впервые поняли: ни одно из этих «просто» не было правдой.

– Можно? – она подняла диктофон.

– Конечно.

Запись нажалась с тихим щелчком, и несколько секунд тишины повисли в воздухе, тяжёлые и наполненные ожиданием.

– Господин Саар, вы известны своей закрытостью. За последние несколько лет вы не дали ни одного интервью. Почему сейчас? И почему именно мне?

Он сел напротив, и движения его были медленными, выверенными, словно каждый жест обдумывался заранее.

– Потому что вы задаёте правильные вопросы.

– Мы ещё не начали, – улыбнулась она.

– Я говорю не об этой комнате. Вы спрашиваете о людях. О том, что заставляет их верить. О свете в темноте. Это… редкость.

Нэтали почувствовала, как краснеют щёки, и тепло разливается по лицу.

– Вы читали мои статьи?

– Все.

Пауза растянулась.

– Все?

– Волонтёры в приюте. Девочка, спасшая собаку. Старик с бумажными журавликами. Женщина с библиотекой на крыше. Да. Все.

Она не знала, что сказать, и горло сжалось от неожиданности, от того, что кто-то действительно видел её работу – не просто прочитал, а увидел.

Он смотрел на неё, и в его взгляде было что-то… тёплое? Печальное? Нечто, балансирующее на грани между восхищением и болью.

– Вы пишете о надежде, мисс Гейл. В мире, который давно перестал в неё верить. Это… вдохновляет.

– Даже вас?

– Особенно меня.

Повисла тишина – тяжёлая, наполненная чем-то невысказанным, чем-то большим, чем просто слова.

Нэтали вернулась к вопросам, пытаясь восстановить профессиональную дистанцию.

– Ваши фонды работают в десятках стран. Миллиарды долларов. Но вы остаётесь в тени. Почему?

Он откинулся в кресле, сцепив пальцы, и задумался, будто ответ требовал взвешивания.

– Потому что внимание порождает ожидания. А ожидания – разочарования. Я не герой, мисс Гейл. Я просто… исполняю долг.

– Долг? Перед кем?

– Перед равновесием.

Она нахмурилась.

– Равновесием?

– Мир устроен так, что всё имеет цену. Свет создаёт тень. Добро рождает зло. Спасение одних означает потерю других. Я… стараюсь поддерживать баланс.

– Звучит почти… мистически.

Он усмехнулся – впервые, коротко, но улыбка изменила его лицо, смягчила жёсткие линии, сделала теплее.

– Возможно.

Нэтали записала что-то – больше, чтобы собраться с мыслями, чем ради содержания.

– У вас нет семьи. Друзей. Вам не… одиноко?

Вопрос вырвался сам, не из списка, не из профессиональных заготовок – личный.

Омен замер и долго смотрел на неё, а Нэтали вдруг показалось, что она видит сквозь него – в бездну времени, в пустоту веков, в вечную отрешённость, которая не имеет дна.

– Одиночество, – сказал он медленно, подбирая слова с осторожностью, – это цена, которую платишь за то, чтобы не причинять боль другим.

Она почувствовала, как сердце сжимается от его слов.

– Но разве жизнь в изоляции – не боль сама по себе?

Он не ответил, просто смотрел, и в его глазах было столько …всего.

Внезапно воздух в комнате стал тяжелее, плотнее, будто атмосферное давление изменилось за секунду. Нэтали почувствовала это физически – уши заложило, грудь сдавило невидимой рукой, а свет в лампах заколебался.

Омен резко встал и отвернулся к панорамному окну, сжав кулаки так, что костяшки побелели.

– Простите, – сказал он сдавленно. – Мне нужна минута.

Она сидела, не понимая, что произошло, но чувствуя, как по комнате прокатилась волна чего-то огромного и необъяснимого.

Он стоял, упершись ладонями в холодную раму, и металл тихо застонал под напряжением его пальцев.

Контролируй себя. Она не должна видеть. Не должна знать.

Но память ударила внезапно, как цунами, накрывшее с головой.


Флешбэк: Остров Девяти Драконов.

Небо – цвета расплавленной меди, горы – чёрные, изрезанные трещинами застывшей лавы, а воздух настолько горячий, что каждый вдох обжигал лёгкие, оставляя привкус серы. Он стоял среди пепла, окружённый чудовищами.

Девять драконов. Воплощения изначального хаоса, существа старше богов, древнее миров. Чешуя сверкала, будто расплавленное золото, огненные хребты полыхали вечным пламенем, когти были длиной с копья, а крылья заслоняли солнце, погружая землю в багровый сумрак.

Они требовали жертву – целую планету, миллиарды жизней, океан крови для утоления древнего голода.

Совет послал его остановить их. Он поднял меч – из чистого света, вырванного из глубины его сущности, из самого ядра его божественной природы. И ринулся в бой.

Воздух ревел, горы рушились, земля раскалывалась под ногами. Каждый удар был как взрыв звезды. Каждый выпад высвобождал энергию, способную стереть города с лица планеты. Драконы гибли один за другим, но каждый оставлял на нём след – ожог, шрам, трещину в душе, рану, которая не заживёт никогда.

Первый дракон упал, и его крик разорвал небо надвое. Второй – и земля раскололась, породив пропасть глубиной в мили. Третий – и звёзды на небе померкли, погасли, словно задутые свечи. Четвёртый. Пятый. Шестой.

Седьмой. Восьмой.

Девятый – последний, самый древний, самый могущественный – зарычал, и голос его был громом:

– Ты думаешь, ты победил? Ты – чудовище, Омен! Худшее из всех! Ты убиваешь во имя равновесия, но сам – его величайшее нарушение!

Омен не ответил. Просто шагнул вперёд – и ударил. Меч прошёл сквозь сердце дракона – и мир взорвался всепоглощающим светом.

Когда последний пал, мир содрогнулся от корней до небес. Равновесие потребовало расплаты. Где-то в другом измерении погасла звезда. Цена. Всегда есть цена. Но планета была спасена.

Он стоял среди пепла драконов и чувствовал, как что-то внутри навсегда затвердело. Превратилось в камень.

Я спас мир. Но потерял себя.

Без жалости. Без сомнения. Без права на слабость. Без права на жизнь.


Настоящее.

И теперь – стоя в этом офисе, чувствуя её присутствие за спиной, ощущая тепло её жизни, бьющееся в такт сердцу – он ощущал тот же страх.

Только этот страх был не от битвы. Этот страх был от мысли, что может коснуться её – и разрушить всё. Что его тьма погасит её свет.

Я не могу. Она не должна быть рядом со мной.

Он медленно развернулся. Нэтали смотрела с беспокойством, и в глазах её была искренняя тревога.

– Вы… в порядке?

Он хотел солгать, прикрыться привычной маской невозмутимости. Но ответил честно:

– Нет.

Она встала, сделав шаг к нему, преодолевая невидимую границу.

– Что случилось?

– Вам… – он осёкся. – Вам когда-нибудь бывало страшно от себя? От того, что вы можете разрушить то, что любите, просто потому что… такова ваша природа?

Нэтали остановилась. Это был не вопрос интервью. Это был крик души.

– Да, – сказала она тихо. – Когда мне было двадцать, я была в отношениях. Хороших. Но я… саботировала их. Намеренно. Потому что боялась разочаровать. Что лучше уйти первой, чем быть брошенной.

Она сделала ещё шаг, сокращая расстояние.

– Потребовались годы, чтобы понять: страх причинить боль часто причиняет больше боли, чем сама ошибка.

Омен смотрел на неё, и в его глазах было что-то… сломленное.

– А если ошибка стоит жизней?

– Чьих жизней?

– Тех, кто… важен.

Она подошла совсем близко.

– Тогда, может, стоит дать им самим решить, готовы ли они рискнуть?

Наступило молчание – плотное, почти осязаемое, как вода в глубине океана. Солнечный свет, пробиваясь сквозь окно, мягко ложился на её волосы, зажигая в прядях золотистые и медные искры. Со стороны всё выглядело до странности обыденно. Но это была лишь иллюзия покоя. Под этой тонкой коркой повседневности, прямо здесь, в пространстве между ними, дрожала вечность.

Она спрашивает. Я отвечаю. Почему каждое её слово звучит как молитва?

Он молчит. Но в его молчании я слышу историю всех потерь мира.

Нэтали опустила взгляд.

Омен позволил себе вдох.

– Я не должен был соглашаться на это.

– И всё же я здесь.

Интервью продолжилось ещё полчаса – вопросы, ответы, профессиональные, сдержанные, почти обычные.

Но что-то изменилось. Каждый раз, когда она поднимала глаза, он смотрел на неё – по-настоящему. И она ощущала, как между ними медленно рушится преграда, которой, возможно, никогда не должно было быть.

Когда она вышла из офиса, небо уже темнело, окрашиваясь в глубокий индиго. Ветер трепал края её пиджака, прохладный и резкий, возвращающий к реальности.

Она всё ещё не знала, что напишет, потому что впервые в жизни – история не помещалась в слова.

А он стоял у окна, наблюдая, как она садится в такси и уезжает, как огни машины растворяются в потоке города. И улыбнулся. Настоящей, живой улыбкой – той, что забыл за тысячелетия, той, что думал, потерял навсегда.

Если равновесие решит наказать меня – пусть попробует.

Но я больше не могу притворяться, что её не существует.

Где-то далеко, в другом мире, за пределами человеческого восприятия, звезда вспыхнула ярче.

Равновесие дрогнуло.

И никто не знал, к чему это приведёт.

## Глава 8

Грань невозврата

«Иногда равновесие рушится не от грохота войны. Оно рассыпается от того, как кто-то смотрит на тебя – слишком долго. От того, как чьи-то пальцы касаются твоей щеки – слишком нежно. Как твое сердце бьется – слишком громко».


Нэтали не спала почти всю ночь. Интервью с Сааром, которое изначально задумывалось как рядовая, пусть и статусная работа, внезапно превратилось в нечто иное. Это должен был быть просто материал – еще одна крупная статья в портфолио, способная вывести журнал на новый уровень.

Но стоило ей закрыть глаза, как каждое произнесенное им слово начинало звучать где-то внутри. Этот голос – низкий, глухой, – казался отголоском, пульсирующим под кожей, в самой крови, в такт ее собственному сердцебиению.

«Одиночество – это цена, которую платишь за то, чтобы не причинять боль другим».

«Вы пишете о надежде. Это… вдохновляет. Особенно меня».

«Вам когда-нибудь бывало страшно от самой себя?»

Она сидела у окна, пристроив ноутбук на коленях, и наблюдала за тем, как медленно засыпает город. Огни гасли один за другим, улицы пустели, и мир вокруг постепенно притихал, погружаясь в синюю мглу. На экране в пустом документе упрямо, настойчиво и словно обвиняюще мигал курсор.

Пиши. Пиши хоть что-нибудь.

Но слова не складывались, рассыпаясь, как сухой песок. Она набрала заголовок: «Омен Саар: человек, который спасает мир». Перечитала, скривилась и тут же удалила – слишком пафосно, слишком пусто. Попробовала снова: «Интервью с меценатом, который не хочет быть героем». Тоже не то. Это было слишком банально и совершенно не про него. Третья попытка: «Загадка Омена Саара: что скрывает самый закрытый человек планеты?»

Пальцы замерли над клавишами. Как написать о человеке, который кажется не совсем человеком? Или она просто всё себе придумала? Кто он на самом деле? Ответа не было. Только холодный ночной ветер шуршал за окном в голых ветках деревьев, напоминая шепот призраков. Нэтали резко, со щелчком захлопнула ноутбук, словно закрывала дверь перед лицом нежеланного гостя, и до боли прижала ладони к лицу.

Что с ней происходит? Почему она не может выкинуть его из головы? И почему каждый раз, когда смыкает веки, она видит именно его взгляд?

Телефон на столе коротко и настойчиво завибрировал. Нэтали вздрогнула, словно её поймали на чём-то запретном, и посмотрела на экран. Неизвестный номер. Обычно она не открывала такие сообщения, ожидая увидеть там спам или ботов, но сейчас рука потянулась к смартфону сама – словно тело знало что-то, чего еще не осознал разум.

Текста внутри не оказалось. Только прикрепленное изображение.

Она открыла его – и сердце ухнуло вниз, провалившись куда-то в живот и оставив в груди лишь пульсирующую пустоту.

На фотографии замерло ночное небо над городом – тёмное, усыпанное колючими звёздами, с тонким лунным серпом над горизонтом. Силуэты зданий она узнала мгновенно. Та самая терраса, с которой открывался вид на весь мегаполис. На переднем плане, на перилах, среди холодного металла и густой ночи, лежала одна белая роза. Идеальная. Нетронутая. Она выделялась в темноте, как маленькая упавшая луна.

Под фотографией шла строка, написанная от руки – это был скан почерка, элегантного, изысканного и чуть старомодного: «Вы забыли задать главный вопрос».

Нэтали уставилась на экран, не моргая и почти не дыша. Это был он. Она не сомневалась и не могла сомневаться. Пальцы заметно дрожали, когда она набирала ответ: «Какой?»

Отправила и замерла, вглядываясь в экран в ожидании – мгновенном, через минуту, через час. Но ответа не последовало. Тогда она положила телефон на стол – медленно, осторожно, словно он мог взорваться, – и отошла к окну. Какой вопрос? Что он имеет в виду? «Кто вы на самом деле?» или «Почему я чувствую, что знаю вас целую вечность?»

Она закрыла глаза, прижав лоб к холодному стеклу. – Господи, что со мной происходит?..

На следующий день ей доставили конверт. Утро выдалось самым обычным – пробки, суета в редакции, гул голосов и бесконечные звонки. Нэтали честно пыталась сосредоточиться на правках, но мысли неизменно уплывали туда, к нему, к тому ночному снимку.

Именно тогда в дверях появился курьер. Молодой парень в форме вручил ей конверт лично в руки, наотрез отказался назвать отправителя и исчез прежде, чем она успела начать расспросы. Конверт без подписи, но с тем же знаком весов, выдавленным на красном воске – густом, как кровь, как закат, как предупреждение.

Нэтали вскрыла его прямо там, в редакции, ощущая, как бешено колотится сердце. Внутри лежала карточка. Чёрные буквы каллиграфическим почерком гласили:

«Ужин. Сегодня. 20:00.

Место: ресторан на крыше "Orion".

Это не деловая встреча».

Она перечитала последнюю строку несколько раз – медленно, вдумчиво, пытаясь поверить своим глазам. «Это не деловая встреча». Значит… личная? Почему от этих слов перехватило дыхание, а щёки вспыхнули жаром?

– Что это? – Кира материализовалась рядом так внезапно, что Нэтали подпрыгнула. Подруга заглянула через плечо с нескрываемым любопытством.

– Ничего, – слишком быстро ответила Нэтали, пряча карточку в карман.

– Ага. «Ничего» с таким лицом не бывает. – Кира прищурилась, скрестив руки на груди. – Это от него?

– Не твоё дело.

– Значит, от него, – Кира торжествующе ухмыльнулась. – Ты пойдёшь?

Нэтали колебалась. Разум твердил, что это плохая идея. Очень плохая. Нужно держать дистанцию, сохранять профессионализм и границы. Но в глубине души ответ уже был готов.

– Пойду, – выдохнула она, и это прозвучало как финальная капитуляция.

Кира просияла:

– Тогда после работы едем ко мне. Тебе совершенно нечего надеть.

– У меня куча платьев…

– Нечего, – отрезала подруга. – Для такого свидания – нечего.

Слово «свидание» повисло в воздухе, и Нэтали почувствовала, как снова краснеет. Неужели это действительно оно?

***

Он ждал её. Стоял у самых перил террасы, так высоко над городом, что огни внизу дрожали, словно отражённые звёзды. Ветер на этой высоте был резким, холодным и пах чем-то неуловимо далёким. Но он не чувствовал холода. За тысячи лет привыкаешь ко многому.

Руки в карманах, взгляд устремлён вдаль, где небо сливается с горизонтом. Но все его мысли были только о ней.

Ты сражался с чудовищами. Ронял миры в бездну. Почему же ты трепещешь перед одной смертной женщиной?

Он не знал ответа. Знал только, что не смог удержаться, когда отправлял ту фотографию и приглашение. Он нарушил правила, которые соблюдал тысячелетиями. Это было опасно, безрассудно и в корне неправильно. Баланс мог дрогнуть, и цена обязательно будет заплачена. И всё равно – он был здесь.

Легкие, осторожные шаги за спиной он услышал мгновенно. Узнал бы их из тысячи. Омен обернулся – и на миг забыл, как дышать.

Она вошла. Платье – простое, чёрное, облегающее силуэт, с открытыми плечами. Тёмные волны волос падали на спину, ловя свет свечей и превращая его в золото. Минимум макияжа, никаких масок и лишних украшений. Просто она. Но отвести взгляд было невозможно. В этой темноте она казалась самым ярким и опасным пламенем.

Нэтали остановилась в нескольких шагах от него. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук перекрывает шум ветра. Она знала, что не должна здесь быть, что это безумие, но уйти была не в силах. Омен смотрел на неё так, будто видел впервые и в последний раз одновременно.

– Вы пришли, – произнёс он тихо. В его голосе слышалось удивление, словно он до конца не верил в реальность происходящего.

– Вы сомневались? – её голос оказался куда увереннее, чем она сама.

– Да.

Эта честность обезоружила её, окончательно растопив остатки защиты. Повисла долгая пауза, наполненная невысказанным.

Бесшумный официант, возникший из тени, проводил их к единственному столу на террасе. Десятки свечей дрожали на ветру, а под ними раскинулся океан городских огней.

Это была та самая романтика, от которой Нэтали хотелось одновременно и бежать, и остаться здесь навсегда.

## Глава 9

Шаг в пропасть

«Есть моменты, когда слова перестают быть словами…»


Они сели за столик. Тишина, повисшая между ними, была почти осязаемой – плотной, насыщенной, как наэлектризованный воздух перед первой грозой. Это не было неловкое молчание незнакомцев; скорее, это было затишье перед бурей, которую оба предчувствовали.

– Вы действительно не умеете писать, – негромко произнес Омен, когда официант, наполнив бокалы темным вином, исчез так же бесшумно, как и появился.

Нэтали замерла, не веря своим ушам. Она медленно моргнула, пытаясь осознать услышанное.

– Простите?

– Вашу статью. О нашем интервью, – он пригубил вино, не сводя с нее пристального, изучающего взгляда. – Я прочитал черновик.

Она почувствовала, как краска сходит с лица.

– Как вы… я ведь даже не отправляла его в редакцию! Он скрыт в черновиках, под паролем!

– Вы сохранили его в облаке, – на его губах промелькнула легкая, едва уловимая улыбка, от которой в груди Нэтали что-то болезненно екнуло. – Простите за это вторжение.

– Это… – она замялась, колеблясь между праведным гневом и нервным смехом. – Это абсолютно незаконно!

– Я знаю.

– И вам ни капли не стыдно?

– Ни капли.

Нэтали покачала головой, но уголки ее губ предательски дрогнули в ответной полуулыбке.

– И все же, – она подалась вперед, – почему вы считаете, что я не умею писать?

Омен тоже наклонился к ней. Свет свечи, дрожащий между ними, отразился в его глазах странным блеском – чем-то средним между холодным серебром и расплавленным золотом. В этом взгляде было нечто древнее, бесконечно вечное.

– Потому что ваши слова не помещаются в бумагу. Вы пытаетесь описать то, что не поддаётся описанию. То, что можно только почувствовать. И это… – он на мгновение замолчал, словно подбирая единственно верное слово, – это по-настоящему прекрасно.

Нэтали почувствовала, как жар заливает лицо, шею, кончики ушей.

– Вы говорите так, будто знаете меня всю жизнь.

– Я читал всё, что вы когда-либо выпустили в свет, – напомнил он тихим голосом. – Каждое слово. Каждую запятую. Каждую паузу, оставленную вами между предложениями. Поверьте, я знаю вас гораздо лучше, чем вы можете себе представить.

– Это немного пугает.

– Я знаю. Простите за это тоже.

Но он не отвел взгляда. И она, скованная этой невидимой связью, не смогла отвернуться.


Ужин продолжался, но они почти не притрагивались к еде. Изысканные блюда сменяли друг друга, официанты порхали вокруг стола, но ни Омен, ни Нэтали не чувствовали вкуса. Они говорили о пустяках: о шуме мегаполиса, о ее работе, о его благотворительных фондах. Они обсуждали всё, что угодно, лишь бы не касаться того главного, что незримо присутствовало здесь, на этой террасе.

Город внизу продолжал свою бесконечную гонку – проносились машины, пульсировали светофоры, где-то вдали гудел поезд. Но здесь, на высоте птичьего полета, время словно завязалось в узел и остановилось.

Нэтали сделала глоток вина, пытаясь унять дрожь в руках, и наконец решилась. Голос ее прозвучал тише, чем она планировала – почти шепотом:

– Почему вы пригласили меня? На самом деле?

Омен долго молчал. Его взгляд был прикован к пламени свечи, к тому, как оно испуганно дрожит на ветру, бросая причудливые тени на белую скатерть. Но когда он заговорил, каждое слово было направлено точно в цель – в нее.

– Потому что вы задаете вопросы, на которые я сам очень давно не могу найти ответов.

Он выбирал слова осторожно, словно ступал по тонкому льду, боясь сказать слишком много… или слишком мало.

– Потому что рядом с вами я чувствую… – он осекся.

– Что? – выдохнула она.

Он поднял глаза и встретился с ней взглядом.

– Что я всё еще жив.

Нэтали замерла. Эти слова – «всё еще жив» – прозвучали так, будто когда-то, очень давно, он перестал им быть. Она хотела расспросить его, сорвать эту завесу тайны, но вместо этого произнесла:

– Во время интервью… когда вы говорили о равновесии, о страшной цене спасения… У меня было стойкое ощущение, что это не просто метафоры.

Омен посмотрел на нее, и в его глазах проступила такая нечеловеческая тяжесть, такая бесконечная, вековая усталость, что у Нэтали перехватило дыхание.

– А что, если это не метафоры?

– Тогда… – она сглотнула, чувствуя, как пересохло во рту. – Тогда кто вы на самом деле?

Вопрос повис в воздухе – острый, опасный, необратимый. Омен откинулся на спинку кресла, и между ними словно разверзлась невидимая пропасть.

– Опасный вопрос, Нэтали.

Это был первый раз, когда он назвал ее по имени. Не официально-холодное «мисс Гейл», а просто – Нэтали.

От звука его голоса внутри нее что-то окончательно надломилось.

– Я журналистка. Опасные вопросы – это моя работа.

– Сейчас – нет. Не здесь, – его голос стал еще тише, глубже.

– Помните? Это не деловая встреча.

Сердце Нэтали забилось так быстро, что стало больно дышать.

– Тогда что это?

Он не ответил. Просто смотрел на нее так, будто пытался выучить наизусть каждую черту ее лица, каждое мимолетное движение, словно видел ее в последний раз.

Ветер усилился, и свеча между ними затрепетала в судорожном порыве, но пламя упрямо держалось за фитиль. Нэтали зябко обхватила себя руками – ночной холод начал пробираться сквозь тонкую ткань платья. Омен, не раздумывая, снял пиджак и накинул ей на плечи. Движение было плавным и естественным, но, когда их пальцы на мгновение соприкоснулись… Электрический разряд. Резкая волна тепла, сменившаяся холодом. Это нельзя было объяснить логикой или физикой. Это было нечто первобытное, неизбежное. Нэтали подняла глаза. Он стоял так близко, что она чувствовала его дыхание – оно пахло вином и чем-то еще, холодным и острым, от чего учащалось сердцебиение.

– Нэтали, – прошептал он, и ее имя прозвучало в его устах как потаенная молитва. – Если бы вы только знали, сколько миров я сжигал дотла, чтобы спасти один-единственный…

– Вы снова говорите метафорами, – ее голос дрожал.

– Нет.

Пауза затянулась, становясь невыносимой.

– А этот мир? – спросила она, не отводя взгляда, хотя всё внутри кричало о том, что нужно бежать. – Вы его тоже спасаете?

Омен задержал дыхание. Он смотрел на изгиб ее губ, на прядь волос, которую нещадно трепал ветер, на то, как она судорожно сжимает лацканы его пиджака.

– Этот мир, – произнес он так тихо, что она едва расслышала, – этот мир держится на вас.

Тишина стала абсолютной. Нэтали почувствовала, как внутри нее рушится последняя стена, последний барьер контроля. Это было безумие, чистое и незамутненное. Она почти не знала этого человека, но при этом чувствовала, что знает его вечность.

– Что вы имеете в виду? – ее голос надломился.

Он протянул руку – медленно, с опаской, будто боялся, что она развеется, как морок, стоит ему только прикоснуться. Его пальцы коснулись ее щеки. Они были теплыми и удивительно человеческими.

– Я имею в виду, – сказал он, глядя ей прямо в душу, – что с тех пор, как я встретил вас, то равновесие, которое я удерживал тысячи лет, больше не имеет для меня смысла.

– Тысячи… – она осеклась, мозг отказывался принимать эту информацию.

– Вы снова…

– Я никогда не шучу такими вещами.

Ее дыхание сбилось окончательно.

– Омен…

Он закрыл глаза, словно это обращение по имени причинило ему физическую боль.

– Не надо, – выдохнул он. – Вы не понимаете, что вы со мной делаете.

– А что я делаю?

Он открыл глаза, и в них полыхнуло то самое пламя, что когда-то сжигало миры и останавливало легионы.

– Вы заставляете меня хотеть.

– Чего?

– Жить.


Где-то далеко, на самой границе реальности, древняя тьма пришла в движение. Она почуяла его слабость. Его внезапную, хрупкую человечность. Омен ощутил это – едва заметный импульс, предупреждение, приговор. Равновесие задрожало.


Но он не отстранился. Глядя на нее, он понял: если это и есть цена, он готов заплатить ее сполна. Даже если это будет стоить ему всего, что он накопил за тысячелетия.

– Я должна идти, – прошептала Нэтали, но не сделала ни шага.

– Да, – согласился Омен, но его большой палец продолжал медленно и нежно поглаживать ее скулу.

Ее рука поднялась сама собой и накрыла его ладонь. Тепло. Неизбежность.

– Это безумие, – повторила она.

– Я знаю.

– Вы должны быть тем, кто контролирует всё. Вы ведь… спасаете миры.

– Но я не в силах спасти себя от вас.

Расстояние между ними растаяло, как утренний туман. Нэтали чувствовала запах его кожи – сандал, гроза, звездная пыль. Его рука скользнула к ее затылку, пальцы запутались в волосах.

– Скажите мне остановиться, – прошептал он, и его голос впервые за всё время заметно дрогнул.

Это был последний шанс. Последняя граница.

– Нет, – выдохнула она.

И он поцеловал ее.

Мир вокруг перестал существовать. Огни города, звезды, шум ветра – всё стерлось. Остались только они. Его губы были теплыми и нежными, поцелуй был не требованием, а мольбой, признанием, вопросом. Ее руки прижались к его груди, и под ладонями она почувствовала сумасшедший ритм.

У него было сердце. Оно билось. Он был живым.

Омен притянул ее ближе, вжимая в себя, словно пытаясь впечатать этот миг в вечность, зная, что такое не повторится. В глубине его памяти что-то с треском рухнуло. Стена из льда и пустоты, которую он строил тысячелетиями, рассыпалась в прах. И впервые за свое бесконечное существование он почувствовал нечто, о чем давно забыл.

Надежду.

Когда они наконец отстранились друг от друга, оба тяжело дышали. Нэтали прижалась лбом к его груди, пытаясь успокоить сердце. Он коснулся губами ее виска – осторожно, нежно.

– Ты не боишься меня? – выдохнул он в ее волосы. Она подняла голову, встречаясь с его взглядом, полным боли и нежности.

– Нет. Не боюсь.

Он закрыл глаза, и по лицу скользнула тень отчаяния.

– Ты должна, – прошептал он. – Ты должна бояться. Потому что я… – он осёкся.

– Потому что ты что?

Он открыл глаза. Посмотрел на неё – долго, пристально, будто пытался решить, говорить ли правду.

– Потому что всё, к чему я прикасаюсь, рано или поздно умирает.

Тишина. Ветер стих – будто сама природа замерла, прислушиваясь. Свечи догорали – маленькие огоньки один за другим гасли, оставляя только вечернюю синеву.

– Тогда, – сказала Нэтали, поднимая руку и касаясь его щеки, – пусть я буду первой, кто не умрёт.

Он вздрогнул, как от удара.

– Ты не понимаешь…

– Тогда объясни мне! – потребовала она. – Объясни, кто ты. Что за тысячи лет? Что за цена?

Он долго молчал, прежде чем выдохнуть:

– Не сейчас. И не здесь. Но скоро… я обещаю, ты всё узнаешь.

– Когда?

– Я готова сейчас.

Он улыбнулся – грустно, устало, но искренне.

– Нет. Ты думаешь, что готова. Но когда узнаешь… – он замолчал. – Ты можешь уйти. И будешь права.

– Я не уйду.

Он прижал ее руку к своему лицу, закрывая глаза.

– Я не заслуживаю тебя.

– Не тебе это решать.

Он коротко, почти беззвучно рассмеялся – в этом смехе было столько боли, что у нее сжалось сердце. Они стояли так, обнявшись, словно завтра мир действительно должен был рухнуть.


Нэтали уезжала уже глубокой ночью. В такси, укутанная в его пиджак, она всё еще чувствовала вкус его поцелуя на губах. В сумке настойчиво зажужжал телефон.

Сообщение с неизвестного номера. Одна короткая строка: «Он не сказал тебе главного. Спроси его о Совете. Пока не поздно».

Сон мгновенно улетучился.

Кто это? Какой Совет? Что еще он скрывает за своей печальной улыбкой?

Нэтали дрожащими пальцами набрала ответ: «Кто вы?» Но номер уже был недоступен.

Глядя на мерцающие огни ночного города, она поняла: то, что началось сегодня, уже не остановить.

И это будет стоить ей гораздо больше, чем она могла себе представить.


## Глава 10

На краешке надежды

«Никто не заслуживает счастья заранее – его просто принимают как дар».


Следующие два дня пронеслись перед глазами Нэтали, точно смазанные кадры старой кинопленки. Она честно пыталась сосредоточиться на работе, но буквы на экране предательски расплывались, превращаясь в бессмысленные линии, а предложения теряли всякую логику. Она ловила себя на том, что перечитывает один и тот же абзац по десять раз, и всё равно не может вспомнить, о чем он.

Редактор, обычно снисходительный к ее творческим «причудам», на этот раз дважды делал ей замечание:

– Гейл, ты вообще с нами?

– Я здесь, – неизменно лгала она, не поднимая глаз от монитора. – Просто немного вымоталась.

Но это не было усталостью. Это было ожидание – острое, всепоглощающее и почти физически болезненное.

Кира, обладавшая интуицией ищейки, засыпала её намеками и требовала подробностей, которых Нэтали не могла – или просто не хотела – отдавать на растерзание чужому любопытству.

– Ну же, Гейл! Не будь кремнем! Он тебя поцеловал? Сказал что-то из разряда «ты та самая»? – торжествующе вопрошала подруга.

Нэтали лишь отмахивалась. Как объяснить то, чего не понимаешь сама? Как облечь в слова чувство, что после одного-единственного поцелуя вся ось координат сместилась? Воздух стал плотнее, каждый вздох – тяжелее, а звук входящего уведомления заставлял сердце совершать кульбит, прежде чем разум успевал осознать: это не он.

Телефон молчал. К вечеру второго дня Нэтали почти убедила себя, что та ночь на крыше была лишь красивой и опасной иллюзией, порождённой одиночеством и бокалом вина на пустой желудок. Почти. Если бы не его пиджак, всё еще висевший на спинке стула, и не странное ощущение на запястье – фантомный след его пальцев, будто кожа запомнила прикосновение на клеточном уровне.

В субботу, когда она сидела дома в старой, выцветшей футболке с логотипом какой-то малоизвестной рок-группы, пытаясь заставить себя дописать статью, в дверь позвонили. Нэтали замерла. Она никого не ждала: посылки были получены, Кира уехала за город, а хозяин квартиры обычно предупреждал о визите за неделю.

– Неужели за деньгами пришел раньше срока?.. – пробормотала она, вставая.

Подошла к двери, глянула в глазок и почувствовала, как сердце падает в пустоту.

Омен стоял на пороге. Без привычного делового лоска, без брони дорогого костюма. На нем были обычные темные джинсы и черная рубашка с небрежно засученными рукавами. Он казался почти обычным человеком. Почти. Потому что то, как он смотрел на неё, было совсем не обычным.

Взгляд – голодный, но не физически. Тёплый, но с оттенком отчаяния. Как будто он пришёл не в гости, а за спасением.

– Привет, – произнес он тихо. Его голос был хриплым, словно он, как и она, не спал эти сорок восемь часов.

– Как ты… – Нэтали растерялась, прижимая ладонь к косяку. – Как ты нашел мой адрес?

Едва заметная улыбка тронула его губы – та самая, человеческая.

– Для меня это не составило труда.

«Конечно, – мелькнуло в голове Нэтали. – Взломать облако было сложнее».

Но она лишь покачала головой, не в силах скрыть ответную улыбку.

– Ты не звонил.

Улыбка Омена погасла. Он опустил взгляд на свои руки, сжатые в кулаки. Впервые она увидела в нем неуверенность – настоящую, ранимую, почти детскую.

– Я пытался остаться в стороне. Не усложнять твою жизнь. Дать тебе выбор, время… но не смог.

Её сердце пропустило удар. Он страдал так же, как и она.

– Войдешь? – спросила она, отступая вглубь комнаты. – Или будешь ждать, пока соседи сочинят о нас легенду?

Омен вошел осторожно, словно боялся, что само его присутствие разрушит хрупкий мир этой маленькой квартиры. Пространства сразу стало катастрофически мало. Он смотрел на нее – на растрепанные волосы, на босые ноги, на старую футболку, сползшую с плеча.

– Ты прекрасна, – сказал он, просто констатируя факт.

– Я выгляжу как бомж, – нервно рассмеялась она.

– Ты выглядишь настоящей.

В этих словах было столько искреннего тепла, что у Нэтали перехватило дыхание. Никто и никогда не смотрел на нее так, будто она была единственной живой душой во всей вселенной.

Они сидели на диване, обхватив ладонями чашки с чаем, и говорили. Не о судьбах миров, не о равновесии – о мелочах. Нэтали рассказывала о своем детстве, о маме, которая учила ее печь печенье в форме звезд и верить в доброту вопреки всему. Об отце, который ушёл, когда ей было десять, и она до сих пор не знала, простила ли его.

Омен ловил каждое ее слово, подавшись вперед. Он не утешал ее дежурными фразами, он просто слушал. И в этой тишине было больше смысла, чем в тысяче речей.

– А ты? – спросила она, поднимая глаза. – Расскажи о своих родителях.

Омен замолчал. Он долго смотрел в окно на проплывающие облака, и взгляд его становился прозрачным, почти отсутствующим.

– Я не помню их, – ответил он наконец, и голос его прозвучал пусто, как эхо в заброшенном доме.

– Я даже не уверен, что они у меня были.

– Родители есть у каждого, – мягко возразила Нэтали.

– Возможно. Но это было… слишком давно.

Нэтали нахмурилась:

– Ты снова уходишь в загадки.

– Прости, – он повернулся к ней, и в его глазах отразилась такая древняя скорбь, что у нее сжалось сердце.

Она положила руку на его ладонь. Почувствовала его скрытую мощь, способную крушить горы, но сейчас его пальцы сомкнулись вокруг ее руки с такой осторожностью, будто она была сделана из тончайшего фарфора.

– Омен, – сказала она тихо, но твёрдо. – Я не прошу рассказать всё. Но… кто ты? Правда.

Он посмотрел на их сплетенные пальцы.

– Если я скажу правду, ты захочешь убежать.

– Попробуй.

Он покачал головой, и в голосе его прозвучала мольба:

– Не сегодня. Пожалуйста. Позволь мне хотя бы один день… просто притворяться человеком.

В его словах было столько накопленной веками усталости, что Нэтали не нашла в себе сил настаивать. Вместо этого она просто поцеловала его – медленно и нежно, без вопросов и условий. «Я здесь. Ты не один». И почувствовала, как он выдыхает, словно сбрасывает вес тысячи миров, битв, решений, которые никто не должен принимать один.

Когда они оторвались друг от друга он прошептал:

– Пойдём погуляем.

– Куда?

– Куда угодно. Просто… побудь со мной.

Она улыбнулась – так широко, что щёки заболели:

– Дай мне десять минут.


Парк встретил их шуршанием золотой листвы и запахом осеннего дождя. Солнце робко пробивалось сквозь поредевшие ветки, рисуя на дорожках кружевные узоры теней. Они шли по аллее, не касаясь друг друга, но между ними искрилось невидимое поле.

– Ты часто бываешь здесь? – спросил Омен, глядя на бесконечную аллею. – Иногда. Когда нужно о чем-то подумать. Или, наоборот, ни о чем не думать. – Она подняла взгляд к небу. – А ты?

– Я не гулял вот так уже… – он запнулся. – Очень давно.

– Почему?

Он остановился и внимательно посмотрел на неё:

– Я забыл, как это – просто идти, – признался Омен, подставляя лицо редкому солнцу. – Никуда не торопиться. Не решать. Просто быть.

Нэтали остановилась и посмотрела на него. На то, как солнечные блики играли в его волосах, ветер трепал рубашку. На то, как он смотрит на неё, будто она – ответ на вопрос, который он задавал тысячелетиями.

– Тогда давай просто будем.

Он взял её за руку. Их пальцы переплелись, и что-то внутри Нэтали щёлкнуло, как будто две половинки сложного замка наконец встали на свои места.

«Вот оно, – подумала она. – Вот как это чувствуется, когда находишь своего человека».

Они дошли до пруда, где вода казалась почти чёрной под золотыми бликами заката. Утки плавали у берега, надеясь на угощение, переговаривались негромким кряканьем.

Нэтали присела на скамейку, Омен рядом – так близко, что она чувствовала тепло его тела сквозь ткань джинсов.

– Знаешь, – сказала она, глядя на уток у берега, – в детстве я верила, что в таких прудах живут добрые духи, исполняющие желания.

– И ты просила их о чем-то?

– Каждый раз.

– Она грустно улыбнулась.

– Загадывала, чтобы папа вернулся. Чтобы мама больше не плакала по ночам. Чтобы весь мир стал хоть немного добрее.

– И твои желания сбылись?

– Папа так и не вернулся. Но мама со временем научилась улыбаться. А мир… мир остался прежним. Но я научилась находить в нём свет.

Омен долго молчал, любуясь её профилем.

– Ты удивительная, Нэтали. Ты видишь свет там, где его давно нет. И создаёшь его сама.

– А ты видишь только тьму? – тихо спросила она.

– Я вижу равновесие. Свет не существует без тени, а жизнь – без смерти. Одно невозможно без другого.

– Звучит грустно.

– Это правда.

– Правда не обязана быть грустной, – возразила она, поворачиваясь всем телом к нему. – Свет и тьма уравновешивают друг друга, да. Но это не значит, что нужно выбирать тьму. Можно выбрать свет. Всегда можно.

Омен покачал головой:

– Не всем дано выбирать.

– Почему?

Он посмотрел на неё – долго, изучающе, будто пытался решить, показывать ли ей правду.

А потом медленно поднял руку. Его ладонь была раскрыта, и вдруг… воздух вокруг неё начал стремительно темнеть. Это не было сумерками – сама реальность вокруг его пальцев сгустилась и потяжелела. Чёрные, пульсирующие прожилки, похожие на живых змеек тени, обвили его запястье. Нэтали замерла, её дыхание перехватило. Это был не фокус. Это было по-настоящему.

– Видишь? – его голос звучал почти болезненно. – Это и есть я. Моя истинная природа. Тьма и разрушение. Я приношу смерть, Нэтали. Не от жестокости, а потому что такова цена равновесия.

Тени исчезли так же внезапно, как и возникли. Его рука снова выглядела человеческой. Омен ждал, что она в ужасе отпрянет, закричит и убежит. Но Нэтали, преодолев первый шок, просто взяла его дрожащую руку в свои ладони.

– Я не боюсь, – сказала она.

– Должна бояться.

– Но не боюсь.

Он посмотрел на их сплетённые пальцы, будто не веря, что она всё ещё держит его.

– Почему? Ты видела. Ты знаешь, что я…

– Опасен? – закончила она. – Да. Вижу. Но знаешь, что ещё я вижу?

– Что?

Она подняла его руку к своим губам и поцеловала костяшки пальцев – медленно, нежно, как клятву.

– Я вижу, как ты боишься коснуться меня слишком сильно. Как держишь мою руку, будто она нечто хрупкое. Как смотришь на меня, словно я – что-то драгоценное. – Она посмотрела ему в глаза. – Опасные люди так не делают.

– Нэтали…

– Я не говорю, что не вижу тьму в тебе. Вижу. Но и свет тоже. И я выбираю верить в него.

Омен закрыл глаза и с силой прижал её руку к своей груди – к самому сердцу, которое билось слишком быстро и слишком человечно.

– Ты не понимаешь, что делаешь…

– Понимаю. Я выбираю тебя.

И он окончательно сломался. Притянул её к себе и обнял так крепко, словно боялся, что холодный ветер унесёт её прочь. Он зарылся лицом в её волосы, вдыхая их живой, цветочный аромат.

– Я не заслуживаю этого счастья, – выдохнул он.

– Никто не заслуживает его заранее, – прошептала она ему в плечо. – Его просто принимают.


Они сидели так, обнявшись, пока небо не окрасилось в багряные тона. Парк опустел, утки уплыли.

В этот вечер Омен впервые за долгие тысячелетия почувствовал, что он наконец-то дома. А Нэтали наконец поняла, что значит быть по-настоящему нужной – не за таланты или слова, а просто за то, что она есть.


## Глава 11

Глава 11. Тень-хранитель

«Есть страхи сильнее смерти: когда под угрозой тот, кого любишь. Тогда границы добра стираются сами собой».


Дождь начался внезапно. Крупные капли барабанили по асфальту – монотонно, настойчиво, превращая город в размытое полотно огней и теней. Контуры зданий растворялись в сером тумане. Витрины магазинов светились призрачно, а фонари отражались в лужах, как утонувшие звёзды.

Нэтали стояла у выхода из редакции, глядя на потоки воды, стекающие по стеклу – гипнотизирующие, бесконечные.

Омен не звонил уже несколько дней. Сказал, что нужно «разобраться с кое-чем». Не объяснил с чем. Она не решилась расспрашивать, побоявшись разрушить ту хрупкую магию недосказанности, что возникла между ними.

Но я скучаю. Боже, как я скучаю.

– Вызвать такси? – голос Киры ворвался в её мысли, бесцеремонно и ярко. Подруга натягивала капюшон куртки цвета ядовитой зелени, единственного живого пятна в этом свинцовом мире. – Льёт так, будто небеса решили нас утопить.

– Нет, я пройдусь, – Нэтали заставила себя улыбнуться, хотя внутри всё сжималось от странного предчувствия. – Люблю дождь. В нём есть своя честность.

– Ты всегда была немного странной, – рассмеялась Кира, и в этом смехе было искреннее тепло. – Ну, как знаешь. До завтра! И передавай привет своему таинственному красавчику!

Нэтали почувствовала, как к щекам прилила кровь:

– Откуда ты…

– У тебя это на лице написано последние недели. Сияешь, как поломанный прожектор, – Кира подмигнула и, не дожидаясь ответа, выпорхнула под воду, растворяясь в хмари.

Нэтали подняла воротник пальто, глубоко вздохнула и шагнула в стихию. Холодные капли жалили кожу – резко, почти больно, – но она намеренно замедлила бег. В этом неистовом ливне было нечто умиротворяющее: его равнодушие к суете, его способность смывать наносное, обнажая истинную суть вещей. Город онемел и опустел. Редкие машины проносились мимо, обдавая тротуар веерами брызг. Фонари превращали улицы в зеркальные коридоры – параллельный мир, перевернутый, искаженный, манящий своей глубиной.

Она свернула в переулок. Этот путь был заучен наизусть, впитан подошвами туфель. Мимо старой пекарни, чей фасад еще хранил призрачный аромат утренней корицы. Мимо антикварной лавки с её запыленными витринами, за которыми дремало время. Мимо выцветшего граффити – ангела с крыльями, рожденными из яростного огня.

Обычный путь. Безопасный. Должен был быть таковым.

И тут она почувствовала это.

Не слухом, не зрением – кожей. Затылком. Тем самым древним, животным инстинктом, что дремлет в каждом из нас, забившись в самые темные уголки сознания.

Опасность.

Воздух сгустился, стал плотнее. Тишина налилась тяжестью. Даже дождь словно замедлился.

Она ускорила шаг. Шаги за спиной ускорились тоже. Тяжёлые. Уверенные. Приближающиеся. Пульс Нэтали участился – болезненно, громко, выбивая рваный ритм в самих висках.

Не оборачивайся. Просто иди. Быстрее. Ещё быстрее.

До конца переулка двадцать метров. Пятнадцать. Десять.

Но было поздно.

Трое в капюшонах появились из-за угла преграждая путь. Высокие, широкоплечие. Лица скрыты тенью – только силуэты, только угроза.

Нэтали замерла.

Беги назад. Кричи. Делай хоть что-нибудь!

Но мышцы словно налились цементом, тело не слушалось парализованное страхом.

– Сумку, – произнес один из них. Голос был хриплым и пугающе будничным, лишенным всяких эмоций, будто он просил передать соль за обеденным столом.

Она сделала крошечный шаг назад – инстинктивная попытка сохранить хоть каплю личного пространства. Второй нападающий среагировал мгновенно, с пугающей змеиной грацией. Его пальцы, подобно стальным тискам, впились в её предплечье, разворачивая и прижимая к мокрому кирпичу стены.

Боль острой иглой прошила сустав. Ледяной камень мгновенно просочился сквозь ткань пальто, заставляя содрогнуться. Дыхание мужчины – едкая смесь дешевого алкоголя и застарелого табака – ударило в лицо, вызывая тошноту и удушье.

– Я сказал – сумку, сука.

Третий шагнул в круг света, и в его руке хищно блеснула сталь. Тонкий, длинный нож поймал тусклый отблеск фонаря.

Нет. Нет, нет, нет.

Нэтали попыталась вырваться, но хватка была железной – пальцы впивались в плечо, оставляя синяки. Её рука дёрнулась к сумке, пальцы задрожали.

Отдай. Просто отдай. Это всего лишь вещи. Деньги. Телефон.

Жизнь дороже.

Но страх парализовал, мысли путались, дыхание сбилось, а в ушах беспощадно звенело. Лезвие приблизилось – медленно, с каким-то садистским изяществом, пока его ледяная грань не коснулась нежной кожи на шее.

Я умру. Здесь. В грязном переулке и никто не узнает.

Омен не узнает.

И тогда, повинуясь порыву, который был древнее её самой, не осознавая и не контролируя себя, она выдохнула:

– Омен.

Это было тише вздоха. Слабее самой робкой молитвы. Отчаяннее, чем последний крик о помощи. Имя сорвалось с губ зовом в великую бездну – последняя нить, связывающая её с надеждой.

Тьма в переулке сгустилась. Внезапно. Противоестественно. Невозможно.

Будто само пространство содрогнулось от её зова. Давление в воздухе возросло – плотное, насыщенное запахом чего-то древнего, первобытного, как перед грозой, но в тысячу раз сильнее.

Дождь… замедлился. Буквально.

Капли повисли в воздухе – замершие, дрожащие, словно время споткнулось и остановилось. Фонари за углом начали гаснуть – щёлк, щёлк, щёлк – один за другим, погружая переулок в абсолютную, непроглядную мглу. Обычные тени – от мусорных баков, от пожарной лестницы – дрогнули и растворились, будто их никогда не существовало. Это не было просто отсутствием света. Это была Пустота.

Нападавшие замерли.

– Какого… – начал один, оборачиваясь. Его голос оборвался.

Потому что из этой тьмы, из самой её сути, вышел кто-то. Он не пришел со стороны улицы. Он соткался из самой ночи, будто тьма обрела плоть и волю.

Омен.

Он стоял в нескольких шагах, и его силуэт, казалось, поглощал остатки видимого мира. Лицо было бесстрастной каменной маской. В нем не было гнева, не было человеческой ярости – лишь ледяное спокойствие абсолютной силы.

Глаза его превратились в бездонные колодцы черноты. Без белков, без зрачков – провалы в небытие. От него исходил мороз вечности, замораживающий душу, заставляющий забыть сердце как качать кровь по жилам. Его плащ бился на невидимом ветру, словно огромные черные крылья.

А за его спиной, по стенам переулка, поползла его настоящая тень. Единственная тень, которой позволено было существовать в этом месте. Чудовищная. Исполинская. Она щерилась клыками, отражавшими мрак, и выпускала когти длиной в человеческую руку. Это были формы, нарушающие законы геометрии и здравого смысла.

«Он не человек», – подумала Нэтали, при этом не в силах оторвать взгляд.

– Отпусти её, – голос Омена прозвучал негромко, но он отозвался гулом в каждом нервном окончании. Это не было просьбой или требованием. Это был окончательный приговор.

Мужчина, державший Нэтали, ощутимо вздрогнул. Его руки затряслись, но пальцы всё еще судорожно сжимали её плечо.

– Какого хрена ты… – он попытался вернуть себе подобие власти, но голос предательски сорвался на визг.

Омен шагнул вперёд. Земля под его ногой отозвалась сокрушительным треском. Асфальт лопнул, разбегаясь паутиной глубоких разломов, из которых, шипя и извиваясь, потянулись черные щупальца тьмы, как живые змеи, рожденные из самых жутких кошмаров.

– Последний. Раз.

Голос стал тише. Но от него волосы встали дыбом. Кожа покрылась мурашками. Грудь сжалась от беспричинного ужаса.

Нападавший отпустил Нэтали – резко, как будто её кожа обжигала – и отшатнулся, спотыкаясь.

– Э-эй, мужик… мы просто… мы уже уходим! Слышишь? Мы уходим!

– Поздно.

Омен поднял руку. И тьма ожила.

Она хлынула из-за его спины, из трещин в асфальте, из самого воздуха – чёрная, вязкая, голодная, лишённая пощады. Щупальца обвили ноги нападавших холодными путами, сжимаясь с силой удава, увлекая их вниз, в пасть небытия.

Переулок наполнился криками – нечеловеческими, животными. Один из мужчин упал, сдирая ногти об асфальт в жалкой попытке уцепиться за реальность. Второй взмахнул ножом, но лезвие лишь рассекло воздух, пройдя сквозь тени. Нельзя ранить то, чего нет.

Третий попытался бежать. Омен даже не обернулся. Тень догнала беглеца мгновенно. Она взметнулась вверх, поднимая мужчину над землей, как сломанную игрушку. Мужчина хрипел, задыхался, бил руками по пустоте, ноги дрыгались в воздухе.

– Пожалуйста… я не хотел… прости… ПРОСТИ!

И вдруг из его рта вырвался крик – не боли или ужаса. Агонии. Потому что тень начала пить: высасывать что-то из него, нечто тонкое, светящееся. Душу?

Глаза его остекленели, превратившись в пустые пуговицы. Кожа стала серой, восковой. Когда тень брезгливо отбросила его, он рухнул грудой безвольной плоти. Дышащий, живой – но пустой внутри. Сосуд, лишенный содержания.

Остальные двое лежали рядом. Их сердца бились, легкие качали воздух, но их больше не существовало как личностей. Души… их больше нет.

Тьма нехотя отступила, втягиваясь обратно в плащ Омена. Фонари вспыхнули, возвращая миру его блеклые краски. Дождь снова ударил по асфальту, смывая невидимую грязь этой ночи. Время возобновило свой ход. Мир судорожно выдохнул.

Омен стоял, глядя на тела у своих ног. Его глаза медленно возвращались в обычное состояние.

Руки чуть заметно дрожали. Не от усилия или усталости, а от того, что он позволил себе это.

«Я чудовище, – думал он, не смея поднять взгляд на свои ладони. – Я всегда им был, но сегодня я сорвал цепи по собственной воле. Не ради равновесия. Ради неё».

Он медленно повернулся к Нэтали. Ожидая увидеть ужас. Отвращение. Страх. Готовый к тому, что она убежит, закричит. Что он потеряет её навсегда.

Я готов. Я знал, что так будет. Никто не может любить чудовище.

Но вместо этого… Нэтали бросилась к нему. Не от него. К нему. Через лужи, через дождь, через тела у его ног. Не глядя вниз.

Не сейчас. Потом.

Только вперёд. Только к нему.

Ноги подкашивались – адреналин уходил, оставляя тело ватным и непослушным, – но она заставила себя идти. Колени дрожали, руки тряслись, но душа знала направление.

Она врезалась в его грудь с такой силой, что он пошатнулся. Её руки обвили его шею, пальцы вцепились в воротник, лицо уткнулось в плечо. И она расплакалась – навзрыд, содрогаясь всем телом.

Не от страха перед ним. От пережитого нападения. От осознания, как близко она была к смерти. От облегчения, что он пришёл. Радости, что он здесь. И …любви, которая разрывала грудь.

Омен замер, не смея пошевелиться. Его руки зависли в воздухе, не касаясь её – как будто боялся, что одно прикосновение осквернит её, заразит её своей тьмой.

Она не убегает. Она обнимает меня. После всего… Как это возможно?

– Нэтали, – прохрипел он, и его голос сорвался, обнажая глубокую рану внутри. – Ты видела, что я …

– Заткнись, – всхлипнула она в его плечо, сжимая ткань рубашки в кулаках. – Просто заткнись и обними меня.

Она хочет, чтобы я обнял её. Она не боится.

Его руки медленно, почти благоговейно опустились на её спину. Он обнял её так осторожно, словно она была соткана из тончайшего стекла и лунного света. А потом сжались – крепко, отчаянно, как будто он боялся, что она исчезнет, растворится, окажется иллюзией. Он прижал её к себе так сильно, что стало трудно дышать, но она не пыталась отстраниться.

Он прижался губами к её виску. Его кожа была горячей, контрастируя с ледяной водой, падавшей с небес.

– Ты ранена? – он чуть отстранился, лихорадочно осматривая её лицо. – Они причинили тебе боль? Скажи мне, и я… я уничтожу их снова…

– Нет… нет, я цела, – она заставила его посмотреть себе в глаза. – Омен, я в порядке. Ты пришёл. Ты услышал меня.

– Разве я мог иначе? – это был не ответ, а скорее вопрос самому себе.

– Они хотели убить меня, – прошептала она.

– Я бы выжег этот мир дотла, прежде чем позволил этому случиться.

Он смотрел на неё сверху вниз, и влага от дождя на его щеках смешивалась с чем-то горьким и человеческим.

– Ты видела мою суть. Чудовище. Убийца без жалости. Я…

Нэтали мягко накрыла его губы пальцами, обрывая эту исповедь.

– Ты мой спаситель.

– Нэтали…

– Ты услышал меня. – Её голос дрожал, но был твёрдым. – Я прошептала твоё имя. Один раз. Ты даже не мог знать, что я в опасности. Но ты пришёл. Откуда? Как?

– Я всегда знаю, когда ты зовёшь.

– Как?

Он прижал её ладонь к своей груди.

– Потому что твоё сердце связано с моим. – Голос стал тише, нежнее. – С того момента, как я позволил себе прикоснуться к тебе. Я чувствую каждый твой вдох. Каждую твою мысль. Каждый удар страха. Когда ты позвала… – он закрыл глаза, – мир остановился. Я был в другом измерении, в тысяче световых лет отсюда, но я почувствовал, как ты боишься. И я пришёл, разорвал пространство, чтобы добраться до тебя.

Слёзы потекли по её щекам, смешиваясь с ливнем.

– Это должно было меня напугать?

– Да.

– Но не пугает. – Она взяла его лицо в ладони, заставляя смотреть на неё. – Омен, я не знаю, кто ты. Не до конца. Я вижу, что ты не человек. Что в тебе живёт что-то древнее и тёмное. Но я также вижу, как ты смотришь на меня. Как ты боишься причинить мне боль.

– Потому что могу. Одним движением. Одной мыслью.

– Но не причинишь. – Она прижалась лбом к его лбу. – Ты защищаешь меня. Даже когда это означает… – она бросила взгляд на тела за его спиной, – …это.

– Ты не должна принимать меня таким.

– А если я хочу?

Омен закрыл глаза, выдыхая через силу.

– Почему? – голос его надломился. – Почему ты не бежишь? Почему не ненавидишь меня после увиденного?

Нэтали улыбнулась сквозь слезы, и эта улыбка была ярче любого солнца.

– Потому что я люблю тебя, идиот.

Мир окончательно замер. Дождь превратился в неподвижную завесу, ветер смолк, прислушиваясь. Пульс Омена, казалось, забыл свой ритм.

– Что? – выдохнул он, боясь, что это лишь плод его воспаленного воображения.

– Я. Люблю. Тебя. – Она произнесла каждое слово отчётливо, глядя ему в глаза. – Не знаю, когда это случилось. Может, с того момента, как увидела тебя в кафе. Может, когда ты танцевал со мной на балу. Может, когда показал мне свои тени в парке. Но это так. И я не боюсь ни тебя, ни твоей тьмы, ни того, что ты можешь сделать. Потому что я знаю – ты никогда не причинишь мне боль.

Омен смотрел на неё, и в его глазах была буря: вековой лед сталкивался с теплом надежды.

– Нэтали… – голос сорвался. – Я не заслуживаю…

– Заслуживаешь, – оборвала она. – И я выбираю тебя. Со всей твоей тьмой. Со всеми твоими монстрами. Со всем, что ты есть.

Он притянул её к себе и накрыл губы поцелуем. Это было отчаяние, накопленное за тысячелетия одиночества. Это был голод существа, впервые обретшего дом.

Она ответила с той же страстью – руки обвили его шею, тело прижалось к его, губы раскрылись, впуская его глубже, ближе.

Дождь лил на них, но они не чувствовали холода. Только тепло друг друга.

Только связь, которая была сильнее смерти.

Сильнее тьмы.

Сильнее времени.

## Глава 12

Слияние миров

«Тронуть душу – значит изменить вселенную, потому что каждая душа – это её отражение».


Дождь перестал быть враждебным. Его колючие иглы превратились в ласковые прикосновения невидимых пальцев, омывающих кожу прохладой. Ветер, ещё недавно яростно терзавший вывески и воротники, теперь казался нежным – точно само дыхание мироздания, замершее в благословении.

Когда они наконец отстранились друг от друга, дыхание – тяжелое, рваное – сплелось в единый ритм. Омен прижал Нэтали к себе с такой неистовой силой, будто пытался срастись с ней, впитать мерный стук её сердца.

Бум. Бум. Бум.

Этот звук отдавался в его ладонях. Живой. Настоящий. Постижимый.

– Я люблю тебя, – прошептал он ей в волосы, и это признание весило больше всех клятв, данных им за века. Он вдыхал её аромат – влажную кожу, едва уловимую ваниль и нечто цветочное, принадлежащее только ей. – Больше всех миров, которые я спасал. Ты – моё равновесие, Нэтали. Мой единственный свет в непроглядной мгле, якорь в океане пустоты. Единственный смысл бесконечного существования.

Нэтали улыбнулась сквозь пелену слез, чувствуя, как его жар пробивается сквозь мокрую ткань, согревая саму душу.

– Тогда не отпускай меня.

– Никогда, – пообещал он, и слово прозвучало как нерушимая печать. – Даже если небеса обрушатся на землю. Даже если сам Баланс, которому я служил вечность, потребует расплаты. Я не отпущу тебя.

Она подняла голову, ища его взгляд. Глаза Омена больше не напоминали чёрные дыры – они стали человеческими, полными дрожащего, уязвимого света.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Впервые Хранитель равновесия выбрал не долг. А любовь.

И вселенная почувствовала это.


Они покинули переулок, оставив за спиной три пустые оболочки – тела, которые продолжали дышать, но чьи внутренние миры стёрты дочиста. Утром их найдет случайная прохожая, её крик разрежет тишину спящего двора. Врачи будут говорить о коме, шоке, необратимом повреждении мозга неясной этиологии. Но правда была проще и страшнее: они прикоснулись к запретному. К тому, кто принадлежал существу старше богов. И заплатили цену.


Лифт поднимал их вверх, но мысли обоих всё ещё блуждали там, внизу, где эхо дождя смешивалось с запахом мокрого асфальта и чего-то тёмного, цепляющегося за одежду.

Нэтали дрожала – мелкая, неутихающая дрожь была вызвана не холодом, а осознанием произошедшего.

Он может убить ради меня. Без тени сомнения. И я не чувствую страха.

Это пугало её сильнее самого вида Омена в истинном обличье. Её собственная готовность принять эту тьму была самым откровенным признанием в любви.

Омен шел рядом, не касаясь, но его присутствие ощущалось как плотная тепловая завеса, отсекающая её от всего остального мира.


Квартира встретила их привычным уютом и тишиной. Тусклый свет прихожей выхватил из темноты книжные полки и мягкий диван. Омен замер на пороге, словно не решаясь переступить черту, отделяющую его мир от её.

– Спасибо, что проводил, – тихо сказала она.

Он лишь коротко кивнул.

Тишина стала почти невыносимой. Нэтали знала, что должна сказать «до свидания». Закрыть дверь. Принять ванну. Попытаться уснуть. Но слова застряли в горле.

Он должен был уйти. Вернуться в свою башню, в одиночество, в тьму. Но ноги не двигались.

Между ними натянулась невидимая нить, тяжёлая от напряжения …или притяжения?

– Омен, – позвала она почти шёпотом.

– Да?

– Не уходи. Останься.

Он замер, и по лицу пробежала тень сомнения.

– Нэтали… ты не понимаешь…

– Пожалуйста. Я не хочу быть одна. Не сегодня. Не после…

Она не закончила фразу. Омен шагнул вперёд, сокращая расстояние. Его ладонь легла на её щеку – удивительно тёплая.

– Ты уверена?

– Нет, – честно прошептала она. – Но я хочу, чтобы ты был здесь.

Он прижался лбом к её лбу, закрыв глаза. Их дыхание стало общим – прерывистым и горячим.

– Если я останусь… – голос стал хриплым, – я не смогу сдержаться.

– А если я этого и не прошу? – сердце сорвалось в безумный галоп.

Он открыл глаза. В них полыхнуло древнее, голодное пламя – неугасимое и всепоглощающее.

– Тогда… – голос сорвался. – Тогда всё изменится.

– Может, пора, – выдохнула она и потянулась к его губам.

Поцелуй начался медленно, почти робко. Это не было вспышкой страсти, скорее – глубоким исследованием, попыткой заново познать друг друга. Его руки осторожно легли на талию, притягивая ближе, пока между ними не осталось ничего, кроме дрожи и жара. Её пальцы запутались в волосах – они ещё хранили холод дождя, но под её прикосновениями мгновенно согревались.

Они целовались, пока не закружилась голова. Пока воздух не стал разреженным. Пока мир вокруг не растворился в золотистом тумане ощущений.

Когда оторвались друг от друга, тяжело дыша, губы распухшие, глаза замутнённые, Нэтали взяла его за руку и повела за собой. Через гостиную, мимо книжных полок – к двери спальни.

В маленькой комнате царил покой и уют. Она зажгла прикроватную лампу, и мягкий свет превратил пространство в интимное святилище.

Омен стоял в дверном проёме, напряжённый, сдерживая движение, которое не имел права сделать.

– Нэтали, – голос сорвался. – Последний шанс. Скажи «уходи», и я исчезну. Но если сделаю ещё шаг…

– Останься, – отрезала она без капли сомнения. – Я хочу этого. Хочу быть с тобой.

Он шагнул к ней. Ещё. И ещё. Пока не оказался так близко, что она чувствовала тепло его тела. Запах – сандал, гроза и нечто бесконечно древнее – окутал её.

– Я никогда не был… так… с кем-то, – признался он, отводя взгляд.

– Почему?

Его палец нежно очертил контур скулы.

– Потому что никто не стоил риска. Каждое прикосновение – это связь. Каждая связь – уязвимость, брешь в броне Хранителя. А я не мог позволить себе быть слабым.

– А я? – она накрыла его ладонь своей. – Я стою риска?

Вместо ответа он на вдохе поцеловал её лоб. Его губы коснулись век, кончика носа, заставив слабо рассмеяться, и наконец замерли в уголках рта.

– Ты стоишь всех рисков, на которые способна эта вселенная, – прошептал он ей в губы, прежде чем накрыть их своими – голодно, отчаянно, срывая последние запреты.


Они раздевались в тягучем полумраке, не торопясь, смакуя, открывая друг друга слой за слоем.

Нэтали сняла его мокрый пиджак, повесила на стул. Пальцы путались в пуговицах рубашки, ощущая под тонкой тканью яростный стук сердца. Когда рубашка скользнула на пол, она замерла, не в силах отвести взгляд.

Его тело было картой боли. Шрамы покрывали плечи и торс: тонкие, как паутина, и глубокие, как тектонические разломы. Белые, серебристые, мерцающие в свете лампы – они не уродовали, а придавали величие. Это была история войн, написанная на живой плоти существа, пережившего эпохи и выстоявшего там, где рушились миры.

Нэтали коснулась кончиками пальцев длинного следа, идущего от плеча к самому сердцу. Омен вздрогнул.

– Остров Девяти Драконов, – голос звучал как эхо из бездны. – Коготь старшего бога. Я до сих пор помню запах серы и то, как моя жизнь почти вытекла сквозь эту рану.

Её пальцы скользнули к неровному, пульсирующему рубцу на рёбрах.

– Разлом Теней. Клинок из чистой тьмы. Он ранил не столько тело, сколько душу. Я чувствовал, как она кровоточит. Годами.

Она прижала ладонь к груди, туда, где за шрамами скрывался источник его силы.

– Ты выжил, – прошептала она. – Сквозь всё это безумие.

– Я просто существовал, – поправил он. – Но настоящая жизнь началась, только когда я встретил тебя.

Она потянулась и поцеловала каждый шрам – медленно, нежно, благоговейно.

Его дыхание сбилось. Руки сжались в кулаки, пытаясь сдержаться.

– Нэтали…

– Позволь мне, – прошептала она, и он сдался, впервые за эоны разрешив кому-то касаться себя не как оружия, а как мужчины.


Её одежда упала на пол. Платье. Бельё. Всё лишнее, что разделяло их.

Омен смотрел на неё так, будто видел впервые. Или в последний раз.

Взгляд скользил по изгибам – плечи, грудь, талия, бёдра – не похотливо, а благоговейно. Как смотрят на произведение искусства, на чудо, на то, что не должно существовать, но существует.

– Ты прекрасна, – выдохнул он дрожащим голосом.

– Ты уже говорил это, – смущённо улыбнулась она.

– Но каждый раз это – новая правда.

Он провёл рукой по её плечу – медленно, чувствуя мурашки под пальцами. По ключице – и она вздрогнула. Вниз, к сердцу – ощущая, как оно бьётся под ладонью: быстро, живо, отчаянно.

– Я слышу, – сказал он, прижимая ладонь сильнее. – Оно звучит как музыка. Как то, что я забыл.

– Что именно?

– Жизнь.


Он подхватил её на руки и опустил на кровать – бережно, как величайшую святыню. Тела сплетались медленно, осторожно, как два элемента, не уверенные в своей соединимости.

Омен касался её, будто боялся разрушить сам порядок вещей. Каждое движение – ритуал. Каждый поцелуй – молитва. Каждый вздох – признание.

Его губы исследовали её шею, оставляя влажные, горячие следы, а она выгибалась под ним, вплетая пальцы в волосы.

В нём она чувствовала эхо вечности – бездонный холод вселенной и одиноких тысячелетий. А он черпал в ней тепло самой жизни – мягкое, обволакивающее, пахнущее надеждой и солнечным светом.

– Омен, – выдохнула она, и его имя прозвучало как заклинание.

– Я здесь, – прошептал он в её губы, в кожу, в душу. – Теперь я всегда буду здесь.

И когда они соединились – физически, эмоционально, духовно – мир вокруг откликнулся. Это было не просто слияние тел. Это было слияние душ.

Слияние миров.

Омен замер, челюсть сжата, глаза закрыты – он до последнего пытался сберечь её, дать привыкнуть к своей мощи. Он выдохнул долго и дрожаще, словно вместе с воздухом из него выходили тысячелетия боли.

Они двигались в собственном ритме – медленном и размывающем. Омен покрывал поцелуями каждый дюйм кожи, шепча слова на забытых наречиях, которые она понимала сердцем: «Моё спасение… мой единственный свет… всё, что я искал в пустоте».

Она отвечала ему взглядом, полным принятия: «Я не боюсь… я вижу тебя настоящего».

Её ногти оставляли новые следы на его спине – её собственные отметины на его вечной карте. Дыхание сбивалось, превращаясь в стоны, во всхлипы, в его имя, произнесённое снова и снова.

Его руки сжимали её бёдра, талию, запутывались в волосах – не грубо, но крепко, отчаянно, как будто боялся, что она исчезнет. Ритм ускорялся – медленный превращался в настойчивый, нежный в требовательный, осторожный в отчаянный. Мир сужался до точки, где были только они – тепло кожи, влажность поцелуев, звуки удовольствия, запах пота и чего-то сладкого, опьяняющего.

Омен застонал – глубоко, утробно, прижимая её к себе так сильно, что сердца начали биться в унисон. Сердце, которое не должно было знать человеческих чувств, теперь отзывалось только ради неё.

Когда наступил пик, комната растворилась. Не было больше города, не было времени. Остались только они двое в эпицентре рождения новой вселенной.


После они долго лежали в объятиях друг друга, прислушиваясь к возвращающемуся миру. Тела были влажными, мысли – кристально чистыми. Омен не отпускал её ни на секунду, перебирая пальцами волосы.

– Ты вернула меня, – выдохнул он. – Даже не зная, что я был потерян.

– А ты спас меня, – улыбнулась она, целуя его в грудь. – Даже не зная, что я нуждалась в спасении.

За окном город медленно погружался в предрассветную дрёму. Но они оба чувствовали – что-то в механизме вселенной щёлкнуло и изменилось навсегда. Ось мира незаметно сместилась.

Омен знал: равновесие нарушено. Где-то в междумирье пробудилось нечто древнее, почуявшее его слабость, человечность. И начало двигаться к ним. Но глядя на прижимающуюся к нему женщину, чувствуя её ровное дыхание, он был готов сжечь любой мир, который посмеет угрожать этому покою.

– О чем ты думаешь? – прошептала она, не открывая глаз.

– О том, что мир стал иным.

– Это плохо?

Он поцеловал её плечо.

– Не знаю. Но если такова цена за право любить тебя – я заплачу её, не торгуясь.

Нэтали подняла взгляд к нему.

– Что бы ни ждало нас впереди – мы встретим это вместе.

– Ты ещё не знаешь, с какими безднами тебе придётся столкнуться, – он поцеловал её запястье, где бился пульс.

– Тогда ты научишь меня смотреть в них без страха.

– Когда-нибудь. Но не сегодня. Сегодня… давай просто будем.

Она закрыла глаза, засыпая под защитой его рук. Омен не смыкал век. Он смотрел, как первые лучи рассвета золотят её кожу, как дрожат ресницы во сне. Впервые за тысячи лет ему было что терять. И этот страх потери был острее любого клинка.

Но она того стоила.

Он поцеловал её лоб – так осторожно, чтобы не разбудить, – и позволил себе закрыть глаза. Когда они проснутся, всё будет по-другому. Старый мир закончился этой ночью. А новый – только начинается.

И он не знал, будет ли у них будущее. Но у них было сейчас.

И сейчас – это было всё.

## Глава 13

Директор

«То, что не твоё, не станет твоим – даже если ты удержишь это силой».

Есть вещи, которые не прощаются. Особенно если ты тронул то, что принадлежит богу.

Всё началось три дня назад.

В редакцию "Insight" пришёл новый директор – Том Холлоуэй, сорока с небольшим, в дорогом костюме, с улыбкой, которая не доходила до глаз. Он был выше редактора по должности – присланный корпорацией, чтобы «модернизировать издание и повысить прибыльность». С первого дня Нэтали чувствовала его взгляд – липкий, оценивающий, неприятный.

Она старалась не обращать внимания, просто работала, избегала лишних контактов, уходила раньше, когда он задерживался в офисе. Пока не случилось это.


Вечер пятницы, полвосьмого. Большинство сотрудников уже разошлись, редакция опустела, коридоры погрузились в полумрак. Нэтали собирала вещи, запихивая ноутбук в сумку, когда в дверях появился Холлоуэй.

– Мисс Гейл, у вас есть минутка?

Она напряглась, пальцы замерли на молнии.

– Конечно. Что-то случилось?

– Нужна помощь. – Он прислонился к косяку слишком расслабленно. – Разбираю материалы за прошлый квартал, нужен взгляд опытного журналиста. Вы ведь давно здесь?

– Три года.

– Отлично. Тогда, может, поможете? – Улыбка стала шире. – Обещаю, недолго.

Что-то внутри неё кричало: откажись, уйди, беги. Но это был директор, отказать означало создать проблемы, слухи, вопросы о «несговорчивости».

– Хорошо, – согласилась она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. – Если только быстро, у меня планы на вечер.

– Конечно-конечно. – Он отступил в коридор, жестом приглашая следовать. – Пройдёмте в мой кабинет.


Кабинет располагался в конце коридора – просторный, с панорамным окном, выходящим на ночной город. Холлоуэй вошёл первым, она последовала за ним. Он закрыл дверь, и звук замка – щёлк – отозвался у Нэтали холодком в груди. Сердце ударило сильнее.

– Материалы на столе? – спросила она, стараясь держать голос ровным.

– Да-да. Вот здесь. – Он подошёл к столу, жестом пригласил её ближе. – Подойдите, посмотрите.

Она подошла, глядя на разложенные папки – обычные квартальные отчёты, ничего, что требовало бы её присутствия в восемь вечера.

– Что именно нужно…

Он шагнул ближе, слишком близко. Нэтали почувствовала запах его одеколона – резкий, приторный, удушающий.

– Знаете, Нэтали, – произнёс он тихо, и голос стал другим, интимным, – я заметил вас с первого дня. Вы очень… привлекательная женщина.

Она отступила на шаг.

– Мистер Холлоуэй, я думала, речь о работе.

– Работа, работа… – Он усмехнулся, шагая следом, отрезая путь к двери. – Всегда можно совместить приятное с полезным, разве нет?

Ещё шаг назад – бёдрами уперлась в стол, некуда отступать.

– Я не…

Его рука легла ей на талию, тяжёлая и властная.

– Не стесняйтесь, Нэтали. – Голос стал масляным. – Никто не узнает. И, знаете, я могу быть очень щедрым к тем, кто мне нравится. Повышение, прибавка к зарплате… Вы ведь хотите развиваться в карьере?

Нэтали оттолкнула его руку, в груди поднялась волна отвращения.

– Уберите руки. Немедленно.

– Ой, играем в недотрогу? – Его пальцы сжались на её запястье, притягивая к себе. – Мне нравятся такие. Думаете, вы особенная?

– Отпустите! – Она попыталась вырваться, но хватка была железной.

Вторая рука скользнула к её бедру, сжимая через ткань юбки.

– Тихо-тихо, не надо шума. – Его лицо приблизилось к её шее, дыхание обожгло кожу. – Просто расслабься, и всё пройдёт быстро…

Нэтали открыла рот, чтобы закричать. И тут свет погас.


Тьма хлынула в кабинет – не обычная, а живая, густая, как чернила, холодная, как лёд, давящая, как вода на глубине.

Холлоуэй замер, отпуская её.

– Что за… чёрт…

Из тьмы вышел он. Омен. Но не тот Омен, что нежно целовал её по утрам и варил кофе, спрашивая, как она спала – это был Хранитель.

Глаза – чёрные, бездонные, горящие холодным огнём, в котором плясали галактики и умирали звёзды. Тени вились вокруг него, как живые змеи, шипя и стремясь к Холлоуэю, а воздух в кабинете стал разреженным, тяжёлым, пропитанным древним гневом. Температура упала на десять градусов за секунду.

Холлоуэй отшатнулся, побледнев до синевы.

– Кто… как вы вошли?! Дверь была заперта!

Омен не ответил. Просто шагнул вперёд – один шаг. И Холлоуэй рухнул на колени, задыхаясь, будто на шею легла невидимая рука и сдавила горло. Он хрипел, хватаясь за воротник, пытаясь вдохнуть.

– Ты тронул то, что моё, – произнёс Омен тихо.

Голос был низким, гулким, отдающимся эхом не в ушах, а во внутренностях, в самой душе. Холлоуэй хрипел, пытаясь говорить, но изо рта вырывались только булькающие звуки.

Омен поднял руку, медленно, словно дирижёр перед оркестром, и тени сгустились вокруг мужчины, обвивая его, сжимая. Они ползли по телу, заползали под одежду, и Холлоуэй завизжал.

– За это есть только одно наказание, – продолжил Омен, и в голосе не было ни капли человеческого тепла.

Его пальцы медленно сжались в кулак. Холлоуэй закричал – высоко, пронзительно, как животное в капкане, которому переламывают кости одну за другой.

– ОМЕН! – Нэтали бросилась к нему, схватила за руку. – СТОЙ!

Он посмотрел на неё, и в глазах горел огонь ярости, древний и всепожирающий.

– Он прикоснулся к тебе.

– Знаю. – Она держала его руку обеими ладонями, чувствуя, как под кожей бьётся нечеловеческая сила. – Но… не надо. Пожалуйста.

– Почему? – Голос сорвался, в нём прозвучало непонимание. – Он причинил тебе боль! Испугал тебя! Он посмел…

– И если ты убьёшь его, мне будет ещё больнее. – Она взяла его лицо в ладони, заставляя смотреть на себя. – Для меня. Потому что я буду знать, что из-за меня кто-то умер.

Омен дрожал – весь, как струна, готовая лопнуть. Тени вокруг него извивались, рвались к Холлоуэю, требуя крови, мести, справедливости. Но её прикосновение останавливало их, её голос был единственным якорем, удерживающим его от пропасти.

– Омен, – прошептала она, – посмотри на меня. На меня, а не на него. Я здесь. Я цела. Ты пришёл вовремя. Ты спас меня. Этого достаточно.

– Недостаточно, – выдохнул он хрипло. – Он должен заплатить.

– Пусть. Но не жизнью. – Она провела большими пальцами по его скулам. – Пожалуйста. Не для него. Для меня.

Секунды тянулись, как часы. Он закрыл глаза, выдыхая – долго, болезненно, словно выпуская из лёгких яд. Медленно разжал кулак. Тени отступили, шипя от недовольства, а Холлоуэй рухнул на пол, хватая ртом воздух, кашляя и всхлипывая.


Омен присел перед ним, глядя сверху вниз. В глазах всё ещё тлел холодный огонь.

– Ты получишь милость, которой не заслуживаешь. – Он коснулся лба мужчины двумя пальцами, и Холлоуэй дёрнулся в конвульсиях, как от удара током.

Свет вспыхнул между ними – тусклый, болезненный, ноющий.

– Забудь её лицо, – произнёс Омен, и слова звучали как заклинание, переплетаясь с тенями. – Забудь это место. Забудь, кто ты. Помнить будешь только одно – ты больше никогда не прикоснёшься к женщине без её согласия.

Он наклонился ближе, и голос стал шёпотом.

– Потому что в тот момент, когда попытаешься, я найду тебя. Неважно, где ты будешь. Неважно, сколько пройдёт времени. Я почувствую. Я приду. И в следующий раз не будет милости. Не будет слов. Только тьма. Понял?

Холлоуэй всхлипнул, кивая, глаза закатились. Тишина сомкнулась.

Омен убрал руку и встал, но тени ещё раз дёрнулись – быстро, почти незаметно – и коснулись груди Холлоуэя, там, где под рёбрами билось сердце. Мужчина вскрикнул, выгнулся дугой, изо рта вырвался крик – беззвучный, но полный агонии.

– Что ты делаешь? – спросила Нэтали испуганно, шагая вперёд.

– Забираю часть его души. – Омен смотрел на Холлоуэя холодно, отстранённо, как хирург на опухоль, которую нужно удалить. – Небольшую. Ровно столько, чтобы он больше никогда не чувствовал желание причинять боль.

– Но…

– Он будет жить. – Омен повернулся к ней, и в глазах проступило что-то человеческое. – Он будет дышать, ходить, говорить. Но часть его ушла – та часть, что делала его им. Теперь он… меньше. Тише. Безопаснее.

Тени отступили, оставляя Холлоуэя лежать на полу – бледного, дышащего тяжело и прерывисто. Его глаза были открыты, но пусты, как у бездушной куклы.

Нэтали смотрела на него, и внутри всё сжималось – жалость смешивалась с облегчением, облегчение со страхом.

– Он… он будет помнить?

– Нет. – Омен взял её за руку, переплетая пальцы. – Для него этот вечер перестанет существовать. Как и ты. Как и я.

– А что он будет помнить?

– Пустоту. – Омен посмотрел на неё с выражением спокойного знания. – Ощущение, что он потерял что-то важное. Но не будет знать, что именно.

Она сжала его руку сильнее. Они исчезли в тенях, оставляя Холлоуэя лежать на полу под мёртвым светом ночного города за окном.


Квартира Нэтали. Час спустя.

Она сидела на диване, обхватив колени руками. Чашка чая стыла на столике, она не прикасалась к ней. Руки всё ещё дрожали – еле заметно, но дрожали.

Омен принёс плед, укутал её, сел рядом.

– Прости, – сказал он тихо, глядя в пол. – Я не должен был так реагировать.

– Ты защищал меня.

– Я чуть не убил его. – Он сжал кулаки на коленях. – Ещё секунда, и я бы…

– Но не убил. – Она посмотрела на него, и голос окреп. – Потому что я попросила. И ты остановился. Это важно, Омен. Ты остановился.

– Когда я почувствовал твой страх… – он сделал паузу. – Когда понял, что кто-то тебя трогает, причиняет боль, я потерял контроль. Всё, о чём я мог думать – как уничтожить того, кто посмел тебя напугать.

– Я знаю. – Она взяла его лицо в ладони, заставляя посмотреть на себя. – И это… это значит для меня больше, чем ты думаешь. Знать, что ты всегда придёшь. Что ты почувствуешь. Что я не одна.

Он притянул её к себе, обнял так крепко, что дыхания стало меньше на двоих.

– Всегда, – прошептал он ей в волосы. – Даже если буду на другом краю вселенной. Даже если буду в другом измерении. Я почувствую. И приду. Обещаю.

Они сидели в тишине, слушая, как за окном шумит ночной город.

– А что теперь? – спросила наконец Нэтали тихо. – Как я появлюсь в редакции? Все узнают, что я была с ним наедине, что он… что я…

– Не узнают.

– Но…

– Доверься мне. – Он поцеловал её в макушку. – Я всё решу. Обещаю.

– Как?

Он улыбнулся – едва заметно, одними уголками губ.

– Увидишь.

## Глава 14


Нестандартное решение

«Мир к ногам любимой начинается не с громких жестов, а с тех мелочей, которые ты берёшь на себя каждый день»

Утро наступило не только на город – но и на новую реальность.

В семь утра директор Том Холлоуэй вошёл в свой кабинет, сел за стол, открыл компьютер и написал заявление об увольнении по собственному желанию. Отправил его в головной офис, собрал личные вещи в коробку и ушёл, не попрощавшись ни с кем. К девяти утра его уже не было в здании. Никто не видел его снова.


Нэтали опоздала, как обычно, на двадцать минут, ворвалась в офис с кофе в руке, волосы наспех собраны в хвост, шарф криво повязан на шее. Но едва переступив порог, она замерла, почувствовав, что что-то изменилось. В редакции царила суета – не обычная утренняя суматоха, а какая-то особенная, возбуждённая энергия. Сотрудники толпились в коридоре, шептались, заглядывали в конференц-зал, непрерывно обновляя что-то в телефонах.

Кира стояла у кулера с видом человека, только что узнавшего нечто невероятное, и когда Нэтали подошла к ней, подруга с силой схватила её за руку.

– Ты не поверишь! – глаза Киры горели нездоровым любопытством. – Всё издательство выкупили! Целиком! Новый владелец! Сейчас будет планерка, он приедет знакомиться!

У Нэтали похолодело внутри, и мысль пронеслась быстрее, чем она успела её осознать: нет, он не посмел.

– Кто выкупил? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и незаинтересованно.

– Не знаем! – Кира затараторила, явно наслаждаясь драмой момента. – Говорят, очень богатый, очень влиятельный. Купил всю компанию за одну ночь! Представляешь? За одну ночь! Такие деньги, что у корпорации даже не было времени подумать.

Нэтали прикусила губу, пытаясь подавить улыбку.

Идиот. Прекрасный, безумный идиот.

– Быстрее! – Кира потащила её к конференц-залу, не давая опомниться. – Всех уже собирают! Он вот-вот приедет!

Конференц-зал был забит до отказа. Все сотрудники стояли в ожидании, и гул взволнованных голосов заполнял пространство, как рой взбудораженных пчёл. Редактор нервничал у доски, поправляя галстук каждые тридцать секунд – жест, который всегда выдавал его волнение. Менеджеры шептались в углу, строя догадки о том, кто мог быть новым владельцем и что это будет означать для их карьеры.

Когда дверь открылась, все мгновенно затихли.

Вошёл мужчина в безупречном тёмно-сером костюме, сшитом на заказ – видно было по безукоризненной посадке, по запонкам на манжетах, которые стоили, наверное, как полгода аренды квартиры в центре. Белая рубашка, волосы уложены назад, открывая лицо, которое можно было увидеть на обложке Forbes. Высокий, широкоплечий, с чертами, словно вырезанными из мрамора холодным и точным резцом, и глазами, от которых забывалось дыхание.

Омен Саар.

Нэтали стояла в дальнем углу, прислонившись к стене, и чувствовала, как сердце колотится так громко, что, казалось, его слышат все вокруг.

Он это сделал. Он действительно купил издательство. Идиот. Прекрасный, безумный, невозможный идиот. Мой.

Женщины замерли, уставившись на вошедшего с таким откровенным восхищением, что это граничило с неприличием. Кто-то открыл рот, кто-то покраснел и отвёл взгляд, только чтобы тут же снова посмотреть. Нэтали слышала обрывки шёпота:

– Боже мой, это вообще легально – так выглядеть?

– Я умру. Прямо сейчас умру и попаду в рай.

– Думаете, он женат?

– Если нет, я попробую его соблазнить.

– Встань в очередь, подруга, я первая его увидела.

Нэтали еле сдерживалась, чтобы не улыбнуться, но уголки губ предательски подрагивали. Омен остановился перед собравшимися, окинув аудиторию внимательным взглядом, и когда его глаза скользнули по ней, они задержались – на долю секунды, так быстро, что никто не заметил. Но она поймала этот взгляд и прочитала в нём тепло и обещание: ты в безопасности. Сердце екнуло болезненно и сладко одновременно.

– Доброе утро, – произнёс он, и голос прокатился волной, низкий и бархатный. – Меня зовут Омен Саар. С сегодняшнего дня я владелец издательства "Insight Media Group".

По коллективу прошла волна изумлённого шёпота. Редактор заёрзал на месте, вытирая вспотевшие ладони о брюки, и начал было что-то говорить:

– Мистер Саар, это большая честь… мы не ожидали… то есть, мы рады, конечно…

– Я принимаю быстрые решения, – оборвал его Омен, и в голосе прозвучали стальные нотки. – Когда вижу то, что стоит внимания.

Его взгляд снова скользнул по Нэтали – всего на секунду, но она покраснела, чувствуя, как жар поднимается от груди к щекам, разливаясь по коже предательским румянцем.

– Я не буду сильно вмешиваться в вашу работу, – продолжил он, и голос стал мягче. – Вы профессионалы, вы знаете, что делаете. Делайте это хорошо, и у нас не будет проблем. Но есть несколько изменений, которые вступают в силу немедленно.

Все напряглись в ожидании – обычно это означало сокращения, урезание бюджетов, бесконечные реорганизации.

– Во-первых, зарплаты увеличиваются на двадцать процентов для всех, без исключений.

Зал ахнул. Несколько человек переглянулись, не веря ушам, кто-то даже прикрыл рот рукой от изумления.

– Во-вторых, бюджет на материалы удваивается. – Омен медленно обвёл взглядом всех, давая словам осесть. – Хотите поехать на расследование в другую страну? Вперёд. Нужна лучшая техника – камеры, микрофоны, дроны? Получите. Нужен доступ к закрытым базам данных? Будет. Я хочу, чтобы у вас были все инструменты для работы. Хорошей работы.

Шёпот снова прокатился по залу, нарастая, как волна перед штормом.

– В-третьих. – Омен сделал паузу, и голос стал холоднее, жёстче, в нём появились обертоны, от которых по спинам пробежал холодок. – Я не терплю домогательств, дискриминации или злоупотребления властью. Прежний директор нарушил это правило. Поэтому его больше нет.

Тишина опустилась абсолютная и звенящая. Можно было услышать, как где-то падает на пол канцелярская скрепка.

– Если кто-то ещё попытается использовать своё положение, чтобы причинить вред коллегам, – продолжил он, и в глазах мелькнуло что-то опасное, – последует тем же путём.

Он обвёл присутствующих взглядом, задерживаясь на некоторых лицах, и несколько мужчин отвели глаза, внезапно заинтересовавшись своими ботинками.

– Это место для творчества, правды и профессионализма, – голос снова стал мягче, почти доброжелательным.

Тишина длилась ещё долгое мгновение, тяжёлая и плотная, потом кто-то начал аплодировать – несмело, неуверенно, словно проверяя, уместно ли это. Остальные подхватили, и аплодисменты зазвучали громче, заполняя пространство.

Омен кивнул, принимая благодарность без ложной скромности, но и без самодовольства.

– Вот и отлично. Продолжайте работу. Если вопросы – я в своём кабинете. Дверь открыта.

Он развернулся и вышел, оставляя коллектив гудеть от восторга и изумления.

Нэтали стояла, прислонившись к стене, не зная, смеяться или плакать. Он купил издательство. Чтобы я чувствовала себя в безопасности. Он купил целое чёртово издательство, перевернул свою жизнь, вложил огромные деньги – ради того, чтобы я могла спокойно ходить на работу.

Кира толкнула её локтем, и в глазах подруги плясали озорные искорки:

– Господи, какой мужчина! Если бы мне такого…

– Он, кажется, занят, – быстро сказала Нэтали, стараясь говорить ровно и незаинтересованно.

Но Кира была не из тех, кого легко обмануть. Она прищурилась, изучающе глядя на подругу, и Нэтали поняла, что сейчас последует допрос.

– Ты покраснела, когда он вошёл.

– Не покраснела!

– Покраснела, – настаивала Кира, наклоняясь ближе и понижая голос до заговорщицкого шёпота. – И когда он смотрел на тебя… Погоди. Погоди-ка. Это же… это тот самый, да? Твой таинственный бойфренд? Тот, о котором ты не хочешь рассказывать?

Нэтали замолчала, прикусывая губу и отводя взгляд – что было равносильно признанию.

– О боже. – Кира отступила на шаг, глаза расширились так, что, казалось, сейчас выпадут из орбит. – Это он. Он купил издательство. Ради тебя.

– Не ради меня…

– РАДИ ТЕБЯ! – Кира схватила её за плечи и встряхнула, не обращая внимания на косые взгляды коллег. – Нэт, ты понимаешь, что это значит? Он купил компанию за ночь! За одну, мать его, ночь! Это… это…

– Безумие, – прошептала Нэтали.

– Нет, – Кира улыбнулась, и в улыбке было что-то мечтательное, почти благоговейное. – Это любовь. Настоящая… Та самая, о которой пишут книги и снимают фильмы. Та, в которую большинство людей даже не верят, потому что никогда не видели.

Нэтали молчала, потому что не знала, что ответить и потому что Кира была права.


Вечер опустился на город, и редакция постепенно опустела. Сотрудники расходились по домам, обсуждая невероятные новости и строя планы на внезапно увеличившиеся зарплаты. Нэтали задержалась, делая вид, что заканчивает статью, хотя на самом деле просто ждала, когда все уйдут.

Когда последний коллега покинул этаж, она встала, поправила юбку, провела рукой по волосам и направилась к кабинету в конце коридора. Постучалась – тихо, несмело.

– Войдите.

Омен сидел за массивным столом, просматривая какие-то документы, пиджак висел на спинке кресла, рукава белоснежной рубашки закатаны до локтей, открывая сильные предплечья. Когда он поднял глаза, выражение его лица мгновенно изменилось – официальная маска растаяла, уступив место настоящей, тёплой улыбке, той, что предназначалась только ей.

– Привет.

– Ты купил издательство, – сказала она вместо приветствия, и в голосе звучала смесь изумления, нежности и лёгкого упрёка.

– Да.

– Ради меня.

Он встал, обошёл стол плавным движением хищника, подошёл вплотную и взял её за талию, притягивая ближе. Она чувствовала тепло его тела, аромат дорогого одеколона, смешанный с чем-то исключительно его – запахом, который она узнала бы из тысячи.

– Не только, – сказал он, и в голосе звучала лёгкая усмешка. – Тут хорошая команда, качественный контент, неплохая инвестиционная перспектива. Правильное вложение средств.

Он выдержал паузу, глядя ей в глаза.

– Но да. В основном ради тебя.

Она ударила его в грудь – слабо, без настоящей силы, смеясь сквозь внезапно навернувшиеся слёзы:

– Ты идиот.

– Твой идиот, – он поймал её руку, поднёс к губам и поцеловал костяшки пальцев, медленно, нежно. – Навсегда твой.

– Что теперь? – спросила она тихо, и в голосе прозвучала неуверенность. – Ты будешь моим боссом?

– Технически – да, – он наклонился, целуя её медленно и глубоко, так, что у неё подкосились колени. – Но я обещаю не злоупотреблять властью. Хотя иногда очень хочется вызвать тебя к себе в кабинет просто чтобы поцеловать.

Она обняла его за шею, прижимаясь ближе, утыкаясь лицом в изгиб между плечом и шеей.

– Спасибо, – прошептала она. – За всё. За то, что пришёл вчера. За то, что защитил. За то, что… – голос сорвался, и она замолчала, не зная, как выразить всю глубину благодарности. – За то, что сделал так, чтобы сне не было стыдно.

Он прижал её к себе крепче, почти болезненно.

– Тебе никогда не должно быть стыдно, слышишь? Никогда. Это не ты виновата. Это он. Не ты. И он заплатил за то, что посмел к тебе прикоснуться.

Они стояли, обнявшись, слушая гул вечернего города за окном, ощущая, как звуки постепенно стихают и темнота обволакивает улицы.

– Пойдём домой, – прошептал он наконец.

– К тебе или ко мне?

– Куда хочешь. Главное – вместе.

Она улыбнулась, и улыбка была тёплой, счастливой.

– Тогда к тебе. У тебя вид лучше. И ванна больше.

Он рассмеялся – редкий, живой, настоящий смех, который она слышала так нечасто, – и они ушли, оставив пустой офис позади.


Город плыл за тонированными окнами – огни, тени, бесконечное движение жизни, не останавливающейся ни на секунду. Нэтали сидела рядом, положив голову ему на плечо, её пальцы мягко накрывали его руку на рычаге коробки передач. Омен вёл машину одной рукой, не размыкая их прикосновения. Даже переключая скорость, он двигался осторожно, почти незаметно.

– Омен? – тихо позвала она, и голос прозвучал почти сонно.

– М-м?

– Ты правда не жалеешь? Что купил издательство? Это же огромные деньги.

Он молчал несколько секунд, глядя на дорогу, на бегущие огни фар встречных машин. Потом сказал – просто, без пафоса, как самую обычную, неоспоримую истину:

– Ради тебя – что угодно. Всегда.

Она подняла голову, посмотрела на него. В неверном свете уличных фонарей, мелькающих за окном, его профиль казался вырезанным из светотени – чёткий, решительный, прекрасный в своей суровой определённости.

У неё перехватило дыхание, и по щекам покатились слёзы от переполняющего счастья.

– Ты невозможный, – прошептала она, и слова застряли в горле.

– Твой невозможный, – поправил он и улыбнулся той улыбкой, которую видела только она, той, что делала его похожим не на бога, а на обычного мужчину, влюблённого до безумия.

Светофор переключился на зелёный, и машина плавно тронулась. А она снова положила голову ему на плечо, сжимая его руку сильнее, и думала о том, что её – обычную женщину – любит бог, чья сила могла разрушать миры – и всё же сейчас принадлежала только ей.

Это пугало. Восхищало. Казалось – навсегда.

## Глава 15

Расписание Бога


«Иногда всё, чего хочется, – задержаться на минуту дольше, чем позволяет время».


Омен редко позволял себе роскошь оставаться на Земле дольше нескольких дней. Обычно он появлялся, решал проблему и исчезал – как призрак, как тень, как то, чем он и был на самом деле. Но в этот раз он задержался, и уже шла третья неделя. Слишком сильно тянуло туда, где пахло её кожей и радостью, где можно было быть не Хранителем, а просто мужчиной, который приносит своей женщине круассаны и ворчит на пробки.


Редакция журнала "Insight" располагалась в старом здании с высокими окнами, шумными лифтами и запахом свежей типографской краски. Для Нэтали это место было вторым домом, для Омена – странной, почти терапевтической тренировкой человеческой стороны, которую он так долго игнорировал.

Монотонный стук клавиатуры, звонки телефонов, шелест бумаги – обычное утро. Нэтали сидела за своим столом в хаосе заметок, папок и разноцветных стикеров, карандаш торчал за ухом, волосы сбились в растрёпанный пучок, а на экране телефона мигал индикатор напоминания о приближающемся дедлайне.

– Успею, – пробормотала она себе под нос, лихорадочно печатая. – Чисто технически. Если время пойдёт вспять.

– Или если тебе напишет кто-то поважнее, – фыркнула Кира, проходя мимо с кружкой дымящегося кофе. – Например, твой загадочный бойфренд, который, случайно, теперь владелец редакции.

– Тише ты, – зашипела Нэтали, тревожно оглядываясь по сторонам.

– Пф. – Кира присела на край её стола, ухмыляясь с видом человека, знающего слишком много. – Я молчалива как гроб, но наблюдательна как дрон. Так, что там у вас? Цветы? Бриллианты? Загородные виллы?

Нэтали хотела ответить, но в этот момент дверь редакции открылась, и вошёл он.

Омен Саар двигался с уверенностью человека, который привык, что мир расступается перед ним. В безупречном чёрном костюме, излучая энергию, от которой хотелось затаить дыхание. Красивый, но холодный – как мраморная статуя, ожившая и решившая прогуляться среди смертных.

Шум в редакции мгновенно стих, словно кто-то нажал на паузу. Женщины синхронно выпрямились, одна уронила ручку, другая чуть не уронила челюсть, третья застыла с чашкой на полпути ко рту.

– Доброе утро, – произнёс он спокойно, проходя к своему кабинету.

Голос – низкий, бархатный, от которого сердце пропускало удар. Нэтали прикусила губу, упрямо уткнувшись в экран компьютера.

Не смотри. Не смотри. Веди себя профессионально.

Кира наклонилась к ней, понижая голос до заговорщицкого шёпота:

– Боже, как он это делает? Просто идёт, а все словно в транс впадают.

– Заткнись, – прошипела Нэтали, ощущая жар, растекающийся по щекам.

В этот момент Моника из отдела распространения активировала режим «соблазнительная миссия». Она мгновенно оказалась рядом с Оменом, одарив его ослепительной улыбкой, распустив волосы и поправив вырез блузки так, чтобы декольте стало чуть заметнее.

– Мистер Саар, – протянула она медовым голосом, от которого у Нэтали свело скулы, – рада наконец познакомиться лично. Я так восхищаюсь вашей работой… и вашим безупречным чувством стиля.

Омен остановился, повернулся к ней с вежливым, но абсолютно безучастным выражением лица:

– Благодарю. Вы из департамента дистрибуции?

– Да! – Моника сделала шаг ближе, небрежно касаясь его руки пальцами с безупречным маникюром. – И, знаете, я думаю, что ужин – лучшее место для обсуждения креативных идей. Может быть, сегодня вечером?

Нэтали чуть не захлебнулась кофе. Кира тихо сказала, не отрываясь от экрана:

– О, это будет интересно.

Омен чуть склонил голову, и на его лице мелькнула улыбка – едва заметная, длившаяся ровно полсекунды, прежде чем растаять, словно её и не было.

– Ценю энтузиазм, мисс Хейз, – произнёс он ровно, с той степенью вежливости, которая граничила с холодностью. – Но я предпочитаю отделять бизнес от ужинов. Особенно тех, где присутствуют дополнительные намерения.

В редакции повисла тишина, напряжённая и звенящая. Кира уже прикусывала палец, чтобы не расхохотаться.

– Намерения? – выдохнула Моника, теряя улыбку и бледнея под слоем тонального крема.

– Да. – Омен посмотрел на неё с той холодной отстранённостью, с какой смотрят на докладную записку. – Они редко способствуют продуктивным бизнес-стратегиям. И, хочу добавить, я занят. В личном плане.

Он коротко кивнул и прошёл мимо, оставив Монику стоять с открытым ртом и густым румянцем стыда, расползающимся по щекам.

Кира склонилась к Нэтали, едва сдерживая смех:

– Я обожаю, когда мужчины с миллиардами умеют ставить границы.

– Кир, тише, – прошептала Нэтали, но улыбалась во весь рот, внутри разливалось тёплое, липкое счастье.

Моника развернулась и направилась к своему столу, пылая от унижения, каблуки отбивали гневную дробь. Нэтали вернулась к работе, ощущая, как сердце бьётся быстрее обычного.

Занят. В личном плане.

Она улыбнулась экрану компьютера, и улыбка была такой глупой и счастливой, что хорошо, что никто не видел.


В полдень Нэтали стояла у кофемашины, наливая себе третью за день порцию «бодрости», когда рядом материализовалась Кира.

– Ну как тебе шоу? – спросила она с плохо скрываемым весельем.

– Что?

– Публичное унижение Моники твоим тайным бойфрендом.

Нэтали фыркнула, пытаясь выглядеть равнодушной:

– Она сама напросилась.

– Согласна. Но ты видела её лицо? – Кира хихикнула, явно наслаждаясь моментом. – Я думала, она взорвётся от стыда прямо там, на глазах у всех.

– Она слишком самоуверенна.

– Была, – поправила Кира, заглядывая в свой пустой бокал и тоже потянувшись к кофемашине. – Теперь она будет обходить его стороной за километр.

Кира прищурилась, изучающе глядя на подругу:

– Так что там у вас? Серьёзно?

– В смысле «там»?

– Нэт, не притворяйся. Он купил издательство ради тебя. Он публично отшил самую красивую девушку офиса, и сделал это так элегантно, что она до сих пор не понимает, что произошло. Он смотрит на тебя так, будто ты – единственное, что имеет значение во всей вселенной. – Кира придвинулась ближе, переходя на шёпот. – Ты влюблена?

Нэтали замолчала, глядя в чашку, словно там можно было найти правильный ответ.

– По уши, – призналась она наконец и тут же залилась багряной краской.

Кира улыбнулась – широко, тепло, с искренней радостью:

– Я рада за тебя. Правда. Ты заслуживаешь кого-то, кто смотрит на тебя как на чудо.

– Спасибо.

– Только будь осторожна, – добавила Кира, и голос стал серьёзнее. – Я не знаю, кто он на самом деле, но… у меня чувство, что он другой. Не такой, как все. – Она усмехнулась. – Как мафиози из тех фильмов, где все красивые и опасные.

Нэтали чуть не поперхнулась кофе. Хуже, подумала она. Гораздо хуже.

– И если он когда-нибудь сделает тебе больно, – продолжила Кира твёрдо, сжимая кулак в театральном жесте, – я ему лично расцарапаю его смазливую мордашку.

Они обе засмеялись.


Вечер опускался на город медленно и неспешно. Сквозь окна редакции струился мягкий свет – огни отражались в стекле, превращая мир в размытую картину импрессиониста. Все уже разошлись по домам, только Нэтали всё ещё сидела за компьютером, доделывая материал и проклиная себя за привычку откладывать всё на последний момент.

Омен вошёл без стука, и она даже не вздрогнула – словно ожидала его появления.

– Ты всё ещё тут?

Она подняла взгляд, улыбнувшись устало:

– Дедлайн никто не отменял. И у меня очень строгий начальник. – Она хихикнула, и звук получился немного истеричным от усталости.

Он подошёл ближе, оперся о край её стола и пристально посмотрел на неё – так, словно пытался запомнить каждую мелочь.

– Ты опять стал героем дня, – сказала Нэтали, откидываясь на спинку кресла и потягиваясь. – В редакции уже ставки делают, кто первая пригласит тебя на конференцию «по делу».

Он усмехнулся, и в уголках глаз появились едва заметные морщинки:

– А ты поставила на кого?

– На себя, конечно. – Она улыбнулась шире. – Чтобы победить честно.

Он рассмеялся – тихо, как-то по-настоящему. Звук, который она любила больше всего на свете, звук, который означал, что он здесь, с ней, просто Омен.

– Пойдём, – сказал он, протягивая руку. – Отвезу тебя домой.


Панорамные окна квартиры Омена, казалось, позволяли охватить взглядом весь город целиком. В самом пространстве главенствовал минимализм – чёрное и серое, строгие линии, холодная элегантность, – но с тёплыми акцентами, которые появились недавно: пледом на диване, книгами на полках, её любимым чаем на кухне.

Нэтали устроилась на софе, подогнув под себя ноги. Рядом на столике дышала паром кружка свежего чая. Омен сидел рядом, просто наблюдая за ней с тем выражением лица, которое она ещё не научилась читать до конца.

– Что? – спросила она, заметив его взгляд.

– Просто смотрю.

– На что?

– На то, как ты здесь. – Он провёл пальцами по её щеке, и прикосновение было таким нежным, что у неё перехватило дыхание. – Как будто всегда была частью моего мира.

Она покраснела, отводя взгляд:

– Ты слишком романтичен для древнего воина.

– Только с тобой, – ответил он просто, и в словах не было ни тени иронии.

Он встал, подошёл к комоду и достал маленькую коробочку из тёмного дерева с серебряной инкрустацией.

– Что это? – спросила Нэтали, когда он вернулся и протянул ей подарок.

– Открой.

Внутри, на мягкой подушечке из чёрного бархата, лежала тонкая цепочка с прозрачным камнем, в центре которого плавало крошечное свечение – тёплое, мягкое, будто дыхание света, пойманное и заключённое в хрусталь.

– Омен… – выдохнула она, не в силах оторвать взгляд от кулона.

– Это осколок рассвета, – сказал он просто, беря украшение и застёгивая ей на шее, пальцы задержались на мгновение на её коже. – Чтобы у тебя было утро, даже если ночь затянется.

– Ты неисправим.

– Твой диагноз, – он улыбнулся, и улыбка была такой мягкой, что у неё защемило сердце.

Она наклонилась, целуя его – медленно, нежно, вкладывая в поцелуй всё то, что не могла выразить словами. Он ответил, притягивая её ближе, и мир сузился до них двоих, до тепла их тел, до биения сердец в унисон.

Поцелуй углубился, стал жарче, настойчивее, требовательнее. Его пальцы скользнули в её волосы, распуская растрёпанный пучок, и тёмные локоны рассыпались по плечам водопадом. Он провёл по ним ладонью, словно прикасался к чему-то драгоценному и хрупкому.

Нэтали выдохнула ему в губы, внутри разгоралось что-то жаркое и неудержимое, что-то, что требовало большего. Её руки скользнули под его рубашку, по горячей коже, ощущая напряжение мышц под пальцами.

Он хрипло прошептал ее имя, отстраняясь на мгновение. В его глазах плясали тени – тёмные, глубокие, полные едва сдерживаемого желания.

– Не останавливайся, – чуть слышно произнесла она, притягивая его обратно.

Он провёл губами по её шее, задерживаясь на пульсирующей точке у основания горла, и она почувствовала, как по телу пробежала дрожь. Камень на цепочке между ними вспыхнул ярче, отзываясь на биение их сердец – два ритма, сливающихся в один.

Город за окном стал размытым морем огней, расфокусированным и далёким. Время замедлилось, превратившись в череду мгновений – его дыхание на её коже, её смех, приглушённый поцелуем, переплетение пальцев, шёпот имени.

Он был осторожен, невероятно нежен, как будто боялся разбить её одним неверным движением.

– Я не из стекла, – прошептала она, глядя ему в глаза.

– Для меня – да, – ответил он, проводя большим пальцем по её нижней губе. – Самое хрупкое чудо, которое мне довелось держать в руках.

Одежда исчезала медленно – между поцелуями и паузами, наполненными взглядами, в которых можно было утонуть. Каждое прикосновение становилось обещанием, каждый вздох – признанием в том, что не поддавалось словам.

Он целовал каждый её изгиб, каждую родинку, словно составлял карту её тела – чтобы найти дорогу назад, даже если вселенная разделит их на тысячелетия и световые годы.

Его сила ощущалась даже сквозь сдержанность – под кожей дремлело что-то древнее, могущественное, способное разрушить вселенные, – но в этот момент он был просто мужчиной. Её мужчиной.

Волны накатывали одна за другой – медленные, глубокие, захлёстывающие с головой. Они двигались в унисон, как прилив и отлив, как дыхание самого мира, как вращение планет вокруг звезды.

Где-то между вздохом и стоном, в шёпоте имён, граница между ними стёрлась окончательно. Осколок рассвета на её шее пылал, отбрасывая золотистые блики на потолок – словно внутри квартиры взошло собственное маленькое солнце. Кульминация пришла как цунами, смывающее всё – мысли, страхи, границы. Они замерли, прижавшись друг к другу, дыша в унисон, два тела, слившиеся в одно.

– Я люблю тебя, – прошептал он в тишину, и голос прозвучал надломлено, уязвимо.

Она почувствовала, как слёзы жгут глаза, но это были слёзы счастья, переполняющего до краёв.

– Я знаю, – прошептала она. – Я тебя тоже.

Они лежали, укрытые пледом, сплетённые в объятиях так тесно, что невозможно было понять, где заканчивается один и начинается другой. За окном жизнь продолжалась – машины гудели, люди спешили куда-то, мир вращался, – но для них время остановилось.

– Не хочу, чтобы этот вечер заканчивался, – призналась она, утыкаясь лицом в его грудь.

– Тогда не будем заканчивать, – ответил он, целуя её в висок. – Пусть длится вечно.


Но вечность, как всегда, оказалась слишком короткой, слишком хрупкой, слишком человеческой. В этот момент в его сознании вспыхнул знак – холодный, как осколок льда, принесённого из другого мира. Руны мерцали, пульсировали настойчиво, требовательно.

Она почувствовала, как его тело напряглось, и поняла это ещё до того, как он заговорил.

Прижавшись лбом к его груди, прошептала:

– Нет… не сейчас.

Он закрыл глаза, выдохнув так, словно ему было физически больно.

– Нарушение Баланса, – сказал он тихо. – Третье измерение. Что-то прорвалось.

– Но…

– Баланс не ждёт. – Он взял её лицо в ладони, заставляя посмотреть на себя. – Прости.

Она сжала его руки сильнее, впиваясь пальцами в кожу:

– Сколько на этот раз?

– Не знаю. Может, день. Может, месяц. – Он поцеловал её в лоб, в веки, в кончик носа. – Время там течёт иначе.

– Я буду ждать, – сказала она твёрдо, хотя внутри всё сжималось от страха.

– Знаю. – Он коснулся губами её губ – коротко, но вкладывая в этот поцелуй всё, для чего у человеческого языка просто не существовало слов.

Он коснулся камня на её шее:

– Пока он светится, я жив.

Она кивнула, не в силах говорить, боясь, что голос сорвётся.

Он встал, и тени начали сгущаться вокруг него, ползти по полу, обвивать его тело, как живые существа, зовущие домой.

– Омен, – позвала она, и голос прозвучал отчаянно.

Он обернулся, и в глазах плескалась боль.

– Вернись.

Он улыбнулся – грустно, но тепло, с обещанием, которое не нуждалось в словах. Шагнул в темноту, и воздух вокруг содрогнулся, словно сама реальность сопротивлялась его уходу. Стекло покрылось инеем на мгновение, потом растаяло, оставив мокрые следы.


За окном рассвет только начинал пробиваться сквозь ночь – не зная, что его частицу одна земная женщина держит в ладони. Город просыпался, а Нэтали всё сидела на диване, не отрывая взгляда от пустоты рядом.

Любить бога значило ждать. Привыкать к расставаниям. Верить в возвращения – и бояться их отсутствия.

Но камень светился. А значит, где-то там, в другом измерении, между мирами, за пределами её реальностями, он был жив. Сражался. Защищал. И помнил о ней.

И этого, думала она, сжимая камень сильнее, должно быть достаточно. Должно.

## Глава 16


Совет Семи


«Малейшее колебание способно породить волны, что дойдут до самых краёв мира».

Храм Совета покоился в складке бытия, над которой время не имело власти. Среди висящих в вечности гор, под светом семи солнц, он возвышался – вырезанный из самой ткани космоса, из материи, которая существовала до всего.

Купол из зеркального камня отражал небо, которого не было. Или небо, которое было везде одновременно – бесконечность, свёрнутая в точку. Пол из чёрного оникса, отполированного до невозможного совершенства, хранил следы миллионов эпох. Если приглядеться, в его глубине можно было найти отражения давно погибших миров.

В центре зала возвышался круглый стол, выкованный из метеоритного железа – осколка первой звезды, погасшей при рождении вселенной. На его поверхности неустанно струились руны, живые и пульсирующие, как дыхание миров. Они меняли форму, цвет, смысл – записывая судьбу каждого мгновения, каждого выбора, каждой смерти.

Семь кресел.

Семь голосов.

Семь воплощений воли мироздания.

Но одно кресло пустовало.

– Уже три круга солнц, – голос Мордага прозвучал как удар молота по наковальне, заставляя факелы вздрагивать. – Три полных оборота светил, и наш Хранитель не явился на Совет.

Он выплюнул последнее слово, будто яд.

– Где он, Асторон? – Мордаг медленно обвёл взглядом стол, задерживаясь на каждом. – Где твой друг, твой богоподобный брат по оружию? Утонул в своих человеческих слабостях? Или, может, он нашёл нечто более важное, чем клятва, связывающая нас тысячелетиями?

Пламя факелов качнулось, будто от дыхания гнева.

Мордаг стоял, опершись костяшками о край стола – массивный, широкоплечий, излучающий первобытную силу. Его доспех из тёмной стали, испещрённой шрамами тысячи битв, поглощал свет. Лицо – грубо вытесанное, как будто создатель устал на полпути и оставил черты наполовину завершёнными. Но при этом опасно красив. Челюсть – квадратная, упрямая. Глаза – чёрные с прожилками красного, как угли в пепле – горели так, что казалось, они прожигают сам воздух.

Это были глаза того, кто видел рождение и смерть империй. И наслаждался обоими.

Асторон молчал.

Он сидел прямо, не сутулясь – воплощение древней силы, которой не нужно кричать о себе. Его броня из белого металла, неизвестного даже большинству миров, отливала серебром в полумраке Храма. Длинные волосы цвета пепла – цвета первого дыма – спадали на плечи, обрамляя лицо, в котором время будто застыло.

Черты его были точёные, почти совершенные. Высокие скулы, прямой нос, плотно сжатые губы. Но это была красота мраморной статуи – холодная, отстранённая, лишённая живого тепла.

Только глаза выдавали. Серебряные, без зрачков, светящиеся внутренним светом – они смотрели сквозь время. Сквозь иллюзии. Сквозь ложь. И сейчас в них читалась боль. Глубокая. Старая. Та, что копилась веками.

– Ты судишь слишком поспешно, Мордаг, – произнёс Асторон спокойно, но каждое слово было пропитано силой, которая заставляла саму реальность прислушиваться. – Омен выполняет свой долг. Он на Земле.

Повисла тишина. Потом взорвалась.

– Земле?! – Варгон ударил кулаком по столу, и метеоритное железо зазвенело, как колокол. – Ты хочешь сказать – в мире смертных? Мы не ступали туда тысячелетия! Не с тех пор, как…

Он осёкся, но все знали, что он хотел сказать. С тех пор, как у смертных появился свой Бог.

Варгон был похож на гору. Огромный, монолитный, непоколебимый. Его доспех – из тёмного железа, покрытого руническими письменами – выглядел скорее как часть его тела, чем защита. Лицо – широкое, с тяжёлым подбородком и глубоко посаженными глазами цвета стали. Он был воином, для которого существовали только два состояния: война и подготовка к войне.

– Но… – голос Ксерона прозвучал неуверенно, почти по-юношески. – Что он ищет среди тех, кто живёт и умирает быстрее, чем горит свеча?

Ксерон был самым молодым из Семи – если понятие «молодой» вообще применимо к существам, пережившим рождение звёзд. Его фигура была стройной, почти хрупкой на фоне массивных собратьев. Волосы – короткие, цвета песчаных дюн – торчали в беспорядке, будто их трепал вечный ветер. Глаза переливались ртутью и молниями, меняя оттенки от серебра до ослепительно-белого.

Он сидел, подавшись вперёд, изучая лица старших братьев – ища ответы, пытаясь понять. Ксерон всегда был таким. Беспрекословно преданным. Выполняющим приказы без вопросов. Но сейчас в его глазах мелькало смятение.

Мордаг усмехнулся – звук, от которого даже тени дрогнули.

– Не что, юный Ксерон. Кого.

– Следи за языком, – тихо сказал Асторон, и температура в зале упала на несколько градусов.

– А если нет? – Мордаг шагнул ближе, обогнув стол. Каждый его шаг отдавался гулом. – Все мы видим, что с ним происходит. Он стал мягок. Он спасал людей. Вмешивался в судьбы. Нарушал баланс.

Остановился прямо напротив Асторона, склонился, упёршись руками в подлокотники его кресла.

– Ради одной смертной. Ради неё.

Безмолвие повисло в воздухе, подобно отточенному лезвию гильотины.

В дальнем конце стола, окутанный тенями настолько плотными, что его фигуру едва можно было разглядеть, сидел Нерак – Голос Пустоты. Он не двигался. Не говорил. Просто был – как провал в реальности, как дыра в ткани мира. Его лицо было скрыто капюшоном, но все чувствовали его взгляд – холодный, бесконечный.

Когда Нерак заговорил, его голос донёсся словно со дна колодца, уходящего в небытие:

– Её имя – Нэтали Гейл.

Слова эти упали в тишину, точно камни, брошенные в застоялую воду.

– Благодарю, Нерак, – процедил Мордаг, выпрямляясь. – Ты, как обычно, осведомлен лучше, чем готов признать.

Он снова повернулся к Асторону, и в его глазах плясало торжество.

– И если шепот моих теней не лжет, он связал свою суть с её душой.

– Это ложь, – отрезал Асторон, и голос его лязгнул сталью.

– Жаждешь доказательств?

Мордаг щелкнул пальцами, и над метеоритным железом расцвело видение. Вихрь мерцающей тьмы развернулся в воздухе причудливым цветком из дыма и затаенной боли; само пространство прогнулось под его весом.

Изображение дрожало, оно было размытым и зыбким, но детали проступали беспощадно чёко. Омен, склонившийся над темноволосой женщиной. Его рука – та самая десница, что сжимала клинки, созданные до начала времен, – заметно подрагивала, когда он касался её щеки. Свет вокруг них шел рябью, будто вселенная корчилась в муках, не в силах вынести подобного соприкосновения. А затем последовала вспышка энергии – ослепительная, разрывающая ткань пространства в клочья.

Видение погасло. Совет загудел – негромко, но от этого гула стены Храма затряслись.

– Он нарушил Закон Единства, – холодно произнёс Нерак, его голос заполнил каждый угол зала. – Связь с живым миром создаёт разлом. Трещину. Слабость в ткани реальности.

– Трещину, которую уже чувствуют миры, – добавил Рогул.

Рогул сидел неподвижно, почти сливаясь с тенью. Его доспех был чёрным, как крыло ворона, а лицо – скрыто за маской без прорезей для глаз. Но все знали, что он видит. Всё. Особенно страх. Он питался страхом.

– В пространстве Эйларис зафиксированы отклонения, – продолжил Рогул, его голос был странно мягким, обволакивающим – как шёпот перед ударом ножа. – Временные петли. Разрывы в причинности. Существа, которые не должны были родиться, приходят в мир. А те, кто должен был жить – гаснут.

– И это только начало, – добавил Мордаг, распрямляясь во весь рост. Он обвёл взглядом Совет, и в его глазах плясал огонь амбиций. – Я требую смещения Омена Саара с места Верховного Хранителя.

Тишина. Абсолютная. Даже дыхание замерло.

– Это кощунство, – тихо произнёс Варгон, его голос гремел, как удар молота о сталь.

– Это реальность, – отрезал Мордаг. – Он утратил право вершить судьбы. Его место займёт тот, кто не поддаётся человеческим слабостям. Тот, кто готов делать то, что необходимо.

– Ты говоришь о себе, – с холодной усмешкой произнёс Асторон.

– Я говорю – о равновесии! – взревел Мордаг.

Его глаза полыхнули пламенем, и от этого даже тени дрогнули, съёжившись в углах зала.

– Он позволил смертной изменить ход мира! Если мы не остановим её, эта женщина разрушит всё, что мы хранили! Миры рухнут! Реальность треснет! И всё – из-за того, что наш Хранитель Баланса решил, что одна человеческая жизнь важнее судьбы вселенной!

– Смерть одной смертной не спасёт равновесие, – спокойно ответил Асторон. Его голос был тих. Но в нём звучала сила, которая заставляла слушать. – Ты стал слишком похож на тех, кого взялся судить, Мордаг. Ты дышишь ненавистью. Быть может, это ты заражен слабостью? Быть может, мне стоит поднять вопрос о твоем пребывании в Совете?

– Попробуй, – прошипел Мордаг, склоняясь так близко, что их лица разделяли считанные дюймы.

– Нет, – ответил Асторон, не отводя взгляда. – Я лишь помню, что у любого равновесия есть цена. Но иногда ее не должно оплачивать кровью невинных.

Он поднялся – медленно, величаво, как восходит луна над затихшим миром. Пространство в зале ощутимо дрогнуло. Факелы вспыхнули нестерпимо ярко, озаряя его лик, и впервые за бессчетные века в серебряных глазах проступило нечто иное, кроме отстраненности.

Гнев. Древний, тихий и абсолютный.

– Если Омен пал, я удостоверюсь в этом лично, – произнес он, обводя Совет тяжелым взглядом. – Если он переменился – я объявлю ему об этом в лицо. Но если он прав…

Он выдержал паузу, позволяя словам обрести вес.

– …тогда пусть Совет сам решает, кто из нас забыл, что значит быть Хранителем.

Ответа не последовало. Ксерон первым отвел взгляд, судорожно сжав подлокотники. Варгон угрюмо уставился в столешницу. Рогул остался неподвижной тенью. Нерак хранил молчание . Лишь Мордаг не отвёл взора – в его глазах ярость мешалась с чем-то неуловимо горьким. Пониманием того, что в этой схватке воль он проиграл. По крайней мере, сейчас.

– Куда ты направишься? – спросил Ксерон, когда Асторон уже шел к выходу, и его шаги гулко отдавались в тишине ониксового зала.

– Туда, где берет начало его путь.

– На Землю? – усмехнулся Мордаг, но в усмешке не было веселья. – Опустишься к людям? Будешь ходить среди мух-однодневок?

– Нет, – ответил Асторон, не оборачиваясь. Он остановился на пороге, где свет семи солнц пробивался сквозь зеркальный купол. – Поднимусь к нему.

С этими словами он шагнул в свет. Из пола поднялся столб сияния – не огонь, не молния, а чистая, первозданная энергия. Белая. Ослепительная. Из тех времён, когда вселенная ещё не знала тьмы. Тело Асторона растворилось в нём, будто никогда и не существовало.

Зал вновь окутали сумерки. Мордаг медленно вернулся к своему престолу и сел, сжав металл подлокотников с такой силой, что тот жалобно застонал.

– Он выгораживает его, – прорычал он. – Асторон покрывает предателя.

– Омен не предатель, – тихо возразил Ксерон. – Он просто…

– Просто что? – Мордаг вскинулся, и юный воин невольно отпрянул. – Просто поддался чарам? Просто решил, что одна смертная жизнь стоит гибели неисчислимых миров?

Ксерон не нашел слов для ответа.

– Мы все приносили клятву, – продолжал Мордаг, глядя в пустоту перед собой. – Отречься от своего «я» во имя долга. Стать клинком. Стать щитом. Мы выжигали в себе привязанности и слабости – всё, что могло сделать нас уязвимыми.

Он сжал кулак, и в воздухе с треском рассыпались искры.

– А он осквернил это обет.

– Может, он просто устал, – тихо произнёс Варгон.

Взоры всех присутствующих обратились к нему. Великан не поднимал головы, созерцая свои ладони – огромные, изборожденные шрамами и памятью о битвах.

– Сколько веков мы ведем эту войну? – спросил он, и голос его походил на рокот обвала. – Сколько миров мы «спасли», и сколько цивилизаций стерли в пыль во имя этого великого Равновесия? Тысячи лет. Миллионы смертей.

Он медленно поднял на них глаза.

– Может быть, Омен просто нашел причину, чтобы наконец остановиться.

Мордаг вскочил так резко, что тяжелое кресло с грохотом отлетело назад.

– Если и ты склоняешься на его сторону…

– Я не выбираю сторон, – оборвал его Варгон, и голос его загремел под сводами. – Я верен Совету. Был и остаюсь. Но это не лишает меня способности понимать Омена.

Он поднялся, возвышаясь над столом – несокрушимая гора плоти и стали.

– Ты хочешь его судить? Суди. Хочешь занять его место? Попробуй. Но не питай иллюзий, что мы все слепо последуем за тобой.

Мордаг долго и пристально вглядывался в его лицо. Затем его губы тронула усмешка, пропитанная таким ядом, который мог бы отравить бессмертного.

– Хорошо, – произнёс он тихо. – Пусть Асторон идёт к нему. Пусть судит. Пусть смотрит в глаза Омену и решает, кто он теперь – брат или враг.

Он повернулся к остальным.

– А я найду эту женщину.

– Нэтали Гейл? – переспросил Ксерон.

– Да. – Мордаг осклабился, и эта улыбка была страшнее любого объявления войны. – Если вырвать корень, древо неизбежно засохнет. Если Омен так дорожит ею, пусть узрит, какова участь смертной, посмевшей встать вровень с богами.

– Ты намерен убить её, – это не было вопросом. Нерак констатировал факт.

– Нет, – бросил Мордаг, направляясь к выходу. В дверях он обернулся через плечо. – Я сотру её из самого бытия. Так, словно её никогда не существовало. Каждое воспоминание о ней, каждый оставленный след, каждое касание. Всё.

– Это повлечет за собой нарушение Закона Памяти, – предостерег Нерак.

– Законы! – Мордаг пренебрежительно фыркнул. – Они созданы для того, чтобы беречь Равновесие. А если сама эта женщина и есть брешь в Равновесии, то какой из законов весомее?

Никто не ответил.

– Именно.

С этими словами он исчез – не растворился в свете, как Асторон. Просто перестал быть там. Будто его вырезали из реальности.


Зал опустел. Остались лишь четверо: Варгон, Ксерон, Рогул и Нерак. Минуты текли в тягучем безмолвии.

– Как нам поступить? – едва слышно спросил Ксерон.

– Ждать, – отозвался Нерак. – Наблюдать. И выносить приговор.

– А если Мордаг совершит задуманное?

– Тогда Омен уничтожит Мордага, – без тени сомнения ответил Варгон.

– И начнётся война.

– Война между нами? – ужаснулся Ксерон.

– Война, которая разорвёт вселенную на части, – добавил Рогул. Он встал, его фигура растворилась в тени. – Я пойду готовиться. Советую и вам.


Один за другим они покидали чертог. Последним остался Нерак – Голос Пустоты. Он сидел неподвижно, укутанный вуалью теней, не сводя незримого взора с пустующего кресла Омена.

– Выбирай мудро, брат, – прошептал он в гулкую пустоту. – Ибо твоё решение определит судьбу не только миров. Оно решит, останутся ли боги богами…

Его голос растворился в тишине. А Храм Совета погрузился в ожидание.

## Глава 17

Испытание


«Истинная сила не в том, чтобы побеждать, а в том, чтобы не отступить, когда победа невозможна».


Земля. Два дня спустя.

Нэтали сидела в парке, обхватив замёрзшими пальцами бумажный стаканчик с кофе. Утро застряло между сезонами – лето уже ушло, зима ещё медлила, и мир завис в этой неопределённости. Листья устилали дорожки толстым ковром – золотые, багряные, медные. Солнце пробивалось сквозь рваные облака, рисуя пятна света на скамейках.

Она приехала сюда просто чтобы подумать.

О статье, которую никак не могла дописать – слова будто растворялись, едва она пыталась их поймать.

О редакторе с его неудобными вопросами: «Нэтали, у тебя всё в порядке? Ты в последнее время какая-то рассеянная».

О том, что её жизнь за месяц перевернулась настолько резко, что она до сих пор не могла поверить в реальность происходящего.

О нём.

Омен был странным последние дни. Не холодным. Не отстранённым. Он по-прежнему обнимал её, целовал, смотрел так, будто она – единственное, что имеет значение во вселенной. Но под этим жило что-то ещё. Напряжение. Струна, натянутая до предела. Будто он ждал удара. Или боялся его.

Поздно ночью, когда он думал, что она спит, Нэтали чувствовала, как он встаёт и подходит к окну. Просто стоит там, глядя в темноту. Она пыталась спросить. Он только целовал её лоб: «Всё в порядке, любимая».

Но она чувствовала – ничего не в порядке.

Нэтали отпила глоток ещё тёплого напитка, наблюдая за утками на пруду – равнодушными к человеческим драмам, космическим тайнам, богам и судьбам. Они просто плавали, ныряли за хлебом, который бросала пожилая женщина на другом берегу.

Просто жили.

Как бы я хотела снова быть такой простой.

И тогда она это почувствовала.

Присутствие.

Тяжёлое. Давящее. Воздух вокруг сгустился, стал почти осязаемым – трудно дышать, трудно двигаться. Она медленно подняла голову.

И замерла.


Напротив, в нескольких шагах, стоял мужчина.

Будто был там всегда, а она только сейчас обрела способность его увидеть.

Высокий – выше любого человека, которого она встречала. Длинный чёрный плащ развевался на ветру, которого не было. Листья вокруг него лежали неподвижно. Утки на пруду замерли. Даже облака остановились в небе.

Всё застыло. Кроме него.

Волосы цвета пепла – не седые, а именно пепельные, как остатки сгоревшего мира – спадали на плечи, обрамляя лицо. Красивое. И пугающее. Потому что в этой красоте не было ничего живого.

Но глаза.

Серебряные. Не серые. Не голубые с оттенком снега. Серебряные. Без зрачков. Без радужки. Светящиеся изнутри, как расплавленный металл. И они смотрели на неё так, будто видели насквозь. Каждую мысль. Каждый страх. Каждую тайну.

Стаканчик с кофе дрогнул в её руках, расплескав несколько капель на джинсы. Она не заметила.

– Нэтали Гейл, – произнёс он.

Голос был низким, густым, почти материальным. Он оседал внутри, как давление, от которого невозможно увернуться. Слова не исчезали – они оставались в груди, тяжёлые и неподвижные.

Он шагнул ближе. Земля под его ногой потемнела. Листья, недавно сорвавшиеся с ветвей, в которых ещё хранилась пульсация лета, свернулись и пожухли – его присутствие высасывало жизнь.

Нэтали попыталась встать. Ноги не слушались.

– Меня зовут Асторон. Старейший из Братьев Совета Семи. Хранитель Клятв…

Он сделал паузу. Серебряные глаза сверлили её.

Воздух стал ещё тяжелее.

– Я – брат по оружию Омена Саара.

Омен. Имя прозвучало, как удар молнии.

– Вы… вы его знаете.

– Знаю? – Уголок губ Асторона дрогнул – почти усмешка, но без тепла. – Я сражался рядом с ним задолго до того, как в твоём мире появились первые письмена. Я был рядом, когда он давал клятву.

Ещё шаг. Трава под его ногами почернела, превратилась в пепел.

– И я пришёл увидеть, кто ты такая, что смогла сломить Хранителя.

Нэтали медленно поставила стаканчик на скамейку. Руки дрожали. Сердце колотилось так яростно, что грозило вырваться из груди. Но она заставила себя встать. Посмотреть ему в глаза.

– Я не ломала его.

Голос дрожал, но она сказала.

– Нет? – Асторон наклонил голову. – Тогда почему он впервые за тысячелетия пропустил созыв Совета?

Шаг ближе.

– Почему равновесие дрожит?

Ещё шаг.

– Почему миры начинают рушиться, смертная?

– Я… не знаю, о чём вы.

– Ложь.

Слово ударило, как пощёчина. Нэтали отшатнулась, спина уперлась в скамейку.

Асторон возвышался над ней – не просто высокий мужчина, а первозданная сила в человеческой форме. Воздух вокруг него сгустился, стал вязким, давящим. Каждый вдох давался с усилием.

– Ты знаешь, кто он. Что он. Ты видела его тьму. Его силу.

Он склонился ближе, и Нэтали почувствовала холод – не обычный, а абсолютный. Температуру, при которой останавливается всё.

– И всё равно ты прикоснулась к нему. Позволила ему связать себя с тобой.

Серебряные глаза заглянули в душу.

– Знаешь ли ты, смертная, какую цену платит вселенная за каждое его отклонение от долга?

Нэтали попыталась отступить. Некуда бежать.

– Я не хотела…

– Но сделала. – Голос стал жёстче стали. – Твоё присутствие в его жизни – трещина в основе мироздания. Слабость. Разлом.

Он выпрямился. Воздух ослаб, но ненамного.

– И если не убрать эту трещину, всё рухнет.

– Что вы хотите?

Асторон смотрел долго. Потом протянул руку.

В воздухе вспыхнуло видение.


Планета. Огромная, красивая – голубая с белыми завитками облаков. Океаны. Континенты. Города, сияющие огнями.

И вдруг – трещина. Тонкая, как волос. Но она росла. Расползалась паутиной, покрывая поверхность. Планета дрожала. Раскалывалась. Континенты раздвигались. Океаны вскипали. Города превращались в пыль.

И люди.

Миллиарды огней – жизни, души, истории – гасли. Один за другим.

Нэтали закрыла рот рукой, к горлу подкатила тошнота.

– Вот что произойдёт, если Омен продолжит выбирать тебя вместо долга, – произнёс Асторон. – Миры погибнут. Не один. Десятки. Сотни.

Видение погасло. Но образ остался – выжжен в сознании.

– Из-за одной смертной женщины, которая не понимает, с чем играет.

Асторон опустил руку.

Нэтали стояла бледная, дрожащая. Слёзы навернулись на глаза, жгли, размывали мир. Но она не позволила им упасть. Сжала кулаки. Вдохнула – резко, болезненно.

– Вы хотите, чтобы я бросила его.

– Я хочу, чтобы ты спасла миры. Включая свой.

Асторон смотрел на неё сверху вниз, ожидая. Она должна сломаться. Заплакать. Упасть на колени. Согласиться. Так поступают смертные. Они слабы. Они всегда выбирают жизнь. Свою жизнь.

Но Нэтали не заплакала.

Она медленно выпрямилась. И посмотрела ему прямо в серебряные глаза.

– Нет.

Асторон замер.

– Что?

– Нет, – повторила Нэтали твёрже. – Я не уйду.

– Ты не понимаешь…

– Я понимаю, – перебила она.

В её голосе впервые прозвучала сталь. Тонкая, но нерушимая.

– Вы говорите о мирах. О балансе. О долге. – Она шагнула вперёд – крошечный шаг, но для неё равнозначный прыжку с обрыва. – Но знаете, что я вижу?

Асторон молчал. На его лице мелькнуло что-то похожее на изумление.

– Я вижу, что вы боитесь.

– Я не боюсь ничего.

– Боитесь. – Ещё шаг. Руки дрожали, но она сжала их в кулаки. – Вы боитесь, что Омен выберет жить вместо того, чтобы существовать. Что он почувствует себя не оружием, а человеком.

Она подняла подбородок.

– И если он это сделает, что это скажет о вас? О вашем Совете? О том, сколько тысячелетий вы провели, запирая себя в долге, не позволяя себе чувствовать? Любить?

– Замолчи, – сказал Асторон, сдвинув брови.

Но в голосе впервые прозвучало что-то, кроме холода. Трещина.

– Нет. – Нэтали смотрела на него, не отводя взгляда. – Вы пришли сюда запугать меня. Сломить. Заставить уйти. Показали мне умирающие миры, чтобы я почувствовала себя виноватой. Чтобы я поверила, что моя любовь – это преступление.

Слёзы снова навернулись, но теперь они были другими. Не от страха. От ярости.

– Но знаете что?.. Я люблю его.

Она сглотнула, чувствуя, как пересохло горло.

– И даже если вы можете стереть меня в пыль… это ничего не изменит. Я всё равно скажу «нет».

Шагнула ещё ближе – безумно близко.

– И если мир рухнет из-за этого, то пусть. Потому что мир, в котором нельзя любить, не стоит спасения.

Тишина.

Асторон смотрел на неё – и в серебряных глазах блеснуло то, чего не было тысячу лет. Удивление. А затем – нечто ещё более редкое. Уважение.

Некоторое время он молчал. Просто стоял, глядя на эту хрупкую, дрожащую смертную женщину, бросившую вызов богу. Потом медленно отступил на шаг.

Давление в воздухе ослабло. Дышать стало легче. Трава под его ногами перестала чернеть.

– Ты смертная. Ничто для вселенной.

– Может быть, – согласилась Нэтали.

Голос дрожал, но не ломался.

– Но я его. И он мой.

Она с трудом выдержала его взгляд.

– Вы можете уничтожить меня. Но это ничего не изменит.

Асторон изучал её по-новому. Не как помеху. Не как угрозу. Как равную.

Потом медленно – очень медленно – его губы дрогнули. Почти улыбка.

– Ты либо безумна, либо храбрее большинства воинов, что я знал за все эти тысячелетия.

– Может, и то, и другое, – выдохнула Нэтали.

И теперь уголок его рта точно изогнулся – мимолётная улыбка. Тень улыбки. Но она была.

– Омен выбрал хорошо. Лучше, чем я думал.

Нэтали моргнула:

– Что?..

Асторон шагнул назад, и тьма вокруг него начала рассеиваться.

– Я пришёл увидеть, кто ты. Испытать тебя. Понять, достойна ли того, что Омен поставил на карту.

Он наклонил голову в знак уважения – древний жест, которым боги приветствовали равных.

– Немногие смертные выдержали бы взгляд Совета. Ещё меньше осмелились бы сказать «нет».

– Вы… испытывали меня?

– Да. – Фигура истаивала, как туман под солнцем. – И ты прошла, Нэтали Гейл.

Он почти исчез, но голос всё ещё звучал:

– Скажи Омену, что Асторон не его враг. Я стою на его стороне. Как всегда стоял.

Последние слова долетели эхом:

– Но Совет расколот. И Мордаг не остановится. Он придёт за тобой. И в отличие от меня, он будет безжалостен.

Пауза.

– Будь осторожна, Нэтали Гейл. Ты вступила в войну, которая старше твоего мира. И эта война только начинается.

И он исчез.

Полностью.

Мир ожил. Давление пропало. Утки на пруду снова заплавали. Облака поплыли по небу. Листья зашуршали под ногами прохожих.

Нэтали рухнула на скамейку, тяжело дыша. Руки дрожали так сильно, что она едва могла их контролировать. Сердце колотилось. Во рту пересохло.

Я только что спорила с богом. Я сказала «нет» существу, которое могло стереть меня одним взглядом.

И самое страшное – она не жалела. Потому что каждое слово было правдой. Она любила Омена. И не откажется от него. Даже если мир рухнет. Даже если придёт этот Мордаг. Даже если придётся умереть.

Я не отступлю.

Нэтали медленно подняла стаканчик с остывшим кофе и сделала глоток. Горький. Холодный. Но в этой горечи было что-то успокаивающее. Что-то реальное.

И, кажется, пути назад уже нет.


Вечером, когда Омен пришёл, она рассказала всё. Каждое слово.

Он слушал молча, стоя у окна её квартиры. Лицо становилось всё более каменным. Челюсть сжималась.

Когда она закончила, он закрыл глаза и медленно выдохнул.

– Асторон, – прошептал он, и в голосе прозвучало столько оттенков. Облегчение. Благодарность. Страх. – Я не думал, что он придёт так быстро.

– Он сказал, что на твоей стороне.

Омен открыл глаза, повернулся к ней. В его взгляде плясали тени – древние, глубокие.

– Асторон всегда был на моей стороне. Даже когда не должен был. – Он подошёл, сел рядом.

Он взял её руку, переплёл их пальцы.

– Если он сказал, что ты прошла испытание, значит, он видит в тебе то, что вижу я.

– А что ты видишь?

Омен посмотрел ей в глаза – и в его взгляде была вся нежность мира.

– Свет.

Он поцеловал её руку нежно.

– Но он сказал правду, Нэтали. Совет расколот. И Мордаг…

Голос оборвался.

– Кто он?

Омен молчал долго. Потом встал, прошёлся по комнате.

– Мордаг – это воплощение войны. Амбиций. Разрушения. Один из сильнейших.

Он остановился, глядя в окно на ночной город.

– Он всегда считал, что моё место должно принадлежать ему.

– И теперь он видит шанс, – закончила Нэтали.


Храм Совета. Та же ночь.

Мордаг стоял в опустевшем зале, глядя на пустое кресло Омена. Факелы отбрасывали длинные тени на стены, заставляя руны на столе пульсировать тревожным красным светом.

– Асторон защитил её, – произнёс он вслух, обращаясь вникуда. – Назвал достойной.

Он усмехнулся – звук, от которого, казалось, содрогнулись даже камни.

– Тогда пусть увидит, что бывает, когда смертная решает стать равной богам.

Мордаг поднял руку, и тьма в зале сгустилась – живая, извивающаяся, голодная. Из теней начали проступать фигуры. Закованные в чёрные доспехи, без лиц, без имён – живое оружие.

– Готовьтесь, – произнёс Мордаг, и голос прогремел ядовитым торжеством. – Мы идём на Землю.

Охота началась.

## Глава 18


Второй


«Зависть – это не эмоция.

Это огонь, который пожирает изнутри, пока не останется ничего, кроме пепла и ярости.

Это яд, что превращает величие в безумие.

Это тень, что следует за каждым, кто ей поддаётся».

Мир Семи Солнц. Покои Мордага.

Он стоял перед зеркалом из чёрного обсидиана – не просто камня, а застывшего крика вселенной, в котором отражалась не его внешность, а бесконечная тьма между мирами.

Высокий. Широкоплечий, словно сама гора обрела плоть. Кожа цвета обожжённой бронзы – каждый шрам был историей павшей цивилизации. Волосы – длинные, чёрные с красными прожилками, словно пропитанные кровью забытых богов. Глаза горели алым пламенем, в котором плясали тени тысячелетних войн и отражались лица тех, кто посмел встать на его пути.

Мордаг – Воплощение Войны, Разрушения и Ярости.

Один из Семи Хранителей.

Сильнейший воин во всех измерениях.

Но всегда – второй.

Всегда в тени его.

Воздух в покоях был тяжёлым, раскалённым, пропитанным яростью хозяина. Мордаг провёл ладонью по зеркалу, и его пальцы оставили светящиеся борозды. Поверхность зарябила, затрещала, и из глубины хлынули воспоминания – острые, как осколки разбитого стекла.


Тысяча лет назад. Мир Огненных Цепей.

Два воина стояли на поле битвы среди сотен тысяч павших врагов.

Земля дымилась. Небо было разорвано в клочья – сквозь трещины в реальности просачивался первозданный хаос, и воздух горел от одного прикосновения. Тела Теневых Титанов лежали горами – существа ростом с небоскрёбы, каждое из которых могло расколоть континент одним ударом. Их чёрная кровь растекалась озёрами, шипела, выжигая землю.

Мордаг стоял в эпицентре резни.

Весь в крови – своей и чужой. С разбитым щитом, который всё ещё дымился от последнего удара. Тяжело дышащий, каждый вдох отдавался болью в рёбрах. Он только что уничтожил армию в одиночку. Один против легиона.

Он победил.

Это должно было стать его триумфом. Его величайшим часом. Моментом, когда весь Совет признает: Мордаг – сильнейший.

Но рядом стоял Омен Саар.

Не запыхавшийся. Не раненый. Даже не вспотевший. Чистый, словно не сражался вовсе, а просто материализовался из воздуха. Безупречен. В руке – меч из чистого света, не покрытый кровью, потому что его враги не умирали. Они просто переставали существовать.

Стирались из реальности, как ошибка, исправленная рукой бога.

– Хорошая работа, Мордаг, – сказал Омен, глядя на поле. Голос спокойный, почти тёплый. – Ты спас этот мир.

В груди Мордага что-то сжалось.

– Мы оба спасли, – огрызнулся он, и кровь брызнула из губ.

– Ты сражался. Я завершил. – Омен повернулся к нему, и в глазах не было злобы. Не было триумфа. Только констатация факта, холодная, как смерть вселенной. – Так всегда было, Мордаг. Так всегда будет.

Мордаг почувствовал, как ярость поднимается из самой глубины его существа – не просто гнев, а нечто первозданное, рождённое вместе с первыми звёздами. Он сжал кулаки так, что кости заскрипели.

– Однажды я докажу, что я сильнее, – прорычал он, и голос был как раскат грома. – Сильнее тебя. Сильнее всех.

Омен посмотрел на него долго. Слишком долго. В этом взгляде было понимание, которое Мордаг ненавидел больше всего. Потом Омен тихо сказал:

– Сила – не в том, чтобы быть сильнейшим, брат. Сила – в том, чтобы знать, когда остановиться.

И ушёл.

Просто развернулся и пошёл сквозь поле трупов, не оглядываясь.

Оставив Мордага стоять среди гор поверженных врагов, сжимающим рукоять меча так яростно, что металл – выкованный в сердце нейтронной звезды – треснул, как гнилая ветка.


Зеркало дрогнуло. Изображение размылось, словно кто-то провёл по нему окровавленными пальцами. Потом показало другое воспоминание – ещё более болезненное.

Пятьсот лет назад. Совет Семи.

Голосование за Верховного Хранителя.

Зал Совета был огромным, окружённый стенами из застывшего времени. За круглым столом сидели Семь: величайшие существа мироздания, каждое из которых могло переписать законы физики усилием воли.

Мордаг стоял перед ними, уверенный в победе.

Он провёл три столетия, доказывая свою силу. Сокрушил больше врагов, чем все остальные Хранители вместе взятые. Спас больше миров. Погасил больше войн.

Он заслужил этот титул.

Он выстрадал его кровью, болью и яростью сражений.

– Все за Мордага? – спросил Асторон, его голос звучал, как эхо.

Три руки поднялись. Медленно. Неуверенно.

Тишина натянулась, как струна перед разрывом.

– Все за Омена?

Четыре.

Снова.

Каждый раз выбирают его.

Мордаг смотрел на поднятые руки, и в его груди что-то сломалось. Не метафорически – он почувствовал это физически. Треск. Словно внутри его сущности что-то раскололось пополам и больше никогда не срастётся.

– Почему? – выдохнул он, глядя на Асторона. Голос дрожал. – Почему он? Я сильнее. Я быстрее. Я уничтожил больше врагов, чем любой из вас видел за всю вечность!

– Потому что Омен понимает равновесие, – ответил Асторон спокойно, и в этом спокойствии была жестокость. – Ты понимаешь только силу.

– Сила – это всё! – взревел Мордаг, и воздух задрожал от мощи его голоса.

– Нет. – Омен встал, и всё успокоилось. – Сила – это инструмент. Равновесие – это цель. Ты путаешь одно с другим, Мордаг. Ты всегда путал.

Мордаг шагнул к нему, глаза полыхали красным пламенем:

– Я сильнее тебя. Я всегда был сильнее. В честном бою я разорву тебя на части!

– Может быть, – согласился Омен, и в голосе не было ни тени сомнения. – Но быть сильнейшим не значит быть правым.

– Однажды, – прошипел Мордаг, наклоняясь так близко, что их лица были в дюйме друг от друга, – ты пожалеешь об этих словах. Однажды я докажу, что твоё драгоценное равновесие – ложь. И Совет увидит, что я был прав.

Омен посмотрел на него долго. Потом на его лице появилось выражение, которое Мордаг возненавидел больше всего на свете.

Жалость.

Не презрение. Не гнев. Не страх.

Жалость.

Словно Мордаг был ребёнком, который не понимает, как устроен мир.

И это было хуже любого оскорбления. Хуже любой раны. Хуже тысячи поражений.


Зеркало потемнело, образ растворился. Мордаг отвернулся, сжав челюсти так, что зубы заскрипели. По венам текла лава. Мышцы напряглись, готовые разорвать всё вокруг.

Всегда второй. Всегда в тени.

Сильнейший воин Совета – но не Верховный.

Потому что Омен «понимает равновесие». Потому что Омен «знает, когда остановиться». Потому что Омен – идеален.

Он провёл рукой по столу, и на поверхности вспыхнули карты миров – десятки, сотни, тысячи мерцающих точек. Все под защитой Совета. Все под властью Омена. Каждая – напоминание о том, кто главный.

– Но теперь, – прошептал Мордаг, и в голосе была ядовитая, торжествующая радость, – у тебя есть слабость.

Он щёлкнул пальцами, и в воздухе возникло изображение.

Нэтали Гейл. Идёт по улице с кофе в руках, телефон у уха. Смеётся над чем-то. Обычная. Смертная. Хрупкая, как бабочка под сапогом исполина.

Его слабость. Трещина в идеальной броне.

– Ты всегда был безупречен, Омен, – сказал Мордаг, обращаясь к пустоте. – Холоден. Рационален. Неуязвим. Поэтому Совет выбрал тебя. Поэтому ты всегда был сильнее меня.

Он наклонился к изображению, и огонь в глазах разгорелся еще ярче.

– Но теперь ты полюбил. И любовь – это цепь, которую я использую, чтобы ею же тебя задушить.

Улыбка растянула его губы – холодная, жестокая, полная тёмного восторга.

– И когда ты сломаешься, весь Совет увидит правду: ты не бог. Ты слаб. Как и все, кто позволяет себе любить.

Он прошептал её имя – и в этом шёпоте звучал приговор всему, чем Омен дорожил.

В улыбке Мордага не было радости – только холодная уверенность того, кто знает: сломать можно не тело, а веру.


Земля. Ночь. Квартира Нэтали.

Она спала, обнимая его подушку, пропитанную запахом сандала и грозы.

Омен ушёл час назад – стабилизация разлома, какие-то петли, рутина. Обещал вернуться к утру. Поцеловал в лоб, накрыл одеялом, сказал «жди меня». И она ждала – даже во сне.

Квартира была тихой. Только гул города за окном – машины, далёкие сирены, голоса пьяных студентов. Нормальная ночь. Безопасная.

Обманчиво.

Вдоруг воздух дрогнул, стал холоднее. Темнота сгустилась в углу комнаты – из неё вышли они. Двенадцать Теней. Бесшумные, как кошмар. Безжалостные, как смерть. Реальные, как боль.

Нэтали проснулась от холода – резкого, пронизывающего до костей. Того, что не имеет ничего общего с температурой. Холода отсутствия.

Открыла глаза и увидела их. Они стояли вокруг кровати кольцом. Красные глаза горят в темноте. Тела текут, дрожат, словно не до конца материализовались в этой реальности.

Нет. Это сон. Это должен быть сон.

Она попыталась пошевелиться. Крикнуть. Убежать. Но тело не слушалось.

Открыла рот, чтобы крикнуть…

Одна из Теней взмахнула рукой, и звук умер в горле. Просто исчез. Воздух сгустился, придавил её к кровати. Тело окаменело – руки, ноги, даже пальцы. Ничего не слушалось. Только сердце билось – бешено, отчаянно, как птица в клетке.

Ужас сжал горло.

Омен, – думала она, пытаясь дышать сквозь панику. – Помоги!

Но он был слишком далеко. В другом мире. В другом измерении.

Одна Тень наклонилась над ней – плавно, неестественно, словно у существа не было костей. Голос прозвучал не в ушах, а в голове – царапающий, ледяной:

«Наш господин хочет видеть тебя, смертная».

Нет, нет, нет.

Нэтали попыталась пошевелиться, кричать, бороться. Но тело было предательски каменным. Только слёзы текли по щекам – горячие, бессильные.

Омен

Тень коснулась её лба когтем – холодным, острым, как льдинка в сердце и мир погрузился во тьму.

А где-то в бездне между мирами Мордаг улыбнулся. Медленно. С тем особым выражением, в котором уже не было эмоции – только предвкушение неизбежного.

## Глава 19

Мир временных петель

«Время – не река, а океан с разными глубинами. Одни тонут в секундах – другие проживают века в одном мгновении».


Есть места, где само время сходит с ума. Где прошлое не уходит, а повторяется, пока не истлеет в собственном пламени.

И даже боги там могут потеряться.


Мир временных петель был не местом – он был ошибкой. Фрагментом реальности, вывернутым наизнанку. Здесь время кружилось, как бешеное животное, рвущее собственный хвост в попытке освободиться от боли, которую само же и создавало.

Омен Саар стоял на краю скалы из чёрного базальта, глядя в бездну, где кипела лава. Но текла она неправильно – то вспыхивала ярче, будто кто-то прибавил контрастность в самой картинке реальности, то тускнела до тлеющих углей, то и вовсе текла вспять, поднимаясь по склонам против всех законов физики. Это было похоже на плёнку, которую перематывают туда-сюда, не в силах найти нужный кадр, застревая в одном и том же мгновении снова и снова.

С каждым повтором пейзаж менялся едва заметно, но менялся: камень раскалывался в другом месте, дым поворачивал против ветра, эхо задерживалось на долю секунды дольше или короче, звёзды в небе мигали, гасли, загорались снова в другой конфигурации. Омен чувствовал, как сама ткань времени дрожит под ногами – не физически, а на том уровне, где материя встречается с концепцией, где законы перестают быть законами и становятся лишь предположениями.

Мир дышал рваными вдохами, не зная, когда наступит конец фразы, не помня, где был её начало.

Омен закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на единственном, что ещё держало его в здравом уме. Он чувствовал Нэтали где-то далеко – слабый, тёплый пульс на самой границе восприятия, как далёкий маяк в шторм. «Я вернусь», – обещал он пустоте, зная, что она не услышит, но надеясь, что сама мысль как-то дотянется через миры.

Пустота не отвечала. Только шипение лавы – повторяющееся, зацикленное, как заевшая пластинка. И гул вечности, что пел одну и ту же ноту миллион лет подряд, не зная усталости и покоя.

Омен открыл глаза и шагнул в петлю.

Под ногами треснула порода, и из трещины вырвался жар – не просто горячий, а древний, обжигающий даже кожу Хранителя, того, кто выдерживал температуры умирающих солнц. Запах серы бил в нос так сильно, что глаза слезились. Дым поднимался спиралями, скручивался в идеальные кольца, похожие на символ бесконечности, и исчезал в никуда.

Перед ним поднималась башня – не построенная руками или магией, а выросшая из самой земли, как гигантский окаменевший крик боли. Вся в трещинах, из которых сочилась лава, как кровь из свежих ран, вся опутанная тропами света, что пробегали по её поверхности снизу вверх и сверху вниз одновременно, создавая головокружительную иллюзию движения, которая не двигалась. На вершине башни пульсировала петля – клубок света и тьмы размером с небольшое солнце, где прошлое, настоящее и будущее переплетались в безумии, не в силах разделиться, не помня, как это делается.

Омен поднял руку, и пространство вокруг него затянулось рябью, как воздух над костром в жаркий полдень. В этой ряби он увидел себя – десятки, сотни, тысячи версий самого себя, каждая в своём моменте времени, каждая в своей вариации реальности. Один Омен стоял по колено в пепле, глядя на мёртвое небо с выражением абсолютного поражения. Другой падал в лаву, крича беззвучно, руки протянуты к небу, что не могло его спасти. Третий держал в руках что-то тёмное и пульсирующее – сердце мира или проклятие, он не мог понять. Четвёртый уходил прочь, сломленный, плечи опущены, не справившись с задачей. Пятый стоял на вершине башни и смотрел вниз на собственное мёртвое тело с любопытством, лишённым всякого ужаса.

Это были все ошибки, которые уже были совершены в других временных линиях, и те, что ещё будут совершены, если он не сделает всё правильно именно сейчас. Мир петель показывал не просто время – он показывал все исходы одновременно, где Омен Саар приходил сюда, и почти во всех них он проигрывал. Почти во всех он становился ещё одной тенью, застрявшей в этом проклятом месте навечно.

Омен сжал кулаки, чувствуя, как по венам течёт холод решимости. Он не мог позволить себе стать ещё одной неудачной версией. Слишком многое было на кону. Слишком многие зависели от него. Она зависела от него.

Он шагнул к башне, и мир вокруг содрогнулся, будто сама реальность пыталась оттолкнуть его, предупредить, что дальше будет только хуже. Но Омен не остановился. Потому что где-то там, за пределами этого безумного мира, Нэтали ждала его возвращения. И он не мог, не имел права её подвести.

Башня встретила его гулом, который был не столько звуком, сколько давлением на барабанные перепонки, на сознание, на саму душу. Каждая ступень отзывалась эхом, которое не исчезало, как положено, а множилось в геометрической прогрессии. Один шаг – одно эхо. Второй шаг – десять эхо. Третий – сотня. К тому моменту, как он поднялся на десятую ступень, звук стал оглушительным, будто тысячи Оменов шагали за ним по пятам – армия призраков, созданная самим временем из его же собственных движений.

На стенах были нарисованы круги – символы петель, древние руны, которые даже Совет Семи предпочитал не использовать. Каждый круг был повтором одного-единственного мгновения, обречённого проживать себя снова и снова, не зная покоя, не зная конца, не зная даже, что конец вообще возможен.

Омен поднимался выше, и с каждым шагом дышать становилось всё труднее, будто он вдыхал не кислород, а само время – вязкое, густое, наполненное осколками прошлого и будущего. Он чувствовал, как сознание начинает плыть, как мысли становятся вязкими и медленными, как сама идентичность начинает размываться на краях.

Он остановился, прижав ладонь к стене, пытаясь собраться. Перед ним, прямо посреди лестницы, висел разлом во времени – не в пространстве, именно во времени, и Омен видел, как лава внизу течёт вперёд, останавливается, течёт назад, снова вперёд, но уже по другому пути. Камни рушились, замирали в воздухе, собирались обратно, как перемотанное видео. Молния ударяла в одно и то же место раз за разом, тысячу раз подряд, не уставая быть молнией, не задаваясь вопросом, зачем она это делает.

Мир замкнулся в себе, понял Омен с нарастающим ужасом. И в этом цикле застряли он. Хранитель сжал зубы и пошёл дальше. Он не мог позволить этому месту сломать себя. Не мог позволить отчаянию взять верх. Потому что если он сломается здесь, то энергия петли вырвется наружу, распространится на другие миры, дотянется до Земли, до неё, и тогда Нэтали будет обречена на ту же участь – повторять одно мгновение вечно, застрять в петле, из которой нет выхода.

Эта мысль отрезвила его лучше любого заклинания. Он закрыл глаза, углубляясь в чувствование, протягивая своё сознание во все стороны, ощупывая пространство, как слепец ощупывает стены незнакомой комнаты. Ему нужно было найти ядро петли – точку, где время впервые начало сходить с ума, где реальность согнулась под невыносимой тяжестью и сломалась, породив это безумие.

И он нашёл. Глубоко под землёй, там, где корни башни уходили в саму мануфактуру мира, пульсировал источник всего этого хаоса.

Омен чувствовал, как сознание начинает плыть по-настоящему. Он слышал крики – голоса своих врагов, которых он победил тысячи лет назад, голоса союзников, погибших в давно забытых битвах, голоса братьев Совета, зовущих его на помощь из мест, где помощь уже не нужна. И среди всего этого хаоса он услышал её голос.

«Омен… ты меня слышишь?..»

Он замер, и сердце ударило так сильно, что на мгновение заглушило весь остальной шум. Голос был настолько живым, настолько реальным, что он на секунду забыл, где находится, забыл про петлю, забыл про опасность.

– Нэтали? – позвал он, оборачиваясь, но вокруг была только пустота и эхо его собственного голоса, многократно умноженное временем.

«…ты слишком далеко…»

Голос звучал откуда-то сверху, или снизу, или изнутри его самого, он не мог понять. Омен сделал шаг вперёд, протягивая руку, пытаясь нащупать источник звука, и в тот же момент воздух рванулся назад, затягивая его в воронку. Петля. Он попался в ловушку, как глупый смертный, забывший, что в этом месте нельзя доверять ничему, даже самым дорогим голосам.

Всё начало повторяться. Он снова стоял на скале, глядя на лаву, и башня дрожала вдалеке, и воздух горел тем же самым огнём. Омен понял, что произошло, и холод ужаса пронзил его насквозь.

– Нет, – выдохнул он, хватаясь за голову, пытаясь удержать хоть какую-то нить реальности. – Я уже здесь был. Это уже было! Я помню!

Но память не помогала. Он попытался шагнуть вперёд – оказался у подножия горы снова. Попытался остановить время, призвав всю свою силу Хранителя – и время только ускорилось, завертелось быстрее, как карусель, сорвавшаяся с креплений и несущаяся к неизбежной катастрофе.

Каждое его действие перетекало в исходное состояние. Он был пленником, и впервые за тысячелетия Омен Саар почувствовал настоящую беспомощность.

Прошли часы. Или дни. Или века. Омен больше не знал, и это было хуже всего – потеря счёта времени, потеря понимания, где начало, а где конец. Он шёл по башне снова и снова, поднимался по ступеням, видел собственные отражения в стенах, слышал шёпот: «Омен Саар… Хранитель Баланса… ты ошибся… ты не выберешься… это уже было… это будет всегда…»

Иногда он видел, как сам стоит по другую сторону реки лавы и смотрит на себя с жалостью в глазах, и его губы беззвучно формировали слова: «Ты не выберешься. Никто не выбирается».

Иногда ему казалось, что он умирает – падает, горит, тонет в лаве, задыхается в пепле. А потом осознание, что всё это уже было, что он умирал здесь тысячу раз и будет умирать вечно, без конца, без надежды.

Но затем, сквозь рёв петли, сквозь гул бесконечных повторений, он услышал её голос снова. На этот раз не иллюзию, не ловушку времени – реальный голос, пробившийся сквозь границы миров.

«Омен… помоги…»

Слабый. Испуганный. Зовущий. И что-то внутри него проснулось – не надежда, нет, надежда давно выгорела в циклах повторений. Это была ярость. Ярость отчаяния, ярость любви, ярость того, кто не может позволить себе сдаться, потому что есть кто-то, кто ждёт его возвращения.

«Я не останусь здесь», – прорычал Омен сквозь зубы, останавливаясь посреди очередного цикла.

Он поднял обе руки и потянул – не пространство, не время, а саму суть петли. Мир завыл, как раненый зверь, башня затряслась, лава взметнулась вверх гигантскими гейзерами. Омен чувствовал, как кожа трескается от перенапряжения, как кровь стекает по рукам, оставляя дымящиеся следы на камне, как сила покидает тело, выжигаемая изнутри. Но он не остановился. Не мог остановиться.

– Хватит! – крикнул он, и его голос прогремел эхом через все циклы сразу, через все версии реальности, через все временные линии.