Константин Терещенко
Семь шагов до смерти

Глава 1

ГЛАВА 1

I. ПРОЩАЙ, АКАДЕМИЯ

Солнце над Академией палило так нещадно, что долгожданное торжество хотелось закончить быстрее, чем оно началось, но разве этот зной помеха такому событию? В рядах выпускников стояли юноши самых разных сословий, но среди сотен лиц выделялся острый, почти отрешенный взгляд Рейна. Он замер в шеренге лучших курсантов, чьи мундиры ещё хранили запах портновского мела и не знали грязи окопов. Словно дергая за ниточки, как кукловоды, офицеры вызывали к себе юношей; дослушав клятву, отрезали невидимую нить, отпуская молодых офицеров.

– К торжественному маршу! – команда давала понять, что церемония подходит к концу. Из года в год мимо командующего проходят парадные строи выпускников. Что у них на уме в этот момент? Радость, печаль или гордость? Выпускников других академий приезжали поддержать родные, друзья, обычные зеваки тоже приходили посмотреть, но здесь все закрыто: без празднеств и зрителей, живут совсем другие люди.

Получив первые офицерские знаки отличия, вчерашние курсанты рассыпались по плацу, словно потревоженные муравьи. Казарма гудела: кто-то бежал оформлять бумаги в штаб, кто-то прощался у главного входа, где младшекурсники с неприкрытой завистью наблюдали за счастливчиками. Еще одна огромная семья перестает существовать, разбиваясь на острые осколки, умевшие ранить даже самые грубые руки; судьбоносный ветер раскинет осколки по нужным местам – туда, где каждый из них точно ранит сильнее.

Рейн неспешно вышел из корпуса. По дороге, встретив бывших сокурсников, переглянулись, кивнули – слова были излишни. Прощались вчерашним вечером: каждый сказал слово, кто-то клялся, что не забудет. У ворот его ждал Лин – товарищ по курсу, высокий, плечистый парень из небогатого, но честного дома. Лин не был рожден для тонкой игры разведки; шпионаж и маскировка давались ему с трудом, а душа его была слишком проста для интриг. Но именно его преданность и прямота служили Рейну опорой все эти годы.

– Ну, вот и всё, – Лин тяжело вздохнул, одергивая новенький китель. – В следующий раз наши фамилии прозвучат вместе разве что в сводках потерь Совета Семи. Поздравляю, Рейн. Ты, как всегда, лучший.

– Не будь таким пессимистом. Не ты ли мне все уши прожужжал, что однажды ты возглавишь Совет!

– Тебя направили в тыловое обеспечение Южного Фронта? – Лин проигнорировал колкость.

– К счастью, да. Там тише, меньше политики, – Лин оглянулся на высокие стены Академии и улыбнулся дозорному. – Я понимаю, что место службы не выбирают, но мой тебе совет, Рейн: просись в тыл!

– Поживем – увидим.

– Кстати, и куда ты сейчас?

– Домой, – тихо ответил Рейн. – Поеду к матери. В последний её визит мне показалось, что она гаснет. Смерть отца подкосила её сильнее, чем она показывает. К тому же нужно увидеть сестер. Они, наверное, уже совсем взрослые.

– И правда… Сколько им сейчас?

– По двенадцать.

– Уже невесты, – усмехнулся Лин.

– Взрослые девочки… – эхом отозвался Рейн. – Меня распределят в ближайшие дни, и я не знаю, как их оставлю. Мама жила ожиданием моего возвращения.

– Война ещё сведет нас, друг мой, я уверен, – Лин протянул широкую ладонь.

– Пусть так и будет!

Они обменялись крепким рукопожатием. Рейн закинул на плечо тощий вещевой мешок и шагнул за ворота. Позади остались муштра и звон команд. Впереди ждал родной город, где цвели сады, играла музыка, а политика и ложь убивали быстрее острого клинка.

– Четыре года меня не было там, я даже не похоронил отца, не смог, нельзя.

Так уж было заведено там: ни одна причина не давала права покидать Академию; расшатывать и так уже неустойчивое сознание курсантов могли только офицеры академии – никто и ничто иное.

II. ДОМОЙ

Стоило воротам закрыться за спиной, как Рейн почувствовал: броня дисциплины спала, но напряжение никуда не делось.

– Даже воздух другой, – прошептал Рейн. Томным взглядом обернувшись, он еще раз оглядел уже отдаленные стены Академии, двух сержантов, вернувшихся с отрядом сменившегося караула.

– Прощай.

Дорога домой была недолгой, но тягостной. На окраине тракта он приметил старую колымагу с усталой лошадью в упряжке.

– Прошу прощения, до Норвуда сколько? – окликнул он возницу.

Одернувшись и мотая головой то вправо, то влево, старик искал нарушителя своего сна.

– В Норвуд? – седой оценивающе оглянул мундир. – Двадцать тронтов, и запрыгивай.

Довольствие в Академии за отличную успеваемость было 100 тронтов (стандартное – 40 в месяц). Рейн никогда не тратил деньги понапрасну, зная, что впереди еще возвращение домой и непонятно, какие затраты будут нужны.

– Парень, да ты, я посмотрю, из богатых? Чего ж тогда карету не подогнал? – хмыкнул извозчик, увидев, как легко курсант полез за кошельком.

– Сомневаюсь, что здесь когда-либо ступала нога богатого человека. Это сбережения из Академии. Вот, держи твои двадцать и еще двадцать сверху – на корм лошадке. Больно смотреть на животину.

Извозчик изумленно кивнул, торопливо пряча монеты, и махнул рукой:

– Залезай, командир!

Спустя пару часов показались высокие шпили города. Уже у самых ворот через мост город встретил душным, сладким воздухом, пропитанным ароматом роз и дорогой выпечки. Стража быстро досмотрела мешок и приписную грамоту. Тяжелый механизм ворот неторопливо открыл мне город. В отличие от Академии, здесь доминировала музыка: живые, радостные мотивы доносились из каждой таверны. Рынок кипел жизнью: шелка, золото, смех, глашатай, доносивший какие-то новости – всё это казалось насмешкой над войной, которая перемалывала людей в тысяче миль отсюда.

Рейн быстрым шагом направился к окраине, избегая центральных проспектов. Ему было физически неприятно видеть эти сытые лица – тех, кто наслаждается роскошью, пока его сокурсники едут умирать. Его военный мешок, лёгкий и пыльный, казался единственной честной вещью в этом городе, полном шёлковой лжи.

У родного порога его встретила тишина. Ветхий домишко, стоявший на самом краю улицы. Бревна как атланты из почерневшего лиственного леса, на чьих плечах замерзла история нашей семьи. Сад, когда-то утопавший в ухоженных цветах небывалой красоты, теперь выглядел запущенным.

– Рейн! – раздался звонкий крик.

Две худенькие девочки, Кира и Эли, бросились ему навстречу. Их объятия стали тем ударом реальности, которого он подсознательно боялся. Прижимая их к себе, он чувствовал, какие они хрупкие – словно пара ласточек врезалась к нему в грудь. В дверном проеме появилась мать. Она не плакала. Просто стояла, опираясь о косяк.

– Рейн… – выдохнула она. Имя прозвучало как стон облегчения.

Она казалась пугающе прозрачной. В глазах, когда-то полных огня, теперь читалась лишь истощающая нежность. «Она гаснет», – вспомнил он свои слова Лину. Это была не болезнь тела, а медленная эрозия души от горя и нужды. Вечер прошел в тихом тепле. Он слушал щебетание сестер, стараясь запомнить каждую деталь этого хрупкого мира, который ему предстояло защищать.

III. ВСТРЕЧА

На следующий день уже за полдень Рейн отправился в центр, чтобы подать документы в городской Военный совет. Ему требовалось официальное распределение. Шагая по бульвару, где днём прогуливалась знать, Рейн отбрасывал все мысли о чем-либо. Офицерский мундир привлекал взгляды – любопытные, но лишенные уважения.

Рейн стоял у здания Совета, поправляя перчатку, когда увидел Её. Она выходила из ювелирной лавки в сопровождении двух дам в тяжелых, богатых платьях. Девушка была не просто красива – она казалась неприступной. Волосы цвета воронова крыла, изящная шея, осанка… Она была из тех, кто пьянит без вина и светит ярче звезд.

– Кто же ты такая? – едва слышно прошептал Рейн. Пытаясь отдернуть взгляд и надеть наконец перчатку, он чувствовал, что внимание все же возвращается к ней.

В её глазах не было ни кокетства, ни высокомерия. Была лишь скука – та глубокая скука человека, которому доступно всё, но не интересно ничего. Её внимание скользнуло по нему, оглядев всего на долю секунды, но в её холодном взоре что-то зацепилось. Возможно, её привлек его меланхоличный и непривычно острый взгляд. Неужели за столь долгий срок внутри пробудились настоящие эмоции? А быть может, ей просто показалось.

Рейн замер, прикованный к месту. Сердце заколотилось с безумной силой. Это было не просто восхищение красотой, он чувствовал осознание опасности. Лучший выпускник разведакадемии потерял бдительность в самом опасном месте – в собственной душе.

Забыв о перчатке и сделав шаг в её сторону, движимый безумным порывом узнать имя, он замер, когда одна из спутниц склонилась к девушке и что-то почтительно прошептала ей на ухо. Барышня легко кивнула, отвернулась и, сев в роскошную карету, уехала прочь. Рейн остался стоять посреди шумного бульвара, ощущая себя абсолютно потерянным.