# Сигнал из леса

Анна Костарева

Он служит в глухой тайге, где тишина громче любого взрыва. Она работает в стеклянных небоскрёбах мегаполиса, где огни городов гасят звёзды. Их миры разделяют сотни километров, армия и кодекс чести.

Один случайный клик на сайте меняет всё. Белый кот Леон, чья жизнь это приказы, камуфляж и звёзды над палаткой, и рыжая кошечка Мурзалетта, уставшая от одиночества в каменных джунглях, начинают переписку. Сначала – из вежливости, потом – из интереса, а затем уже потому, что не могут остановиться.

Эта история – о том, как любовь находит дорогу даже там, где нет сети. О том, как самый важный приказ может звучать как «Береги себя». И о том, что иногда самая прочная связь рождается из слов, отправленных в пустоту с одной лишь надеждой: «Услышит. Поймёт. Ответит».

«Сигнал из леса“» – нежная, трогательная и местами смешная история о двух одиночествах, нашедших друг друга в цифровом эфире, и о мужестве, которое нужно, чтобы сохранить эту хрупкую связь в реальном мире.

## Глава 1

ГРОМКАЯ ТИШИНА

Вечер в городе всегда начинался одинаково: последний гулкий стук клавиатуры, щелчок выключателя монитора и тишина, которая наступала слишком внезапно. Мурзалетта откинулась на спинку офисного кресла, дав усталости растечься по телу. За окном двадцатого этажа мегаполис зажигал свои ночные огни – холодные, равнодушные, бесконечно далекие. Где-то там внизу шумела жизнь: смеялись пары, спешили счастливые и не очень люди, звонили телефоны. А здесь, в пустом кабинете, было тихо. Тишина была не мирной, а тяжелой, густой, как невысказанная мысль.

Ее рыжая шерстка, обычно такая ухоженная, сейчас казалась ей тусклой под светом лампы дневного света. Длинные черные кудри, выбившиеся из аккуратного пучка, обрамляли уставшее лицо. Она провела лапой по экрану телефона. Соцсети, новости, рабочие чаты… Все то же самое. Все те же лица. Все та же пустота.

– Ну что, Мурзик, – прошептала она себе самой, – домой? В пустую квартиру? Смотреть сериал про чужую, более интересную жизнь?

Взгляд упал на рабочий стол. Среди иконок ярким, почти навязчивым пятном светилась реклама: «Знакомства.Рыб – найди свою половинку в океане жизни».

– Океан жизни, – фыркнула она беззвучно. – Скорее лужа одиночества.

Но лапка уже потянулась к мышке почти сама собой. От скуки. От отчаяния. От глупой, детской надежды.

В это самое время, за несколько сотен километров от городского света, начиналась настоящая ночь. Не та, что от включенных фонарей, а та, что спускается с неба, черная и бархатная, усыпанная бриллиантами звезд.

В чаще леса, в аккуратной палатке цвета хаки, горел тусклый фонарик. Его свет выхватывал из темноты сильные белые лапы, занятые делом. Кот Леон, белоснежный, с едва заметными серыми полосками на боках, похожими на тени, чистил оптический прицел. Камуфляжная форма сидела на его спортивном теле идеально, нигде не морщилась, не стесняла движений. В палатке царил идеальный порядок: свернутый вещмешок у входа, рация на зарядке, карта местности, заламинированная от влаги.

Тишина здесь была другая. Она не давила. Она звучала. Скрип ветки под чьими-то невидимыми шагами. Шуршание в траве. Далекий уханье совы. Это была громкая тишина – полная, живая, насыщенная смыслом. Тишина сторожевого поста.

Леон отложил прицел, потянулся, и костяшки на его лапах хрустнули. Служба. Долг. Родина. Эти слова для него не были пустым звуком. Они были каркасом его жизни, простым и ясным, как схема разборки-сборки автомата. Ничего лишнего.

Он взял свой защищенный планшет, подключенный к спутнику – единственная ниточка, связывающая его с тем миром, что за лесом. Проверить метеосводку, доложить обстановку… И случайным движением лапы он открыл браузер. На одном из когда-то посещенных сайтов, ожидая авторизации, всплыло знакомое окно.

«Знакомства.Рыб».

Леон хмыкнул. Глупость. Чушь городских котиков, которым нечем заняться. Он уже было потянулся закрыть вкладку, но взгляд зацепился за первое же фото в ленте.

Рыжая кошечка. Нежная, с грустными, умными глазами, в которых светилась та же самая тоска, что иногда бывала и у него в редкие минуты передышки. Но не это остановило его. А статус под фото: «Ищу интересного собеседника. Не боится тишины и любит звезды.»

Он поднял голову. Через полупрозрачный полог палатки, в прореху между вершинами елей, сиял Млечный Путь – яркий, не замутненный светом фонарей. Любит звезды.

Его лапа, привыкшая нажимать на спуск и печатать рапорты, зависла над сенсором. Потом, будто сама собой, набрала сообщение. Простое. Честное. Без прикрас.

Леон: «Звезды здесь очень яркие. И тишина громкая. Леон».

Он отправил его, не ожидая ответа. Просто бросил эти слова в цифровую бездну, как записку в бутылке. И снова взялся за прицел.

На другом конце цифровой вселенной Мурзалетта почти прыгнула от неожиданности, когда на экране ее нового, еще пустого профиля всплыло уведомление.

– Ой! – вырвалось у нее.

Она открыла сообщение. Прочитала. Перечитала еще раз.

«Звезды здесь очень яркие. И тишина громкая. Леон».

Какая-то странная формулировка. Никакого «привет, красавица», никаких смайликов. Сухо. По-военному? Она заинтересованно наклонила голову. Ее лапки забегали по клавиатуре.

Мурзалетта: «Громкая тишина? Это как?»

Ответ пришел почти мгновенно, будто он сидел и ждал.

Леон: «Это когда слышно, как падает роса на паутину. И как мышка шелестит листвой за триста метров».

Мурзалетта рассмеялась. Одиночество в кабинете вдруг отступило на шаг.

Мурзалетта: «Ты выдумываешь! За триста метров?»

Леон: «Никогда. Это моя работа – слышать и видеть. Служу Родине».

Она замерла. Служит. Значит, военный? Или лесник? Фото в профиле не было, только пейзаж: лес на рассвете, туман над рекой. Сурово. Аскетично. И как-то… надежно.

В ее голове пронеслась тревожная мысль. Опасная работа. Неизвестность. Она посмотрела на его последнее сообщение: «Служу Родине». В этих словах была какая-то щемящая серьезность. И она, сама не зная почему, написала то, о чем обычно молчала даже с собой.

Мурзалетта: «Леон… Обещай мне одну вещь. Будешь писать. Хотя бы одно слово в день. Чтобы я знала… что у тебя всё хорошо».

Она закусила губу, ожидая. Показалось ли это навязчивым? Глупым? Они же только что познакомились.

В лесу Леон читал эти строки. Он смотрел на них долго. Его служба не предполагала обещаний, которые ты мог не сдержать. Только приказы и долг. Но в этих словах, пришедших из серого города, не было навязчивости. Была хрупкая, почти детская просьба. Боязнь потерять только что найденный лучик.

Он выключил планшет, вышел из палатки. Ночь встретила его полным безмолвием, нарушаемым только природой. Громкой тишиной. Он посмотрел на звезды, яркие и беспристрастные. Потом вернулся внутрь, снова включил устройство. Его лапа была твердой и уверенной, когда он печатал ответ.

Леон: «Обещаю. Каждый день. Сигнал «ОК».

Мурзалетта прочитала и прижала телефон к груди. На душе стало и тепло, и тревожно одновременно. Она ответила.

Мурзалетта: «Договорились. Жду твоего сигнала».

Так начался их странный ритуал.

· На следующий день, прячась под плащом от проливного дождя, Леон прислал просто: «Дождь. Все сухо».

· Мурзалетта, сидя на скучном совещании, получила смайлик с поднятым большим пальцем и едва сдержала улыбку.

· Как-то ночью он отправил ей фото: Млечный Путь, растянувшийся над темным силуэтом его палатки, как серебристая река. Она, уже засыпая, смотрела на это чудо и писала: «Наши созвездия совпадают?»

· Он отвечал мгновенно: «Обязательно».

Она еще не знала, как он выглядит. Он не видел ее улыбки. Но между ними, поверх городов, лесов и сотен километров, уже протянулась тонкая, невидимая нить. Нить, которая начиналась с двух простых слов.

Сигнал «ОК».

## Глава 2

ЛИНИЯ ПОМЕХ

Беда не всегда грохочет. Иногда она приходит в тишине между словами.Снег начал падать в лесу ближе к вечеру – сначала робко, потом всё гуще, пока весь мир не превратился в белую, беззвучную вату. Леон, вернувшись с обхода границы сектора, сразу достал планшет. На экране горел предательский красный крест. «Нет сети» – эти два слова били больнее ледяного ветра.Он вылез из палатки, поднял устройство к небу, повертел – бесполезно. Метель заметала не только тропы, но и эфир. «Я должен был написать, – пронеслось в голове. – Я обещал». Он набрал сообщение, уже зная исход: «Метель. Нет сигнала. Всё ОК». Значок «не доставлено» замер, словно насмехаясь. Он нарушил слово. Впервые.В городе в это же время начинался дождь. Не тот романтичный осенний дождик, а холодный, пронизывающий ливень. Мурзалетта, выскочившая из офиса без зонта, промокла до шерстинок за секунды. Она бежала по скользкому тротуару, чувствуя, как ледяная вода затекает за воротник блузки. Дома её начало бить мелкой дрожью. Натянув самый толстый свитер, она укуталась в плед, как в кокон, и потянулась за телефоном.На экране – ни одного нового сообщения. Тишина. Та самая, городская, давящая. Не та «громкая тишина», о которой он писал. А пустая.Она попыталась шутить сама с собой: «Наверное, у него там важные лесные дела. Медведей дрессирует. Шишки считает». Но шутка не сработала. Тревога, холодная и липкая, заползла под рёбра. Она набрала сообщение, стараясь, чтобы голос в голове звучал лёгким: «Леон? Ты там? У нас тут потоп. Я… кажется, простыла». Отправила. Сообщение ушло в синюю галактику «доставлено», но ответа не последовало. Ни через минуту, ни через час.А в лесу метель перешла в настоящую снежную бурю. Ветер выл так, что казалось – палатку вот-вот сорвёт с растяжек. Леон сидел на корточках у слабого огня примуса, глядя на чёрный экран планшета. Он представлял её – ту самую незнакомку с грустными глазами. Больную. Однажды он написал ей, что слышит, как мышка шуршит за триста метров. А теперь не мог услышать самое главное – молчание, полное вопросов. «Что она думает? – мучила его мысль. – Что я бросил? Что слово для меня – пустой звук?» Он с силой потёр ладонью морду. Нужно было сосредоточиться на службе. Но в голове чётко встала картинка: рыжая кошечка в пустой квартире, с телефоном в лапке, и её разочарованные глаза. От этой мысли было холоднее, чем от ледяного пола палатки.Мурзалетта на третий день молчания сдалась. Температура спала, но осталась слабость – и не только физическая. Она взяла телефон и открыла их переписку. Стала читать с самого начала. «Звёзды здесь очень яркие…» «Громкая тишина…» «Обещаю. Каждый день…» Слова, которые неделю назад согревали, теперь обжигали холодом. «Он просто вежливый, – шептала она себе. – У него своя жизнь. Серьёзная. А я тут со своими глупыми ожиданиями…» Она положила телефон экраном вниз, будто он мог видеть её разочарование.Леон попытался занять руки. Достал из запасов кусок сухой сосны и нож. Стал вырезать. Из-под лезвия понемногу проступали очертания – длинные вьющиеся пряди, изящный изгиб спины… Он вырезал её. Или то, как он её представлял. Но, взглянув на почти готовую фигурку, почувствовал лишь горечь. Что он может ей предложить? Молчание по нескольку дней? Оправдания про метель? Он швырнул нож в угол палатки. Игрушка была глупой. И эта вся затея – переписка с призраком из города – тоже.В квартире Мурзалетты опустились сумерки. Она не включала свет. Сидела на подоконнике, смотрела, как зажигаются окна в домах напротив. В каждом – своя история, своя жизнь. А у неё была лишь тишина в телефоне. Она снова взяла его, открыла чат. Палец дрогнул над микрофоном. Она приложила телефон к губам, будто это могло сократить расстояние между ними.– Леон… – её голос прозвучал хрипло, она прочистила горло. – Я болела. Извини, что не писала… Я просто думала, что ты очень занят. Надеюсь, у тебя всё… ОК?Она отправила голосовое и зажмурилась, будто от удара. Теперь оставалось только ждать. Или не ждать.Снегопад в лесу к вечеру прекратился. Небо прояснилось, став чёрно-фиолетовым, усеянным бриллиантами звёзд. Леон, по привычке, вынес планшет проверить связь. И замер. На экране дрогнула и застыла одна, единственная, драгоценная палочка сигнала. В тот же миг раздался звук входящего сообщения.Голос. Её голос. Больной, сиплый, неуверенный. Он слушал его, и каменная глыба, что неделю давила на грудь, начала крошиться. Он слушал снова. И снова. Она не обиделась. Она болела. И волновалась. За него.Он не стал писать. Лапы сами потянулись к инструменту для рисования на планшете. Быстрыми, резкими линиями он вывел грустного белого кота у костра. Над его головой – в мысленном пузыре – рыжую кошечку с торчащим изо рта термометром. А между ними – жирную красную молнию, перечёркнутую накрест. Внизу подписал, как донесение: «Помехи ликвидированы. Прием. Очень скучал. Ты поправляйся». Отправил.Мурзалетта уже почти не надеялась. Телефон лежал рядом, молчавший свидетель её тоски. И вдруг – вибрация. Короткая, как вздох. Она схватила его. На экране был не текст, а рисунок. Она разглядывала его секунду, две… Потом рассмеялась. Смех вышел горьковатым, со слезинкой, но это был смех облегчения, счастья, возвращения. Она всё поняла. И метель, и его немоту, и эту смешную, трогательную отчётность.Она открыла тот же инструмент. Нарисовала двух корявых котеек – белого и рыжего. Соединила их волнистой линией рации. Подписала: «Связь устойчивая. Тоже скучала». Отправила и прижала телефон к груди, чувствуя, как внутри тает последняя льдинка.Поздним вечером Леон сидел у костра. В кармане его бронежилета лежал планшет, на котором только что погас экран после её последнего сообщения. Рядом на пеньке стояли две деревянные фигурки: цветок и почти законченная рыжая кошечка с длинными, тщательно вырезанными кудрями. Он бросил в огонь ещё одну ветку, и искры взметнулись в чёрное небо, смешавшись со звёздами. Он не проверял больше связь. Он знал – помехи бывают на линии. Но сама линия, если она настоящая, – остаётся.

## Глава 3

СОЛДАТ Роб

То утро началось с дыма. Не тревожного, а пригорелого и совершенно несъедобного. Леон, сидя на корточках перед походной печкой, ворчал себе под нос, пытаясь отковырнуть от её дна черную, дымящуюся субстанцию, которая по замыслу должна была стать завтраком.

– Ну вот как можно было придать ей форму омлета? – пробормотал он, тыча вилкой в угольки. – Это же просто… физика какая-то враждебная.

Именно в этот момент из-за ствола вековой сосны появился он.

Сперва Леон увидел улыбку – широкую, искреннюю, слегка простодушную. Потом – аккуратную камуфляжную форму, сидевшую на упитанном, но крепком теле. И, наконец, огромный армейский рюкзак, из бокового кармана которого торчала ручка сковороды.

– Товарищ Леон? – раздался мягкий, густой басок. – Кот Роб, к вашим услугам по приказу №347-Ш. Прибыл для усиления вашего поста и выполнения функций помощника.

Леон медленно поднялся, отряхивая лапы. Он кивнул, сохраняя нейтрально-строгое выражение лица, которое должно было означать «добро пожаловать, но не расслабляйся». Внутри же клокотала досада. Ещё один новичок, за которым нужно присматривать, которому всё объяснять…

Роб, казалось, не заметил прохладного приёма. Он окинул лагерь профессиональным, оценивающим взглядом лесного кота, который знает толк в обустройстве быта.

– Позиция выбрана отлично, – одобрительно отметил он, глядя на расположение палатки относительно преобладающих ветров. – А вот с продовольственным обеспечением, я вижу, тут… творческий подход.

Он подошёл к печке, заглянул внутрь и беззвучно свистнул.

– Это, если не секрет, что должно было получиться? – спросил он с неподдельным интересом.

– Яичница, – буркнул Леон, чувствуя, как от досады у него начинают подёргиваться усы.

– А-а-а… – протянул Роб так, словно перед ним была не куча углей, а сложная абстрактная картина. – Ну, концептуально. Очень… минималистично. Позвольте внести свои коррективы в меню.

Не дожидаясь ответа, он скинул рюкзак. То, что произошло дальше, напоминало не кулинарию, а священнодействие или сборку сложного механизма на время. Из недр рюкзака пошли в ход маленькие баночки со специями, пакетик с мукой, аккуратно завёрнутое в пергамент сало. Его лапы, толстые и, казалось бы, неуклюжие, двигались с поразительной ловкостью и точностью. Нож в его руках свистел, нарезая дикий лук мельчайшей соломкой. Он что-то бормотал себе под нос: «…щепотка чабреца для аромата, капелька можжевеловой ягоды для лесного духа…»

Леон наблюдал, скрестив лапы на груди, всё так же скептически. «Фокусник, – думал он. – Покажет сейчас трюк, а потом выяснится, что есть нечего».

Через десять минут на импровизированном столе из плоского камня дымилось нечто. Это был омлет. Но не тот бледный, резиновый комок, что получался у Леона. Это было воздушное, золотистое суфле, усеянное яркими зелеными и рыжими крапинками трав и грибов, от которого вверх вился аромат, способный разбудить и соблазнить самого чуткого и осторожного лесного зверя.

– Пожалуйста, пробуйте, товарищ Леон, – Роб отступил на шаг, смахивая со лба несуществующую испарину, как шеф-повар, представивший своё лучшее творение.

Леон медленно протянул вилку, отломил кусочек. Поднёс ко рту. И замер. Вкус… это был не просто вкус еды. Это был вкус заботы. Вкус дома, которого у него не было уже много лет. Вкус нормальности. Он поднял глаза на Роба, и в его обычно строгом взгляде было настоящее, неподдельное изумление.

– Ты… – начал Леон, и голос его слегка дрогнул. Он откашлялся. – Ты волшебник.

Роб скромно потупился, но довольная ухмылка никак не хотела сходить с его морды.

– Обычная полевая кухня, товарищ. Просто нужно понимать, с кем имеешь дело. Лес – он не враг, он кладовая. Главное – знать, в какую полку заглянуть.

-–

В тот же день, за сотни километров от этой лесной идиллии, Мурзалетта получала свой приказ. Начальник, суровый кот в строгом костюме, положил перед ней деньги на бензин и папку.

– Командировка, Мурзалетта. Северный город, завод «Синтез». Срок – неделя. Всё в папке. Выезд сегодня вечером.

Её сердце ёкнуло. Неделя. В незнакомом месте. Вдали от её уютного, предсказуемого мира, где самым большим приключением был выбор между капучино и латте. И вдали от него. От их хрупкого, только наладившегося мостика через эфир.

Она вышла из кабинета, прислонилась к прохладной стене в пустом коридоре и достала телефон. Набрала сообщение, перечитывала, стирала. Нужно было быть сильной. Не показывать, как страшно.

МУРЗАЛЕТТА: «Дорогой Леон. Меня срочно отправляют в командировку, в Северный город. Буду в пути почти сутки, связь в дороге будет очень плохая. Не волнуйся, пожалуйста. Как приеду и устроюсь – сразу напишу. Крепко-крепко тебя обнимаю… мысленно».

Она отправила и, зажмурившись, прижала телефон к груди.

-–

В лесу Леон прочитал сообщение, пока Роб мыл котелок, напевая что-то себе под нос. По лицу Леона пробежала тень. «Командировка. Плохая связь». Он знал, что такое плохая связь. Это тревога. Это пустота в кармане, где должен быть отклик.

Он ответил коротко, по-военному, скрывая свою тревогу под маской деловитости:

ЛЕОН: «Принято. Будь осторожна на дорогах. Сообщи о прибытии. Жду сигнала».

Он положил планшет и вышел из палатки. Нужно было занять себя делом. Роб, закончив с посудой, подошёл к нему.

– Проблемы, командир?

– Нет, – отрезал Леон, но потом, глянув на добродушное, открытое лицо Роба, смягчился. – Личные. Она уезжает. Надолго. Связи не будет.

– А-а… – понимающе протянул Роб. – Ну, это как долгая вахта. Только ждёт не начальство с рапортом, а сердце с весточкой. Самое тяжёлое – это тишина. Но и самое важное – её выдержать.

Леон кивнул. Роб, казалось, понимал не только в котлах.

-–

Начались их «мужские» будни. И Леон с удивлением обнаружил, что это не бремя, а подарок.

Они пошли на рыбалку. Леон, как всегда, сосредоточенный и молчаливый, сидел с удочкой, весь внимание. Роб устроился рядом и извлёк из своего неиссякаемого рюкзака небольшую разделочную доску и банку с какими-то маринованными ягодами.

– На всякий случай, – пояснил он. – Чтобы время впустую не терять.

И когда Леон, наконец, вытащил увесистого хариуса, Роб был уже готов. Через двадцать минут над костром дымилась уха, в которую он добавил ту самую лесную «мелочь» – травы, коренья. Уха пахла так, что, казалось, сам лес облизывался.

– Ты где этому научился? – спросил Леон, зачерпывая уже вторую миску.

– В жизни всякое бывает, – уклончиво ответил Роб, но глаза его потеплели. – Когда долго служишь в разных краях, понимаешь: полный кот – верный кот. А верный кот – хороший товарищ. Это почти философия.

Потом были грибы. Роб оказался не просто сборщиком, а настоящим следопытом. Он вёл Леона не абы куда, а по каким-то своим, только ему ведомым приметам: «Смотри, где муравейник старый, там под елью боровики любят тусоваться… А тут папоротник закрутился – значит, лисички прячутся». Леон, привыкший читать лес как карту угроз и укрытий, смотрел на него с растущим уважением. Это был другой язык леса – язык щедрости, а не опасности.

И когда они вечером сидели у костра, уплетая грибную похлёбку, которая была настолько хороша, что хотелось плакать, Леон понял. Он не просто получил помощника. Он обрёл товарища. Человека, на которого можно положиться не только в бою, но и в этой тихой, повседневной жизни посреди тайги. Который не лезет с расспросами, но понимает без слов. Который своей простой, доброй магией делает этот суровый пост – домом.

-–

Именно в такой вечер, тихий и умиротворённый, случилось это. Леон вышел из палатки подышать перед сном. И краем глаза, в прорехе между тёмными елями, увидел то, от чего кровь похолодела в жилах.

На фоне последнего багрового отсвета зари чётко вырисовывался силуэт. Крупная птица. Не сова, не ястреб. Знакомый, острый профиль с мощным клювом-молотом. Грифон-разведчик. «Крылатая тень». Враг.

Она пронеслась бесшумно и растворилась в сгущающихся сумерках. Это не было случайностью. Это был знак. Знак того, что тишина и покой – иллюзия. Что опасность не дремлет.

Леон стоял, не двигаясь, пока последний отблеск света не угас. Потом резко развернулся, зашёл в палатку и схватил планшет. Его пальцы летали по экрану. Он должен был предупредить Мурзалетту. Сейчас. Пока связь есть. Он не мог напугать её, но должен был дать понять, что мир небезопасен. Что её мир теперь тоже может быть небезопасен, просто потому что в нём есть он.

Он писал тщательно, подбирая каждое слово:

ЛЕОН: «Мурзалетта. Ты в дороге, потому не волнуйся прежде времени. Но я должен тебя предупредить. Появилась старая опасность. «Крылатая тень». Наш враг. Она снова здесь, в лесу. Я буду настороже. Рядом со мной теперь надёжный товарищ, Роб. Ты тоже – будь внимательна ко всему необычному вокруг. Просто… будь осторожна. Жду твоего сигнала. Леон».

Он отправил сообщение и тут же увидел противный серый значок часов – «ожидание отправки». Связь снова капризничала. Он с тревогой посмотрел в сторону невидимой дороги, по которой она сейчас ехала, одна в ночи.

За его спиной раздался тихий голос Роба, вышедшего из палатки:

– Грифон?

Леон, не отрывая взгляда от тёмного леса, просто кивнул.

– Значит, будем нести службу впятером, – спокойно сказал Роб, подходя и становясь рядом плечом к плечу. – Я, ты, моя сковородка, твоя бдительность… и та, что ждёт твоего сигнала там, за лесом. Не пропадём.

И в этой простой, грубоватой формуле была такая твёрдая, братская уверенность, что тревога в сердце Леона чуть отступила. Он был не один. И это меняло всё.

## Глава 4

ГОРОД, ГДЕ МОЛЧАТ ЭКРАНЫ

Ненавистная командировка привела Мурзалетту в Северный город. Не в столицу севера с её огнями и шиком, а в его унылого, промышленного собрата. Город встретил её не гостеприимно: серые прямоугольники общежитий, коптящие трубы на горизонте и низкое, свинцовое небо – всё это давило сильнее, чем любой дедлайн.

Она выгрузила чемодан у подъезда гостиницы «Северянка» и первым делом, по привычке, потянулась за телефоном. Нужно было написать Леону. «Доехала. Место, скажем так, не курорт. Но я в порядке». Она нажала «отправить» и ждала. Кружок передачи крутился, крутился, потух и сменился маленьким, но таким знакомым по прошлым испытаниям красным восклицательным знаком. «Не доставлено».

– Ну вот, – вздохнула она вслух. – Сюрприз.

Она подняла телефон выше, сделала шаг в сторону, потрясла аппаратом, будто это могло помочь. На экране – одна едва живая полоска, которая тут же испарилась. Интернет здесь был не технологией, а, видимо, музейным экспонатом, о котором все слышали, но никто не видел.

Пока такси везло её в офис, Мурзалетта с упрямством, достойным лучшего применения, продолжала диалог с неработающим мессенджером. Это стало похоже на игру, на ритуал отчаяния.

Мурзалетта: «Леон, привет! Доехала до города Н. Тут, похоже, местный провайдер – стая почтовых голубей. И те, судя по виду, давно на пенсии. Пишу тебе в бутылку и мысленно бросаю в Северный Ледовитый. Может, течением прибьёт».

Отправить. Восклицательный знак.

Мурзалетта: «Изучаю местную фауну. Вижу три основных вида: голуби-пессимисты, голуби-скептики и те, что уже просто сдались. Думаю, с ними тут и договорюсь о коммуникациях. Завтра, глядишь, научусь записки к лапке привязывать».

Отправить. Восклицательный знак.

Она почти физически чувствовала, как эти буквы уходят в цифровую пустоту, в нигде, повисая в холодном эфире над промзонами.

Офис оказался точной копией сотен других: ряды одинаковых столов, мерцающие лампы дневного света, запах старой бумаги и пыли. Её проводили к рабочему месту, указали на древний, громоздкий монитор, продиктовали пароль из восьми цифр. Пока система с скрипом загружалась, она снова достала телефон. Ноль. Ноль палочек. Ноль надежды.

Злость, разочарование и тоска по привычному ритуалу – по его утреннему «ОК», по его вечерним вопросам – вылились в новый поток сообщений в никуда.

Мурзалетта: «Уселась на новое место. Мой компьютер, кажется, ровесник мамонта. Загружается со скоростью тающего ледника. А у тебя как? Роб сегодня что-нибудь волшебное на завтрак соорудил? А я тут даже нормальный чайник найти не могу, только какой-то страшный электрокипятильник!»

Восклицательный знак.

Мурзалетта: «Ох, Леон… Здесь так скучно. Серо. И тихо не по-твоему. Мёртвая тишина. Никого не знаю. И пожаловаться некому. Кроме тебя. Даже если ты этого не читаешь… Меня спасает только мысль, что ты когда-нибудь прочтёшь этот мой словесный поток и ухмылнёшься. Хотела бы я это увидеть».

Она отложила телефон и уставилась в экран компьютера, на котором, наконец, появился рабочий стол. Её лицо было похоже на лицо исследователя, заброшенного на одинокую планету, где единственный канал связи с домом – это глубинная почта.

-–

Тем временем в лесу началась своя драма – драма ожидания. Леон с утра выполнил все routine procedures: обход периметра, проверка снаряжения, доклад. Роб, как всегда, творил чудеса у походной плитки, и аромат дымка с травами разносился по поляне. Но сегодня этот аромат не радовал.

Леон то и дело поглядывал на планшет, лежащий на пеньке. Прошло шесть часов с её сообщения о выезде. Она должна была уже добраться. Должна была написать. Молчание звенело в ушах громче, чем любая тишина леса.

– Леон, браток, котлеты готовы! – позвал Роб, выкладывая золотистые лепёшки на тарелку из консервной банки. – Специально с лесным чесночком!

Леон подошёл, взял тарелку. – Спасибо, Роб. Пахнет отлично.

Он откусил. Котлета была идеальной – сочной, ароматной. Но вкус будто не доходил до сознания. Он жевал, а сам смотрел в сторону тропы, будто ожидая, что вот-вот из-за деревьев появится не Мурзалетта, конечно, но хотя бы сигнал от неё.

– Что-то не так? – спросил Роб, заметив его отсутствующий взгляд.

– Да нет, всё… Вкусно. Просто… – Леон махнул лапой в сторону планшета. – Нет весточки. Должна была уже сообщить, что доехала.

Роб кивнул, понимающе. – Связь – она такая барышня. Капризная. То есть, то нет. Наверняка, в городе всё налаживает. Чай попила, на кровать прыгнула, отъелась с дороги.

Леон хотел было улыбнуться шутке, но не получилось. Он видел её в своём воображении уставшей, в чужом номере, и его бессилие быть рядом, хотя бы виртуально, грызло изнутри.

После обеда он уже не мог себя обмануть. Он сел на тот самый пенёк и написал первое сообщение. Короткое, как выстрел.

Леон: «Мурзалетта. Ты на месте? Дай знать».

Он смотрел на экран, пока он не потух от бездействия. Ответа не было.

Час спустя, когда Роб ушёл проверять капканы, Леон написал снова. Уже без обращения. Просто:

Леон: «Всё хорошо?»

Тишина в ответ была оглушительной. Он отложил планшет, провёл лапой по лицу. Все его навыки, вся выучка, всё умение читать лес по шорохам – ничего не стоили против этой немой паузы из другого мира. Он был солдатом, привыкшим к действию. А здесь можно было только ждать. И это было самое трудное.

Наступил вечер. Леон и Роб в почти ритуальном молчании чистили картошку для ужина. Роб пытался что-то рассказывать про грибной сезон, но Леон отвечал односложно. Всё его внимание было приковано к тёмному прямоугольнику планшета, лежащему на бревне.

И вдруг – случилось чудо. Не тихое, а громкое, наглое, торжествующее.

«ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ-ДЗЫНЬ!»

Планшет завибрировал и замигал, как ёлка, взрываясь каскадом отложенных уведомлений. Леон выронил картошку, рванулся к устройству.

На экране – десятки, нет, уже больше двадцати сообщений от Мурзалетты. Все сразу. Он жадно нажал на первый.

И начал читать. Про голубей-пенсионеров. Про бутылку в океане. Про древний компьютер и страшный кипятильник. Про скуку и серость.

Его напряжённое, окаменевшее за день лицо начало меняться. Уголки губ дрогнули. Потом тронулись глаза. И вот он уже читает про голубей-скептиков и громко, по-настоящему, смеётся. Это был смех облегчения, разрядки, счастья.

– Роб! Роб, смотри! – он повернул планшет к напарнику. – Она… она всё это время писала! Смотри, про голубей! Про кипятильник!

Роб, вытерая лапу от картофельного сока, подошёл, прочитал несколько строк и захихикал.

– Ну и характер у твоей кошечки! Я же говорил – не пропадёт! Нашла, о чём написать даже в аду связи!

Леон читал и перечитывал её сообщения, и с каждым прочитанным словом каменелость в груди таяла, сменяясь тёплой, нежной волной. Она не исчезла. Она думала о нём. Шутила для него. Даже в этой глуши.

-–

В это время в Северном городе рабочий день кончился. Коллеги разошлись. Мурзалетта, уставшая до состояния «овоща», медленно собрала вещи. Она уже смирилась с цифровым вакуумом. Просто механически проверила телефон перед тем, как сунуть его в сумку.

И обомлела.

На экране – ВСЕ ПАЛОЧКИ. Полный, жирный, красивый сигнал. И тут же всплывает уведомление: «1 новое сообщение от Леона».

Сердце ёкнуло. Она открыла чат. И увидела не одно сообщение. Она увидела много. Короткие, тревожные строчки, идущие одна за другой с интервалами в часы.

«Мурзалетта. Ты на месте? Дай знать».

«Всё хорошо?»

Она пролистала их вверх, до самого первого, и начала читать подряд, медленно. Её усталость и раздражение от дня стали утекать, как вода в песок. Она видела его беспокойство. Его терпеливое, но такое томительное ожидание. Его тихую панику, которую он даже себе не позволял показать.

А последнее, только что пришедшее сообщение гласило:

Леон: «Голуби долетели. Все двадцать штук. Читал, смеялся. Ты – молодец. Я спокоен. Как там твой компьютер-мамонт? И нашла, наконец, чайник?»

Мурзалетта прижала телефон к груди, закрыла глаза и глубоко, счастливо выдохнула. Всё напряжение, вся злость на этот город, на эту командировку – всё растворилось. Он был здесь. С ней. Пусть и в виде слов на экране. Её кот снова был на связи.

Она посмотрела в окно на чужой, подёрнутый вечерней мглой город. Он больше не казался таким враждебным. Она печатала ответ, и её пальцы не дрожали, а танцевали по клавиатуре.

Мурзалетта: «Чайник нашла. Электрокипятильник победила. И кот мой – тоже вернулся. Теперь всё на своих местах. Спокойной ночи, мой герой».

В ту ночь она спала, улыбаясь во сне. А в лесу Леон доедал уже холодную, но самую вкусную на свете котлету, с довольной и спокойной улыбкой глядя на экран, где горели её слова. Они снова нашли друг друга в эфире. И этот эфир теперь казался им прочнее стали.

## Глава 5

НЕСЛАБЕЮЩАЯ СВЯЗЬ

Тишина после бури всегда была особенной. Не той гулкой, что наступает после метели, а тишиной уютной, заполненной доверием. Теперь, когда помехи были позади, слова полились свободнее, смелее. Они уже не просто делились фактами – они начали делиться историями. И самое удивительное – смеяться над прошлым.

Вечер. Её номер. Его палатка.

Мурзалетта лежала на диване, укутавшись в плед цвета осенней листвы. В руке – чашка чая с корицей. На экране планшета – мигающий курсор в окне их чата. Она улыбнулась и её пальцы сами потянулись к клавишам.

Мурзалетта: Знаешь, твоя история напомнила мне моего «эксперимента». Встречалась я с котом-гиком. Настоящий техногений. На первое свидание явился с рюкзаком, где помимо запасного аккумулятора на пятьдесят тысяч ампер, лежала… спальная термоизоляционная плёнка на двоих.

Она сделала паузу, позволяя ему представить картину, и продолжила.

Мурзалетта: Он очень серьёзно объяснил: «Мурзик, это базовый элемент выживания в условиях непредвиденного отключения городских систем». Я тогда подумала – романтик. А потом, на третьем свидании, он попытался оптимизировать мой холодильник с помощью умной розетки и блока датчиков. Закончилось всё коротким замыканием и визитом соседа-электрика. Я его прозвала «Кот-паника». Он всегда был готов к апокалипсису, но оказался не готов к тому, что я просто хочу сходить в кино, а не составлять стратегический запас тушёнки.

В лесу Леон читал это, и его тихий смех, больше похожий на довольное мурлыканье, разошёлся по вечерней палатке. Он отложил точильный камень, которым правил лезвие ножа.

Леон: «Кот-паника»… Это сильно. А мой «вклад в историю» был связан с кошкой-рукодельницей. Лапки – золото. На втором свидании она подарила мне чехол на рацию, связанный крючком. Камуфляжный, с узором «ёлочка». Я, дурак, обрадовался – думал, тактический аксессуар.

Он усмехнулся, глядя на свою рацию, теперь лежащую в простом чёрном чехле.

Леон: На третью встречу она явилась с парой носков. Не простых. Камуфляжных, с… вязаными помпонами на голенищах. Розовыми. Со словами: «Чтобы ножки не мёрзли на снегу, и сердце помнило о тепле». Я честно пытался их носить. На первом же задании, во время скрытного перемещения, один из этих помпонов зацепился за сухую ветку. Звон стоял на весь лес. Командир потом неделю, встречая меня, тихо говорил: «О, это наша «Звёздочка» подошла». С тех пор слово «помпон» вызывает у меня тактическую аллергию.

Мурзалетта залилась смехом, представив сурового бойца в розовых помпонах, крадущегося по лесу. Она ответила, вытирая слезинку.

Мурзалетта: Ох, Леон, я сейчас представила… Нет, ты только подумай! Твой командир, твои сослуживцы… «Звёздочка»! Это же бесценно! Спасибо, что поделился. Теперь я знаю, что тебе точно нельзя дарить на день рождения.

Леон: Пожалуйста, ограничься письмом. Или голосовым. Голосовые я ношу без помпонов и с большим удовольствием.

Они смеялись вместе, разделённые расстоянием, но соединённые этой внезапной, лёгкой откровенностью. Эти истории больше не были ранами, они стали забавными анекдотами, которые можно было бросить в костёр прошлого, наблюдая, как они ярко вспыхивают и обращаются в пепел.

Потом разговор сам собой повернул в будущее. И здесь тон Мурзалетты изменился – стал мечтательным, тёплым.

Мурзалетта: Ладно, хватит копаться в музее наших провалов. Давай о планах. Настоящих. Когда у тебя отпуск? Я уже составила список того, что мы ДОЛЖНЫ сделать, когда ты приедешь.

Леон почувствовал, как что-то тёплое и давно забытое разливается по груди. Он откинулся на вещмешок, устроившись поудобнее.

Леон: Слушаю список. Со всем вниманием.

Мурзалетта: Во-первых, и это не обсуждается – шаурма из той самой синей палатки у центрального вокзала. Там мяса кладут столько, что можно прокормить небольшой отряд. Во-вторых – большой теннис. Я тебя, лесной житель, на корте просто вынесу. Готовься к тактическому поражению! И…

Она замолчала, смущённо кусая губу, потом допечатала.

Мурзалетта: И просто долгая-долгая прогулка. Без всяких списков. Куда глаза глядят.

Леон читал, и его воображение, обычно занятое схемами расположения и картами, нарисовало совсем другую картину. Солнечный день. Её рука в его лапе. Просто дорога. Без заданий, без тревог, без необходимости куда-то бежать. Он ответил просто, выдав наружу то, что жило у него внутри.

Леон: Отпуск через восемьдесят шесть дней. Шаурму – одобряю. На теннис – посмотрим, я в школе чемпионом по метанию гранаты был, координация есть. А насчёт прогулки… Это самый лучший пункт в списке. Добавлю от себя только одно – мороженое. С шоколадной крошкой. Я за него горой.

Разговор плавно перетёк к еде. И здесь Мурзалетта не удержалась, чтобы не похвастаться.

Мурзалетта: Кстати, о еде. Твой Роб, конечно, волшебник полевой кухни. Но и я кое-что смыслю на кухне. Мои сырники – это не просто сырники, это воздушные облака из творога. А тирамису… От моего тирамису плакал от умиления наш суровый начальник отдела, бульдог Анатолий Петрович. Прямо на планерке. Потом премию дал.

Леон, который втайне обожал сладкое (что было государственной тайной уровня «секретно»), не устоял. Его просьба вырвалась почти детской, стеснительной.

Леон: Признаюсь… у меня слабость. К сладкому. Страшная. Можно… ты приготовишь что-нибудь сладкое? Для меня? Когда-нибудь?

Мурзалетта прочитала и растаяла. Она представила этого большого, сильного кота, который может бесшумно обезвредить угрозу, но мечтает о кусочке торта. Её сердце ёкнуло от нежности.

Мурзалетта: Для тебя я испеку целый торт. Обязательно шоколадный. С вишнёвой прослойкой. И сверху напишу глазурью… «Сигнал ОК». Чтобы ты, даже объедаясь, не забывал проверять связь. Договорились?

Леон: Договорились. Жду с нетерпением. Уже считаю дни до отпуска и до торта. Получается два события в один день – идеально.

Часы незаметно пробили два. Леон, всегда следивший за режимом (свойим и теперь – её), строго нахмурился, глядя на время в углу экрана.

Леон: Мурзалетта. 02:15. Это уже не шутки. Твой мозг завтра на совещании превратится в творожную массу, а глаза будут похожи на мои после ночного дежурства. Немедленный отбой. Это приказ высшей категории.

Мурзалетта, сладко зевнув, улыбнулась. Ей нравилось, когда он заботился вот так, по-командирски.

Мурзалетта: Есть, товарищ кот! Слушаюсь и повинуюсь. Спокойной ночи. Пусть тебе приснится наша шаурма, теннисная ракетка и торт без розовых помпонов.

Леон: Спокойной ночи, моя командировочная. Спи крепко.

Он отправил сообщение и ещё какое-то время сидел, глядя на потухший экран. Потом вышел из палатки. Ночь была тихой и звёздной. Он смотрел на эти мириады огней и думал о восьмидесяти шести днях. Они казались одновременно вечностью и одним мигом.

А в своем номере Мурзалетта отложила планшет, но уснуть не могла. Она ворочалась, а в голове звучали его слова: «Самый лучший пункт в списке», «Договорились», «Приказ высшей категории». Она улыбалась в темноте, потом хмурилась. Что-то внутри ёкало. Не страх. Что-то большее.

Она села на кровати, обхватив колени. Ей нужно было выговориться. Она потянулась к телефону и набрала видео-звонок Симе. Подруга появилась на экране в маске для лица и бигуди, с чашкой чая в лапах.

– Сима, ты не спишь?

– Для тебя, Мурзик, всегда не сплю. Что случилось? Голос-то у тебя какой… весенний.

Мурзалетта не сдерживалась. Она рассказала всё. Про смешные истории о бывших, про шаурму и теннис, про торт с надписью «ОК», про его заботливую строгость. Говорила взахлёб, жестикулируя, её глаза сияли.

Сима слушала, сначала с улыбкой, потом её взгляд стал мягким, понимающим. Когда Мурзалетта замолчала, переведя дух, Сима медленно поставила чашку.

– Мурзик… Детка. Да ты же по уши. Ты влюбляешься. По самые кончики усов.

Мурзалетта замерла. Слово, произнесённое вслух, повисло в воздухе комнаты, тяжёлое и звонкое одновременно. Она поймала себя на мысли: она действительно говорит о нём не так, как говорила ни о ком. С восторгом, с нежностью, с гордостью, с лёгкой тревогой. Она не просто смеялась над его историями – она впускала его в свою жизнь, строя планы, мечтая о простой прогулке.

Её восторженное лицо стало серьёзным, в глазах мелькнула тень растерянности и страха.

– Сима… – прошептала она. – Ты права. Боже, я и правда. Что же мне теперь делать? Он так далеко… И когда он будет рядом – непонятно. А чувства… они уже здесь. Они настоящие. Как это всё пережить?

Сима мягко улыбнулась.

– А ты и не «переживай». Ты просто чувствуй. Раз уж нащупала такое – держись. Далеко – не значит недоступно. Смотри, сколько вы уже прошли: и метели, и молчания. А связь-то только крепче. Это и есть оно, Мурзик. Когда боишься его потерять больше, чем никогда не найти. Я за тебя рада. Белой-белой завистью.

Они поговорили ещё немного, Сима её успокоила, как умела. После звонка Мурзалетта ещё долго сидела в темноте. Потом взяла телефон, открыла их чат. Пролистала до его сообщения: «Спокойной ночи, моя командировочная». Она прикоснулась пальцем к этим словам на экране, как будто гладя его по щеке.

Осторожно, будто боясь спугнуть хрупкое счастье, она положила телефон на подушку рядом, свернулась калачиком и закрыла глаза. Чувство страха ещё колыхалось где-то на дне, но поверх него уже лежало тёплое, уверенное чувство, похожее на тот самый шарфик, который он теперь носил. Оно согревало.

А в лесу Леон стоял на ночном дежурстве. Он смотрел не в темноту, выискивая угрозы, а вверх, на бескрайний звёздный полог. Он искал там не созвездия, знакомые по картам, а одну-единственную, самую яркую точку – ту, что висела над её городом. И впервые за много лет суровая, простая солдатская молитва в его голове состояла не из слов о безопасности границ, а из одного короткого, чужого и такого желанного теперь слова: «Скорее».

## Глава 6

СОН, КОТОРЫЙ МОЖЕТ СБЫТЬСЯ

Тишина, наступившая после бури их страхов и недопонимания, была особенной. Она была тёплой, укутывающей, как мягкий плед. Леон и Мурзалетта словно заново научились дышать – глубже, спокойнее, зная, что на другом конце провода их ждут. И в этой новой, прочной тишине Мурзалетте приснился сон. Не тревожный, не смутный, а ясный, как летнее утро.

Она шла по солнечному парку. Не городскому скверику с аккуратными дорожками, а по настоящему, старому парку, где вековые деревья сплетали кроны в зелёный собор, а между их стволами играли солнечные зайчики. И рядом с ней шагал Он. Леон. Но не тот суровый кот в камуфляже с планшетом в лапах, а… просто Леон. В простых тёмных штанах и серой футболке, обтягивающей рельеф мышц. Его белая шерсть на солнце казалась слепяще-белой, а усы расслабленно шевелились от лёгкого ветерка. Он улыбался. Не редкой, сдержанной улыбкой, а широкой, открытой, от которой светлело вокруг.

Они не держались за руки, просто шли рядом, и их шаги сами собой попадали в один ритм. Разговаривали о чём-то простом и бесконечно важном. Мурзалетта что-то говорила, жестикулируя, а он слушал, наклонив голову, и в его карих глазах плескалось такое обожание, что у неё перехватывало дыхание.

А вокруг них, на зелёной траве, резвились котята. Совсем маленькие, пушистые комочки с невероятными ушками-локаторами. Одни гонялись за бабочками, другие с серьёзным видом копались в песочнице. Рядом с ними, на скамейках, сидели их родители, мирно беседуя. Один котёнок, неуклюжий белый комочек с рыжим пятнышком на боку, кувыркнулся прямо к ногам Леона. Тот не растерялся. Мягко, почти невесомо, подхватил малыша и передал Мурзалетте. Она прижала тёплый, бьётся сердечком комочек к груди, и её накрыла волна такой щемящей, совершенной нежности, что сердце готово было разорваться от счастья. В этот миг она проснулась.

Утро в чужой гостиничной комнате было серым и безликим. Но внутри у неё всё пело и сияло от после сна. Она не стала медлить, не стала анализировать. Схватила телефон, и её пальцы, ещё влажные от сна, понеслись по экрану.

Мурзалетта: «Леон! Ты мне приснился! По-настоящему! Мы гуляли в парке, было солнце, и ты… ты был другим. Спокойным. Счастливым. И вокруг… о, Леон, вокруг были котята! И ты одного мне передал… Я проснулась и поняла – я хочу, чтобы этот сон стал явью. Скорее бы эти 86 дней!»

Она отправила сообщение и, словно сбросив с души огромный, светлый груз, потянулась. Потом решительно направилась в душ, унося с собой это тёплое, хрупкое чувство, оберегая его, как драгоценность.

-–

В лесу в это утро пахло хвоей и свежестью после ночного дождя. Леон и Роб получили новый приказ. К ним в палатку зашёл сам командир, бульдог с лицом, высеченным из гранита, и вручил Леону небольшой, но подозрительно тяжёлый алюминиевый кейс с кодовым замком.

Командир (отчеканивая слова): ««Гнездо». Точка «Омега». К 20:00. Маршрут – только по лесу. Работа в тишине. Полное радиомолчание. Понятно?»

Леон и Роб (как один, вытянувшись): «Так точно!»

Леон принял кейс, ощутив его немалый вес. Это был «молчун» – задание, где главное – быть тенью, а связь с миром – непозволительная роскошь. Пока Роб начал быстро и молча готовить рюкзаки, Леон украдкой взглянул на планшет. И замер. Сообщение от Мурзалетты. Про сон.

Он открыл его. Прочитал. Перечитал ещё раз, медленно, впитывая каждое слово. «…ты был другим. Спокойным. Счастливым…» Его ладонь непроизвольно поднялась и потеребила короткую шерсть на затылке. «…котята…» – это слово отозвалось в нём странной, сладковатой теплотой под рёбрами. Уголки его губ сами собой потянулись вверх.

Он сел на ящик с припасами и, отгородившись от Роба спиной, начал печатать. Нужно было быть быстрым. Но и честным.

Леон: «Значит, я в твоём сне вёл себя прилично? Не спорил насчёт маршрута и не чистил оружие за столом? Рад за того парня. Теперь буду стараться попадать в твои сны на регулярной основе. А ещё… мне бы очень хотелось однажды увидеть тебя в своём. Храни этот сон, Мурочка. Он прекрасен».

Он отправил, и на лице его ещё светилась эта мягкая, застенчивая улыбка. Но тут же она померкла. Он посмотрел на кейс у своих ног, потом на часы. Сейчас нельзя. Но нужно. Он снова взял планшет, и его пальцы стали двигаться быстрее, твёрже.

Леон: «Слушай. Нам с Робом срочное задание. Нужно кое-что доставить в тишине. Буду вне зоны связи… примерно 12 часов. Не волнуйся. Для нас это рутина. Как только вернёмся – сразу дам сигнал. Леон».

Он отправил и это. Посмотрел на оба сообщения, лежащие в чате одно над другим: нежное и суровое. Его реальность. Он резко щёлкнул кнопкой питания, экран погас. Сунул планшет в специальный непромокаемый чехол и швырнул его в глубину своего рюкзака.

Леон (оборачиваясь к Робу, голос снова стал деловым, но в глубине глаз читалась тревога): «Пошли, брат. Чем быстрее двинемся, тем быстрее вернёмся».

Роб, кивнул, понимающе взглянув на друга. Они покинули палатку и растворились в зелёной мгле леса, оставив позади лишь потухший костёр и неотправленные слова.

-–

Мурзалетта вышла из душа, закутанная в огромное, пушистое полотенце. Капли воды застревали в её рыжей шерстке, искрясь на свету. Она была спокойна, почти счастлива. Подошла к тумбочке, где лежал телефон, с улыбкой предвкушая его ответ про сон.

Она увидела сначала его шутливую строчку. Рассмеялась. Потом её взгляд упал на следующее сообщение. Улыбка застыла, потом медленно сползла с лица, словно таял воск.

«12 часов. Вне зоны связи. Задание».

Она медленно опустилась на край кровати. Полотенце сползло с плеч. Сердце, только что лёгкое и полёное, сжалось знакомым холодным кольцом. «Опасность» – шептал внутренний голос. «Рутина» – пыталась она успокоить себя его же словами. Но он уже не мог их подтвердить.

С досадой она поняла, что не успела ответить на его первое, тёплое сообщение. Он уже не прочитает её «спасибо» или «и я хочу тебя видеть во сне». Он ушёл в тишину.

Она взяла телефон. Палец повис над экраном. Потом она начала печатать. Медленно, вдумчиво, вкладывая в каждое слово всю свою веру, всю свою любовь, как в защитное заклинание.

Мурзалетта: «Леон. Я прочитала. Я буду ждать. Ровно 12 часов, минута в минуту. Я буду тут, на этом конце. Возвращайся. И… пожалуйста, БЕРЕГИ СЕБЯ. Это теперь мой самый главный приказ. Выполни его. Обязательно».

Она нажала «отправить». На экране тут же возник противный серый значок – часики, символ беспомощности, символ ожидания. Сообщение зависло в цифровом небытии, не в силах догнать его в лесной чаще.

Она положила телефон на тумбочку, но не отошла. Сидела и смотрела на него, как будто силой воли, теплом своего взгляда могла растопить эту ледяную тишину и проткнуть её заветным словом: «ОК».

А где-то далеко, в глубине бескрайнего леса, два силуэта – белый и серый – быстро и бесшумно двигались между деревьями. Леон шёл первым, его чувства обострены до предела, он слышал каждый шелест. Но в кармане его бронежилета, прямо над сердцем, лежал выключенный, немой планшет. И его мысли, вопреки всем правилам «работы в тишине», были не с картой маршрута, а там, в серой гостинице, где рыжая кошечка ждала его сигнала, которого он сейчас не мог послать.

## Глава 7

ЧАСЫ ПРОТИВ КРЫЛЬЕВ

Тишина в лесу была особенной – густой, насыщенной запахом влажного мха и прелой хвои. Леон и Роб продвигались по старому волчьему следу, и только скрип их снаряжения нарушал природное безмолвие. Роб нёс на спине увесистый кейс, а Леон шёл первым, его белая шерсть сливалась с призрачными лучами солнца, пробивавшимися сквозь чащу.

– Знаешь, чего я не понимаю, – нарушил тишину Роб, аккуратно переступая через упавшее дерево. – Почему всегда самые важные посылки такие неудобные? Как будто специально делают, чтобы курьеры мышцы накачали.

– Молчи и неси, – коротко бросил Леон, но в его голосе не было раздражения. – Командир сказал – доставить к двадцати ноль-ноль. Значит, доставим.

В этот момент над их головами пронеслась тень – быстрая, беззвучная, слишком крупная для обычной птицы. Леон мгновенно замер, подняв голову. Ещё одна. И третья. На фоне серого, низкого неба чётко вырисовывались знакомые, ненавистные силуэты с широкими, словно кожей обтянутыми крыльями и крючковатыми клювами.

– Грифоны-разведчики, – прошипел Леон, и в его голосе прозвучала холодная сталь. – Трое.

Он быстро скинул рюкзак и достал планшет. Палец привычно пробежал по экрану, вызывая канал связи. На дисплее – лишь красный крест и надпись: «СИГНАЛ ОТСУТСТВУЕТ».

– Черт, – выругался он, ударив ладонью по корпусу устройства. – Опять эти скалы глушат всё.

– Они слишком низко, – тихо сказал Роб, не отрывая взгляда от неба. Его добродушное выражение сменилось профессиональной собранностью. – И не просто летают. Смотри – описывают круги. Помечают территорию. Это не разведка, Леон. Это… подготовка.

Они обменялись взглядом – долгим, понимающим. В нём не было страха. Была холодная оценка ситуации. Приказ на доставку груза в точку «Омега» висел у них на шее тяжёлым грузом. Но стая грифонов, готовящаяся к чему-то большему, представляла угрозу не просто их заданию, а всему сектору, возможно, даже близлежащим постам.

– Слушай, – Леон повернулся к Робу, его голос был тихим, но не допускающим возражений. – Ты иди к точке «Омега». По прямой. Доставишь груз. А я… я прослежу за ними. Узнаю, где они базируются.

Роб посмотрел на него, потом на кейс у себя на спине, затем снова на небо, где продолжали кружить тёмные силуэты. И медленно, очень выразительно покачал головой.

– Нет, – сказал он просто. И, к удивлению Леона, скинул с плеч тяжёлый кейс, осторожно поставив его у подножия старой ели. – Ты что, сдурел? Мы – команда. Братишка. Сначала делаем то, что должно быть сделано здесь и сейчас. А потом – то, что велено сверху. Понял? Своё дело – потом общее.

Леон хотел возразить, но увидел в глазах Роба ту самую упрямую решимость, которая заставляла этого упитанного кота в любую погоду готовить на костре кулинарные шедевры. Он кивнул. Кратко, по-деловому.

– Тогда пошли. Тихо. Они нас ещё не видели.

Они превратились в тени. Каждый шаг был выверен, каждый вздох – контролируем. Леон шёл впереди, его белая шерсть была прикрыта плащом-накидкой, а уши ловили каждый звук. Роб следовал за ним, удивительно ловкий и бесшумный для своего телосложения. Они преследовали стаю больше двух часов, пока те не начали снижаться к скалистому обрыву на окраине леса.

Скала была высокой, почти отвесной, с тёмным, зияющим отверстием пещеры на её склоне. Из него доносилось глухое, хриплое карканье. Леон и Роб затаились за массивным валуном, покрытым лишайником.

– Матка их, – прошептал Леон, заглядывая в прицел бинокля. – Видишь? В глубине – гнёзда. Их тут… не меньше десятка.

Роб свистнул почти беззвучно.

– Целая колония. Если они поднимут всю стаю… – он не договорил, но Леон понял. Понял и оценил масштаб угрозы. Эти твари могли атаковать не только их пост, но и близлежащие деревни, нарушить все линии связи.

– Надо доложить, – сквозь зубы процедил Леон, снова тыкая в мёртвый планшет. – Но связи нет. Пока нет.

Роб прищурился, изучая скалу. Его взгляд, обычно такой добродушный, стал острым, расчётливым. Он начал водить лапой по воздуху, как будто чертя невидимые схемы.

– Смотри, – он ткнул пальцем вверх, к вершине скалы над пещерой. – Видишь эту трещину? И эти нависающие камни? Скала там рыхлая. Если создать небольшой, контролируемый обвал именно здесь… – его палец описал дугу, – он завалит верхний вход. Не полностью, но создаст панику.

Леон мгновенно оценил план, его мозг работал с той же холодной эффективностью.

– А потом, – подхватил он, – дым. У самого низа. Из смеси моих спецшашек и… твоего того, самого ядрёного перцового порошка. Того, от которого у меня в прошлый раз слеза прошибла.

Роб оскалился в довольной ухмылке.

– «Адское дыхание», да. Они этот запах не переносят. У них обоняние в десять раз острее нашего. Разлетятся, как ошпаренные. И главное – логово будет на время обезврежено. У нас будет время доложить и вызвать подкрепление.

План родился за минуту. Без лишних слов, с обменом понимающих взглядов. Они оба знали, что делают. И оба знали, на что идут.

Следующие полчаса были временем предельной концентрации. Роб, словно пушистая, но невероятно цепкая гусеница, полез вверх по скале, находя едва заметные выступы. Леон внизу готовил «сюрприз». Он разобрал дымовые шашки, смешивая их содержимое с пахучим порошком из походного мешочка Роба. Запах стоял такой, что слезились глаза даже у него.

– Готово? – прошептал он в рацию, когда Роб добрался до нужной точки.

– Ещё секунду… – донёсся сдавленный голос. – Заряд установлен. Отходи на безопасное. На счёт три.

Леон отбежал за валун. Сердце колотилось не от страха, а от адреналина. Он мысленно считал.

Раз.

Два.

Три.

Глухой, сдавленный хлопок потряс воздух. Не громкий взрыв, а точный, расчётный удар. С вершины скалы посыпались камни и пыль, заваливая верхнюю часть входа в пещеру. Изнутри тут же раздался оглушительный гвалт – хриплые, испуганные крики.

– Теперь! – скомандовал Леон себе, выскакивая из-за укрытия. Он метнул к нижнему входу несколько самодельных дымовых шашек.

Эффект был мгновенным. Из пещеры повалил густой, едкий дым жёлто-серого цвета. И запах… Запах был таким концентрированно-отвратительным, смесью жжёной резины, перца чили и кошачьей мяты, что у Леона самого запершило в горле. Из пещеры, давясь и кашляя, с дикими воплями начали вырываться огромные птицы. Они бились о стены, о друг друга, слепые от дыма и обезумевшие от запаха. Разлетались кто куда, теряя всякую координацию.

Спрятавшись в укрытии, Леон и Роб наблюдали за этим хаосом. Когда последний грифон, беспомощно махая крыльями, скрылся за деревьями, они молча протянули друг другу лапы и крепко, по-мужски, сжали их. Логово было обезврежено. Угроза – на время нейтрализована.

И только тогда Леон посмотрел на часы. Сумерки уже сгущались, окрашивая лес в сизые, холодные тона. Цифры на циферблате заставили его кровь похолодеть.

– Роб… – его голос прозвучал непривычно глухо. – Прошло… четырнадцать часов. Мы… Мы даже не доставили груз. Мы сорвали все сроки.

Он посмотрел в сторону, где по карте должна была быть точка «Омега». До неё ещё минимум три часа быстрого хода. По скользким, опасным в темноте тропам.

– Делать нечего, – сказал Роб, уже подхватывая кейс. Его лицо тоже стало серьёзным. – Только вперёд. Бегом.

И они побежали. Усталые, в потрёпанной одежде, пропахшие дымом и перцем. Леон бежал, сжимая в лапе планшет, который он всё ещё не мог включить. Но сейчас его тревожило не это. В голове стучала одна мысль, навязчивая и мучительная: «Мурзалетта… Она ждёт. Уже два часа как ждёт сверх срока. Она волнуется. Она… боится.»

Эта мысль гнала его вперёд сильнее любого приказа.

А в это время, за сотни километров, в уютной, но сейчас казавшейся огромном и пустом номере, Мурзалетта сидела на кровати, обхватив колени. На ней была мягкая пижама, но тепла она не чувствовала. Её лицо освещал лишь холодный свет экрана телефона.

На нём, в чате с Леоном, висело её последнее, ещё не доставленное сообщение: «Береги себя.» Рядом – предательский серый значок часов.

Она снова взяла телефон. Набрала. Стерла. Набрала снова.

«Леон. 12:05. Где ты?»

Отправила. Сообщение зависло в том же статусе.

Прошёл час. Тиканье настенных часов звучало как удары молота. Она написала снова, уже почти не надеясь:

«1:20. Пожалуйста. Дай знать. Хоть что-нибудь.»

Ещё час. Её веки становились тяжёлыми, тело ныло от усталости и нервного напряжения. Она боролась со сном, пытаясь представить, где он, что с ним. Но мозг рисовал только страшные картины.

Её лапа разжалась. Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и мягко упал на подушку. Экран ещё какое-то время светился, освещая её лицо, по которому скатилась и так и не упала одна-единственная, бриллиантовая слезинка. Последнее сообщение, написанное полчаса назад, так и осталось на экране, её тихий, цифровой крик в пустоту:

«Леон… Я так переживаю… Ты главное… вернись…»

И она заснула, сжавшись в комок, в комнате, где тишина была громче любого звука.

Леон и Роб, покрытые пылью скалы и сажей от дыма, бежали, спотыкаясь о корни, срываясь в промоины. Леон забрал у Роба кейс . Он бежал, сжимая в одной лапе его, а в другой – планшет, бесполезный и мёртвый пока что. Его глаза, привыкшие видеть в темноте, были устремлены только вперёд, в кромешную тьму, и полны одной, горящей мысли: «Держись. Я уже скоро. Я обязательно вернусь. Только держись, моя Мурочка.»

## Глава 8

НАГРАДА В ЕГО ГЛАЗАХ

Рассвет в лесу наступал не с пением птиц, а с ледяной росой, цеплявшейся за ресницы, и ломотой в каждом мускуле. Леон и Роб вышли на опушку, ведущую к командному пункту «Омега», похожему на огромный, заросший мхом булыжник. Их вид был живописен в самом неприглядном смысле: шерсть в комьях грязи и сажи, камуфляж порван в нескольких местах, под глазами – фиолетовые тени бессонной ночи. Но они шли прямо, с привычной военной выправкой, хотя Роб при каждом шаге чуть постанывал.

Их встретила не просто тишина поста. У входа в бункер их ждала небольшая группа. Командир Бруно стоял впереди, скрестив массивные лапы на груди. За ним – несколько котов-сослуживцев с невозмутимыми, но явно заинтересованными лицами. И когда Леон и Роб поравнялись с ними, тишину взорвали аплодисменты. Нервные, сдержанные, но искренние. На обычно суровых мордах читалось неподдельное уважение и то самое солдатское братство, которое не требует лишних слов.

Бруно шагнул вперёд. Его маленькие, пронзительные глаза оценивающе скользнули по ним с ног до головы.

– Опоздали на одиннадцать часов, товарищи, – прохрипел он, и в его голосе не было привычной грозной ноты. Была констатация. – Груз.

Леон, не глядя, снял с плеч кейс и протянул его. Рука дрогнула от усталости. Бруно взял его одной лапой, взвесил, кивнул.

– Но мы уже в курсе, почему. Рация четвёртого поста засекла активность Грифонов-молотоклювов в квадрате семь-семь. А потом – подозрительную тишину и запах жжёного перца, доносившийся аж до них. – Бульдог сделал паузу, и в уголке его пасти дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. – Нестандартный подход. Но эффективный. Вы обезвредили угрозу всему сектору. Молодцы.

Слово «молодцы», произнесённое этим голосом, стоило дороже любой официальной благодарности.

Внутри казармы пахло стерильной чистотой, дымком от печки и… свежей выпечкой. В центре общего зала стоял стол, заставленный обычным полевым пайком, но в самом центре красовался настоящий, домашний торт, украшенный белоснежным кремом и ягодами брусники.

– Это повар Гоша постарался, – пояснил один из котов, кивнув на огромного рыжего кота в белом колпаке, скромно жмущегося в углу. – Говорит, для героев – только лучшее.

Церемония была короткой, без пафоса. Бруно выстроил их перед строем.

– За проявленную отвагу, инициативу и сохранение вверенного имущества в экстремальных условиях, – бульдог говорил чётко, отчеканивая каждое слово, – награждаются медалью «За отвагу»… Леон и Роб.

Он приколол маленькие, но увесистые металлические кружки с голубой лентой сначала на грудь Леону, потом – Робу. Металл был холодным, но горел, как раскалённый уголёк.

Тут же из-за спин сослуживцев вынырнул тощий, нервный хорёк в очках и с блокнотом.

– Товарищ Роб! – запищал он, щёлкая фотокамерой. – Мне сообщили, что в нейтрализации противника была использована некая… кулинарная смесь? Можете прокомментировать для читателей «Когтей и хвоста»?

Все замерли, смотря на Роба. Тот откашлялся, выпрямился и сказал с подчёркнутой скромностью, но с блеском в глазах:

– Это, товарищ корреспондент, не просто смесь. Это секретный состав ароматных трав, разработанный для… поднятия боевого духа и экстренной очистки воздушного пространства от нежелательных элементов. Строго по уставу полевой кухни, пункт седьмой: «Использование местных ресурсов».

В казарме грянул смех. Даже Бруно фыркнул. Леон стоял, пытаясь улыбаться, кивать, но его взгляд, будто на невидимой нитке, тянулся к его рюкзаку, валявшемуся у порога. В нём лежал планшет. В нём ждали её слова. Её страх. Её ожидание. Тяжесть медали на груди не шла ни в какое сравнение с гнетущей тяжестью этой мысли.

Он выдержал ровно десять минут. Пока Роб с упоением рассказывал слегка приукрашенную версию событий, а все смеялись и резали торт, Леон ловко, под предлогом «нужно освежиться», выскользнул за дверь.

Утро было холодным и ясным. Он не пошёл к умывальнику. Он почти бегом добрался до дальнего пенька за казармой, сел, срывающимися движениями расстегнул рюкзак и вытащил планшет. Включил.

Экран ожил и тут же начал бешено вибрировать, заполняясь уведомлениями. Десятки. Все от неё. Он открыл чат. Сообщения шли одно за другим, с увеличивающимися интервалами, наполняясь всё большим отчаянием.

«Леон? Уже поздно…»

«12:05. Всё хорошо?»

«13:20. Пожалуйста…»

«Леон, мне страшно…»

«…вернись…»

Он пролистывал их, и каждый текст был как удар тупым ножом. Он видел её – сидящую в темноте, прижавшую телефон к груди, пишущую эти слова в пустоту. Из-за него. Из-за его долгого молчания.

Его лапы задрожали. Не от усталости. От вины. Он набрал сообщение, не думая о стиле, о красивостях. Только правда.

«Мурочка моя.

Со мной всё хорошо. Жив, здоров, даже царапины нет.

Прости, что заставил ждать. Мы с Робом… наткнулись на ту самую «крылатую тень». Пришлось отвлечься. Всё сделали аккуратно, всё в порядке.

Нас даже… наградили тут медалькой. Но мне не до наград.

Я читал твои сообщения. Мне так жаль, что заставил тебя волноваться.

На часах 7 утра. Я опоздал на 11 часов. Прости.

Леон.»

Он отправил. Посмотрел, как статус меняется на «доставлено». Словно выпустил на волю огромную, трепещущую птицу, которая всё это время билась у него в груди. Затем он резко встал, сунул планшет в рюкзак и почти бегом вернулся в казарму, к шуму, смеху и запаху торта.

В её квартире в это время раздался резкий, пронзительный «ДЗЫНЬ!», разорвав утреннюю тишину и её беспокойный, поверхностный сон.

Мурзалетта вскочила, сердце колотясь где-то в горле. Она схватила телефон со столика. На экране горело имя: «Леон».

Она открыла сообщение. Прочла. Один раз, быстро, схватывая суть: жив, здоров. Потом ещё раз, медленно, впитывая каждое слово. «Мурочка моя…» – от этой ласковости, такой непривычной от него, у неё подкосились ноги, и она села на край кровати.

Эмоции накатили волной, сменяя друг друга. Сначала – щемящее, всеохватное облегчение, от которого перехватило дыхание. Потом – вспышка чистой, бешеной злости: «Рисковал! Опять рисковал, чёрт!» А за ней – огромная, теплая, гордая волна. Её кот. Её белый, суровый кот. Он не просто служил где-то там. Он был героем. Настоящим. Он получил медаль. И первым делом, даже не отдохнув, написал ей.

Она закрыла глаза, сделала глубокий, ровный вдох, впервые за много часов. На душе стало тихо, светло и спокойно. Она набрала ответ, стараясь быть сдержанной, взрослой, но сердце диктовало свои правила.

«Главное, что ты цел и невредим. Я переживала… очень. Но я тобой горжусь. Безумно. Иди, празднуй с товарищами. Ты это заслужил.»

Она отправила, положила телефон и пошла собираться. Её движения были снова лёгкими, уверенными, походка – упругой.

Позже, уже приведя себя в порядок, она не удержалась. Она набрала номер Симы.

– Сима, ты не представляешь! – начала она, ещё не успев толком поздороваться, и слова полились рекой. – Он… они в лесу наткнулись на тех самых Грифонов! На целое логово! И они его… обезвредили! Его наградили медалью! Он написал только утром, я вся извелась…

Сима на другом конце провода слушала, сначала с беспокойством, потом с нарастающим изумлением, широко раскрыв глаза над своей утренней чашкой кофе.

– Стоп-стоп-стоп, погоди! – перебила она наконец. – Твой… твой «лесной отшельник», который пишет тебе нежные смс… оказался боевым героем? Кот врагов родины громит? Мурзик, да он… он же идеальный! Настоящий мужчина, из тех, что в сказках остались! Боже, мне даже… честно, белой-белой завистью завидно стало! Тебе нереально повезло!

Мурзалетта залилась счастливым, беззаботным смехом, таким, какого у неё не было давно. После звонка она ещё раз взглянула на своё отражение в зеркале в прихожей. И увидела не уставшую, измождённую тревогой кошку, а счастливую женщину. С сияющими глазами и лёгкой, не сходящей с губ улыбкой.

Она вышла из дома, села в машину, завела мотор. Включила радио. Лилась не грустная баллада, а бодрая, жизнерадостная мелодия с быстрым ритмом. Она тронулась с места и поехала по знакомым улицам, но сегодня они казались другими – не серой дорогой на работу, а путём, ведущим в будущее. Будущее, в котором есть он. Её герой. И она смотрела на дорогу вперёд не с тоской, а с тихой, уверенной гордостью и предвкушением.

А в кармане её пальто лежал телефон, на экране которого ещё светились его слова: «Мурочка моя…» И это было самой большой наградой – для них обоих.

## Глава 9

ТРИ СЛОВА В ТИШИНЕ

Возвращение к палатке после той безумной ночи напоминало не марш-бросок, а медленное, уставшее шествие победителей. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая макушки сосен в медовый цвет, а под ногами хрустел уже подмёрзший за день мох. Усталость была приятной, мышечной, а не нервной.– А помнишь, – нарушил тишину Роб, размахивая лапой с энергией, которой, казалось, у него не должно было остаться, – как тот самый грифон, самый большой, чихнул от моего «секретного микса»? Мне показалось, у него не только крылья, но и мысли отвалились от восторга! Он так растерянно вокруг себя покрутился, будто забыл, зачем прилетел. На разведку или на кулинарный мастер-класс.Леон, шагавший впереди, не обернулся, но по его спине пробежала лёгкая судорога смеха.– Зато теперь он будет уважать местную кухню, – сказал он, и в его голосе прозвучала редкая, почти беззвучная усмешка. – Главное, что разлетелись они быстро и надолго. Спасибо, Роб. Без твоей… кулинарной смекалки, нам бы пришлось туго.– Да ладно, – отмахнулся Роб, но видно было, что похвала его греет. – Это ж не подвиг. Это… профессиональная дезинфекция воздуха.В этот момент на краю поляны метнулись два серых комочка. Зайцы. Леон и Роб замерли одновременно, обменялись одним коротким, понимающим взглядом. Движения их были отработаны до автоматизма: Леон сделал шаг в сторону, отсекая путь к лесу, Роб мягко, почти невесомо метнул камень. Через мгновение у Роба в руках болтался упитанный заяц.– Вот это будет ужин, – просиял Роб, потирая лапы. – Не консервы, не сухари. Настоящая, честная дичь. Для победителей – самое то. За подвиг, так сказать, достойное вознаграждение.Тем временем, в чужом городе, Мурзалетта уже застегнула на молнию свой чемодан. Ощущение было почти физическим – вот-вот сорваться с места, умчаться , вонзитьсь в уют своего дома, в свою кровать, в привычный мир, где вечером на столике будет лежать телефон, готовый соединить её с лесом и с ним. Она вздохнула с облегчением и потянулась за сумочкой.И в этот момент зазвонил телефон. Не личный. Служебный. На экране – «Сергей Иванович». Её сердце, только что легкое, словно упало в ледяную воду. Она взяла трубку.– Алло, Сергей Иванович?– Мурзалетта, слушайте, – голос начальника звучал деловито и немного виновато. – Тут такое дело. По проекту «Северный луч» возникли непредвиденные… нюансы. Данные из центрального офиса придут только через три дня. И без них мы не можем…Она слушала, и по её лицу, как по экрану, проходили эмоции: надежда, недоумение, шок, и наконец – чистая, беспомощная ярость.– Ещё… на четыри недели? – переспросила она, и её собственный голос показался ей чужим, сдавленным. – Но вы же обещали… Да. Я понимаю. Да, проект важный. Хорошо. Ладно.Она бросила телефон на кровать, как раскалённый уголь. Потом, не в силах сдержаться, издала низкое, рычащее «Мрррааааау!» и топнула лапкой об пол. Её мечты о доме, о своём диване, о запахе её духов в ванной – всё это разбилось о сухую, бюрократическую фразу «непредвиденные нюансы». Она снова была в ловушке. В этом безликом номере с ужасными, лимонно-жёлтыми в горошек обоями, которые она уже ненавидела всеми фибрами души.В лесу же царил иной мир. У палатки разгорался костёр, отбрасывая тёплые, пляшущие тени на ткань. Роб, как заправский алхимик у котла, колдовал над котелком. Аромат жарящегося мяса, смешанный с дымком и запахом лесных трав, был настолько густым и вкусным, что у Леона невольно потекли слюнки.– На, пробуй, – Роб протянул ему дымящуюся миску, полную кусков нежного зайчатины в тёмном, блестящем соусе. – Заяц по-тайговому, с брусникой и можжевельником. Восстанавливает силы, поднимает боевой дух и, как побочный эффект, вызывает блаженную улыбку.Леон отломил кусок, отправил в рот и замер. Глаза его округлились. Это было… неземное. Мясо таяло, соус играл сладковато-кислыми нотами, а травы оставляли тёплое, пряное послевкусие.

– Роб, – сказал он с полным ртом, глядя на друга с неподдельным благоговением. – Я серьёзно. Если ты и дальше будешь меня так кормить, через месяц меня в камуфляж не впихнешь. Командир будет ходить вокруг и тыкать палкой – проверять, не медведя ли я в палатке на откорм держу.Роб раскатисто захохотал, хлопая себя по коленям так, что чуть не перевернул котелок.– Будем считать это стратегическим запасом на зиму! – провозгласил он. – На случай, если снова связь пропадёт и придётся выживать на одном лишь оптимизме и моём кулинарном гении!Сытый и довольный, Леон отполз к своему любимому пеньку подальше от костра и достал планшет. Он писал легко, с той непринуждённостью, которая приходит после хорошо сделанного дела и прекрасного ужина.«Вернулись на базу. Всё спокойно, как в библиотеке после закрытия. Роб устроил пир на весь мир, а точнее – на двух котов. Готовит так, что я начинаю подозревать: скоро мой камуфляж будет на мне сидеть, как на бочке обруч. Шучу. Почти.»Сообщение пришло Мурзалетте, когда она в ярости металась по номеру, мысленно посылая к чертям и проект, и город, и особенно – обои. Его лёгкий, заботливый тон подействовал как успокоительное. Она плюхнулась на кровать и, всё ещё надутая, стала печатать, выплёскивая досаду.«А меня тут, представь, ещё на целый месяц, в этой дурацкой командировке заперли! Ненавижу! Этот город, этот скучный проект, этот несчастный отель, и особенно – эти ужасные, жёлтые в горошек обои! Хочу домой! К тебе!»Леон читал и чувствовал, как его улыбка из весёлой превращается в мягкую, понимающую. Он представил её – рыжую, взъерошенную, топчущуюся от злости в чужом номере. И ему стало до боли её жаль.«Плохие обои – это серьёзный психологический саботаж, – ответил он. – Приравнивается к диверсии. Держись, моя командировочная. Попробуй представить, что эти обои – это лицо твоего начальника. И ты каждый раз, когда на них смотришь, мысленно рисуешь ему смешные усы. Должно помочь.»Мурзалетта прочла и фыркнула. Потом не удержалась – хихикнула. Представила серьёзного Сергея Ивановича с огромными, закрученными кверху усами. Стало легче.Разговор потек иначе. Шутки сменились тихими, неспешными фразами. Они говорили о простом, о том, что видели.Она: «А что у вас там сегодня со звёздами? В городе их не видно – свет фонарей забивает.»Он: «Яркие. Очень. Одна, прямо над палаткой, мигает как-то особенно. Настойчиво. Как будто подмигивает. Мне кажется, она… за тебя.»Мурзалетта замерла, читая это. Она лежала в чужой, жёсткой кровати, но в этот миг чувствовала себя ближе к нему, чем когда-либо. Ближе, чем если бы он стоял в этой комнате. Его слова обволакивали её теплом, шли прямо оттуда, из звёздной тайги, прямо в сердце.Наступила пауза. Длинная. Она взяла телефон. Набрала три слова. Посмотрела на них. Они казались огромными, вселенскими, страшными. Она стерла. Снова набрала. Лапки её дрожали. Она закрыла глаза, как ныряльщик перед прыжком в неизвестные воды, и нажала «отправить».В лесу раздался мягкий, но чёткий звук входящего сообщения. Леон, уже собиравшийся что-то написать ей про Роба, который начал напевать себе под нос замылиную песенку, открыл чат.И всё вокруг прекратило существовать.Треск поленьев в костре, тихий напев Роба, шелест ночного ветра в вершинах елей – всё растворилось, превратилось в белый шум. На экране, в холодном свечении дисплея, горели всего три слова. Три простых, страшных, прекрасных слова:«Леон, я влюбилась в тебя.»Он смотрел на них. Не мигал. Не дышал. Он видел в них не просто признание. Он видел всё. Их первую переписку про громкую тишину. Её тревожные сообщения в ночь его молчания. Её смех в голосовых. Её сон про парк и котят. Её терпеливое ожидание. Он видел её одну в чужом городе, в ненавистном номере, набирающую эту фразу. Видел её страх, её надежду, её отвагу.В его всегда строгих, сосредоточенных глазах бушевало невероятное смешение чувств: растерянность («что теперь?»), нежность (такая острая, что щемило в груди), огромная, давящая ответственность («я должен быть достоин этих слов»), и сквозь всё это – чистое, ослепительное счастье, которое он не испытывал, кажется, никогда в жизни.Он осторожно, почти с благоговением, прикоснулся подушечкой пальца к экрану, к этим буквам. Как будто через стекло и сотни километров мог погладить её по щеке, стереть возможные следы волнения.Он ещё не ответил. Он не мог. Он просто сидел, принимая этот сигнал – самый сильный, самый ясный и самый пугающий из всех, что когда-либо ловил его планшет. И тишина вокруг больше не была просто отсутствием звука. Она была наполнена смыслом, эхом этих трёх слов, которые навсегда изменили всё.

## Глава 10


ЦИФРОВОЙ ШУМ И ТИХИЙ СИГНАЛ

Утро после признания было странным. Не потому, что что-то изменилось – изменилось всё. Мир остался прежним: Роб гремел котелками, лес шумел, планшет лежал на привычном месте. Но Леон смотрел на экран иначе. Каждое её сообщение теперь было не просто буквами, а обещанием.В городе Мурзалетта проснулась с улыбкой. Ещё не открыв глаза, она потянулась к телефону. Вчерашнее «Люблю тебя» всё ещё горело в чате. Она перечитала его трижды, прежде чем встать. Ей хотелось написать сразу, с утра, но что-то останавливало. Не слишком ли много? Не задушит ли она его своей нежностью?Она написала коротко:«Доброе утро, мой лесной кот. Как спалось?»Ответ пришёл через минуту:«Спалось? Я почти не спал. Думал о тебе. И о том, что ты вчера написала. И о том, что я тебе написал. Это было… страшно и правильно. Я не жалею.»Она прижала телефон к груди. Сердце колотилось, как у глупого котёнка.

В лесу Леон сидел у пенька и смотрел на небо. Роб, заметив его отсутствующий взгляд, хмыкнул:– Опять витаешь где-то между облаками и её городом? Смотри, так и в штаб опоздаешь. Командир Бруно не любит мечтателей. Ему подавай бойцов с ясной головой.– У меня ясная голова, – отозвался Леон, не отрывая взгляда от горизонта. – Просто… я думаю. Много думаю.– О чём? – Роб присел рядом, протягивая кружку с чаем. – О том, как будешь знакомить её с нашими болотами? Или о том, как она познакомит тебя со своим начальником?– О нас, – тихо сказал Леон. – О том, что дальше. Раньше было проще. Был приказ – я выполнял. Была цель – я шёл. А теперь…– А теперь есть она, – закончил Роб. – И это не цель. Это смысл. Я правильно понимаю?Леон посмотрел на друга с удивлением. Роб, вечно занятый кастрюлями и приправами, вдруг оказался философом.– Правильно, – кивнул Леон.– Тогда слушай меня, старый ворчун. – Роб отставил кружку. – Ты нашёл то, что многие ищут всю жизнь и не находят. Да, это страшно. Да, это ответственность. Но ты же не трус? Ты вон с грифонами дрался, в пещерах сидел, через реки плыл. А тут – просто любить. Это же легче, чем взрывать скалы, правда?Леон усмехнулся:– Скалы взрывать легче.– Врёшь, – отрезал Роб. – Скалы взрывать – это адреналин. А любить – это работа. Каждый день. Каждое сообщение. Каждое «как дела?». Но это самая лучшая работа на свете, Леон. Поверь старому холостяку, который уже тридцать лет варит суп в одиночестве. Если у тебя есть шанс – не упусти его.Они сидели в тишине. Леон думал о её улыбке, о том, как она писала ему в пустоту, когда связи не было, о том, как она ждала. И о том, что Роб прав.В городе Мурзалетта пыталась работать. Но цифры в отчёте плыли, строчки сливались. Она поймала себя на том, что пялится в одну точку уже десять минут.Убрав бумаги в сторону , она набирает подруге по видео, продолжая смотреть в одну точку.– Мурзик, ты чего? – Зависла? Или опять думаешь о своём герое?– Откуда ты… – Мурзалетта покраснела.– Да у тебя на лбу написано, – фыркнула Симка. Военный военный ....улыбаясь продолжила она.– Он не просто военный, – тихо сказала Мурзалетта. – Он… другой. Он пишет мне каждый день. Даже когда не может, он пишет. Даже когда рискует, он думает, как бы не заставить меня волноваться. Он… – она запнулась. – Симка,кажется я его люблю. Очень.– Кажется? – Симка, приподняла бровь. – Мурзик, по тебе это видно за километр. Вопрос в другом: он тебя?– Он ничего не сказал… вчера… – Мурзалетта сглотнула. – Пока молчит....Симка поперхнулась кофе.– Что? – выдохнула она. Твой лесной отшельник, который живёт в палатке и гоняет грифонов, молчит?– Ну… да, – Мурзалетта покраснела ещё гуще. Наступила пауза. Симка смотрела на неё с выражением, в котором смешались шок, восхищение и лёгкая зависть.– Знаешь что, Мурзик? – сказала она наконец. – Твой кот еще напишет.....Мурзалетта рассмеялась, и на глаза навернулись слёзы.– Ты правда так думаешь?– Правда, —Симка с любовью посмотрела на нее— И если вы когда-нибудь будете играть свадьбу, я приеду. Даже если придётся лететь в эту твою тайгу на вертолёте.Вечер опустился на лес тихо и незаметно. Леон сидел у костра и писал:

<Мурзалетта. Твои слова..>. они для меня дороже любой награды. Он остановился. Посмотрел на звёзды, холодные и равнодушные. Потом снова на экран.

<Моя жизнь – это каждый день. Каждый патруль, каждый выход на границу – это риск. Я сражаюсь. Я много раз был на волосок… и у меня скопилось уже несколько <дополнительных дней рождений», которых по плану не должно было быть. Я не говорю это, чтобы напугать тебя или оттолкнуть. Я говорю это, потому что ты должна знать. Потому что я не хочу, чтобы ты узнала об этом потом, когда будет поздно что-то менять.»

«Я не хочу причинить тебе боль. Ты понимаешь? Я хочу быть тем, кто делает твою жизнь светлее, а не тем, кто приносит в неё страх и ожидание. Но я не могу обещать, что со мной не случится… чего-то. Это не в моей власти. И это разрывает меня изнутри.

Зайдя в номер Мурзалетта открыла чат. Увидела его сообщение – длинное, тяжёлое, выстраданное. И замерла.

Она читала медленно, впитывая каждое слово. Про его «дополнительные дни рождения». Про риск. Про страх причинить ей боль. И чем больше она читала, тем яснее становилось у неё в голове. Он не отталкивал её. Он не говорил «давай останемся друзьями». Он говорил: «Я боюсь за тебя. Я боюсь за нас. Я боюсь, что не смогу тебя защитить».

Её лицо не стало печальным. Оно стало решительным.

Она села на край кровати, подтянула колени к груди и начала писать. Её лапки бегали по экрану с такой скоростью, будто она боялась, что он исчезнет, передумает, удалит свои слова.

«Леон. Слушай меня внимательно. Я всё понимаю. Правда, всё. Я не глупая девочка, которая верит в сказки про принцев на белых конях. Я взрослая кошка, у меня есть работа, ипотека и начальник-самодур. Я знаю, что такое риск. Я знаю, что в любой момент может случиться что угодно.»

Она остановилась на секунду, чтобы перевести дыхание. Её пальцы дрожали, но не от страха – от решимости.

«Но знаешь что? В любой момент что-то может случиться и со мной! Машина может сбить. Болезнь может подкосить. Кирпич – да, тот самый, классический – может упасть с крыши этого уродского отеля! Ты думаешь, я застрахована от смерти? Нет! Никто не застрахован!»

Она сделала глубокий вдох. На её глазах выступили слёзы – не грустные, а злые, боевые.

«Если всего бояться – то когда жить? Когда нам с тобой жить, Леон? Сейчас? Через десять лет? В следующей жизни? Я не хочу ждать следующей жизни. Я хочу эту. Здесь и сейчас. Ты – здесь. Я – здесь. И я… люблю. Вот и всё.»

Она отправила сообщение и откинулась на подушку, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. На глазах всё ещё блестели слёзы, но она улыбалась. Она сказала всё. Всё, что хотела. Всё, что должна была.

Теперь оставалось только ждать…она вытерла слезы, переоделась в пижаму и уснула…

Утро в лесу было морозным и прозрачным. Роб, выспавшийся и бодрый, уже колдовал у костра, напевая себе под нос какую-то незамысловатую мелодию. От его котелка поднимался ароматный пар, пахнущий травами и чем-то сытным.

– Проснулся, соня? – крикнул он, заметив, что Леон вылез из палатки. – А то я уж думал, придётся тебя завтраком будить. А ты, я знаю, без завтрака злой, как сто грифонов.

Леон не ответил. Он был бледен, под глазами залегли глубокие тени, шерсть на загривке стояла дыбом – он так и уснул в форме, даже не раздеваясь. Он медленно подошёл к своему пеньку, сел и взял планшет.

Роб, заметив его состояние, мгновенно перестал напевать. Он отложил поварёшку и отошёл к дальнему краю поляны, делая вид, что очень занят сортировкой дров. Но его уши, как два локатора, были направлены на Леона.

Леон включил экран. Увидел её ответ. Длинный, горячий, бескомпромиссный.

Он читал. Сначала быстро, потом медленнее, потом снова, впитывая каждое слово. Её гнев. Её решимость. Её любовь – такую же, как у него, только высказанную громче и смелее.

И вдруг он почувствовал, как с его плеч сваливается тяжесть, которую он нёс так долго, что перестал её замечать. Она не испугалась. Она не отступила. Она приняла его – со всей его опасной работой, со всеми его страхами, со всем его прошлым. Она сказала: «Я здесь. Я с тобой. Мы справимся».

Он сидел, глядя на экран, и уголки его губ начали дрожать. Сначала едва заметно, потом сильнее. А потом его лицо расплылось в улыбке – чистой, облегчённой, абсолютно счастливой. Улыбке кота, который наконец-то перестал бороться с самим собой.

Он набрал ответ. Коротко. Без прикрас. Но это было самое честное, что он говорил за последние годы.

«Мурзалетта… Кажется, я тоже влюбился. Здесь и сейчас.»

Он отправил сообщение и, не дожидаясь ответа, отложил планшет. Потом встал, подошёл к Робу и молча хлопнул его по плечу.

– Иди завтракай, – сказал Роб, не оборачиваясь. – А то остынет.

Леон кивнул. Он съел целую миску каши, не чувствуя вкуса, потом забрался в палатку, свернулся калачиком на спальнике и мгновенно провалился в глубокий, спокойный сон без сновидений.

Роб заглянул в палатку, посмотрел на спящего друга, на его расслабленное, умиротворённое лицо, и тихо, одними усами, улыбнулся.

Город встретил утро привычным шумом. Мурзалетта проснулась , взяла телефон в руки , и увидела короткое, ёмкое сообщение. Всего несколько слов. Но когда она прочитала их, её лицо озарила такая яркая, сияющая улыбка, что, казалось, она могла бы затмить тусклые лампы в номере. Она прижала телефон к груди, к тому месту, где под мойкой бешено колотилось сердце.

Она открыла чат, чтобы написать ему что-то важное, что-то такое же ёмкое и честное, как его признание. Её пальцы уже бежали по экрану, складывая буквы в слова, слова – в предложения…

И в этот момент экран погас.

– Что? – она нажала кнопку включения. Ничего. – Нет, нет, нет…

Она подняла телефон над головой, повертела им, как будто это могло помочь. На экране горела только одна зловещая надпись: «ПОИСК СЕТИ».

А затем с улицы донёсся звук, от которого у неё кровь застыла в жилах. Металлический, резкий, многократно усиленный динамиками:

«ВНИМАНИЕ ВСЕМ! ВОЗДУШНАЯ ОПАСНОСТЬ! В НЕБЕ НАД ГОРОДОМ ЗАМЕЧЕНЫ НЕОПОЗНАННЫЕ ЛЕТАЮЩИЕ ОБЪЕКТЫ! ГРАЖДАНАМ РЕКОМЕНДУЕТСЯ НЕ ПОКИДАТЬ ПОМЕЩЕНИЯ, ЗАШТОРИТЬ ОКНА И НЕ ПРИБЛИЖАТЬСЯ К ОСТЕКЛЁННЫМ ПОВЕРХНОСТЯМ…»

Голос заглушил тревожный, низкий гул, от которого задрожали стёкла.

Мурзалетта медленно перевела взгляд на окно. За стеклом, на фоне серого, низкого неба, мелькнула быстрая, стремительная тень. Огромная. С широкими, кожистыми крыльями.

Телефон выпал из её внезапно ослабевших пальцев. Она смотрела на потухший экран, на свои неотправленные слова, и чувствовала, как радость утекает из неё, сменяясь ледяным, всепоглощающим страхом.

– Нет, – прошептала она, хватая телефон дрожащими лапами. – Нет, нет, только не сейчас…

Она начала писать. Лихорадочно, сбивчиво, не думая о красоте слога.

«Леон! Тревога в городе! В небе…»

Сообщение зависло с серым значком часов. Она отправила снова. Ещё раз. Ещё.

«Сети нет…»

«Леон, ответь, если получишь…»

«Пожалуйста…»

Все сообщения уходили в пустоту, в серую зону «ожидания», в никуда. А за окном, в низком, свинцовом небе, кружили тени, и их становилось всё больше.

Лес. День. Солнце пробивалось сквозь хвою, рисуя на земле золотистые пятна. Леон спал в палатке, и впервые за долгое время его сон был спокойным и глубоким.

Роб помешивал в котелке, насвистывая что-то весёлое. Он уже собирался будить друга на обед, когда почувствовал это – лёгкое, едва уловимое изменение в воздухе. Какая-то вибрация. Тревога, идущая не от леса, а откуда-то издалека.

Он поднял голову и посмотрел на небо. Над их поляной оно было чистым. Но на горизонте, далеко-далеко, там, где лес встречался с небом, собирались тёмные тучи.

Или не тучи.

Роб нахмурился и машинально потянулся к своему биноклю.

– Леон, – позвал он негромко. – Просыпайся. Кажется, у нас проблемы.


## Глава 11

КРЫЛЬЯ НАДЕЖДЫ

Мурзалетта стояла у окна своего гостиничного номера, прижавшись лбом к холодному стеклу. Обычно в этот час улицы внизу гудели жизнью – спешили прохожие, сигналили машины, перекликались запоздалые птицы. Сегодня было тихо. Зловеще, неестественно тихо.

И лишь в сером, вечернем небе мелькали тени. Крупные, стремительные, хищные. Их было много. Слишком много.

– Леон… – ее голос сорвался на шепот.

Она отпрянула от окна и схватила телефон. Лапки дрожали, пальцы с трудом попадали по экранным кнопкам.

«Леон, мне страшно… На город напали. Это они… Грифоны. Повсюду. Нельзя выходить… Всё отменили…»

Она нажала «отправить». Экран моргнул. Ни одной палочки сети. Красный крест. «Нет соединения».

– Нет, нет, нет… – зашептала она, переключая режимы, выключая и включая Wi-Fi, сотовую связь, даже Bluetooth. – Пожалуйста…

Ничего.

В отчаянии она снова начала писать. Уже не надеясь, не веря. Просто чтобы не молчать. Чтобы выплеснуть этот липкий, холодный ужас, который сжимал сердце.

«Сигнала нет… Леон, если ты это читаешь… Мне так страшно одной…»

Она отправила. И уже опустила голову на руки, когда краем глаза заметила что-то странное. На долю секунды, на одно мгновение под отправленным сообщением появилась серая галочка. «Доставлено».

Она не поверила своим глазам. Протерла их ладонью. Галочка исчезла, снова сменившись часами ожидания.

Почудилось. Наверное, почудилось.

Лесная поляна в этот час купалась в солнечных лучах. Леон и Роб возвращались с «тихой охоты» – Роб тащил лукошко, полное боровиков и лисичек, довольно мурлыча под нос какой-то кулинарный гимн.

– А эти подвялим, – рассуждал он, перебирая в уме планы. – Эти – в суп. А самые красивые – на поджарку с лучком…

Леон слушал вполуха. Он думал о Мурзалетте. Утро прошло без ее сообщений – она предупреждала, что на работе аврал. Но он все равно каждые полчаса проверял планшет. Привычка. Или уже зависимость.

Внезапно над кронами мелькнула быстрая, крупная тень. Леон мгновенно замер, уронив руку на рукоять ножа.

– В укрытие! – выдохнул он одними губами.

Они нырнули в густой кустарник, сливаясь с листвой. Леон прижал к глазам рацию-локатор, пытаясь засечь источник. Роб судорожно сжимал в лапах мешочек с «особой смесью», готовый в любой момент устроить воздушную атаку ответного перчения.

Тишина. Только стрекот кузнечиков и тяжелое дыхание Роба.

И вдруг прямо над самым ухом Леона раздался тихий, насмешливый, до боли знакомый голос:

– Пу!

Леон подскочил на месте так, что чуть не слетел с корточек. Роб, не целясь, рефлекторно высыпал полмешочка ядреного перца прямо в лицо незваному гостю.

– Тьфу! Чхи! Черт бы тебя побрал, Леон! – раздалось из клубов едкого оранжевого облака. – У вас тут всегда так встречают старых друзей?!

Из дыма, чихая и отплевываясь, вышел крупный, статный Орел. Его камуфляжный летный шлем был сбит набок, а глаза слезились, но в них плясали веселые чертики.

– Тяпа! – Леон выдохнул так, будто из него вынули все напряжение разом. – Черт тебя дери, ну тебя! Я чуть сердечный приступ не схватил! Ты как здесь оказался?!

– И тебе здравствуй, старина, – просипел Тяпа, яростно отряхивая перья. – Долетел, называется, повидаться… А это кто у нас? – он кивнул на Роба, который все еще стоял с мешочком на изготовку, растерянно хлопая глазами. – Новый напарник? Боевой повар-диверсант?

Роб медленно опустил мешочек, смущенно кашлянул.

– Э… Роб. Просто Роб. И я не диверсант. Я кулинар. А перец – это была самозащита.

Тяпа фыркнул, уже добродушно.

– Кулинар с перцем – это диверсант от бога. Ладно, проехали. Ну, братцы, присаживайтесь. Разговор есть.

Костёр разгорелся быстро. Роб, стараясь загладить вину, подал Тяпе кружку крепкого чая с чабрецом. Леон сидел на пеньке и с нарастающей тревогой ждал. Тяпа не прилетал просто так. Никогда.

– Помнишь, Леон, – начал Тяпа, прихлебывая чай, – учения «Беркут»? Год назад, на полигоне «Скала»?

– Помню, – кивнул Леон. – Ты тогда провалился в старый окоп и орал так, что весь лагерь сбежался.

– Я не орал. Я подавал сигнал тревоги, – важно возразил Тяпа. – А ты вместо того, чтобы вытаскивать меня, начал кидаться снотворными дротиками во все, что движется. В итоге усыпил пол-лагеря. Командующий потом неделю ходил как сонная муха и икал.

Роб прыснул в кулак. Леон смущенно кашлянул.

– Тактическая необходимость. Он был в окружении.

– В окружении двух лягушек и собственной гордости, – закончил Тяпа, и они оба рассмеялись. Коротко, ностальгически.

Смех стих так же внезапно, как начался. Лицо Тяпы стало серьезным, почти суровым.

– Шутки в сторону, ребята. Я не просто так здесь.

Он поставил кружку, выпрямился.

– Стая Грифонов-молотоклювов вышла из-под контроля. Мы думали, это обычные разведчики, но нет. Они координируются. Атакуют не хаотично, а по плану. Разведка, подавление связи, окружение… И сейчас их цель – не лесные посты. – Он сделал паузу. – Один из крупных городов. Готовится полномасштабная спецоперация по зачистке.

Леон почувствовал, как ледяная струя пробежала по позвоночнику и застыла в груди тяжелым, острым комом.

– Какой… город? – спросил он. Голос его прозвучал хрипло, почти неузнаваемо.

Это был он. Тот самый. Где застряла Мурзалетта. Где она ждала окончания командировки. Где ее номер с ужасными обоями и холодным окном.

– Мне нужно… – Леон вскочил, не договорив. – Я сейчас. Простите.

Он развернулся и, не разбирая дороги, бросился бежать. К палатке. К планшету. К ее словам.

Роб и Тяпа переглянулись и молча двинулись следом.

Палатка встретила Леона полумраком и запахом сухой хвои. Он ворвался внутрь, упал на колени, выхватил планшет из чехла. Пальцы дрожали так сильно, что код разблокировки пришлось вводить трижды.

На экране возникли ее сообщения. Он пролистывал их – одно за другим, одно страшнее другого.

«Мне страшно…»

«Повсюду…»

«Сигнала нет…»

«…одной…»

Последнее, отправленное полчаса назад: «Леон, если ты это читаешь…»

Он дочитал. И его захлестнуло. Не гнев. Не паника. Хуже. Полное, абсолютное бессилие. Он мог с голыми лапами выйти против десятка грифонов. Мог сутками идти по ледяной тайге. Мог ждать сигнала связи в сырой пещере сутками. Но он не мог быть там. Рядом с ней. Он не мог защитить ее.

– Нет… – выдохнул он. Голос сорвался. Он ударил кулаком по колену, глухо, без боли. – Мурочка моя… ты одна там… а я… я ничего не могу…

В палатку вбежали запыхавшиеся Роб и Тяпа. Увидели его – ссутулившегося, с планшетом в дрожащих лапах, с пустыми, потерянными глазами. Экран светился, высвечивая ее последние слова.

Тяпа понял все сразу.

– Так… – тихо сказал он. – Значит, там твоя…

Леон только кивнул. Он не мог говорить.

Тяпа тяжело опустил крыло на плечо Леона. Сжал.

– Слушай меня, птенец, – его голос, обычно насмешливый, теперь звучал твердо, как боевой приказ. – Через час мы вылетаем на зачистку. Операция «Чистое небо». Я в первой эскадрилье. И после того, как разберемся с этими летучими тварями… – он сделал паузу. – Я могу сделать крюк. Найти ее. Передать весточку. Или…

Он не договорил. Леон поднял на него глаза. В них была боль. И надежда. Тонкая, хрупкая, как паутинка.

Он оглянулся. Полка. Там, у входа, стояли два маленьких деревянных чуда. Рыжая кошечка с длинными кудрями – ее образ, вырезанный с такой любовью, что каждый завиток дышал нежностью. И цветок. Первый. Грубый, неумелый, но вырезанный от всего сердца в тот день, когда он думал, что потерял ее навсегда.

Леон взял цветок. Сжал в лапе. Дерево хранило тепло его рук, его ожидания, его бесконечной нежности.

– Передай ей… – голос его был хриплым, но твердым. – Передай, что ее лесной кот ни на секунду о ней не забывает. Что каждую минуту… каждую секунду… думает только о ней. И что все будет…

Он запнулся. Сглотнул.

– …ОК.

Он протянул цветок Тяпе. Тот аккуратно, почти благоговейно взял его клювом. Кивнул. В его глазах не было насмешки. Была суровая, мужская решимость.

– Доставлю в целости, – сказал он глухо. – Обещаю.

Тяпа вылетел из палатки, мощным рывком взмывая в темнеющее небо. В клюве он нес маленький, грубо вырезанный цветок. Хрупкий груз. Самый ценный груз в его жизни.

Леон стоял в проеме палатки, глядя ему вслед. Фигура орла становилась все меньше, превращаясь в точку, в звезду, в надежду.

Роб молча подошел и встал рядом. Оперся плечом о плечо Леона. Не говоря ни слова.

В темнеющем небе над лесом загорались первые звезды. Где-то там, за сотни километров, в осажденном городе, у холодного окна сидела рыжая кошечка и ждала весточки. Она еще не знала, что весточка уже летит к ней. На сильных, верных крыльях....

## Глава 12

ВЕСТОЧКА НА КРЫЛЬЯХ

Рассвет над осажденным городом пробивался сквозь серую дымку робкими, неуверенными лучами. Мурзалетта почти не спала эту ночь – вздрагивала от каждого шороха, вскакивала от теней за окном, прижимала к груди телефон с его вечно отсутствующей сетью. Она уже не плакала. Только смотрела в потолок широко открытыми, сухими глазами и думала: «Где ты, Леон? Знаешь ли ты, что здесь происходит? Думаешь ли обо мне?»

И вдруг – гул. Низкий, нарастающий, величественный. Она вскочила с кровати, подбежала к окну и замерла.

Небо над городом рассекала стая. Но не грифонов – тех тёмных, хищных тварей, что держали их в страхе всю ночь. Это были Орлы. Боевые, в камуфляжной раскраске, с мощными клювами и стальными когтями. Они летели стремительно, слаженно, как единый живой организм.

Операция «Чистое небо» началась.

То, что произошло дальше, нельзя было назвать битвой. Это была экзекуция. Орлы атаковали с математической точностью: двое отсекали путь к отступлению, трое заходили с флангов, один, самый крупный – видимо, командир – координировал действия. Грифоны, ещё недавно такие самоуверенные, превратились в дезориентированных, мечущихся жертв. Они пытались уворачиваться, огрызаться, но тщетно. Орлы были быстрее, умнее, злее.

Последний грифон, получив мощный удар крылом по голове, закувыркался в воздухе и, оглушённый, еле держась на крыле, улетел прочь, поджав хвост. Больше их не было.

В наступившей тишине раздался спокойный, чуть металлический голос из городских громкоговорителей:

– Внимание всем жителям. Воздушная угроза ликвидирована. Ситуация нормализована. Город возвращается к штатному режиму работы. Благодарим за соблюдение спокойствия.

Мурзалетта стояла у окна, прижав ладони к стеклу. Небо было чистым. Абсолютно, потрясающе чистым. Она выдохнула. Длинно, с дрожью, выпуская из себя весь накопившийся за ночь ужас.

Потом схватила телефон. Ноль. Снова ноль палочек сети. Видимо, после такой «зачистки» связь восстанавливалась не сразу. Она с разочарованием отложила его в сторону. Ладно. Главное – небо чистое. Остальное подождёт.

Телефон зазвонил неожиданно, заставив её подпрыгнуть. Звонок! Настоящий звонок, а не уведомление! На экране высветилось: «Сима».

Мурзалетта схватила трубку так, будто это был спасательный круг.

– Сима! – выдохнула она, и голос сразу сорвался. – Сима, ты не представляешь… Тут такое было… Грифоны напали на город, они летали прямо над окнами, я думала, всё, конец, связи не было, я Леону писала в пустоту, а он не отвечал, я не знала, жив ли он, а тут эти орлы, они всех разогнали, а я одна, и Леон молчит, и я так устала, так боюсь, так хочу домой, к нему, к тебе, к нормальной жизни…

Она выпалила всё это на одном дыхании, почти не делая пауз. Сима на том конце провода терпеливо слушала, пока подруга не выдохлась.

– Тише, тише, Мурзик, – мягко сказала она, когда Мурзалетта замолчала, всхлипывая. – Всё уже позади. Ты в безопасности. Небо чистое. Орлы молодцы, разобрались. А Леон… ну что Леон? Он же на службе. Если бы с ним что-то случилось, тебе бы уже сообщили. Молчание – значит, всё в порядке. Он там, на своём посту, и, поверь, он о тебе думает каждую секунду.

Мурзалетта шмыгнула носом, вытирая слёзы.

– Думаешь?

– Уверена, – твёрдо сказала Сима. – Знаешь, что я тебе скажу? Я по тебе вижу. Это же настоящая любовь. Такая, когда ты за него трясёшься, даже если он за тридевять земель. И он, я уверена, трясётся за тебя точно так же. Мне аж завидно стало, Мурзик. Честно. Я тоже так хочу. Чтобы кто-то переживал, чтобы ждал, чтобы ради меня рисковал.

Мурзалетта слабо улыбнулась, представив, как Сима – серьёзная, деловая Сима – размечталась о такой же любви.

– Спасибо, Симушка, – сказала она тихо. – Ты меня спасла.

– Спасать тебя – моя работа, – хмыкнула та. – Ладно, иди умывайся, приводи себя в порядок и на работу. Жизнь продолжается. И помни: он вернётся. Обязательно.

Они попрощались. Мурзалетта постояла минуту, глядя на телефон, потом глубоко вздохнула, расправила плечи и пошла в душ. Сима права. Жизнь продолжается.

Свежая, умытая, но всё ещё с лёгкой тенью тревоги в глазах, Мурзалетта вышла из подъезда и направилась к своей машине. Утро было ясным, солнечным, птицы щебетали так беззаботно, будто и не было этой кошмарной ночи.

Она уже достала ключи, собираясь открыть дверцу, как вдруг сзади раздался низкий, волевой голос:

– Мурзалетта, здравствуйте.

Она обернулась. И сердце её рухнуло куда-то в пятки.

Перед ней стоял огромный Орёл. В полной лётной форме, с нашивками, с рядом медалей на могучей груди. Его взгляд был острым, пронзительным, но в уголках клюва пряталось что-то почти человеческое, тёплое.

– С… Леоном… – выдохнула она, и голос превратился в жалкий писк. – Что-то случилось? Я вас слушаю…

В глазах у неё потемнело, ноги подкосились, и она начала медленно оседать на асфальт.

– Ох, ёлки-палки! – Орёл рванул к ней и ловко подхватил её под крыло, не давая упасть. – Нет-нет-нет! Что вы, что вы! С Леоном всё в полном порядке! Жив, здоров, на посту, между прочим, сейчас завтракает! Я его друг, Тяпа! Я просто передать!

Мурзалетта повисла на его крыле, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле. До неё медленно доходил смысл его слов. Жив. Здоров. На посту. Передать.

– Вы… вы друг Леона? – прохрипела она, выпрямляясь, но всё ещё держась за его крыло, как за спасительную соломинку.

– Собственной персоной, – Тяпа расправил плечи и даже слегка приосанился. – Тяпа. Лётчик-ас, друг и сослуживец вашего… э… вашего белого кота.

Мурзалетта моргнула. До неё дошло. И страх мгновенно сменился взрывом чисто женского возмущения.

– Орлы! – воскликнула она, и в голосе её зазвенела обида. – Так нельзя! Я чуть не умерла от страха! Вы что, не могли начать с «всё хорошо, не волнуйтесь»? А сразу – «Мурзалетта, здравствуйте», как приговор оглашаете!

Тяпа смущённо переступил с лапы на лапу.

– Ну… военная выправка, знаете ли… Сначала представиться положено…

– Положено! – фыркнула Мурзалетта, но в глазах уже заплясали смешинки. – Ладно уж, товарищ Тяпа. Раз уж вы друг моего Леона, прощаю. Так что у вас там за послание? Или вы просто так знакомиться с девушками в осаждённых городах летаете?

Тяпа с облегчением выдохнул (пронесло, кажется) и запустил крыло под свою лётную куртку. Покопался там и извлёк на свет божий маленький, грубо вырезанный деревянный цветок.

– От Леона, – сказал он, и голос его стал мягче, теплее. – Сам вырезал. Собственными лапами. Просил передать, что очень по вам переживает. И… чтобы вы улыбнулись, – он замялся. – Сказал, что это очень важно. Чтобы вы улыбнулись.

Мурзалетта взяла цветок. Её пальцы дрогнули. Она узнала его. Тот самый. Который она видела на фотографии, которую он ей прислал когда-то давно, в самом начале. Первый его подарок, пусть даже виртуальный. А теперь он был здесь. Настоящий. Тёплый от его лап, от его души.

Она прижала цветок к груди, и на глаза навернулись слёзы. Но это были хорошие слёзы. Светлые. Слёзы облегчения, нежности и бесконечной благодарности.

– Спасибо, – прошептала она, глядя на Тяпу. – Спасибо вам, Тяпа. Вы даже не представляете, что вы сейчас сделали.

Тяпа смущённо кашлянул.

– Ну, я только доставил. Леон делал. И волновался. Так волновался, скажу я вам… Я его сто лет знаю, но таким не видел никогда.

Он отдал честь и уже собрался разворачиваться для взлёта, как вдруг Мурзалетта окликнула его:

– Подождите! Пожалуйста!

Она быстрым движением стянула с шеи свой любимый шёлковый шарфик – рыжий, с тонкой золотистой нитью, пахнущий её духами и домом. Протянула Тяпе.

– Передайте ему это. Пожалуйста. И… передайте, что… – она запнулась, покраснела, но выпрямилась и сказала твёрдо. – Передайте ему СИГНАЛ ОК. И что он мне… очень, очень дорог.

Тяпа взял шарфик клювом, аккуратно, почти нежно. Ещё раз отдал честь, развернулся и мощным, красивым взмахом крыльев взмыл в небо. Мурзалетта стояла, задрав голову, и смотрела, как его фигура становится всё меньше, превращаясь в точку, в звёздочку, в исчезающий лучик.

В руке она сжимала деревянный цветок. Первый вещественный знак его любви.

Вечер в лесу опустился быстро, но Леон не замечал времени. Он сидел на своём пеньке, сжимая в лапах планшет, и смотрел в темнеющее небо. Ждал.

Роб колдовал у костра, время от времени бросая на друга обеспокоенные взгляды. Готовил что-то невероятно ароматное, но Леон даже носом не повёл. Не до еды.

И вдруг – шум крыльев. Тяпа, тяжело дыша после долгого перелёта, приземлился прямо перед ним. В клюве он держал маленький рыжий комочек.

Леон вскочил. Тяпа молча протянул ему шарфик.

Он взял его. Поднёс к лицу. Вдохнул.

И мир вокруг перестал существовать.

Это был её запах. Духи с нотками бергамота и жасмина. Тёплая, уютная шерсть. Лёгкий аромат кофе, которым всегда пахло от неё по утрам. И что-то ещё, неуловимое, родное, бесконечно близкое – её самой.

– Она… – голос Леона сорвался. – Это она. Спасибо, Тяпа. Ты даже не представляешь…

Он крепко, по-мужски, обнял друга. Тяпа хлопнул его крылом по спине.

– Передала сигнал ОК, – сказал он хрипло. – И что ты ей очень дорог. Очень. И цветок она твой схватила и к сердцу прижала. Чуть не расплакалась, но держалась.

Леон кивнул. Он не мог говорить. Он просто повязал шарфик на запястье, поверх старого, уже выцветшего браслета, и затянул потуже. Теперь частичка её была с ним. Всегда.

Леон сел на свой пенек, освещённый тёплым пламенем. Он положил лапу на колено, где на запястье туго повязан рыжий шёлковый шарфик. Он не писал, не читал. Он просто смотрел на звёзды, а на его лице – тихое, глубокое, абсолютное счастье. Он дома. Частичка её дома – с ним.

Тем временем в городе ,Мурзалетта сидит на подоконнике, укутавшись в плед. На столе перед ней, в самом центре, стоит деревянный цветок. Грубый, неумелый, но такой родной. Она протягивает лапку и осторожно касается его лепестков. И улыбается. Небу за окном – чистому, мирному, без единой тени.

«Даже когда мир замолкает, любовь находит путь. На крыльях верности и в дереве, хранящем тепло рук».

## Глава 13

ДЕСЯТЬ ДНЕЙ ТИШИНЫ

Утро в гостиничном номере началось с солнечного зайчика, который нагло пробился сквозь щель в шторах и упал прямо на лицо Мурзалетты. Она поморщилась, перевернулась на другой бок и вдруг вспомнила. Связь! Она рывком села на кровати, схватила телефон с тумбочки и замерла.

На экране сияли все пять полосок сети. Все до единой. Ровные, уверенные, как солдаты на параде.

– Есть! – выдохнула она осипшим со сна голосом, и глаза её вспыхнули таким светом, что, казалось, мог бы и весь номер осветить.

Пальцы запорхали над экраном, выстукивая самое важное сообщение в её жизни:

«Леон!!! Связь! Ты тут? Я как воскресла!»

В лесу у палатки Леон сидел на корточках и методично чистил рацию, раскладывая детали на промасленной тряпице. Рядом, в котелке, что-то аппетитно булькало – Роб колдовал над завтраком, напевая себе под нос что-то про «утро туманное, утро седое, ах, как вкусна каша с душою простою».

Внезапно планшет, лежавший на спальнике, взорвался вибрацией. Леон подскочил так, что детали рации разлетелись по всей палатке. Он схватил устройство, и его обычно суровое, сосредоточенное лицо разгладилось, а потом расплылось в широченной, совершенно дурацкой, счастливой улыбке.

Из палатки донёсся голос Роба:

– Ты чего там застыл? Связь? Она? Леон, ты улыбаешься, как кот, который нашёл не просто сметану, а цельный молочный завод!

Леон не ответил. Он уже строчил ответ:

«Приём. Я тут. Стою как вкопанный и улыбаюсь, как дурак. Роб уже пялится».

Через секунду пришло голосовое. Он нажал воспроизведение и услышал её смех – звонкий, счастливый, освобождённый:

– Пусть пялится! Твой цветок у меня! Он теперь мой личный талисман-охранник. Стоит на столе и грозно смотрит на моего начальника с принтера!

Леон закрыл глаза и слушал это сообщение снова и снова, пока Роб не просунул голову в палатку:

– Эй, герой-любовник, завтрак стынет. И если ты сейчас же не выйдешь, я твою порцию съем и скажу, что это была медвежья услуга твоей диете.

Леон отмахнулся от него, как от назойливой мухи, и принялся набирать ответ. Он писал долго, смакуя каждое слово, рассказывая про вчерашний дождь, про странную птицу, которая пыталась украсть у Роба сухари, про то, как скучал. А в конце, уже почти отправив, добавил:

«А я твой шарфик ношу. Он пахнет тобой… Духами, какими-то цветочными… Кофем с утра… и чем-то таким тёплым, домашним. Как будто частичка нормальной, спокойной жизни. Спасибо, что ты есть».

Их диалог лился рекой весь день. Она присылала смешные селфи с рабочего места, где за её спиной коллеги корчили рожи. Он фотографировал Роба, который позировал с поварёшкой, как памятник полевой кулинарии. Она жаловалась на дурацкие отчёты, он – на то, что Роб теперь экспериментирует с лесными грибами и все их проверки на съедобность проходят на нём, Леоне.

– Ты только посмотри, – писал он, прикрепляя фото подозрительного бурого варева. – Он называет это «суп-экстрим». Утверждает, что после такого ни один грифон не страшен, потому что либо выживешь, либо уже всё равно.

Она хохотала до слёз, распугивая коллег, и отвечала смайликами, от которых у Леона внутри разливалось тепло.

Ночь опустилась на лес незаметно. Костёр догорал, отбрасывая на палатку длинные, танцующие тени. Роб уже дрых в своём спальнике, изредка всхрапывая и бормоча во сне что-то про «недосол – на столе, пересол – на спине». Леон сидел на пеньке, укутавшись в куртку, и смотрел на экран, где в последний раз за сегодня светилось её лицо.

Он глянул на время в углу. 03:17.

«Мурочка, – написал он. – 03:17. Твои глаза завтра будут как два помятых персика. Немедленный отбой. Это не просьба».

Она прислала смайлик – спящего котика с сердечками над головой – и подпись: «Есть, командир… Тяжело тебя слушаться, когда так хочется говорить…»

Леон улыбнулся, глядя на эту картинку. Потом его лицо стало серьёзным. Он долго смотрел на строку ввода. Пальцы замерли над экраном. Он сделал глубокий вдох и начал писать. Медленно, будто вырезая каждую букву по дереву, как тот самый цветок.

«Спокойной ночи. Люблю тебя. До встречи во сне».

Он отправил и замер, глядя, как сообщение уходит в эфир. Сердце колотилось где-то в горле.

В гостиничном номере Мурзалетта прочла эти слова. Глаза её округлились, дыхание перехватило. Она прижала телефон сначала к губам, потом к сердцу. Потом, дрожащими пальцами, нажала на значок микрофона и прошептала в темноту:

– И я тебя… Безумно, сильно, по-глупому. Спокойной ночи, мой единственный. Жду нашу встречу.

Она отправила и уткнулась лицом в подушку, счастливая и испуганная одновременно.

В лесу Леон слушал её шёпот. Один у потухающего костра. И его сердце билось так громко, что, казалось, заглушало все лесные звуки.

А утром пришёл приказ.

Командир Бруно появился у их палатки бесшумно, как всегда. Он стоял, скрестив мощные лапы на груди, и смотрел так, что даже Роб, обычно невозмутимый, поёжился.

– Леон, Роб, – пророкотал он, протягивая толстый запечатанный пакет из плотной, промасленной бумаги. – Операция «Глухая Тайга». Координаты, карты, задание – внутри. Полное радиомолчание. Десять суток. Ваша задача – «глаза» и «уши». Никаких выходов в эфир. Никаких костров. Вы – тень. Уяснили?

– Так точно! – рявкнули они хором, но внутри у Леона всё оборвалось.

Роб, не теряя присутствия духа, уточнил:

– Разрешённый провиант, товарищ командир?

– Только то, что не пахнет и не дымит, – буркнул Бруно. – Консервы, сухари. Всё. Выдвигаетесь на рассвете.

Он развернулся и ушёл так же бесшумно, как появился.

Леон стоял с каменным лицом, но внутри него бушевала буря. Десять дней. Ни слова. Он только вчера впервые сказал ей «люблю». Только вчера услышал её шёпот в ответ. А сегодня должен исчезнуть. Провалиться в тишину на десять бесконечных дней.

– Десять дней… – прошептал он одними губами. – Без её смеха… Без её «люблю»… Как?

В палатке Роб уже деловито упаковывал снаряжение, бросая в рюкзак банку за банкой.

– Ну, браток, – философствовал он, – прощай, моя кухня на природе. Здравствуй, гастрономический аскетизм. Десять дней на «Войсковом пайке» и сухарях… Хоть бы желудок не взбунтовался. А главное – как я буду без свежей зелени? Это же преступление против кулинарии!

Леон не слушал его. Он сидел на корточках, сжимая в лапах планшет. На экране был открыт чат с Мурзалеттой. Он должен сказать ей. Должен предупредить.

Пальцы дрожали, когда он набирал сообщение.

«Мурочка. Срочное задание. Ухожу на десять дней. Полное радиомолчание. Никакой связи».

Он отправил и замер, глядя, как сообщение уходит в пустоту.

В городе, в офисе, Мурзалетта читала эти строки. Деревянный цветок стоял рядом на столе, привычно касаясь своей тенью вороха бумаг. Лицо её побледнело.

– Нет… – выдохнула она. – Опасное…

Сердце сжалось от страха. Потом накатила ледяная волна тоски. Десять дней пустоты. Десять дней без его «Доброе утро», без его шуток про Роба, без его редких, но таких драгоценных «люблю».

Она перевела взгляд на цветок. Грубый, неумелый, вырезанный его лапами в лесу, в тишине, в ожидании её слов. Он терпел. Он ждал. Теперь её очередь.

Она сделала глоток воды из стоящей на столе кружки и начала писать ответ. Медленно, тщательно, стараясь, чтобы каждое слово было опорой для него там, в глухой тайге.

«Десять дней… Это 240 часов. Я уже посчитала. Возвращайся. Целым и невредимым. Это теперь мой главный приказ. Я буду ждать. Люблю. Твой сигнал «ОК» уже готов к приёму».

В лесу Леон читал её ответ. И напряжение, сжимавшее сердце, начало понемногу отпускать. Она – его сила. Она будет ждать. Она приказывает ему вернуться.

Он написал последнее, самое важное. То, что копилось в душе все эти месяцы переписки, все эти ночи ожидания сигнала.

«Мурочка моя… Я так рад, что Вселенная или там сайт знакомств нажал на нужную кнопку. Ты ворвалась в мою жизнь, когда я уже думал, что знаю в ней всё. Ты вдохнула в неё краски. Ты показала мне, что этот старый кот ещё может так любить… и быть так любимым. Это сильнее любого задания. Жди. Всего десять дней. Твой Леон».

Он отправил. Замер на секунду, глядя на экран. Потом резко, будто отрывая от себя часть души, выключил планшет и запечатал его в непромокаемый, бронированный чехол. Щелчок застёжки прозвучал как выстрел. Как точка в конце этого разговора.

Роб, закончив сборы, хлопнул его по плечу:

– Всё, брат? Простился? Тогда пошли. Чем быстрее двинем, тем быстрее вернёмся. К твоей кошечке и к моей нормальной плите.

Рассвет только начинал золотить верхушки сосен, когда они вышли из палатки. Леон поправил на запястье шарфик Мурзалетты, прикрывая его краем рукава, но так, чтобы ткань касалась кожи. Чтобы чувствовать её постоянно.

– Всё будет хорошо, – прошептал он, поглаживая шёлк.

Потом повернулся к Робу. Лицо его было сосредоточенным и твёрдым, как у солдата, идущего в бой. Но в глазах горел не только служебный пыл. Там была тихая, тёплая уверенность.

– Ну что, брат Роб? – сказал он с лёгкой, уверенной ухмылкой. – Нас ждёт тайга, полная теней… У нас есть тушёнка, сухари и… самый надёжный тыл на свете. Покажем им, как работают коты, которых ждут.

Роб бодро хлопнул его по плечу, от чего Леон чуть не сложился пополам.

– С такими вводными и на одной тушёнке – горы свернём! Пошли!

Они обменялись кивками и шагнули в чащу. Лес, густой, безмолвный, равнодушный, поглотил их, сомкнув ветви за спинами.

На опустевшей поляне осталась только палатка, одиноко белеющая среди зелени, да потухший костёр, от которого ещё тянуло слабым запахом дыма. Предрассветное небо было серым, тяжёлым. Последняя звезда, помигав напоследок, погасла.

Наступила долгая тишина. Тишина, в которой должны были звучать только их шаги, их дыхание и ожидание. Ожидание того самого сигнала, что прорвётся сквозь любые помехи и скажет самое главное: «Я здесь. Я вернулся. Я люблю тебя».

## Глава 14

Труба в гнездо

Густой, сырой лес окутали сумерки. Леон и Роб быстро и бесшумно продвигались по намеченному маршруту. На их форме – маскировочные сетки. Роб, идя вторым, постоянно что‑то записывал в защищённый полевой блокнот, бормоча под нос:

– …температура падает, влажность растёт, следы парнокопытных свежие, ветер северо‑западный, меняется на западный…

Леон шёл впереди. Его уши напряжённо повёрнуты вперёд, но взгляд отсутствующий. Он не видел следов – перед глазами всплывали другие образы: улыбка, шарфик на запястье, слова: «Люблю тебя. До встречи во сне».

Десять дней. Двести сорок часов. Четырнадцать тысяч четыреста минут… Чёрт. Сосредоточься. Маршрут, периметр, углы обзора… А как она там одна? Вдруг опять связь пропадёт? А я даже не узнаю… – проносилось в голове Леона.

Он споткнулся о корень и едва не упал, но Роб ловко его придержил.

– Командир? Ты как? Нога не подвела? – тихо спросил Роб с беспокойством.

Леон резко отряхивался, будто стряхивая липкие мысли.

– Нет. Всё в порядке. Просто… голова забита, – ответил он.

Остановившись, Леон обернулся к Робу. В полумраке его лицо выглядело уставшим – не от пути, а от внутренней борьбы.

– Роб… Дружище. Давай… давай думать вместе. А то в моей башке сейчас такой сумбур, что любой план развалится. Мешанина из карт, приказов и… – он не договорил.

Роб понимающе кивнул.

– …и из рыжих кудрей, и запаха шарфика. Понимаю. Бывает. Голова солдата должна быть пустой для дела и полной для него же. А лишнее… лишнее доверим товарищу. Говори, что видишь, а я – что слышу и нюхаю. Вдвоём сложим картинку, – мягко произнёс Роб.

Вскоре они нашли небольшой родник, скрытый камнями, – идеальное место для короткого привала. Расстелив маскировочный плащ на земле, спутники сели спиной к спине, наблюдая за секторами.

Роб достал из рюкзака два аккуратно завёрнутых бутерброда:

– Полевая кухня, вариант «тихий». Хлеб, сало, толчёный сушёный чеснок для бодрости духа.

Леон машинально принял еду. Они развернули между собой водонепроницаемую тактическую карту. Роб подсветил её маленьким фонариком с красным светофильтром.

Карта была настоящим произведением искусства разведки: контуры горы, извилистые линии внутренних ходов – естественных пещер и расщелин. В верхней части – крупная пометка: «ГНЕЗДО. АКТИВНО» и красная зона вокруг.

Роб провёл толстым пальцем по карте:

– Вот наша гора-«сыр». А вот наша «нора» – помечена крестиком. Вентиляционная, что ли, труба древняя… Видишь? Один конец выходит тут, у подножия, в старый лавинный конус. Другой…

– …другой здесь. На обрыве к морю. Сквозняк насквозь. И холод собачий, – перебил Леон, тыча пальцем в другую точку.

Он провёл линию от их «норы» (маленького крестика) внутрь гнезда. Путь шёл по узкой, отмеченной пунктиром расщелине.

– Значит, все десять дней… мы будем жить прямо у них под брюхом. В метре от когтей. Слушать, как они переругиваются за добычу, – глубоко, со свистом выдохнул Леон.

Роб хмуро жевал бутерброд:

– М‑да… «Курорт „У Грифоньих Когтей“». Всё включено: адреналин, экстрим, диета «что удастся украсть из их кладовой».

Леон впервые за день чуть ухмыльнулся.

– Зато вид на море, наверное, ничего. Пошли. До темноты надо быть на месте, – сказал он.

Спустя четыре часа, уже ночью, они стояли перед едва заметным отверстием у основания скалы – заросшим папоротником и мхом. Оно напоминало нору барсука, только сделанную в камне.

Бесшумно, один за другим, Леон и Роб проползли внутрь. Длинный, низкий, сырой туннель. Воздух пах плесенью, холодом и далёким, едва уловимым звериным запахом.

Наконец они оказались в маленькой каменной камере. Роб включил фонарик.

Пещерка была примерно два на три метра: неровные влажные стены, пол – утоптанная глина и камни. Ничего лишнего – только холод, тишина и далёкий гул ветра в расщелинах.

Роб обвёл лучом фонарика подземелье, и на его лице отразился крайний скепсис.

– Ну что ж… «Уютное гнёздышко». По крайней мере, паутину не надо убирать. Её тут нет – даже пауки сбежали, – заметил он.

Леон поставил рюкзак, огляделся и в его голосе зазвучала командирская, бодрая нота:

– Не так уж и плохо, Роб! Можно в полный рост встать! Ноги вытянуть! Настоящие хоромы! Прорвёмся!

Уверенность Леона подействовала на Роба как команда. Молча, слаженно они начали обустраивать быт: расстилали теплоизоляционные коврики, спальные мешки, устанавливали крошечную газовую горелку для минимального обогрева.

Позже они сидели на своих мешках. Карта снова лежала между ними, освещённая фонариком, который стоял на камне. Леон внимательно изучал тонкую, извилистую линию, ведущую из их камеры вглубь горы.

– Смотри. Тут. Этот ход выводит почти прямо к их внутреннему посту. Смотровая площадка на обрыве, – оживился Леон и ткнул пальцем в точку на карте.

Он взял карандаш и сделал пометки.

– Судя по всему, у них смена караула здесь в 16:30. Можно пронести «жучка» прямо к месту их постоянного тусовки. Заложить на два сеанса: завтра вечером и… перед самым нашим уходом. Получим всё: и рутинные разговоры, и последние приказы перед… чем бы они там ни планировали, – тихо, но чётко произнёс Леон.

– Я пойду. У меня лапы тише. И обоняние лучше – услышу, если кто раньше времени приближается, – сразу предложил Роб.

Леон решительно покачал головой:

– Нет, Роб. Остынь. Посмотри на схему. Там участок в сорок сантиметров высотой. Тебе, с твоей‑то… солидной комплекцией, не протиснуться. А мне – в самый раз. Пойду я.

Роб хотел возразить, но, взглянув на узкую щель на карте, с неохотой признал правоту товарища.

– Ладно… Но всего два выхода. Завтра и через девять дней. Никакого геройства. Туда‑обратно, как тень, – угрюмо сказал он.

– Как тень, – кивнул Леон.

Весь остаток вечера они склонялись над картой и блокнотом. Шёпотом, прерываясь, чтобы прислушаться к звукам горы – далёкий скрежет когтей по камню? Или просто ветер? – они прорабатывали каждый шаг, каждый камень на пути, каждый возможный исход.

Фонарик погас. В полной, давящей темноте пещеры было слышно лишь их ровное дыхание. Леон лежал с открытыми глазами и сжимал в лапе, под спальником, край шарфика. Он не думал о страхе. Он думал о плане. Потому что теперь это – единственный способ вернуться к ней.

Самые опасные пути прокладываются не на картах, а в тишине между сердцебиениями. Когда на кону не просто задание, а причина, ради которой нужно вернуться.

## Глава 15

ТРИ МИНУТЫ НА КРАЮ БЕЗДНЫ

Раннее утро в пещере не отличалось от ночи. Здесь вообще не было времени – только капающая с потолка вода, въевшаяся в шерсть сырость и давящая, глухая тишина. Маленькое, слепленное из глины и камней укрытие размером с прихожую в малогабаритной квартире вмещало двоих котов, кучу снаряжения и их общую, уже привычную безысходность.

Леон сидел на корточках перед плоским камнем, на котором углём была начерчена схема. Роб, скрючившись в три погибели под низким сводом, тыкал лапой в набросок и вполголоса бубнил:

– Значит, вот здесь – старая вентиляционная шахта их подземного хранилища. Данные говорят, её забили лет десять назад. Полезешь, выберешься… – он запнулся, заметив, что взгляд Леона устремлён куда-то в сторону, мимо схемы. – Ты слушаешь вообще?

– …в кладовку с провизией, – машинально закончил Леон. – Да, помню. Всё помню, Роб.

Он поднялся, точнее, попытался распрямиться, тут же стукнувшись головой о низкий свод, выругался сквозь зубы и, потирая ушибленное место, отполз в дальний угол. Там, на сухом возвышении из камней, прикрытое от сырости куском полиэтилена, лежало его сокровище – планшет.

Леон включил устройство. Слабый свет экрана выхватил из темноты его осунувшееся, заросшее щетиной лицо и мокрые стены пещеры. Он открыл камеру и начал снимать, тихо, почти беззвучно шевеля губами, обращаясь к ней, той, что осталась за сотни километров, в городе, где есть солнце и нормальная еда и где его так ждут.

«Мурочка, вот наше новое „логово“, – его голос звучал в его собственной голове, пока камера скользила по убогому интерьеру. – Пещерка размером с твою прихожую, сыровато, зато скрытно. Роб даже слизней с потолка повыковыривал, представляешь? Говорит, это чтобы они нам на голову не капали, а то „аппетит портится“…»

Он перевёл камеру на Роба, который в углу у «очага» – щели в камне, где они умудрялись разогревать консервы, – колдовал над очередной банкой, ворча себе под нос. Леон хотел, чтобы у неё была хоть какая-то картинка этого подземного существования. Чтобы она знала, где он, когда пишет свои «скучаю». Чтобы чувствовала его хотя бы так.

День в пещере тянулся бесконечно, но наступил момент, когда пришло время действовать. Леон облачился в чёрный обтягивающий костюм, который делал его почти невидимым в темноте. В свете налобного фонарика он аккуратно пристёгивал к планшету миниатюрный «жучок» – устройство прослушки, размером с ноготь.

– Жучок на канале «Омега», – тихо сказал он, обращаясь к Робу, чей силуэт едва угадывался в темноте. – Подключаю к планшету для диагностики. Сам планшет – на груди, под костюмом. На случай, если…

Из темноты донёсся глухой, но твёрдый голос Роба:

– …если что, я тебя из этой трубы выдерну, даже если придётся её клыками разгрызть. Ты там не высовывайся, ясень пень? Жучок поставил – и назад. Никакого героизма.

– Цель – установить и уйти, – кивнул Леон. – Тише воды.

Он подошёл к узкому, ржавому лазу – старой вентиляционной трубе, ведущей из их пещеры в систему коммуникаций врага. Протискиваться пришлось боком, с трудом, чувствуя, как острые края царапают костюм и кожу. Скрежет металла, тяжёлое, сдавленное дыхание, пот, заливающий глаза… И наконец – он вывалился в небольшое помещение, тускло освещённое и заставленное ящиками до самого потолка.

Леон выключил фонарик, прислушался. Тишина. Только где-то далеко гул вентиляции. Он включил режим ночного видения и огляделся. Кладовка. Самая обычная вражеская кладовка с запасами. На полках – банки, консервы, коробки с надписями на незнакомом языке. И – о чудо! – шоколад. Несколько плиток, призывно поблёскивающих фольгой.

– Хоть не голодным вернусь, – прошептал Леон, быстро и бесшумно сбрасывая в открытый люк трубы, откуда только что вылез, несколько банок, пару плиток шоколада, пакет орехов и даже булку, завёрнутую в пергамент.

Он уже собрался выходить в коридор, когда краем уха уловил звук шагов. Размеренные, чёткие. Патруль. Леон прильнул к щели приоткрытой двери. Часы на его запястье показывали 16:30. Шаги удалялись, стихая в конце коридора. Он нажал на секундомер.

– Пять минут, – выдохнул он. – Начали.

Он скользнул в коридор, как тень, бесшумно ступая по каменному полу. И вдруг – под костюмом, на груди, планшет издал сдавленную, но отчётливую вибрацию. Раз. Два. Три.

Леон замер, прижавшись к холодной стене. Сердце заколотилось где-то в горле. Он понял. Это – СЕТЬ. В этом проклятом месте, глубоко под землёй, в самом сердце вражеской территории, на несколько минут ловился сигнал. Её сообщения прилетали СЕЙЧАС.

Лапа непроизвольно дёрнулась к застёжке на груди. Он чувствовал, как под тканью вибрирует его целый мир, его Мурочка, её слова, её любовь, пробившаяся сквозь километры бетона и стали.

Лицо его исказила мучительная внутренняя борьба. Одна секунда, чтобы открыть планшет. Одно движение. Прочитать хоть строчку. Услышать её голос.

– Нет, – прошептал он сквозь стиснутые зубы, с силой отрывая лапу от груди. – Сначала дело. Потом…

Он почти физически заставил себя отвернуться от этого манящего, тёплого чувства вибрации. Нашёл нужный кабинет, молниеносно, отработанным движением прикрепил «жучок» под столом. Взглянул на секундомер: 4 минуты 50 секунд. Назад! Бросок, скольжение, молитва…

Он едва успел захлопнуть за собой дверь кладовки, как в коридоре снова раздались шаги. Другой патруль. Леон стоял, прижавшись спиной к двери, обливаясь холодным потом. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём подземелье.

Он быстро, всё ещё не веря в реальность, достал планшет из-под костюма. Экран светился уведомлениями. 30+. Тридцать с лишним сообщений от Мурзалетты. Он заглатывал воздух, как рыба, выброшенная на берег. Нет времени. Сейчас некогда. Надо уходить.

Он нырнул обратно в трубу.

Когда он вывалился в их пещеру, картина, открывшаяся его глазам, была сюрреалистической. Роб сидел на корточках у основания трубы, и на коленях у него высилась целая гора добра: банки, шоколадки, орехи, конфеты в ярких обёртках, булка, даже пачка сгущёнки.

– Леон! – выдохнул Роб, и его глаза, обычно спокойные, сейчас, казалось, готовы были вылезти из орбит. – Ты жучок ставить ходил или продуктовый рейд? Я тут думал, тебя поймали, уже план спасения прикидывал, а тут… сгущёнка посыпалась! Сначала одна банка, потом вторая, потом шоколад… Я уж думал, мне мерещится от недоедания!

Леон вылез, отряхиваясь от ржавчины и пыли, тяжело дыша.

– Не разглядывал, – прохрипел он. – Хватал, что под лапу попало. Там кладовка. Полная. Как музей продовольствия.

Роб с благоговением, почти религиозным, разглядывал банку сгущёнки, поворачивая её так и эдак.

– Ну… я, конечно, не против, – протянул он. – От этого дурацкого сухпайка уже во сне консервы снятся. Я вчера во сне уху варил, представляешь? Из настоящей рыбы! А проснулся – опять сухари грызу. Но ты-то как? Жив?

Леон опустился на камень, и свет фонарика выхватил его лицо – бледное, осунувшееся, но с горящими странным, лихорадочным огнём глазами.

– Роб, – сказал он тихо, но так, что напарник мгновенно насторожился. – Я поймал сигнал. Там, в том коридоре. На несколько минут, пока их глушилка, видимо, на профилактике. Планшет… её сообщения пришли.

Роб замер. Банка сгущёнки застыла в его лапах. Добродушное выражение на его морде медленно сменялось чем-то похожим на ярость.

– Ты… – начал он, вставая, и голос его зазвучал глухо и угрожающе. – Ты рехнулся?! Совсем рехнулся?! Ты ради трёх строчек от своей кошечки жизнью рисковал?! Леон, это же… это же задание под угрозу! Мы тут не в игрушки играем! Если бы тебя засекли, если бы этот дурацкий сигнал тебя выдал…

– Я знаю, что делал, – перебил его Леон, и голос его прозвучал спокойно, как сталь. – Я всё контролировал. И теперь я ЗНАЮ. Там есть окно. Три-четыре минуты, пока их глушилка на профилактике. Мы сможем обмениваться весточками. Раз в сутки.

Роб смотрел на него. Долго, тяжело. Он видел этого кота столько лет, сколько служил вместе. Видел его в бою, в разведке, в самых безнадёжных переделках. И никогда не видел такого – одержимого, почти безумного, готового рискнуть всем ради нескольких секунд вибрации в кармане.

Он бессильно махнул лапой.

– С тобой спорить – с глухой скалой в нашей же пещере разговаривать. Бесполезно. Ладно. Раз уж рисковал – глянь, что она там писала. А то мало ли… за несколько дней, может, передумала? Нашла себе какого-нибудь городского кота без этих… тараканов?

Леон бросил на него быстрый, острый, как лезвие ножа, взгляд.

– Тихо, тихо! – Роб прикрыл лапой рот, но в глазах его, несмотря на всю серьёзность момента, заплясали смешинки. – Молчу. Читай уже.

Леон открыл чат. Свет экрана осветил его лицо, и Роб увидел, как оно меняется. Суровые черты смягчались, разглаживались, становились почти детскими, беззащитными. Леон читал, и по его губам блуждала лёгкая, нежная улыбка.

Они слышали её голос, звучащий в его голове, в его сердце, раз за разом прокручивающий эти строчки:

«Леон… День тянулся бесконечно. Береги себя, каждую царапинку. Я часы считаю… Жду. Вечером ела суп, вспоминала твои истории про походную кашу… Скучаю. Люблю. Люблю тебя…»

– Видишь? – Леон поднял глаза на Роба, и в них светилось глухое, торжествующее счастье. – Любит. Никуда она не делась.

Роб саркастично хмыкнул, разламывая шоколадку и отправляя в рот половину плитки.

– Это она не знает, – прожевав, заявил он, – что её «любимый» готов в логове врага из-за трёх строчек текста светиться, как новогодняя ёлка. Узнала бы – может, и «разлюбила» бы от страха за такого идиота.

Леон резко поднял голову, и его голос стал тихим и опасным, как скребущийся в темноте камень.

– Она не узнает.

В тяжёлой, давящей тишине пещеры Роб смотрел на него. Долго, внимательно. Потом с преувеличенным, почти театральным ужасом оглядел сырые стены, капающую с потолка воду, груду продуктов у своих ног и прошептал:

– Не узнает… не узнает… А я, между прочим, ещё сгущёнку с хлебом попробовать хочу, а не в лапы к врагу попасть из-за чьей-то любовной горячки! Ты, главное, в следующий раз, когда полезешь на свидание с ней в эту трубу, предупреждай. Я хоть попкорн приготовлю. Или, на худой конец, банку той самой тушёнки, которую ты спёр.

Леон не ответил. Он уже снова уткнулся в экран, водил пальцем по строчкам, изучая не столько слова, сколько время их отправки. Вычислял, просчитывал, анализировал. В его глазах, освещённых холодным светом планшета, больше не было романтического тумана. Там был холодный, ясный, профессиональный расчёт солдата, нашедшего лазейку не только во вражеской обороне, но и в жестоких правилах этой разлуки.

Свет экрана выхватывал из темноты его профиль, спину, прижатую к сырой стене, напряжённые плечи. Он не просто перечитывал её слова. Он запоминал. Запоминал ритм, время, частоту. Его взгляд был устремлён в чёрный провал «входа», туда, где за ржавым металлом трубы лежал опасный, смертельно опасный путь к трём минутам связи с ней. И на его лице, освещённом этим призрачным светом, застыл не страх, а оскал решимости. Решимости зверя, который учуял слабину в клетке и готов рвануть в эту щель, даже если она ведёт в пропасть.

## Глава 16

Зачёркнутый день и новый друг

Раннее утро в лесу окутало тайное укрытие – естественную пещеру в скале – лёгкой дымкой тумана. Из расщелины в потолке тянулась ржавая вентиляционная труба, оставшаяся от старого бункера. Леон, не сомкнувший глаз всю ночь, зажёг крошечный фонарик. Луч выхватил из темноты каменные стены и спящего Роба, чьё размеренное дыхание перемежалось с ритмичным стуком капель воды.

Леон достал планшет и включил его на строго отведённые секунды. Пальцы быстро летали по экрану – он писал сообщение.

– Мурочка, второй день, – тихо и торопливо произнёс Леон, словно боясь нарушить хрупкую тишину. – Всё тихо. Сидим с Робом в каменном мешке. Над нами старая труба – единственная «связь с миром», и та не работает. Роб храпит в такт капающей воде – уверяет, что это медитативно. Говорили сегодня о будущем. Роб мечтает открыть полевую кухню для таких же, как мы. Говорит, будет кормить всех борщом с пахучим хлебом…

Он писал долго, подробно, выплёскивая в текст каждую мысль, каждое переживание. Закончив, с сжавшимся сердцем выключил устройство и спрятал его в расщелину под камнем.

Тем временем в городе, в офисе, Мурзалетта сидела за своим столом. Перед ней лежали рабочий планшет и личный телефон. Она открыла чат с Леоном и перечитала его вчерашние сообщения – уже заученные наизусть.

– Второй день… – прошептала Мурзалетта с грустной улыбкой.

Она взяла яркий маркер и в настольном календаре зачеркнула ещё один день. Рядом, в углу, было написано: «До возвращения: 8 дней. До отпуска: 76 дней».

Мурзалетта набрала на телефоне сообщение, зная, что оно не уйдёт. Писала в пустоту, как в дневник:

– Мой белый кот… Уже скучаю. Сегодня зачеркнула ещё один день. Их осталось восемь. Береги себя там, в своём каменном мешке. Я тут… пытаюсь работать.

Глубоко вздохнув, она отложила телефон и погрузилась в документы.

Спустя пару часов к её столу мягко подкатилось офисное кресло. В нём сидела улыбчивая, очень симпатичная серая кошечка в строгом, но слегка помятом пиджаке.

– Приветствую! – произнесла кошечка с лёгкой, чуть хриповатой улыбкой. – Люсия, бухгалтерия. А вы, если не ошибаюсь, наша новая звёздная голова из столицы?

Мурзалетта немного ошарашенно улыбнулась:

– Мурзалетта. Да, я… в командировке.

Люсия махнула лапой:

– Я тут заметила – вы слишком усердно вгрызаетесь в бумаги. И ни с кем не водите компанию. Не хотите присоединиться к нам сегодня? А для начала – проведу вам экскурсию по всем злачным местам этого каменного мешка!

Мурзалетта посмотрела на открытое лицо Люсии. Она так давно была одна…

– Знаете, Люсия… – Мурзалетта расплылась в искренней улыбке и протянула лапу. – Я с радостью. Меня, кстати, можно Муркой.

Люсия радостно пожала лапу:

– Отлично, Мурка! Значит, поехали!

Под лёгкую музыку Люсия вела Мурзалетту по коридорам, показывая отделы и шутя про коллег. Наконец они нашли уютную подсобку с кофемашиной.

– Вот он, оазис! – торжественно произнесла Люсия, наливая две чашки. – Кофе «Бухгалтерская отчётность» – крепкий, горький, но честный.

Мурзалетта сделала глоток и закрыла глаза от наслаждения.

– Боже… – облегчённо выдохнула она. – Я и забыла, что кофе может быть таким… живым. Спасибо, Люся.

Люсия подмигнула:

– Не за что! А теперь главное предложение. Сегодня после работы наш клуб «Усталые когти» собирается в караоке. Идёшь?

Мурзалетта задумалась о Леоне. И поняла – он был бы только «за».

– Иду, – кивнула она, и её глаза засветились. – Определённо иду.

Тем временем в лесу, на КПП «Глухая Тайга», Леон пробрался в кладовую. Нервно роясь в ящиках, он напряжённо прислушивался.

– Пересменка сейчас… – прошептал Леон.

Он выскользнул и прижался к стене в тени. Увидев смену караула, в миг неразберихи почувствовал в кармане рюкзака слабую, но долгожданную вибрацию. Подождав ещё две мучительные минуты, резко спустился по тоннелю обратно в пещеру.

Роб сидел у стены рядом с ржавой трубой, вмурованной в скалу, и ворчал, собирая снаряжение.

– Ну? Где ты пропадал? А батарейки принёс? – недовольно спросил он.

– Потом, Роб! – отмахнулся Леон. Его глаза горели.

Вместо того чтобы пойти в угол, он направился к трубе. Это была естественная акустическая ловушка: Леон забрался в нишу под трубой, натянул на голову капюшон куртки и дрожащими руками достал планшет. Включил его.

На экране появилось долгожданное сообщение от Мурзалетты. Леон начал читать – про Люсю, про экскурсию, про смех, про караоке. Строгое лицо смягчилось. Он дочитал её слова: «…Я иду. И мне кажется, ты бы меня одобрил».

– Одобряю… – шёпотом произнёс Леон в темноте под трубой. В голосе звучали нежность и гордость. – Молодец ты моя…

Прижав планшет к груди, прямо к шарфику, он выключил устройство и замер, слушая, как ветер гудит в старой трубе над головой. Теперь этот звук казался ему менее одиноким.

Вечер окутал два параллельных мира. В городе Мурзалетта стояла перед зеркалом, примеряя наряд. На столе лежал деревянный цветок. В лесу виднелась скала с тёмной дырой входа и торчащей из неё ржавой трубой. Внутри, в нише, слабо светился экран планшета, который Леон ещё не убрал, – словно ответный маячок.

«Даже через ржавую трубу в скале может пробиться сигнал. И даже в каменном мешке можно найти воздух, если знать, что на другом конце провода – твоё счастье.

## Глава 17

ТРИ МИНУТЫ РИСКА

Вечер опускался на чужой город мягко, обволакивая улицы лиловыми сумерками и зажигая в окнах тёплые огоньки. Мурзалетта стояла перед зеркалом в гостиничном номере и критически разглядывала своё отражение. Платье цвета тёплого вина сидело идеально, подчёркивая изящные линии её фигуры, длинные чёрные кудри рассыпались по плечам пружинистыми волнами, а глаза… глаза сегодня светились особенным светом. Тем, что появляется, когда внутри поселяется тихое, уверенное счастье.

– Ну что, Мурзик, – шепнула она себе, – идём покорять караоке?

Она взяла телефон, на секунду замерла, глядя на его фотографию в любимом чате, и отправила короткое голосовое:

«Леон, я сегодня иду петь. Представляешь? Буду терзать микрофон. Если услышишь где-то в лесу странные звуки – не пугайся, это я. Люблю.»

Она знала, что он не ответит. Знала, что сообщение повиснет в эфире до его драгоценных трёх минут. Но говорить ему это – всё равно что молиться. Тёплый, привычный ритуал.

У входа в караоке-бар «Гамма» её уже ждала Люсия. Подруга была в блестящей кофточке, которая переливалась под вывеской всеми цветами радуги, и при виде Мурзалетты издала такой пронзительный свист, что прохожие обернулись.

– Мурка! – заорала Люсия, бросаясь к ней с объятиями. – Ты просто бомба! Нет, ты атомная бомба! В этом платье ты взорвёшь не только караоке, но и сердца всех присутствующих котов! Готова покорять не только офисные графики, но и все хит-парады? Пошли, познакомлю тебя с бандой!

Она подхватила Мурзалетту под руку и потащила внутрь, лавируя между столиками.

Компания за большим столом в углу оказалась пёстрой и шумной. Тут были коты и кошки из разных отделов: пушистый рыжий бухгалтер с неизменным калькулятором в лапах (даже в караоке), две смешливые секретарши-близняшки, вечно сонный системный администратор с редкой шерстью, и пара молодых специалистов, которые, кажется, были знакомы с Мурзалеттой только по видеозвонкам.

Но встречали её так, будто она была звездой, которую все ждали. Аплодисменты, улыбки, кто-то даже сфоткал её на телефон.

– Мурзалетта, наша начальница! – провозгласила Люсия, усаживая её в центр стола. – Сегодня без чинов! Сегодня мы просто девочки и мальчики, которые хотят оторваться!

Вечер понёсся вскачь. Сначала было немного неловко, но после первого же тоста и первой песни, которую исполнил рыжий бухгалтер (что-то душевное про «ой, мороз, мороз», несмотря на лето), лёд растаял.

Мурзалетта сначала отказывалась петь, стеснялась, прикрывалась меню и делала вид, что изучает коктейли. Но Люсия была неумолима. Она вытащила её на сцену, сунула в лапы микрофон, и заиграла песня, которую они репетировали шёпотом в офисной подсобке.

– Давай! – крикнула Люсия. – Ты же этого хотела!

И Мурзалетта запела. Сначала робко, неуверенно, а потом – всё громче, всё смелее, отдаваясь ритму, забывая о страхе, о том, что она «временный начальник проекта», о том, что завтра снова вставать рано. Она просто была здесь и сейчас, живая, смеющаяся, счастливая.

Периодически, в перерывах между песнями, когда компания обсуждала очередной курьёз или заказывала новую порцию напитков, Мурзалетта вытаскивала телефон и записывала короткие голосовые. Для него.

«Леон, слышишь? – шептала она в микрофон, пока за спиной грохотала музыка. – Это поёт рыжий бухгалтер. Он сейчас разрыдает весь зал. Ты бы видел эти глаза…»

«А это мы с Люсей поём дуэтом. Правда, смешно? Я фальшивлю, она делает вид, что нет. Мы отлично проводим время, мой кот. Скучаю. Жду.»

«Ой, а это просто общий смех. Послушай, как мы ржём. Хочу, чтобы ты тоже смеялся со мной когда-нибудь. Скоро, да? Скоро.»

Она не ждала ответа. Просто говорила в пустоту, зная, что он услышит. Когда-нибудь. В свои три минуты.

В два ночи, когда караоке начало закрываться, а компания постепенно рассасываться, Мурзалетта, сияющая, немного пьяная не от коктейлей, а от эмоций, обнимала всех на прощание.

– Мурка, ты чудо! – гудела Люсия, прижимая её к себе. – Ты обязана выходить в люди чаще!

– Обязана, – кивала Мурзалетта. – Как только мой кот вернётся, мы придём сюда вместе. Он у меня, между прочим, поёт так, что лес замирает.

– Лес? – удивился кто-то из близняшек. – Он что, лесник?

– Он служит, – с гордостью ответила Мурзалетта. – В тайге. Родину охраняет.

И по тому, как она это сказала, всем стало понятно: этого кота обсуждать нельзя. Его можно только уважать. И завидовать той, кого он ждёт.


На следующий денгь за тысячи километров от шумного города,в глухой тайге, где даже луна пробивалась сквозь тучи с трудом, в пещере за скалой, у входа в которую торчала ржавая вентиляционная труба, Леон сидел у приборов прослушивания. Рядом, в спальнике, посапывал Роб, изредка бормоча во сне что-то про «недосол на столе, пересол на спине».

Леон посмотрел на часы. 17:28. Две минуты до того самого момента, когда в определённой точке за пределами пещеры, при пересменке караула, можно было поймать призрачный, хлипкий, но такой драгоценный сигнал.

Он осторожно поднялся, стараясь не разбудить Роба, на цыпочках вышел из пещеры и, пригибаясь, побежал к заветному месту. Это было опасно. В любой момент мог появиться патруль, мог засечь пост прослушивания, могло случиться что угодно. Но Леон бежал. Потому что там, в планшете, была она. Её голос. Её жизнь. Её «жду».

Он добежал, присел на корточки у стены, включил устройство. Пальцы дрожали не от холода. Экран засветился, и посыпались уведомления. Десятки сообщений, голосовых, фотографий. Всё, что она копила для него весь день. Он побежал обратно…нырнул через кладовку в трубу.,

Немного отдышавшись,он включил первое голосовое. Шум, гам, чей-то бас, поющий «ой, мороз, мороз», и её шёпот: «Это поёт рыжий бухгалтер…»

Леон улыбнулся. Усталое, лицо осветилось такой теплотой, будто он сидел не в холодной трубе, а рядом с ней, в этом шумном караоке.

Второе сообщение: они с Люсей поют дуэтом. Она действительно фальшивит. Но как искренне, как звонко! Сердце сжалось от нежности.

Третье: взрыв хохота, звон посуды, чей-то выкрик «давай ещё!» и её голос поверх всего: «Хочу, чтобы ты тоже смеялся со мной… Скоро?»

Он слушал эти сообщения снова и снова, каждое по два-три раза, впитывая звуки её мира, её жизни, её счастья. Потом быстро, набрал ответ. Лапы стучали по экрану, буквы складывались в строки:

«Слышу. Ты прекрасно поёшь. Даже когда фальшивишь – это самый красивый звук в моей жизни. Я горжусь тобой. Ещё два дня, моя Мурочка. Два дня, и я снова буду писать тебе каждый час. Люблю. Безумно.»

Он отправил,сжимая планшет в лапах и чувствуя, как внутри разливается тепло, которого не мог дать никакой костёр. Эти три минуты связи были его глотком воздуха, его топливом на оставшиеся сутки.


– Знаешь, Симчик, – говорила Мурзалетта на следующий день, сидя перед ноутбуком с чашкой чая и глядя в экран, где светилось лицо подруги. – Вот пусть мне теперь кто-нибудь скажет, что «не было времени» написать. Никогда не поверю. Ни за что.

Сима на другом конце провода что-то помешивала в кастрюле, периодически вытирая лапы о полотенце, перекинутое через плечо.

– Это ты о чём? – спросила она, не оборачиваясь.

– О Леоне, – Мурзалетта отставила чашку и подалась вперёд, её глаза горели. – Понимаешь, когда есть желание – ищешь возможность. Всегда. Леон… он каждые сутки рискует, чтобы поймать три минуты связи. Три минуты! Он знает, что это опасно, что могут засечь, что приказ нарушает. Но он всё равно ищет эту дурацкую точку, этот сигнал. Ради того, чтобы услышать мои голосовые. Ради того, чтобы написать «люблю». А остальные говорят: «ой, времени не было, закрутился, забыл». Не было желания – вот и всё.

Сима наконец обернулась. В её глазах было такое восхищение, будто она только что открыла для себя великую истину.

– Ага! – воскликнула она, взмахнув полотенцем так, что капли полетели во все стороны. – Я теперь тоже в это верю! Вот так и поступают настоящие мужчины! Не на словах, а на деле! Твой Леон ради трёх строчек от тебя готов на… на всё! Он так высоко планку поднял для всех остальных, что теперь и смотреть не на кого! Все эти ухажёры с их пиксельными розочками просто отдыхают!

Мурзалетта рассмеялась. А потом вдруг присмотрелась к подруге повнимательнее. Сима, обычно собранная и деловая, сегодня выглядела как-то иначе. В глазах горел странный огонёк, на губах играла загадочная полуулыбка.

– Слушай, – Мурзалетта сощурилась. – А что это ты у меня такая… загадочная? Глаза горят, щёки румяные. Случилось что?

Сима смутилась, отвернулась к кастрюле, принялась яростно мешать варево.

– Да так… – пробормотала она. – Играю в одну онлайн-игру. Стратегия. Там… познакомилась с котом. Очень… привлекательным. Но пока ничего серьёзного!

– «Пока» – ключевое слово, – усмехнулась Мурзалетта. – И что за кот?

– Ну… – Сима замялась, но любопытство взяло верх. – Он командир гильдии. Сильный, умный. Мы только вчера начали общаться… Какие уж там поступки… Но он прислал виртуальный букет пиксельных роз. Это мило?

Мурзалетта подавила смешок и приняла наставнический вид.

– Сима, милая. Красота – не главное, помнишь? Главное – поступки. Пиксельные розы – это, конечно, приятно. Но ты спроси его, готов ли он ради трёх минут связи рисковать нарушением приказа и бегать на пост ? Вот тогда и поймёшь.

Сима задумалась. Потом мечтательно вздохнула.

– Ладно, проверим. Но вообще он очень мило пишет…

Они ещё немного поболтали о пустяках и попрощались. Мурзалетта отложила телефон и посмотрела в окно. За стеклом шумел вечерний город, зажигались огни, куда-то спешили люди. А её сердце было там, в тайге, в пещере, где каждые сутки он выкраивал для неё три минуты счастья.

Она подошла к настольному календарю. Взяла яркий маркер и с торжественным чувством зачеркнула ещё один день. Крупная надпись внизу страницы гласила: «До возвращения: 2 дня. До отпуска: 74 дня.»

Два дня. Всего два дня. Она взяла со стола деревянный цветок – тот самый, грубо вырезанный, но такой родной – прижала его к груди и посмотрела на темнеющее небо.

– Всего два дня, мой кот, – прошептала она. – И ты снова будешь писать мне каждый день. Как раньше. Только… пожалуйста, пусть всё пройдёт хорошо. Возвращайся. Я жду.


Ночь сомкнулась над двумя мирами.

В одном, шумном и ярком, засыпала рыжая кошечка, прижимая к сердцу деревянный цветок и улыбаясь во сне. Ей снился белый кот в камуфляже, который шёл к ней через заснеженное поле, а за его спиной сияло чистое, мирное небо.

В другом мире, холодном и тёмном, в сырой пещере, при свете тусклого фонарика, белый кот вглядывался в экран планшета, на котором загружалось её последнее голосовое сообщение. Его лапа сжимала рыжий шёлковый шарфик, и даже в этом промозглом месте ему было тепло.

«Настоящая связь измеряется не гигабайтами, а риском, на который готов пойти один, и верой, с которой ждёт другой».

## Глава 18

ПОСЛЕДНИЙ РУБЕЖ

Глубокая ночь в пещере-логове грифонов была наполнена звуками, которые не снились ни одному нормальному коту. Храп. Не просто храп, а оглушительный, многоголосый хоровой концерт, в котором смешивались басовитые раскаты, пронзительные свисты и сиплое, клокочущее дыхание десятков спящих птиц. В слабом свете крошечного фонарика, замаскированного под камень, едва угадывались очертания двух спальников, прижатых к стене. Над ними, на стене, были выцарапаны аккуратные зарубки – десять дней. Ровно десять.

– Завтра, – прошептал Роб. Глаза его были закрыты, но он не спал. В его голосе звучала не просто надежда, а самая настоящая, почти физическая тоска по нормальной жизни. – Завтра утром я первым делом разожгу наш костёр. Не какой-то там вонючий дымокур в этой дыре, а настоящий, большой, с треском и искрами. И приготовлю… нет, не тушёнку. Клянусь своей поварёшкой, я сделаю омлет. С луком, с лесными травами, который тает во рту, а не скрипит на зубах. И зажарю хлеб на углях. До хрустящей корочки, золотистой, как… как шёрстка твоей кошечки. Мы съедим это, сидя на наших пеньках. Как короли, вернувшиеся из ссылки. Как герои, заслужившие настоящую еду.

Леон лежал на спине, глядя на неровный, покрытый копотью потолок пещеры. Глаза его блестели в темноте, но не от влаги, а от того света, который зажигался внутри при мысли о ней.

– А я, – его голос был тихим, но твёрдым, – я включу планшет. Не на три минуты, украденных у судьбы, а по-настоящему. И напишу ей: «Мурочка, я вернулся. Жив. Цел. Соскучился так, что даже Робовы шутки начал скучать». И отправлю ей фото. Нашего леса на рассвете. Того самого, где мы с ней. Нашего общего теперь.

Роб тихо хмыкнул, потом зашёлся беззвучным смехом, сотрясая спальник.

– Общего? – прошептал он. – Уже делишь территорию, боец? Осторожно, командир ещё не в курсе, что у него тут семейный заповедник завёлся. Скоро придётся официально оформлять, с печатями и подписями.

– Помолчи, кулинар, – беззлобно огрызнулся Леон. – Тебе бы только зубы скалить. Лучше поспи. Завтра последний рывок.

– Не могу, – вздохнул Роб. – Мне снится омлет. Он такой реалистичный, что я боюсь уснуть и не проснуться, потому что захочу остаться в этом сне навсегда.

Они замолчали, вслушиваясь в нестройный хор птичьего храпа. Где-то вдалеке, в глубине пещеры, ухнуло, заскрежетало, и снова воцарилась тяжёлая, зловонная тишина. Последние часы перед решающим броском.

Утро оказалось не добрым, а нервным. Леон, крался к точке смены караула. Это была его последняя вылазка, последний сбор данных перед отходом. Он двигался бесшумно, как тень, сливаясь с серым камнем, используя каждую складку местности, каждую трещину.

Он почти достиг цели. Остался последний рывок, всего несколько метров до спасительной расщелины. И тут он почувствовал это. Взгляд. Тяжёлый, прожигающий, как луч лазерного прицела. Его затылок буквально закололо от чужого внимания.

Леон замер. Медленно, сантиметр за сантиметром, поднял голову.

На скале прямо над ним, нахохлившись и вытянув шею, сидел молодой грифон-часовой. Его глаза, жёлтые, с вертикальным зрачком, были широко раскрыты. В них отражалось непонимание, смешанное с хищным интересом. «Кот? Здесь? В нашем логове?»

Секунда. Одна-единственная, бесконечно долгая секунда, в которой решалась судьба. Леон не стал ждать, пока враг осознает увиденное. Он рванул в сторону, в узкую щель между камнями, нырнул в неё, как в воду, обдирая бока и спину о грубый камень.

Над головой раздался пронзительный, режущий слух крик. Тревога! Грифон орал так, будто его режут, сзывая всех.

Леон прижался к холодному камню в глубине расщелины, стараясь стать меньше, незаметнее. Свист крыльев пронёсся над самым входом, потом ещё раз, потом стих. Часовой сел обратно на скалу, озираясь, не веря своим глазам. Ему показалось? Или правда кот?

Он ещё покрутил головой, но щель была слишком узкой, чтобы разглядеть, что там внутри. Нерешительно переступив с лапы на лапу, грифон остался на посту, но теперь он смотрел в другую сторону, уверенный, что ему померещилось от постоянного напряжения.

Леон, не дыша, бесшумно отполз в глубь лабиринта тоннелей и только там, за поворотом, позволил себе выдохнуть.

– Он меня видел, – выпалил Леон, влетая в их укрытие, где Роб уже собирал вещи. – Мельком, но видел. Я скрылся, но…

Роб замер. Потом, не говоря ни слова, подошёл к Леону и с чувством, со всей дури, звонко шлёпнул его ладонью по затылку. Несильно, скорее для острастки, но ощутимо.

– А-а-а-ах! – выдохнул Роб, и в этом выдохе была вся его досада, накопившаяся за десять дней. – Я же говорил! Говорил тебе каждое утро, каждый вечер, каждый раз, когда ты выходил на эту свою разведку! «Последний день – самый опасный! Расслабляться нельзя!» – говорил я! А ты: «А, Роб, не ворчи, я аккуратно, я профессионал, меня учили, я…» Кто меня слушал?!

Леон потирал затылок, виновато опустив голову. Спорить было бесполезно. Роб был прав на сто процентов.

– Я знаю, – тихо сказал он. – Глупо. Непростительная глупость. Расслабился на финишной прямой. Теперь они настороже. Завтрашний отход… может стать проблемой.

Он сел на камень, устало потёр лицо лапами. Потом взгляд его стал жёстче, сосредоточеннее. Солдат в нём взял верх над растерянностью. Он достал планшет, и показал сообщение.


– План «Б», – коротко ответил Леон и начал читать вслух то, что написал:

– «Кепа. Срочно. Мы с напарником в логове врага по заданию. Нужна подстраховка на случай, если основной выход заблокирован. Координаты прилагаю. 09:00 завтра. Жди 15 минут. Если не выйдем – уплывай. Леон».

План «Б» был запущен.

Роб подошёл и сел рядом.

– Кепа? Это тот подводник, с которым ты служил? Который рассказывал, как вы из подлодки через торпедный аппарат выбирались?

– Он самый, – кивнул Леон. – Если кто и сможет нас вытащить отсюда нестандартным путём, так это только Кепа.

Вечером в логове грифонов царило странное, нервное оживление. Голоса птиц, обычно грубые и громкие, то стихали до шёпота, то взрывались истеричным, злым гоготом. Разговоры перекрывали друг друга, создавая невообразимый гвалт.

– …говорит, видел кота! Белого! – шипел один голос.

– Да ему показалось! – возражал другой. – От дыма его до сих пор трясёт, мозги набекрень!

– Смешно! Кот у нас в горах! Может, ещё и с визиткой пришёл, чай попросить? – ехидничал третий.

– Тише, дураки! – рявкнул кто-то властный, явно главный. – А если не показалось? Выставить двойные посты у всех входов! И ловушки! Пусть поострее будут! Намордники снять, когти наточить! Чтобы любой, кто сунется, пожалел, что на свет родился!

Леон и Роб, притаившись в своём углу, слушали этот шум. Их взгляды встретились, и в них не было нужды в словах. Всё было ясно: путь назад, которым они пришли, отрезан. Намертво.

Утро. 08:00. Леон спал после ночного дежурства, свернувшись калачиком в спальнике. Роб, которому не спалось, решил на свой страх и риск проверить обстановку. Он, как тень, прокрался к тому самому входу, через который они попали в это гиблое место десять дней назад.

То, что он увидел, заставило его сердце уйти в пятки. У входа стояли двое матёрых грифонов, в полной боевой готовности. Их головы, как у механических игрушек, поворачивались на малейший шорох, клювы были приоткрыты, когти выпущены. А чуть поодаль, у самого входа, третий грифон, мерзко хихикая, раскладывал на земле зазубренные, хитроумные силки и петли. Он возился с ними, как ювелир, подстраивая каждую деталь.

– Ловушки мои лучшие! – бормотал он, довольно потирая когтистые лапы. – Если котики и есть… попляшут у меня! Хи-хи-хи! Будут знать, как в гости без приглашения ходить!

Роб отполз так же бесшумно, как и появился, и через минуту уже тряс Леона за плечо, не жалея сил.

– Леон! Вставай! – зашипел он ему прямо в ухо. – Вставай, чёрт бы тебя побрал! Нас ждут! Весь вход забит грифонами, и какой-то психопат ловушки ставит! Мы не выберемся! Мы в мышеловке!

Леон открыл глаза. В них не было ни капли паники. Только холодная, расчётливая ясность, которая приходит к настоящим бойцам в самые критические моменты.

– Отставить панику, Роб, – сказал он спокойно, даже буднично, словно речь шла о том, что на завтрак снова будет тушёнка. – У хорошего солдата всегда есть план «Б». Собирай вещи. Всё, что можно унести. И тихо. Очень тихо.

Ошеломлённый Роб послушно начал сгрёбывать их нехитрый скарб в рюкзаки, а Леон повёл его не к выходу, а в противоположную сторону, глубже в пещеру, туда, куда они не рисковали заходить все эти десять дней.

Они пробирались сквозь узкие, извилистые лазы, карабкались по острым камням, пока не добрались до места, куда даже грифоны боялись соваться. В скалу была вмурована старая, ржавая вентиляционная труба. Та самая, из которой иногда тянуло воздухом снаружи. Леон сунулся в неё первым, протискиваясь в тесное, тёмное жерло.

– Леон… – простонал Роб, глядя на эту дыру. – Ты уверен? Ты же сам говорил, что другой конец этой трубы… Ты говорил, она выходит на обрыв!

Голос Леона донёсся из темноты впереди, глухой, но твёрдый:

– Над морем, Роб. Именно. Доверяй мне. И лезь уже, не задерживай.

Роб вздохнул, перекрестился (хотя коты обычно не крестятся), и полез в трубу.

09:10. Обрыв над морем. Ветер свистел, завывал, бил в лицо солёными брызгами, норовил сбросить вниз. Леон и Роб стояли на узком, скользком карнизе, вцепившись в камни. Под ними – отвесная стена, уходящая вниз на десятки метров, и там, внизу, белые гребни волн яростно разбивались о скалы. Никакой тропы, никакого спуска. Только смерть.

Леон нервно смотрел на часы. Потом поднёс к глазам бинокль и вглядывался в пустое, серое море.

– Где он… – процедил он сквозь зубы.

– Может, не пришёл? – жалобно спросил Роб. – Может, у него свои проблемы? Или он не получил сообщение? Или…

– Роб, замолчи! – оборвал его Леон. – Он придёт. Кепа не подводит.

Прошло ещё пять минут. Самых длинных в их жизни. Ветер усиливался. Пальцы на лапах начинали неметь от холода и напряжения.

Вдруг Роб дёрнулся и схватил Леона за плечо так, что тот чуть не свалился в пропасть.

– Смотри! – заорал он, тыча пальцем в море.

В двухстах метрах от берега вода вздыбилась, забурлила, и из глубины, как огромный стальной кит, начала всплывать субмарина. Небольшая, юркая, явно разведывательная подлодка. Вода стекала с её бортов, люк на верхней палубе отдраился, и из него показалась знакомая фигура кота в тёмном водолазном комбинезоне. Это был Кепа.

Он ловко спрыгнул в надувную лодку, которую кто-то сбросил с палубы, и мощными, уверенными гребками погнал её к берегу. Через несколько минут лодка ткнулась в скалы у самого подножия обрыва. Кепа на мгновение оценил ситуацию, потом кинул верёвочную лестницу, которая чудом зацепилась за выступ.

– Прыгайте! – заорал он, перекрывая шум ветра и волн. – Только аккуратно, мать вашу!

Леон не стал ждать. Он спрыгнул первым, повис на лестнице, потом, перебирая руками, спустился в лодку. Роб, кряхтя и ругаясь, последовал за ним. Через несколько минут все трое уже были на палубе подлодки. Леон, мокрый, продрогший, но сияющий, крепко обнял старого друга.

– Кепа… – выдохнул он. – Спасибо. Ты спас нам не просто жизни. Ты спас нам… всё.

Кепа улыбнулся, похлопал его по спине, от души, так что у Леона чуть рёбра не затрещали.

– Слушай, Леон, – сказал он, – в своё время ты вытащил меня из такого переплёта, что это даже в долг не считается. Мы тогда из подлодки через торпедный аппарат вылезали, помнишь? Под водой, в темноте, и ты ещё шутил, что это лучший аквапарк в моей жизни. Так что не благодари. Просто возвращаю должок. Пошли внутрь, там чай горячий. И похлёбка. Не Робова, конечно, – он кивнул на всё ещё трясущегося Роба, – но вполне съедобная.

В тесном, но уютном отсеке подлодки они ели первую за десять дней нормальную горячую пищу. Молча, с наслаждением, глотая и обжигаясь. Потом Кепа разложил перед ними карту.

– Дальше мне нельзя, – сказал он, ткнув когтем в точку. – Рифы. Не пройти. Это предельная точка, до которой я могу вас довезти. Вот, – он вытащил из рундука свёрток, – надувнушка, вёсла, рация, немного припасов. До берега – полчаса хода при удачном течении. Дальше сами.

Они попрощались у трапа. Ещё одно крепкое, мужское рукопожатие. Взгляд, полный понимания и уважения.

– До следующей переделки, брат, – сказал Леон.

– Постарайся, чтобы следующая была попроще, – усмехнулся Кепа. – Ступай. Твоя кошечка, небось, заждалась.

Леон и Роб отчалили на маленькой резиновой лодке. Леон оглянулся. Подлодка Кепы медленно, бесшумно уходила под воду, оставляя на поверхности лишь расходящийся круг. Ещё минута – и море снова стало пустым, будто ничего и не было.

А впереди, на горизонте, уже зеленела полоска берега. Лес. Палатка. Свобода. И долгожданный сигнал, который он наконец-то сможет отправить той, которая ждала его все эти десять дней.

«Иногда дорога домой ведёт не назад, а вперёд – через самую неожиданную дверь».

## Глава 19

ЗЕМЛЯ И НЕБО

Берег дикой, каменистой реки встретил их шумом гальки под ногами и запахом свободы. Маленькая надувная лодка, которая стала их спасительным ковчегом в этом безумном приключении, с хриплым вздохом выползла на берег и буквально выплюнула из своего чрева две мокрые, обессиленные, но невероятно счастливые фигуры.

Леон и Роб рухнули на спины, раскинув лапы в стороны, и уставились в серое, низкое небо. Оно было пасмурным, тяжёлым, готовым вот-вот разразиться дождём, но сейчас казалось им самым прекрасным небом на свете. Потому что над ними не нависал каменный потолок пещеры, не свистели крылья вражеских грифонов, не капала с ржавых труб ледяная вода.

– Земля… – выдохнул Леон, с трудом ворочая языком. Он приподнял голову, посмотрел по сторонам и снова уронил её на гальку. – Не качается.

Роб лежал рядом, широко раскрыв пасть и жадно вдыхая воздух, будто хотел надышаться впрок на всю оставшуюся жизнь. Он принюхался, поморщил нос, потом снова втянул воздух, уже осмысленно.

– И пахнет… – начал он задумчиво, – пахнет не сыростью и тухлой рыбой, как в том склепе, а… просто лесом! Мхом, хвоей, прелой листвой! Рай! Честное слово, рай!

Вдруг Роб резво вскочил, отряхнулся, разбрызгивая вокруг себя тысячи мелких капель, и решительным шагом направился к лодке. Из кормана на поясе он извлёк свой надёжный, видавший виды нож и быстрым, чётким, почти ювелирным движением проткнул баллон.

Воздух с громким шипением вырвался наружу, лодка на глазах сдулась, превратившись в бесформенную груду резины.

Леон приподнялся на локте, глядя на это священнодействие с неподдельным удивлением.

– Ты что творишь, кулинар? – спросил он. – Совсем с катушек съехал? Это же наше корыто, нас спасшее!

– Приказ, браток, – наставительно произнёс Роб, деловито сворачивая прохудившуюся резину в тугой, аккуратный рулон. – Никаких следов. Никаких артефактов. Вражеская разведка на то и разведка, чтобы по брошенным предметам вычислять маршруты. Кто знает, может, у них тут тоже агентура есть?

– У грифонов? Агентура? На берегу? – Леон скептически приподнял бровь.

– А ты думал! – Роб запихнул свёрток в свой и без того раздутый рюкзак, едва застегнув клапан. – У них везде свои глаза и уши. Так что пусть теперь ищут. А это, – он похлопал по рюкзаку, – будет нам памятью о нашем незабываемом морском круизе. Буду внукам рассказывать, как мы с тобой на резиновой лодке от грифонов удирали.

– Какие внуки, Роб? – усмехнулся Леон, поднимаясь на ноги и отряхивая прилипшую к мокрой шерсти гальку. – Ты сначала невесту найди.

– Найду, – уверенно заявил Роб. – Как только открою свою полевую кухню, так сразу найду. Ко мне все окрестные кошечки выстроятся в очередь за моими пирожками. А ты, между прочим, уже пристроенный, так что тебе не понять.

– Ладно, мечтатель, – Леон хлопнул его по плечу, от чего Роб чуть не сложился пополам под тяжестью рюкзака. – Пошли домой. Через пол-тайги.

Лес встретил их привычным, родным шумом. Где-то стучал дятел, вдалеке перекликались птицы, пахло грибами и влажной землёй. Они шли быстро, несмотря на усталость, разъедавшую каждый мускул. Шаг был бодрым, почти пружинистым – чем ближе к дому, тем легче становилось на душе.

Роб, однако, не мог идти спокойно. Он то и дело отбегал в сторону, приседал над каким-нибудь кустиком, срывал травинку, нюхал её, с довольным видом кивал и прятал в отдельный мешочек, который нёс на поясе.

– Опять твоя коллекция несъедобных корешков? – поморщился Леон, когда Роб в очередной раз вернулся на тропу с пучком каких-то подозрительных листьев.

– Это не корешки, – с достоинством ответил Роб, поглаживая мешочек, как любимое существо. – Это будущие приправы! Аромат весеннего леса, запечённый в хлебе! Вот этот, – он ткнул в пучок, – чабрец. А это душица. А это, – он заговорщически понизил голос, – вообще секретное оружие. Щепотка такого в суп – и любой кот почувствует себя в раю. Ты потом спасибо скажешь, когда я тебе на ужин что-нибудь этакое сбацаю.

– Я и так тебе каждый день спасибо говорю, – проворчал Леон. – Хотя бы за то, что мы живы.

Первым делом они зашли на замаскированный пост связи – небольшой бункер, врытый в склон холма, где круглосуточно дежурили связисты. Дежурным оказался пожилой, важный барсук в очках, который при виде их только крякнул и молча принял у Леона жёсткий диск с данными.

– Рапорт потом, – буркнул он, внося отметку в журнал. – Идите, отдыхайте. Молодцы. Командир в курсе, доложит, когда надо.

– Связь есть? – выдохнул Леон, не в силах сдержаться.

Барсук глянул на него поверх очков, усмехнулся в усы и кивнул на дверь:

– Ступай уже, романтик. Там, на поляне, и связь поймаешь.

И они пошли. Последние километры, самые сладкие. И вот он – знакомый поворот, знакомая тропа, и вдруг… поляна. Их поляна. Палатка, чуть покосившаяся от ветров, но родная. Костровище, заросшее травой, но живое. Их дом.

Роб рванул с места так, будто за ним гналась стая голодных волков. Он подлетел к своему импровизированному навесу, под которым хранились кухонные принадлежности, и с разбегу обнял свою походную плитку, прижавшись к ней щекой.

– Скучные мои! – завопил он, целуя большую чугунную кастрюлю. – Как я по вас соскучился! А вы по мне скучали? Молчите? Я знаю, скучали! Представляешь, Леон? – он обернулся к напарнику, и лицо его было комично-серьёзным. – Он там, в пещере, хотел, чтобы я готовил на мокрых камнях! Представляешь это варварство? Мокрые камни! Это же не кулинария, это издевательство над продуктами!

Леон лениво усмехнулся, сбросил с плеч тяжёлый рюкзак и направился к своему любимому пеньку. Тому самому, заросшему мягким мхом, на котором он просидел столько вечеров, глядя на звёзды и думая о ней. Он опустился на него, как на трон, и с глубоким, почти ритуальным вздохом достал из внутреннего кармана куртки планшет. Тот самый, который был с ним всё это время, но молчал, как партизан.

Пальцы дрогнули, когда он нажал кнопку включения. Экран засветился, и через секунду началось светопреставление. Уведомления посыпались одно за другим, заполняя экран сплошным потоком. Десятки, нет, сотни! Все от неё.

Он открыл чат и начал читать. Фотографии её обедов – салат, суп, какая-то выпечка. Голосовые сообщения с рассказами про Люсю, про работу, про то, как она скучает. Смешные селфи с коллегами, где она строит рожицы. Длинные, тёплые тексты, в каждом слове – любовь, тоска, надежда.

Леон читал медленно, смакуя каждое слово, каждую букву. Он улыбался её шуткам, мысленно кивал на её рассказы, представлял, как она всё это писала, сидя в своём гостиничном номере или в офисе, окружённая бумагами. Он не просто пролистывал – он погружался в её день, в её жизнь, как в тёплую, ласковую воду.

Потом его пальцы начали набирать ответ. Сначала коротко, на каждое её сообщение – «прочитал», «понял», «жду». А потом слова потекли сами, без спроса, без контроля. Те, что копились в груди все эти десять дней, в тишине пещеры, в темноте, под свист ветра и храп грифонов.

«Мурочка моя… – писал он, и голос его, будь он озвучен, звучал бы тихо, с хрипотцой, которую дают только долгие дни без сна и бесконечные мысли о любимой. – Я так люблю тебя. Ты – мой единственный лучик в этом вечном, тёмном царстве, которое называется службой. Ты показала мне, что такое любовь на самом деле. Не на словах, не в книжках, а взаправду.

Весь мой мир до тебя… это была не жизнь. Это была служба. Было проще – не нужно было бояться, что кого-то ранить своим молчанием. Не нужно было ни о ком думать, кроме себя и Роба. А теперь… теперь есть ты. И есть страх. Но это хороший страх. Страх потерять своё солнце, свой воздух, свой смысл. Ты вдохнула в моё существование то, без чего оно было пустым. Ты и есть мой смысл.»

Он сделал паузу. Поднял глаза, оглядел поляну. Роб уже возился у костра, разжигая огонь, и его довольное бормотание доносилось до слуха. Знакомые деревья, родные пеньки, любимый лес. И вдруг он понял, что всё это стало ещё роднее, потому что теперь есть она, с кем этим можно делиться.

Он дописал, выводя каждую букву с той же тщательностью, с какой вырезал когда-то тот самый деревянный цветок:

«…И знаешь что, Мурочка? Когда я вернусь оттуда насовсем… когда закончится эта бесконечная служба… я никуда тебя не отпущу. Никогда. Я на тебе женюсь. Самой лучшей свадьбой, какую только можно придумать. И… и котят хочу. Рыжих, как ты. Или белых, как я. Или пёстрых, как наши мечты. Неважно. Главное – наших. Наших с тобой.»

Он отправил. Сидел ещё минуту, глядя на отправленное сообщение, не веря, что это написал он. Он, суровый служивый кот, который всю жизнь считал, что любовь – это не для него. А потом встал, будто сбросив с плеч огромную тяжесть, и пошёл разбирать рюкзак, пряча в усах счастливую, глупую, мальчишескую улыбку.

В городе, в офисе, заваленном бумагами, Мурзалетта билась над отчётом. Глаза слипались, цифры прыгали, мысли путались. И вдруг – тот самый, особенный звук. Звук, от которого сердце всегда замирало. Оповещение из чата с Леоном.

Она рванула телефон из-под вороха папок так, что бумаги разлетелись по всему столу. Открыла. Начала читать. Сначала глаза просто бегали по строчкам, не вникая в смысл. Потом она замерла. Перечитала ещё раз. И ещё.

Ладонь непроизвольно прижалась к груди. Там, под рёбрами, сердце билось так, будто хотело выпрыгнуть. Она дочитала до конца, и глаза её наполнились слезами.

– Боже… – выдохнула она, и голос её дрожал. – Кот мой… Котик мой любимый…

Пальцы, дрожащие, но решительные, заметались по экрану. Она отвечала, не думая о красивостях, не подбирая слов:

«Приезжай. Просто приезжай ко мне. Как только сможешь. И у нас всё будет. Мы всё сделаем, абсолютно всё, чтобы у нас всё сложилось. Я тебя жду. Люблю. Люблю так, что это слово уже не вмещается в груди.»

Она отправила и откинулась на спинку кресла, глядя в потолок. Мысли путались, мешались, кружились хороводом. Белое платье… маленькие пушистые лапки… его твёрдая, надёжная лапа в её ладони… Она не могла больше работать. Только сидела и улыбалась в пространство, не замечая ни бумаг, ни коллег, ни времени.

В этот момент в кабинет влетела Люсия. В руках у неё была поварская книга, на голове – смешной колпак, явно стащенный из кухни.

– Мурзик! – заорала она с порога. – Спасай! Хочу шарлотку испечь! Для нашего нового знакомого, между прочим! А рецепт твой потеряла! Тот самый, от которого, как ты говоришь, все плачут от счастья!

Мурзалетта, всё ещё в эйфории, схватила листок бумаги и начала быстро писать, сопровождая каждую строчку комментариями:

– Яблоки режь тонко, поняла? Тонко! А то будут хрустеть, как камуфляж на морозе! Духовку сначала прогрей хорошенько, как Леон перед заданием! Сахар не жалей, но и не переборщи – чтоб сердце не засахарилось! А корицу… корицу сыпь с душой, но осторожно, чтоб не перебить яблочный дух!

Люсия слушала, кивала, записывала, но потом остановилась и уставилась на подругу с удивлённой улыбкой.

– Слушай, Мурзик… – протянула она. – Ты сейчас рецепт шарлотки даёшь или свадебный манифест сочиняешь? Что-то у тебя все сравнения с Леоном…

Мурзалетта замерла, потом залилась краской и рассмеялась.

– Прости, Люсь, – выдохнула она. – Задумалась. Но рецепт правильный, проверенный. Пеки на здоровье.

Люсия только головой покачала и убежала, а Мурзалетта снова уткнулась в телефон, перечитывая его слова.

Вечер опустился на город мягко, как пуховое одеяло. Мурзалетта вернулась в номер, приняла душ, надела свой любимый пушистый халат, заварила чай с мятой и забралась с ногами в кровать. Телефон лежал рядом, как самый близкий друг. Она взяла его и написала просто:

«Я уже отдыхаю…»

Ответ пришёл мгновенно, будто он только и ждал этого сообщения:

«А я только начал. Отдыхать от тебя невозможно. Это самое сложное задание в моей жизни».

Она улыбнулась. И начался их диалог. Не просто переписка, а разговор двух душ, которые наконец-то нашли друг друга и теперь не могли наговориться.

– А какая свадьба будет? – спрашивала она, смеясь. – Ты представляешь меня в белом платье посреди леса?

– Представляю, – отвечал он. – Ты будешь самой красивой невестой, какую видели эти сосны. А я надену не камуфляж, а нормальный костюм. Представляешь меня в костюме?

– С трудом, – хохотала она. – Ты в костюме – это как Роб без поварёшки.

– Эй, между прочим, – встрял, видимо, подслушивающий Роб, и на том конце послышалось его возмущённое бормотание. – Я и в костюме буду хорош!

– А сколько котят? – не унималась Мурзалетта. – Двоих, троих?

– Четверых, – серьёзно ответил Леон. – Чтобы было кому рацию разбирать.

– А я их печь печенье научу! – подхватила она.

– Будут самые умные котята в округе. И сытые.

Они спорили, смеялись, шутили. Эти десять дней разлуки, три минуты украденной связи в сырой пещере – всё это сделало их общение драгоценным, каждое слово – на вес золота. Они наслаждались каждой секундой этого вечера, зная, что выдержали испытание. Что стали только крепче. Что теперь их уже ничто не разлучит.

Глубокой ночью Мурзалетта уснула в кровати, укутанная в одеяло, телефон покоился у неё на груди. Глаза закрыты, но на губах застыла счастливая, безмятежная улыбка. Ей снится белый кот, который идёт к ней через залитое солнцем поле, а за его спиной бегут маленькие пушистые комочки.

А Леон сидит на своём пеньке, и пламя освещает его усталое, но такое спокойное лицо. Он не пишет, не читает. Он просто смотрит в экран, на их последнюю переписку, на её шутку, на её «люблю». За его спиной Роб, уже в своём любимом фартуке, помешивает что-то в котелке и время от времени бросает на друга понимающий, почти отеческий взгляд.

Между ними – сотни километров. Но в этот момент нет расстояния. Есть только тишина, улыбки и одно на двоих, бьющееся в унисон сердце.

«Иногда нужно пройти через глухую тишину пещеры, чтобы услышать, как громко бьётся твоё сердце в унисон с другим.»

## Глава 20

СУББОТНИЙ РАФ

Субботнее утро в гостиничном номере обещало быть идеальным. Мурзалетта спала, уютно свернувшись калачиком, уткнувшись носом в подушку, а её длинные чёрные кудри разметались по постели, словно шёлковый водопад. На тумбочке, в луче утреннего солнца, стоял деревянный цветок – тот самый, грубо вырезанный, но бесконечно родной. Тишина, покой, благодать.

Кап.

Мурзалетта чуть поморщилась во сне, но не проснулась. Перевернулась на другой бок.

Кап. Кап.

Она недовольно шевельнула ухом, пытаясь отогнать назойливый звук, как надоедливую муху.

КАП. КАП. КАП!

Холодная капля шлёпнулась прямо на нос, и Мурзалетта подскочила на кровати, издав совершенно некультурный, но очень выразительный звук:

– Мррраааау?!

Она протёрла глаза и подняла голову. С потолка, прямо над её кроватью, свисало мокрое, расползающееся пятно, а на полу уже образовалась приличная лужица, в которой печально отражался солнечный зайчик. Её прекрасное субботнее утро только что утонуло в прямом смысле этого слова.

– Да что ж такое! – простонала она, спрыгивая с кровати прямо в тёплую воду.

Накинув халат на ходу, она пулей вылетела в коридор и взлетела на этаж выше. Поступь её была тяжёлой, яростной, почти армейской. Найдя нужный номер, она начала барабанить в дверь так, будто от этого зависела судьба вселенной.

– Уважаемый! – загремел её голос, в котором зазвенел металл, достойный командира роты. – Сегодня утро субботы! Имейте совесть! У меня в номере целое озеро разлилось!

Дверь открылась. На пороге стоял высокий, статный рыжий кот. Весь его вид был настолько жалок и комичен одновременно, что Мурзалетта на секунду опешила. Он был насквозь мокрый – шерсть слиплась, с хвоста стекала вода, образуя на полу маленькую лужицу. В одной лапе он сжимал бесполезное, уже насквозь промокшее полотенце, в другой – переполненное ведро, из которого выплёскивалась вода при каждом его движении. Вид у него был совершенно растерянный и бесконечно несчастный.

– Я… – забормотал он, смущённо переступая с лапы на лапу. – Я делаю что могу… Честное слово. Труба лопнула. Я пытался её заткнуть, но она… она не затыкается. Звонил на ресепшен, они обещали сантехника, но его до сих пор нет. Я не виноват, что испортил вам утро, я…

Мурзалетта, не слушая его сбивчивых оправданий, решительно отодвинула его лапой и зашла в номер. Беглый осмотр подтвердил худшие опасения: настоящий потоп. В центре комнаты, на кровати, грудой лежали мокрые, безнадёжно испорченные документы, с которых мерно капала вода. Похоже, этот несчастный кот пытался спасать свои бумаги, но потерпел сокрушительное поражение.

Мурзалетта глубоко, с шумом вздохнула, развернулась и, не сказав ни слова, быстрым шагом направилась к лифту.

Ресепшен встретил её стерильной чистотой и фальшивыми улыбками. Мурзалетта встала у стойки, как грозный прокурор на процессе века. Администратор – мелкий, суетливый хорёк в очках – заметался под её взглядом, как мышь перед удавом.

– Пятнадцать минут, – чеканила Мурзалетта, и каждое её слово падало, как тяжёлый камень. – Я жду сантехника пятнадцать минут! А мой номер тем временем превращается в филиал Венеции! У меня там, между прочим, вещи, документы, настроение – всё мокрое!

Хорёк залепетал что-то про "обстоятельства непреодолимой силы" и "технические неполадки", но в этот момент в холл влетел запыхавшийся сантехник – пожилой, но крепкий барсук с чемоданчиком инструментов. Они втроём поднялись на этаж.

Сантехник деловито залез под раковину в номере у рыжего кота, покряхтел, позвякал инструментами, и – о чудо! – вода наконец перестала течь. Воцарилась тишина, нарушаемая только мерным капанием с мокрой кровати.

На этой кровати, в центре безобразия, сидел тот самый рыжий кот. Он держал в лапах стопку промокших, слипшихся документов и смотрел на них с выражением такой вселенской скорби, будто прощался с лучшими друзьями.

В номер влетел администратор, размахивая лапами и рассыпаясь в извинениях. Мурзалетта скрестила лапы на груди и произнесла тоном, не терпящим возражений:

– Значит так. Я хочу два лучших номера в этом отеле. Бесплатно. И без этих кошмарных жёлтых обоев в горошек, которые меня преследуют, как кошмар. Иначе я пишу такую жалобу в книгу отзывов, что её будут изучать в академии гостиничного бизнеса как пример идеального скандала! У меня есть опыт, у меня есть талант, и у меня, между прочим, испорченное субботнее утро!

Администратор, сражённый её напором, сдался без боя. Ключи от двух люксов появились на стойке через минуту.

Через полчаса Мурзалетта, довольная собой как никогда, стояла у лифта с новенькими ключами в лапе. Её хвост гордо поднят, на морде – выражение победительницы. Она выиграла эту битву, и это было прекрасно.

– Постойте…

Она обернулась. Из своего номера, с большим пакетом мокрых вещей, вышел тот самый рыжий кот. Теперь, когда он не был похож на утопленника, Мурзалетта смогла его разглядеть: высокий, статный, с умными зелёными глазами и слегка смущённой улыбкой.

– Меня зовут Андрэ, – сказал он, подходя ближе. – Спасибо вам. За сантехника и за… справедливость. Вы просто титан. Я бы так не смог.

Мурзалетта слегка расслабилась, позволяя себе улыбнуться в ответ.

– Мурзалетта, – представилась она. – И не за что. Просто терпеть не могу, когда меня пытаются кормить завтраками вместо нормального решения проблем.

– Понимаю, – кивнул Андрэ. Он помялся, явно собираясь с духом, потом выпалил: – Может, я могу угостить вас кофе? В знак извинения. И благодарности. За… ну, за всё сразу. За то, что не дали мне утонуть в одиночестве.

Мурзалетта внимательно посмотрела на него. В его взгляде не было ничего навязчивого – только искренняя благодарность и лёгкая робость.

– Почему бы и нет, – ответила она после короткой паузы. – Это будет ваша благодарность за новый номер и моя компенсация за испорченный сон. Я буду у стойки администратора через час. Мне нужно переодеться и… переселиться в нормальные апартаменты.

Она зашла в лифт, и двери закрылись, оставив Андрэ с лёгкой улыбкой на морде.

Новый номер оказался сказкой. Мурзалетта зашла и замерла. Он был большой, светлый, залитый солнцем. Огромная мягкая кровать манила прилечь и больше никогда не вставать. Ванная комната сияла белоснежным кафелем и обещала блаженство. А главное – панорамное окно во всю стену, за которым текла широкая, спокойная река, отражающая голубое небо. Никаких жёлтых обоев в горошек. Только спокойные, пастельные тона, уют и благодать.

– Жизнь налаживается, Мурзик… – прошептала она, сбрасывая халат на кресло и кружась по комнате.

Она быстро переоделась. Достала из чемодана лёгкое летнее платье цвета слоновой кости, которое подчёркивало её фигуру, но не было вызывающим. Распустила волосы – длинные, чёрные, кудрявые локоны рассыпались по плечам, обрамляя лицо. Подошла к зеркалу, взглянула на себя и осталась довольна. Из отражения на неё смотрела красивая, уверенная в себе кошечка с сияющими глазами.

Вспомнив о главном, она схватила телефон и быстро набрала сообщение Леону, зная, что он ещё спит после ночного дежурства:

«Утро началось с того, что на меня капало с потолка. Потом я устроила скандал и выбила два люкса. Потом меня позвали на кофе в знак извинения. Расскажу всё подробно, когда ты проснёшься. Целую твои сонные уши. Твоя Мурочка.»

Отправив, она убрала телефон в сумочку и выпорхнула из номера – лёгкая, сияющая, готовая к новым приключениям.

Ресторан при гостинице был уютным, с видом на ту же реку. У входа её уже ждал Андрэ. Он переоделся в сухую, элегантную одежду, и надо признать, выглядел очень даже ничего – подтянутый, ухоженный, с той лёгкой небрежностью, которая свойственна котам, привыкшим к хорошей жизни. Увидев Мурзалетту, он замер. В его взгляде мелькнуло нечто большее, чем просто вежливый интерес. Он её оценивал. Как оценивают произведение искусства.

Мурзалетта подошла, сохраняя профессионально-вежливую дистанцию.

– Я буду раф, – сказала она. – И этого вполне достаточно для твоих извинений.

– Раф – это святое, – улыбнулся Андрэ, жестом приглашая её внутрь. – Прошу.

Он помог ей сесть, отодвинув стул. Подошёл официант.

– Может, хочешь что-то перекусить? – предложил Андрэ. – Здесь неплохая кухня, я успел оценить.

– Я только кофе, – покачала головой Мурзалетта.

Андрэ понимающе кивнул, но, когда официант подошёл за заказом, сказал:

– Два рафа. Мне – яичницу с лососем. И даме… кусочек вашего шоколадного торта. За счёт заведения. Как извинение за испорченное утро.

Мурзалетта удивлённо приподняла бровь, но спорить не стала. В конце концов, торт – это торт. А шоколадный – тем более.

Официант удалился. Андрэ повернулся к ней:

– Ты знаешь моё имя. А я до сих пор не знаю твоего.

– Мурзалетта, – ответила она, но прозвучало это отстранённо. Её взгляд скользнул по реке за окном, мысли унеслись куда-то далеко. Туда, где лес, палатка, и белый кот на пеньке с планшетом в лапах.

Вдруг из её сумочки раздался тот самый, особенный звук. Тот, от которого сердце каждый раз замирало, а на лице сама собой появлялась улыбка. Оповещение от Леона.

Она мгновенно ожила, нырнула в сумочку и достала телефон. На экране светилось:

«Доброе утро, Мурочка. Проснулся. Всё остальное комментирую после твоего кофе. Но ты в новом номере? Без жёлтых обоев? Я счастлив. Целую. Жду подробностей »

Мурзалетта прижала телефон к груди, улыбаясь так, будто ей подарили весь мир. Потом начала быстро печатать ответ, рассказывая ему о своём утре, о потопе, о скандале, о новом номере. И о том, что сейчас пьёт кофе с тем самым виновником торжества.

Андрэ спокойно, без тени ревности или любопытства, смотрел на неё. В его взгляде была лишь лёгкая, понимающая улыбка.

– Муж? – спросил он просто.

Мурзалетта подняла на него глаза. В них светилось такое тепло, такая глубина, что Андрэ всё понял без слов.

– Почти, – ответила она тихо, но с такой уверенностью, что сомнений не оставалось.

Она снова уткнулась в телефон, продолжая печатать, и улыбка не сходила с её лица. Андрэ понимающе кивнул, откинулся на спинку стула и перевёл взгляд на реку, текущую за окном. Давая ей эту минуту тишины и счастья с тем, кто был за сотни километров.

В светлом, залитом солнцем ресторане, за столиком у окна, сидели двое. Рыжий кот в элегантной рубашке спокойно потягивал раф, глядя на реку. Напротив него – рыжая кошечка в лёгком платье, с распущенными волосами, улыбалась в телефон, и весь мир для неё сейчас сузился до экрана, где светились слова того, кто ждал её в лесу. На столе стояли две чашки с кофе и одинокий кусочек шоколадного торта, к которому она ещё не притронулась.

А в лесу, за тысячи километров, на пеньке у палатки сидел белый кот со взъерошенной после сна шерстью, с планшетом в лапах, и лицо его светилось от её сообщений. Рядом Роб молча протянул ему кружку с дымящимся чаем и, глядя на счастливую морду друга, только головой покачал.

«Иногда субботнее утро начинается с потопа, а заканчивается – новым видом из окна и старым, добрым сигналом „ОК“.»

## Глава 21

МИСТЕР ВОДОЛАЗ

Уютный столик у окна в кафе был залит утренним солнцем. Пустые чашки из-под рафа стояли рядом, а на тарелке одиноко дожидались своего часа остатки шоколадного торта, к которому Мурзалетта так и не притронулась. Она довольно потянулась, чувствуя, как напряжение этого безумного утра понемногу отпускает, и начала вставать.

Андрэ подскочил как ужаленный, едва не опрокинув стул, и бросился отодвигать ей стул с такой поспешностью, будто от этого зависела его жизнь.

-Позвольте, я помогу! – выпалил он, протягивая лапы.

Мурзалетта остановила его лёгким, но решительным жестом и с едва заметной усмешкой произнесла:

– Андрэ, это лишнее. Правда.

Она сама отодвинула стул, встала и протянула ему лапу для прощания. Улыбка её была вежливой, безупречно дружелюбной, но в глазах уже поселилась лёгкая отстранённость. Кофе выпит, знакомство состоялось, пора возвращаться в свою реальность. К своим мыслям, к своему номеру, к своему Леону.

-Было очень приятно познакомиться, – сказала она ровно. – Спасибо за кофе и компанию.

Андрэ стоял, глупо хлопая глазами, и только и смог выдавить из себя жалкое:

– Угу…

Она развернулась и направилась к выходу, лёгкая, грациозная, с идеальной осанкой. Андрэ смотрел ей вслед, и в его голове пронёсся ураган мыслей: «Сейчас уйдёт. Навсегда. Идиот, скажи хоть что-нибудь! Ты больше никогда её не увидишь! Действуй!»

– Мурзалетта! – выкрикнул он в спину почти отчаянно, громче, чем собирался.-Постойте!

Она остановилась. Медленно, очень медленно обернулась и посмотрела на него с недоумением и лёгким, едва заметным любопытством. Одна бровь вопросительно приподнялась.

Андрэ подбежал к ней, запыхавшись, и замер, переминаясь с лапы на лапу, явно не зная, с чего начать. Он мялся, теребил край рубашки, смотрел то в пол, то на неё, и никак не мог собраться с мыслями.

– У меня беда! – выпалил он наконец на одном дыхании. – Серьёзная! Мне очень нужна помощь!

– Какая ещё беда? – насторожилась Мурзалетта.

Андрэ лихорадочно расстегнул портфель, вытащил папку и раскрыл её прямо в воздухе, показывая содержимое. Внутри лежали мятые, мокрые, местами расползающиеся в кашу листы, которые явно пережили серьёзное испытание водой.

– Вот! – воскликнул он, чуть не ткнув папкой ей в лицо. – Все документы! Они упали в лужу, когда я нёс их в номер! Через три часа мне с ними в мэрию, на подпись к самому мэру! Понимаешь? К самому мэру! Часть я могу перепечатать, у меня принтер есть, но самые важные, – он ткнул пальцем в особо печальные размокшие листы, – нужно срочно высушить, прогладить, реанимировать, иначе они просто рассыплются у меня в руках, и тогда… тогда всё!

Он смотрел на неё глазами, полными такого отчаяния, что даже камень бы тронулся. Взгляд его был чистым, щенячьим, умоляющим.

– Я понимаю, это наглость, – продолжал он тараторить, – мы едва знакомы, я тебе кофе купил, а ты мне помогла с переселением, но… Помоги, пожалуйста! А я… я тебя в любом ресторане города накормлю! В самом лучшем, какой найду! Честное слово, зуб даю!

Мурзалетта смотрела на него, на эти жалкие, мокрые бумаги, на его отчаянное, перекошенное страхом лицо, и не могла сдержать усмешки. Ситуация была настолько абсурдной, что в неё невозможно было не ввязаться.

– Ну что ж… – протянула она, пожимая плечами. – Помогу. Чисто по доброте душевной. И потому что ты действительно похож на утопленника, которому нужен спасательный круг. Но сразу договоримся: после того, как всё сделаем, мы расходимся, как в море корабли. Ужин не нужен, ресторан не нужен, никаких «спасибо в рассрочку». Идёт?

Андрэ закивал так часто, что голова едва не оторвалась. Про себя же он подумал: «Идёт-идёт, конечно, идёт. А там посмотрим, что-нибудь придумаю. Не может же такая красивая кошечка просто взять и исчезнуть из моей жизни после такого совместного спасения документов».

– Идёт! – выпалил он вслух. – Спасибо! Ты просто спасатель, ангел, героиня! Пошли скорее, время тикает!

И он схватил её за лапу и потащил к выходу, совершенно забыв о приличиях.

Номер Андрэ оказался в той же гостинице, но на другом этаже. Он был заметно больше и богаче номера Мурзалетты – просторная гостиная, отдельная спальня, большая ванная. Но вот окна выходили на унылый вид: серые многоэтажки, бесконечные ряды одинаковых балконов и никакого намёка на реку или зелень.

Мурзалетта огляделась, присвистнула и с лёгкой иронией заметила:

– Слушай, Андрэ, твой номер больше моего. Намного. Поздравляю с победой в гостиничной лотерее.

Андрэ развёл руками, изобразив на лице комичную скорбь:

– Да, размером взял. Но вид из окон… сама видишь. Тоска зелёная, хоть вешайся. Так что не завидуй. Лучше бы у меня был твой вид на реку, чем эти бетонные коробки.

Мурзалетта рассмеялась – легко, искренне.

– Справедливо. Ладно, хватит любоваться пейзажами, давай работать. Показывай, что у нас тут за улов. Время не ждёт.

Они склонились над столом, заваленным мокрыми бумагами. Работа закипела. Мурзалетта с удивительной для случайной знакомой быстротой и профессионализмом начала сортировать документы на три стопки. Андрэ смотрел на неё с восхищением и едва успевал подавать то, что она просила.

– Так, – командовала Мурзалетта, – эти – под фен, срочно, пока совсем не расклеились. Эти – промокнуть салфетками и под пресс, чем тяжелее, тем лучше. Эти… – она отодвинула безнадёжно размокшие, превратившиеся в кашу листы, – выбрасывай без сожаления. Рисуй заново, печатай, восстанавливай по памяти. У тебя принтер в номере есть?

– Есть! – обрадовался Андрэ. – Маленький, но шустрый, лазерный. Справится.

– Тогда беги за феном и утюгом, а я пока разберу, что тут можно спасти.

Андрэ пулей вылетел из номера.

Три часа пролетели как один миг. Они работали в бешеном темпе, но в этом хаосе царила какая-то странная, почти семейная гармония. Андрэ притащил фен и утюг. Мурзалетта, как заправский реставратор, аккуратно сушила важные страницы, разглаживала их тёплым утюгом, прижимала тяжёлыми книгами. Андрэ стучал по клавиатуре, перепечатывая уцелевшие тексты и периодически чертыхаясь, когда палец попадал не на ту букву.

И они разговаривали. Непринуждённо, легко, будто знали друг друга сто лет.

– …а в тот раз, представляешь, – рассказывал Андрэ, не отрываясь от клавиатуры, – я уронил ноутбук в море! Прямо с пирса, бултых! В солёную воду! Достал, думал – всё, хана, прощай, техника. А он, представляешь, работал! Я его просушил, почистил, и он ещё три года бегал как новенький. Я его потом «Водолазом» прозвал. До сих пор где-то в офисе стоит, как память.

Мурзалетта фыркнула, разглаживая очередной лист.

– Ну, ты и сам сегодня водолаз, – заметила она. -Целую папку искупал, не хуже ноутбука. Мистер Водолаз, собственной персоной.

Андрэ засмеялся, откинувшись на спинку стула, и Мурзалетта невольно улыбнулась в ответ. Атмосфера стала удивительно тёплой, почти дружеской.

– А вообще, знаешь, – сказала она между делом, разглаживая очередной лист, – я тут застряла на месяц. Командировка. Местный офис, проект, отчёты, бесконечные совещания… Скукота смертная. Домой хочу, ужас как. До дрожи.

– На месяц? – присвистнул Андрэ. – Жёстко. Это вам не в командировку съездить, это целая ссылка. А я сам из Питера. Тоже по делам, переговоры там всякие, контракты. Тоже устал от этих вечных командировок до чёртиков. Но ничего, завтра уже улетаю. Свобода!

Три часа пролетели незаметно. Последний лист был распечатан, последняя страница высушена, разглажена и аккуратно уложена в папку. Стопка документов лежала на столе, как новенькая, готовая к встрече с мэром.

Мурзалетта встала с дивана, отряхнула платье и направилась к двери. В прихожей она обернулась. На её губах играла мягкая, чуть насмешливая улыбка.

– Знаешь, Андрэ… – сказала она тихо. – Я рада, что мы познакомились. Правда. Неожиданно, но приятно.

Она открыла дверь, вышла в коридор и, уже закрывая её за собой, добавила игриво, с лёгкой кошачьей грацией:

– Прощайте, мистер Водолаз!

Дверь мягко щёлкнула, отрезав её от него. В номере остался только лёгкий, едва уловимый шлейф её духов – цветочный аромат с нотками цитруса и чего-то очень тёплого, уютного, почти домашнего.

Андрэ сидел на диване не двигаясь. В лапах его застыла папка с документами, но он её не видел. Он смотрел на дверь. Долго. Очень долго. Не моргая.

– Она… -прошептал он одними губами. – Богиня.

Он ещё несколько минут сидел неподвижно, прокручивая в голове их разговор, её улыбку, её смех, этот дразнящий взгляд в конце. Как она командовала, как сортировала бумаги, как шутила про Водолаза, как поправляла волосы, когда они падали на лицо. Каждая деталь врезалась в память.

Вдруг взгляд его упал на часы. Циферблат показывал, что до встречи с мэром осталось всего полчаса, а дорога до мэрии – минимум двадцать минут.

– О, ёлки! – вскрикнул он, вскакивая и суетливо сгребая документы в портфель. – Опоздаю же!

Он выбежал из номера, громко хлопнув дверью. Но в голове его, вместе с мыслями о мэрии, подписях и срочных делах, всё ещё крутилось одно слово, застрявшее где-то глубоко внутри: «Богиня…»

Коридор гостиницы опустел. Две двери – одна, в которую только что вошла Мурзалетта, другая, из которой выбежал Андрэ, замерли в тишине. Между ними витал лишь лёгкий, едва уловимый запах её духов, который ещё несколько минут держался в воздухе, напоминая о том, что здесь только что произошло нечто важное. Что-то, что останется в памяти надолго. Может быть, навсегда.

Иногда случайная встреча длится три часа. А помнится всю командировку.

## Глава 22

Три часа тишины.

Солнечный свет мягко струится сквозь большое окно в конце коридора, освещая пушистую дорожку на полу. МУРЗАЛЕТТА, в легком летнем платье и с маленькой сумочкой через плечо, останавливается у двери своего номера. Она напевает под нос мелодию, которая застряла у неё в голове ещё с утра.

Она ловким движением прикладывает ключ-карту к замку. Слышен короткий писк, зелёный огонёк мигает, и дверь открывается. Мурзалетта делает шаг внутрь, прикрывает за собой дверь, но внезапно замирает на месте.

Её глаза медленно округляются. Сначала в них появляется недоумение, которое стремительно сменяется ледяным ужасом.

МУРЗАЛЕТТА (шёпотом, начиная судорожно хлопать себя по карманам платья, потом по сумочке): Телефон… Где телефон? Он же был… Я же только что… Нет, нет, нет…

Она обшаривает сумочку, карманы, даже заглядывает за воротник, словно телефон мог каким-то чудом туда провалиться. Осознание обрушивается на неё тяжёлой волной. Она резко разворачивается и смотрит на закрытую дверь, за которой только что вышла.

МУРЗАЛЕТТА (в панике, бросаясь обратно в коридор): Андрэ! Андрэ!

Она подбегает к соседней двери и начинает колотить в неё кулаком.

МУРЗАЛЕТТА (громко, с мольбой): Андрэ, открой! Это я, Мурка! Я телефон у тебя в номере забыла! Открой!

Тишина. Она прижимается ухом к двери, но слышит только стук собственного сердца. Стучит снова, уже сильнее и отчаяннее.

Из-за двери напротив осторожно выглядывает ГОРНИЧНАЯ-КОШЕЧКА в накрахмаленном переднике. В её руках – пушистая тряпка для пыли.

ГОРНИЧНАЯ (сочувственно): Мадам, простите, что вмешиваюсь… Ваш сосед, молодой господин с портфелем, он уехал около часа назад. Сказал, на какую-то важную встречу. Вернётся только к вечеру.

У Мурзалетты подкашиваются колени. Она медленно, словно воздушный шарик, из которого выпустили воздух, сползает по двери Андрэ и садится прямо на пол, обхватив голову руками.

МУРЗАЛЕТТА (глухо, в ладони): Дура… Какая же я ду-у-ура… Я оставила свой мир в номере у кота, с которым пошла пить кофе!

Она сидит так с минуту, раскачиваясь взад-вперёд. Горничная неловко переминается с ноги на ногу, не зная, что делать. Наконец, Мурзалетта делает глубокий вдох, выдыхает и решительно поднимается на ноги. Глаза её хоть и влажные, но в них горит огонь решимости.

МУРЗАЛЕТТА (горничной, с натянутой улыбкой): Спасибо, милая. Всё в порядке. Я что-нибудь придумаю.

Она разворачивается и идёт к себе в номер. Горничная смотрит ей вслед, качает головой и исчезает за своей дверью.

Мурзалетта мечется по номеру, как тигрица в клетке. Наконец, она хватает маленький блокнот с тумбочки и ручку. Быстро, размашистым почерком пишет записку, шевеля губами.

«Андрэ, умоляю! Когда вернёшься, сразу же, сию секунду, отдай мне мой телефон! Это вопрос жизни и смерти! Там весь мой мир! Твоя должница навеки, Мурзалетта. PS: Прямо сразу!»

Она выбегает в коридор, подсовывает записку под дверь Андрэ, а сверху, для пущей надёжности, кладёт небольшой декоративный камушек, который прихватила из своего номера. Она прижимает его пальцем, словно запечатывая послание. Потом ещё раз с тоской смотрит на дверь, вздыхает и уходит.

Солнечные лучи пробиваются сквозь кроны деревьев, рисуя на земле причудливые узоры. На пеньке, перед небольшой палаткой, сидит ЛЕОН. Перед ним на раскладном столике стоит планшет. Леон смотрит на экран так пристально, словно пытается прожечь его взглядом.

ЛЕОН (бормочет себе под нос, хмуря лоб): Кофе… Ну кто пьёт кофе четыре часа? Даже если этот кофе варят из редких сортов на вершине Эвереста и подают с пончиками, посыпанными единорожьей пыльцой, это не может занимать четыре часа!

Он встаёт, подходит к палатке, трогает верёвку растяжки, хотя она и так натянута идеально. Потом снова возвращается к планшету. В голове, словно назойливая муха, крутится одна и та же мысль.

ЛЕОН (внутренний голос): Я ей доверяю. Конечно, доверяю. Она любит меня, я люблю её. Мы же… мы же команда. Но… что, если этот Андрэ… ну, этот… вдруг он смешной? Или умный? Или умеет делать кофе с таким рисунком из пены, от которого тают все коты? А я тут… с палаткой и с этим лесом…

Он трясёт головой, отгоняя наваждение. Садится обратно и решительно печатает сообщение.

ЛЕОН (печатает, проговаривая вслух): «Мурка, привет! Как там твой кофе-брейк? Превратился уже в кофе-лонг? Я тут по тебе скучаю и с интересом наблюдаю, как белка пытается украсть у меня сухарик. Ты скоро?»

Палец зависает над кнопкой «Отправить». Он перечитывает, морщится, стирает и пишет снова.

ЛЕОН (более нейтрально): «Мурка, а не долго ли ты там с котом кофе пьёшь? Уже обед. Я соскучился.»

Отправляет. Экран показывает «Доставлено». Леон замирает, считая про себя секунды. Проходит минута. Другая. Пятая. Тишина. Только птицы щебечут и белка, которая действительно пытается стащить сухарик. Леон вскакивает, хватает планшет, смотрит на него, будто надеясь, что тот засветится сам по себе от силы его желания, потом аккуратно (подчёркнуто аккуратно) кладёт его на пенёк и начинает нарезать круги вокруг палатки.

Из-за палатки выходит РОБ. В одной лапе он держит поварёшку, другой вытирает пот со лба. Он с усмешкой наблюдает за Леоном, который уже протоптал заметную тропинку.

РОБ: О, а я всё думаю, что за звук? Думал, дятел сломался. А это, оказывается, наш главный стратег и аналитик наматывает круги быстрее, чем белка в колесе. Новый вид спорта? Скороходство от тоски?

ЛЕОН (останавливается, вздыхает): Роб… Не до шуток. Она не отвечает. Уже пять часов. Ушла на кофе и пропала. А я тут… думаю чёрт знает что.

Роб подходит, дружески хлопает его тяжёлой лапой по плечу, отчего Леона слегка ведёт в сторону.

РОБ: Слушай сюда, боец. Я, конечно, в ваших этих… кофе-романах не спец, я больше по походно-полевой кухне. Но одно скажу: ты посмотри на себя. Кот, который из сырой пещеры, рискуя быть пойманным, выцеливал три минуты связи, чтобы отправить ей «люблю». Кот, который её шарфик на запястье носит… и, между нами, иногда нюхает, когда думает, что никто не видит.

Леон краснеет и смущённо прячет запястье с намотанным шарфиком за спину.

РОБ (продолжает): И ты серьёзно думаешь, что какой-то там Андрэ с его чашкой кофе может всё это перечеркнуть? Да будь он хоть трижды баристой года с золотой ложкой!

ЛЕОН: Но почему она молчит? Сеть же есть, я вижу.

РОБ: Да мало ли! Может, телефон сел. Может, она его в номере забыла. Может, этот твой Андрэ вообще не кот, а пушистая бабулька, которая вяжет носки и поит всех ромашковым чаем. Ревность, Леон, плохой советчик. Особенно у котов, которых дома ждут.

Леон глубоко выдыхает. Плечи его расслабляются, взгляд становится чуть спокойнее. Он смотрит на часы. Стрелки показывают три часа дня.

ЛЕОН (бормочет с кривой усмешкой): Кофе на четыре часа… Похоже, они там целый кофейный бочонок приговорили… Ладно. Пойду, проверю, как там наш ужин. Меньше думать буду.

Он идёт к палатке, но на полпути оглядывается на планшет, словно гипнотизируя его. Роб только качает головой и возвращается к своим кастрюлям.

Этот номер, побольше и светлее предыдущего. За окном уже зажигаются первые фонари, часы показывают пять вечера. Мурзалетта, в мягком пушистом халате, сидит перед зеркалом. Её лицо покрыто толстым слоем зелёной маски, волосы замотаны в тюрбан из полотенца. На тумбочке играет небольшая колонка, из которой льётся голос МУРЛИСА – её любимого певца.

Мурзалетта, пританцовывая, раскладывает вещи по полкам, подпевая исполнителю.

МУРЗАЛЕТТА (подпевает, изображая страстный вокал): «Ты мой воздух! Ты моя земля-а-а! Без тебя я просто пыль на краю стола-а-а!»

Она кружится по комнате, размахивая сложенной футболкой, и натыкается на кресло. Смеётся и продолжает танцевать. Внезапно в дверь раздаётся настойчивый стук. Мурзалетта не слышит его из-за басов. Стук повторяется, громче. Она продолжает напевать.

И только когда песня заканчивается и в колонке повисает пауза перед следующей, она слышит глухие удары в дверь. Она пожимает плечами, идёт к двери и, всё ещё напевая мелодию, открывает её.

На пороге стоит АНДРЭ. Его шерсть взъерошена, глаза горят диким восторгом, а в руках он сжимает её телефон. Не успевает Мурзалетта и рта раскрыть, как он врывается в номер, подхватывает её на руки (несмотря на халат и зелёную маску) и начинает кружить по комнате.

АНДРЭ (кричит): Мурзалетта! Победа! Они подписали! Мой проект, помнишь, я рассказывал? Они сказали, это гениально! Мы летим домой с триумфом! Ура!

МУРЗАЛЕТТА (бьёт его по спине): Андрэ! Немедленно поставь меня на место! Ты с ума сошёл? Что ты творишь?!

Она вырывается из его объятий и одним движением выключает колонку. В номере повисает звенящая тишина.

МУРЗАЛЕТТА (сурово, глядя прямо на него, сквозь прорези для глаз в зелёной маске): Так. Андрэ. Я искренне рада за твой проект. Правда. Поздравляю. Это замечательно. Но, во-первых, хватать и кружить можно только в том случае, если ты – Леон и мы только что поженились. Во-вторых, прикасаться ко мне может только один кот на этой планете. И его зовут вовсе не Андрэ. Будь впредь, пожалуйста, сдержаннее.

Андрэ краснеет так, что его шерсть, кажется, становится ещё темнее. Он смущённо переминается с ноги на ногу, пряча глаза.

АНДРЭ (запинаясь): Ой… Мурзалетта, прости… Я просто от радости… Это как белка в голову ударила… Честное слово, я не хотел… Это просто… А! Чуть не забыл! Вот!

Он протягивает ей телефон, словно это священная реликвия.

Глаза Мурзалетты вспыхивают ярче любых фонарей за окном. Она выхватывает телефон и прижимает его к груди, прямо поверх халата.

МУРЗАЛЕТТА (с чувством): Спасибо! Ты даже не представляешь, как ты меня спас! И ещё раз поздравляю! Дверь там же, не закрывай!

Андрэ делает неуклюжий, немного театральный поклон, выходит в коридор и прикрывает за собой дверь.

Андрэ останавливается у закрытой двери Мурзалетты, прижимает лапу к груди и смотрит на дверь с мечтательной, немного глуповатой улыбкой.

АНДРЭ (тихо, сам себе): Богиня… Просто богиня… Даже в этом смешном полотенце на голове и с лицом цвета молодого лайма…

Он вздыхает, как влюблённый герой из дешёвого сериала, и медленно бредёт к своему номеру.

Мурзалетта, не обращая внимания на маску и халат, падает на кровать и судорожно разблокирует телефон. Экран загорается, и она видит десятки уведомлений, но её взгляд сразу же приковывает чат с Леоном. Последнее сообщение висит непрочитанным.

СООБЩЕНИЕ ОТ ЛЕОНА (14:05): «Мурка, а не долго ли ты там с котом кофе пьёшь? Уже обед. Я соскучился.»

Она смотрит на время отправки. Потом на часы в углу экрана. 17:02. Её сердце сжимается от нежности и острого чувства вины.

МУРЗАЛЕТТА (с ужасом и бесконечной любовью): Ой, Леон… Родной мой… Прости меня, дуру… Сейчас, сейчас я всё объясню…

Она садится на кровати, поджимая под себя ноги. Её пальцы уже летают над экраном, набирая длинное сообщение. На её лице, несмотря на зелёную маску и съехавший набок тюрбан, появляется та самая, особенная, счастливая улыбка, которая бывает только у котов, которые знают, что их любят и ждут.

«Даже три часа тишины могут растянуться в вечность. Особенно если на том конце провода – весь твой мир. А ещё, если этот мир в это время ест сухарики и ревнует тебя к белкам и выдуманным бариста.»

## Глава 23

Точки над «и»

Утро ворвалось в номер не резким звонком будильника, а мягкими солнечными лучами, что настойчиво пробивались сквозь полупрозрачный тюль. Часы на тумбочке равнодушно показывали одиннадцать, стрелки давно перешагнули то время, когда приличные коты уже должны быть на ногах, но Мурзалетта и не думала просыпаться.

Она лежала, уткнувшись носом в подушку, и её длинные чёрные кудри живописно разметались по белоснежной наволочке, словно горный ручей по камням. Тишину номера нарушал лишь едва слышный шелест ветра за окном да её ровное дыхание.

Внезапно в этой уютной тишине раздался звук, способный разбудить её мгновенно и безоговорочно – знакомое, любимое «Дзынь!».

Мурзалетта вздрогнула во сне, смешно дёрнув кончиком уха, а затем веки её дрогнули. Она медленно, с неохотой выпутываясь из объятий Морфея, приоткрыла один глаз. «Дзынь!» – повторил телефон, и тут же по её лицу расползлась сонная, но совершенно счастливая улыбка.

Сладко потянувшись всем телом – так, что хрустнули суставы, она, не открывая второго глаза, запустила лапку в сторону тумбочки. Лапка нашарила холодный корпус телефона и бережно, словно величайшую драгоценность, притянула его к себе.

На экране светилось сообщение от Леона:

«Доброе утро, моя соня! Просыпайся уже. Твой кот соскучился!»

Сердце Мурзалетты пропустило удар, а потом забилось часто-часто, разнося по телу тягучее, сладкое тепло. Она прижала телефон к груди, к тому месту, где под пушистым халатом бешено колотилось сердце, и тихо засмеялась. Смех получился низким, мурлыкающим, совсем кошачьим.

Пальцы быстро забегали по экрану, набирая ответ:

«Мой! Только мой! Я страшная собственница, делить тебя ни с кем не намерена!!!»

Ответ пришёл почти мгновенно. Она представила, как он сидит сейчас где-то в лесу, на пеньке у палатки, солнце путается в его светлой шерсти, и он широко, открыто улыбается, глядя в экран.

«Мурочка, а мне никто, кроме тебя, и не нужен. Я только твой , до самой старости. Аминь».

«Аминь», – беззвучно повторила Мурзалетта губами. По её телу разлилось такое всепоглощающее тепло, что даже утренний холодок, тянущийся из приоткрытого окна, показался ей не колючим, а ласковым, словно прикосновение пуха.

«Я так рада, что судьба нас свела. Мы просто обязаны быть счастливыми!» – напечатала она, вкладывая в эти простые слова всю свою веру в будущее.

«Обязаны, – ответил он. – И будем. Кстати, какие планы на день?»

«Хочу купить новый наряд. Давно себе ничего не покупала. А ты что делаешь?»

«Сегодня тренировка по стрельбе и обход территории. Роб обещал экспериментальный обед. Буду есть и молиться, чтобы выжить».

Мурзалетта представила «экспериментальный обед» Роба, представила кислую мину Леона, пытающегося это проглотить, и расхохоталась уже в голос. Звонкий смех заметался по номеру, отражаясь от стен.

Отложив телефон, она вскочила с кровати и, напевая что-то весёлое и не слишком мелодичное, упорхнула в душ.

Вода лилась тёплым потоком, смывая остатки сна, когда в номере раздался стук. Негромкий, но настойчивый, он пробился сквозь шум воды и её приглушённое пение.

Мурзалетта нахмурилась, закрутила кран и, закутавшись в огромное махровое полотенце, накрутив на голове тюрбан из другого, выглянула в коридор. Стук повторился.

-Кого там носит в такую рань? – проворчала она себе под нос, но любопытство взяло верх.

Она распахнула дверь и замерла.

На пороге стоял Андрэ. В руках он держал два больших пластиковых стакана с кофе, от которых поднимался аппетитный пар. На его лице застыло выражение виноватой, но невероятно обаятельной улыбки – такой, что прощают всё, даже явку с повинной в столь ранний час.

– Андрэ? – Мурзалетта удивлённо вскинула бровь, поправляя на груди съезжающее полотенце. – Что ты тут делаешь?

Андрэ переступил с ноги на ногу, словно нашкодивший котёнок.

– Мурзалетта, мне очень неловко за вчерашнее. Честное слово. За то, что ворвался к тебе вечером, кружил по комнате… Я просто переволновался от радости. Честно-честно. И я принёс тебе извинительный кофе, – он протянул стаканы вперёд, как щит. – Самый лучший, какой нашёл внизу, в кофейне. С карамелью, как ты любишь.

Мурзалетта фыркнула, стараясь сохранить серьёзное выражение мордочки, но уголки её губ предательски дрогнули.

– Слушай, а что у тебя за мания такая – приходить ко мне именно тогда, когда я после душа и в халате? Или в полотенце? Это у тебя хобби такое?

Андрэ виновато пожал плечами, но глаз не опустил.

– Честное слово, случайность! Чистая случайность. Просто утро, я подумал, что ты уже… ну, одетая…

– Ладно, – Мурзалетта вздохнула, принимая один из стаканов. Тёплый картон приятно обжёг ладони. – Спасибо за кофе. Принято.

Она уже хотела закрыть дверь, но Андрэ не двигался с места, продолжая топтаться на пороге.

– Тебе говорили, что ты прекрасна? – выпалил он вдруг, глядя на неё с таким восхищением, словно она была сошедшей с небес звездой.

Мурзалетта расплылась в мечтательной, чуть отстранённой улыбке. Она прижала тёплый стакан к груди и, глядя куда-то сквозь Андрэ, проговорила:

– Ага! Каждый день говорят. Да так, что сердце замирает!

Она, конечно, говорила о Леоне, о его ежеутренних и еженощных признаниях, которые делали её жизнь похожей на сказку. Но Андрэ, не посвящённый в детали, принял эти слова на свой счёт. Его лицо озарилось счастливой, почти детской улыбкой.

Мурзалетта, заметив это, спохватилась.

– Так, Андрэ. Кофе я взяла. Спасибо. Мне нужно собираться. А тебе, прости, пора.

– А куда ты пойдёшь? – выпалил он слишком быстро.

Мурзалетта приподняла бровь, в её взгляде появилась холодная искорка.

– Я должна перед тобой отчитываться?

– Что ты, нет! – Андрэ замахал руками, смущаясь ещё больше. Его уши под пушистой шапкой волос заметно покраснели. – Просто… я плохо знаю город. И я бы не хотел тебе мешать… но можно с тобой? Пожалуйста-пожалуйста! Мне просто не с кем тут…

Последние слова он произнёс уже совсем тихо, и в этом шёпооте проскользнуло что-то настолько искреннее и беззащитное, что Мурзалетта замерла.

Она внимательно посмотрела на него. Перед ней стоял не нахальный ухажёр, пытающийся её завоевать, а просто одинокий парень в чужом городе, отчаянно ищущий хоть какого-то тепла и компании.

Решительным движением она поставила стакан с кофе обратно на тумбочку у двери и скрестила руки на груди поверх полотенца. Взгляд её стал серьёзным, даже суровым.

– Слушай, Андрэ. Давай расставим все точки над «и». Раз и навсегда. Я помолвлена. У меня есть любимый кот, самый лучший на свете. Я его. Только его. И ничья больше. Мне никто не нужен – ни в каком качестве. Ни как жених, ни как ухажёр, ни как поклонник. Друзей я тоже новых не ищу, мне хватает, – она сделала паузу, давая словам улечься. – Так что… скажи честно, для чего ты здесь?

Андрэ опустил глаза в пол. Он долго молчал, разглядывая рисунок на линолеуме. Когда он поднял голову, в его глазах не было обиды. Только тихая, щемящая грусть.

– Я не набиваюсь в женихи, Мурзалетта, – сказал он тихо. – Честное слово. И даже в друзья… Я просто… просто тут совсем один. Никого не знаю. Город чужой, все кругом незнакомые. А ты… ты единственная, кто со мной нормально разговариваешь. Не как с диковинным зверем, а просто. Я просто хочу общения и компании. Обычной компании, чтобы не молчать целыми днями. Только это. Честно.

Мурзалетта смотрела на него и видела в его глазах тоску одиночества. Такую знакомую, такую понятную. Ту самую, что ещё недавно, до встречи с Леоном, жила и в её собственной душе, заставляя сердце ныть по вечерам.

Она вздохнула, и суровость в её взгляде растаяла, сменившись мягким пониманием.

– Ладно, – сказала она уже совсем другим тоном, теплее. – В общем, я еду в торговый центр. Мне нужен наряд. Шопинг, понимаешь? Буду мерить платья, крутиться перед зеркалом, капризничать.

Андрэ оживился мгновенно, словно цветок, политый водой. Его лицо озарилось радостной улыбкой.

– О! Здорово! – воскликнул он. – Как раз хочу купить что-нибудь маме и сестре. Подарки. Я совсем не умею выбирать, вечно покупаю какую-то ерунду, а ты… ты же девушка, ты разбираешься в этих… ну, в тряпках…

Мурзалетта не сдержала усмешки. «Тряпки» – надо же.

– Мне нужно десять минут, – сказала она, подхватывая с вешалки простое, но элегантное платье небесно-голубого цвета. – Жди здесь. И кофе свой забери, а то остынет.

Она скрылась в ванной, и дверь за ней щёлкнулa.

Андрэ остался один в номере. В воздухе тонко и нежно витал её запах – сложная, пьянящая смесь духов, крема для тела, шампуня и ещё чего-то тёплого, уютного, неуловимого, что можно было назвать просто «Мурзалетта».

Он огляделся. Везде были следы её присутствия: раскрытая косметичка на тумбочке, небрежно брошенное на кресло вчерашнее платье, книга в мягкой обложке на подоконнике. Чтобы отвлечься от этого одурманивающего аромата, он подошёл к окну и замер.

Вид открывался потрясающий. Город, залитый ярким утренним солнцем, лежал перед ним как на ладони. Вдалеке серебряной лентой изгибалась река, через неё были перекинуты ажурные мосты, а в самой дали синели пологие холмы. Андрэ стоял, заворожённый этой красотой, и думал о том, как же огромен и прекрасен мир, в котором ему выпало жить.

Ровно через десять минут, секунда в секунду, дверь ванной распахнулась.

Из неё выпорхнула Мурзалетта. На ней было то самое небесно-голубое платье, простое, но невероятно элегантное. Мягкая ткань струилась при каждом движении, подчёркивая изгибы её фигуры. Влажные после душа кудри она ловко уложила, и они блестящими волнами спадали на плечи. Глаза её сияли в предвкушении шопинга. Она была прекрасна, словно картинка из модного журнала, сошедшая в реальность.

Андрэ обернулся на звук и застыл с открытым ртом. Слова застряли у него в горле. Он смотрел на неё и не мог отвести взгляд.

Мурзалетта заметила его реакцию. В этом взгляде не было пошлости, в нём было лишь чистое, детское восхищение красотой. Она усмехнулась.

– Ты чего застыл, как статуя? Идём, а то все хорошие вещи разберут! – звонко сказала она и, ловко обогнув его, направилась к двери.

Андрэ, очнувшись от наваждения, поспешил за ней, на ходу бормоча себе под нос:

– Богиня… Ну точно богиня…

Они вышли в длинный, чуть сумрачный коридор гостиницы. Дверь с номером мягко щёлкнула, закрываясь за ними.

Финальным кадром этой утренней сцены осталась лишь дверь номера, табличка с золотистой цифрой на ней да маленькая, ускользающая тень от их уходящих фигур на полу. Тишина коридора вновь стала полной, но в ней ещё, казалось, витал её едва уловимый аромат и его растерянное, искреннее восхищение.

Иногда самое сложное – не сказать «да», а вовремя сказать «нет». Особенно когда твоё сердце уже занято кем-то одним, и этому одному в нём тепло и уютно, как в самом лучшем доме на свете.

## Глава 24

Шопинг с последствиями

Торговый центр «Золотая Чайка» гудел, как встревоженный улей. Эскалаторы мерно перетирали потоки посетителей, фуд-корт истекал запахами вафель и жареного мяса, а кондиционеры отчаянно боролись с июльской жарой, просачивающейся сквозь стеклянный купол.

В этот храм потребления, сверкающий витринами, словно дракон своими чешуйками, и ворвалась (иначе не скажешь) Мурзалетта. Андрэ едва поспевал за ней, пытаясь одновременно уворачиваться от прохожих и не упустить из виду её решительно развевающийся хвост.

Они влетели в бутик женской одежды, где на манекенах красовались наряды . Мурзалетта замерла на пороге. Её зелёные глаза с кошачьим зрачком жадно обшарили ряды вешалок, полки с аксессуарами и пирамиды джинсовой ткани.

– Ох… – выдохнула она с чувством, которое испытывают только альпинисты перед Эверестом и женщины перед хорошей распродажей. – Дай мне сил. Здесь можно потеряться на неделю. Или месяц. Или вообще остаться здесь жить. Под вешалкой с платьями.

Андрэ, который чувствовал себя в этом мире так же уверенно, как рыба в велосипедном магазине, кашлянул в кулак, поправляя идеально выглаженную рубашку.

– Я готов быть твоим проводником, – предложил он с надеждой в голосе. – И носильщиком. И советником. И плательщиком, если ты вдруг… – он запнулся, понимая, как это прозвучало, но было поздно.

Мурзалетта медленно обернулась, как башня танка. Её прищур мог бы разрезать сталь.

– Плательщиком? – переспросила она таким тоном, будто он предложил ей украсть детскую коляску. – Серьёзно? Андрэ, мы это уже проходили. Помнишь, когда ты пытался оплатить мне кофе, а я сказала, что у меня есть свои деньги? Так вот: шопинг – это не кофе. Это священнодействие. И платить за него святотатство позволять кому-то другому. Я сама себе покупаю. И сама себе советчик. Ты просто… – она задумалась, подбирая слово. – Ты просто компания. Договорились?

– Договорились, – покорно кивнул Андрэ, чувствуя себя нашкодившим щенком. – Просто компания. Молчаливая и с руками по швам.

– Вот и славно, – кивнула Мурзалетта, и через секунду её руки уже сгребали с вешалок вещи: красное, синее, цветастое, полосатое. – Жди здесь. Это надолго.

Она скрылась за тяжёлой шторой примерочной, оставив Андрэ в компании мягкого пуфика, вежливой продавщицы и горы одежды, которая ждала своей очереди. Он прислонился к стене, готовясь к долгому ожиданию. Он ещё не знал, что это ожидание станет для него пыткой и откровением одновременно.

Штора примерочной дёрнулась, и Мурзалетта выплыла наружу. На ней было ярко-красное платье, облегающее фигуру так плотно, что, казалось, оно было нарисовано на ней акварелью.

Андрэ открыл рот. Изо рта не вылетело ни звука. Он просто замер, глядя на неё, как кролик на удава. Его рука сама собой поднялась вверх, и большой палец изобразил классический жест «класс».

Мурзалетта покрутилась перед огромным трёхстворчатым зеркалом, оценивающе сощурившись.

– Слишком вызывающе, -вынесла она вердикт. – Я в этом пойду на остановку автобуса – и меня примут за девушку с пониженной социальной ответственностью. Не моё.

Штора сомкнулась. Андрэ выдохнул, но ненадолго. Второе платье было строгим, деловым, тёмно-синим, с закрытым воротом и юбкой-карандашом. Оно превращало Мурзалетту в женщину-директора, женщину-совет директоров, женщину-«кто не спрятался – я не виновата».

Андрэ снова замер. Большой палец снова взлетел вверх, как у марионетки, которую дёргают за ниточку.

-Офисный вариант, – задумчиво произнесла Мурзалетта, поглаживая ткань на бедре. – Надо подумать. Для похода в налоговую или на собрание акционеров – самое то.

Штора снова сомкнулась, и Андрэ начал подозревать, что у него случился разрыв шаблона. Третье платье было лёгким, летним, с развесёлым цветочным принтом. Ромашки, васильки и, кажется, даже пара колосков. В нём Мурзалетта напоминала олицетворение самого слова «пастораль».

Палец Андрэ, уже на автомате, снова взметнулся вверх. Мурзалетта, которая ждала хоть какой-то реакции, наконец заметила его каменное молчание.

– Ты чего молчишь? – возмутилась она, уперев лапы в бока. – Хоть слово скажи! Это же по-деревенски? А? Я в этом наряде как колхозница с косой. Ещё косыночку на уши – и вперёд, на сеновал. Корову в придачу дают?

Андрэ судорожно сглотнул. Его голосовые связки, казалось, атрофировались от постоянного любования.

– Ты… – прохрипел он, откашлялся и начал заново: – Ты в любом наряде… Но это платье… оно тебе… идёт. Правда. Не колхозница, а… – он лихорадочно искал слово в своём богатом лексиконе бизнесмена, – …пасторальная картина. Да. Картина маслом. «Девушка в поле».

Мурзалетта фыркнула так, что цветочки на платье, кажется, заколыхались от ветерка. Но уголки её губ предательски дёрнулись вверх. Она ничего не ответила, только покачала головой и снова скрылась за шторой, оставив Андрэ в состоянии лёгкой эйфории от того, что он наконец смог связать два слова.

А в примерочной тем временем разворачивалась своя жизнь, скрытая от посторонних глаз. Мурзалетта, оставшись в майке и джинсах, сделала несколько фото в новых платьях и отправила их единственному человеку, чьё мнение действительно имело значение.

В лесу, у палатки, Леон сидел на пеньке и с замиранием сердца наблюдал, как его планшет моргает уведомлениями. Рядом Роб, насвистывая незатейливую мелодию, чистил картошку, ловко орудуя ножом.

Первое фото. Красное платье. Леон наморщил лоб, нажал на кнопку голосового сообщения и заговорил с той интонацией, с какой искусствоведы обсуждают подлинность Рембрандта:

– Мурочка, это платье, безусловно, красивое. Но этот вызывающий красный цвет совершенно не подходит к твоим прекрасным глазам. Понимаешь? Они у тебя особенные – озёрной глубины. Их нельзя прятать за фасадом. Их надо подчёркивать.

Пришло второе фото. Строгое, синее. Леон вздохнул и записал новое сообщение:

– А это платье преступно скрывает твою талию. Зачем? Талия у тебя – произведение инженерной мысли. Переход от грудной клетки к бёдрам. Безупречный. Не бери.

Третье. Цветочное. Леон хмыкнул и надиктовал:

– В этом ты сможешь ходить только рядом со мной. Слишком… пасторально-соблазнительно. Я буду отгонять от тебя взгляды. И не только взгляды. Короче, опасное платье.

Роб, чистивший картошку, покосился на друга с лёгкой усмешкой. И наконец – четвёртое фото. Мурзалетта стояла в лёгком, струящемся платье нежного персикового цвета. Ткань, казалось, обтекала её, как вода, оставляя простор для воображения. Она улыбалась в камеру, и в этой улыбке не было вызова – только теплота.

Леон замер. Его морда просветлела, словно солнце вышло из-за туч. Он даже перестал дышать на секунду. Потом выдохнул и записал уже дрогнувшим голосом:

– Вот это. – пауза. – Это не платье, это… это сон. Само совершенство. Бери, Мурка. Не раздумывай. Бери и носи. И знай, что в этом платье ты прекрасна. Хотя ты прекрасна и без него. Но в нём – особенно.

Роб, не выдержав, заглянул через плечо Леона и, увидев фото, одобрительно присвистнул, отчего картофельные очистки разлетелись в стороны.

– Ого! восхитился Роб. – Твоя-то красавица! Леон, ты смотри, в таком платье она всех местных котов с ума сведёт. Ты к конкуренции готов?

Леон, не оборачиваясь, ответил голосом, в котором зазвенела сталь, не хуже, чем в только что наточенном ноже Роба:

– Пусть только попробуют подойти поближе. Я их быстро… на галстуки распущу. У меня на пояс не хватает, как раз.

Роб понимающе хмыкнул и вернулся к картошке, решив, что Леону сейчас лучше не перечить. А в примерочной Мурзалетта, всё ещё улыбаясь от похвалы Леона, взяла телефон и записала голосовое сообщение шёпотом:

– Знаешь, Леон, я забыла тебе сказать… Я тут не одна.

В лесу Леон, который как раз потянулся за кружкой с водой, замер. Улыбка сползла с его лица, как утренний туман с пригорка.

– В смысле не одна? – его пальцы быстро застучали по экрану. -С кем ты? Что значит – не одна?

Ответ пришёл почти мгновенно. Голосовое. Мурзалетта, судя по звуку, с трудом сдерживала смех:

– С тобой, любимый. В сердечке. А в примерочной – просто компания. Не кипятись.

Леон выдохнул и даже позволил себе слабую улыбку. Но расслабляться было рано. Следующим пришло видео.

На экране планшета появился Андрэ. Он стоял, прислонившись к стене бутика, рядом с горой перемеренных платьев. Выражение его морды было таким… потерянным. Таким несчастным и одиноким, что даже Леону, который был готов ревновать ко всем столбам, стало его немного жаль. Он напоминал щенка, которого хозяева оставили у супермаркета и забыли забрать.

Улыбка на морде Леона окончательно погасла. Брови сошлись к переносице.

– Мурзалетта, – начал он, надиктовывая сообщение, и голос его приобрёл металлические нотки, которых Роб раньше не слышал. – Объясни мне, пожалуйста, доходчиво и по пунктам: что этот… водолаз забыл в магазине одежды и почему он составляет тебе компанию?

Пауза. Он посмотрел на видео ещё раз. Андрэ вздохнул и печально поправил очки.

– Я тебе доверяю, – добавил Леон уже спокойнее, но твёрдо. – Но это… это, знаешь, перебор. Просто компания? Серьёзно?

В примерочной Мурзалетта прочитала сообщение и умилилась. Ревнует! Значит, любит. Она быстро записала ответное видео, наведя камеру сначала на себя, а потом показав фон – всё те же вешалки и спину удаляющегося к выходу Андрэ.

– Котик мой, – зашептала она в камеру, глядя прямо в объектив своими зелёными глазищами. – В целом мире для меня существуешь только ты. Один. Запомни это. А его мне просто жалко. Помнишь, я рассказывала про потоп? Это тот самый сосед с верхнего этажа, который залил свою квартиру и сбежал. Он одинокий, потерянный, я ему уже всё объяснила про нас, про тебя. Он просто хочет компании. Ему скучно и грустно. Не ревнуй, ладно? Я скоро вернусь. Целую.

Она нажала «отправить», улыбнулась экрану и, схватив охапку платьев, включая то самое, персиковое, выпорхнула из примерочной к кассам.

Мурзалетта вышла из бутика с огромным пакетом, в котором лежало то самое «совершенное» платье и ещё пара трофеев. Она застала Андрэ на том же месте, в той же позе. Казалось, он даже не моргал.

– Эй, – она хлопнула его по плечу. – Водолаз! Ты чего скис? Это же только начало! А ещё обувь, аксессуары, косметика!

Андрэ вздрогнул, возвращаясь из мира грёз, где он был героем-любовником, в суровую реальность, где он был просто носильщиком.

– Я… я не скис, – пробормотал он. – Я… задумался.

– Задумался он, – фыркнула Мурзалетта. – Вижу я, как ты задумался. Ладно, бросай киснуть! Пойдём съедим по мороженому, а потом штурмовать другие магазины. Ты как, выдержишь? Или тебя уже на носилках выносить?

Андрэ ожил. Его глаза загорелись благодарным светом.

– С тобой – хоть на край света, – выпалил он и тут же смутился своей пылкости. – То есть… я хотел сказать, что и по магазинам, и по мороженому… и вообще. Я выдержу. Я сильный.

– Ну-ну, – хмыкнула Мурзалетта, но беззлобно. – Пошли, сильный. Кормлю тебя пломбиром.

Они направились к фуд-корту. Мурзалетта шла впереди, лёгкая и беззаботная, а Андрэ нёс за ней пакеты и чувствовал себя одновременно самым счастливым и самым несчастным котом на свете. Счастливым – потому что он рядом с ней. Несчастным – потому что навсегда останется для неё просто «компанией».

За столиком, лакомясь мороженым, Мурзалетта тут же включила телефон и начала наговаривать Леону голосовые сообщения, описывая свои покупки и хохоча над какими-то их внутренними шутками. Андрэ смотрел на неё, на то, как светится её лицо, когда она говорит с этим… лесным котом, и понимал: такого света для него не будет никогда. Он обречён смотреть на этот свет со стороны, как мотылёк на лампочку – маняще и недосягаемо.

А в лесу Леон после разговора с Мурзалеттой не находил себе места. Он ходил кругами вокруг палатки, как заведённый механизм. Раз – круг. Два – круг. Три – круг. Тропинка под его лапами уже начинала напоминать цирковую арену.

-Водолаз… -бормотал он себе под нос. – Компания… Жалко ему… А мне не жалко, да? Я тут сижу, как сыч, жду её, а он там с ней по магазинам ходит, платья выбирает, наверное, глазками стреляет…

Роб, сидящий у костра и помешивающий в котелке ароматный суп с новыми травами, лениво наблюдал за этим наворачиванием кругов.

– Леон, – лениво протянул он. – Ты чего разворчался, как старый трактор? Она же объяснила тебе. Просто компания. Просто жалко. Ты бы видел свою морду, когда она видео с этим… водолазом прислала. Ты зеленее этого леса стал. Я думал, ты сейчас в ёлку превратишься.

Леон остановился и уставился на друга.

– Я не зеленею, – отрезал он. – Я… анализирую ситуацию. Анализ показывает: он там, с ней. Смотрит на неё. Восхищается. А я здесь, с тобой и твоим супом. Где справедливость?

Роб встал, подошёл к Леону и по-дружески положил тяжёлую лапу ему на плечо.

-Слушай сюда, старый. Остынь. Ты лучший. Точка. Она тебя любит. А этот, с пакетами, – просто эпизод. Проходной персонаж. Герой второго плана. Скоро ты вернёшься из своего похода, и всё встанет на свои места. Она будет в своём новом персиковом платье, ты – в чистой рубашке, и никакой водолаз вам не нужен. А пока… – он кивнул на котелок. – Хочешь, супа налью? Я туда травок добавил особенных. От мыслей отвлекает и нервы успокаивает. Проверено.

Леон посмотрел на Роба, потом на синее небо над головой, потом на потухший экран планшета, где всё ещё жила её улыбка. Глубоко, очень глубоко вздохнул, выпуская из себя всю ревность и тревогу.

– Вари, – обречённо махнул лапой Леон. – И добавь туда чего-нибудь… усыпляющего. Много. Чтобы я не думал. Вообще. Ни о чём.

Он плюхнулся на пенёк, обхватил голову лапами и уставился в костёр. Но в глазах его уже не было прежней ревности – только тихая, светлая грусть и твёрдая, как кора старого дуба, надежда. Она вернётся. Она его любит. А водолаз… ну, водолаз он и есть водолаз.

В этот самый момент экран планшета Леона разделился на две картинки, словно сама судьба решила показать ему, как всё обстоит на самом деле. Слева – шумный, яркий торговый центр. Мурзалетта и Андрэ сидят за пластиковым столиком. Перед ними разноцветные шарики мороженого. Мурзалетта хохочет, рассказывая что-то в телефон, и её смех, кажется, заполняет собой всё пространство. Андрэ сидит напротив. Он смотрит на неё с обожанием, от которого никуда не деться, и с лёгкой грустью – он уже всё понял. Он – просто компания. Навсегда. Справа – тихий, сумрачный лес. Леон и Роб сидят у догорающего костра. Огонь бросает тёплые блики на их морды. Перед ними дымится котелок с травяным супом. Леон смотрит куда-то в одну точку, сквозь пламя, сквозь время, сквозь расстояние – туда, где сейчас смеётся его Мурка. Роб, помешивая варево, бросает на друга короткие, понимающие взгляды.

Ревность – это когда твоё сердце бьётся быстрее, а разум шепчет: «Доверяй». Самое сложное в жизни – выбрать, кого слушать… Особенно когда тот, кому ты доверяешь, ест сейчас мороженое в компании сомнительного водолаза.

## Глава 25

ШОПИНГ ПО-КОРОЛЕВСКИ

Городской центр встречал их солнцем, шумом и ароматами, от которых у неподготовленного кота могла закружиться голова. Мурзалетта и Андрэ вышли из кафе-мороженого, и если королева выглядела так, будто сошла с обложки журнала «Стиль и власть», то её спутник напоминал бойца спецназа, которого внезапно отправили на светский раут. В руках у обоих было по рожку. Мурзалетта с истинным наслаждением облизывала ванильную шапку, щурясь от удовольствия, тогда как Андрэ с подозрением разглядывал свой фисташковый шар, словно тот мог в любой момент взорваться.

– Ну как тебе? – кокетливо поинтересовалась Мурзалетта, слизнув капельку с губ. – Вкусно?

Андрэ осторожно лизнул, поморщился, будто пробуя новую взрывчатку на зуб, но спустя секунду его суровое лицо неожиданно расплылось в мальчишеской улыбке.

– Знаешь, а неплохо! – признал он с удивлением. – Для фисташкового. Ладно, сдаюсь, ты была права. Мороженое – это сила.

– Я всегда права, – рассмеялась Мурзалетта, сверкнув глазами. – Запомни это раз и навсегда. Ладно, боец, доедай и пошли. У нас ещё пол-торгового центра не штурмовано.

Она грациозно махнула лапкой в сторону трёхэтажного бутика из стекла и бетона, чьи витрины манили прохожих обещанием роскоши.

– Вон там, – её голос стал мечтательным, – витрины манят. Там будет платье. Я чувствую это нутром.

Андрэ сглотнул, оценивая масштабы будущего поля боя.

– Там… три этажа? – выдавил он с надеждой, что ошибся.

– Четыре, – безжалостно поправила Мурзалетта, хватая его за локоть. – Пошли, не трусь. Обещаю, будет весело.

Внутри бутика царил храмовый полумрак, разбавленный точечным светом софитов, которые выхватывали из темноты манекены в шикарных нарядах. Вешалки ломились от тканей, переливающихся шелком и сверкающих пайетками. Глаза Мурзалетты загорелись охотничьим блеском. Андрэ с ужасом окинул взглядом бесконечные ряды и, главное, вереницу примерочных кабинок, из которых, как бабочки, выпорхивали довольные покупательницы.

Он уже мысленно прощался с жизнью, когда в сумочке Мурзалетты заиграла мелодия. Она извлекла телефон, и на экране высветилось: «Сима».

– Сима! -Мурзалетта тут же приняла вызов, активировав видео. – Привет! Ты как раз вовремя. Я тут на шопинге, выбираю наряд для вечера.

На экране появилась Сима. Она была в домашнем, с чашкой дымящегося кофе в руках, но даже этот расслабленный образ не мог скрыть её неземной красоты. Персиковая шёрстка мягко сияла, длинные белые волосы струились по плечам, обрамляя точёное личико.

– О, показывай!

-оживилась Сима, подавшись вперёд. – Что берёшь? Я тоже хочу участвовать, хоть глазком!

– Пока только разведку веду, – Мурзалетта повела камерой, демонстрируя залы. – Я, кстати, не одна. С компанией.

Сима удивлённо вскинула тонкие брови:

– С какой компанией? Ты же говорила, что одна в командировке.

-Познакомилась тут с одним… товарищем по несчастью, – в голосе Мурзалетты зазвучали хитрые нотки. – Помогал мне вчера пол-отеля затапливать. Сейчас отрабатывает в качестве грузчика и носильщика.

Она перевела камеру на Андрэ. В этот момент он как раз боролся с каким-то сложным платьем, увешанным лямками, стразами и драпировками. Пытаясь снять его с вешалки, чтобы подать Мурзалетте, он безнадёжно запутался в нём, и теперь стоял, похожий на живой манекен, с паническим выражением на лице.

Камера сфокусировалась на нём. Андрэ выпутался из плена ткани, поднял глаза и… замер. На экране телефона он увидел ЕЁ.

Сима смотрела прямо на него. Её огромные, синие, как два горных озера, глаза распахнулись ещё шире. Густые длинные ресницы дрогнули. Андрэ застыл с открытым ртом, забыв, где находится. Платье, в котором он только что был спелёнат, теперь свисало с его локтя, придавая ему вид одновременно комичный и трогательно-беспомощный.

На том конце провода повисла пауза. Сима, казалось, тоже потеряла дар речи, но быстро взяла себя в руки.

-Здравствуйте… – её голос, с лёгкой завораживающей хрипотцой, прозвучал мягко, как весенний ветерок.

-Очень приятно. Я о вас… ничего не слышала.

Андрэ сглотнул, пытаясь прогнать спазм в горле.

– Я… Андрэ, – выдавил он хрипло. – Очень… очень приятно. Я… это… платье… – он дёрнулся, показывая на тряпку в своей руке, – оно не моё.

Он дёрнулся сильнее, пытаясь избавиться от улики, но только ещё больше запутался в лямках.

Мурзалетта, наблюдавшая эту сцену, едва сдерживала рвущийся наружу смех. Она быстро перевела камеру на себя, но было поздно – искра проскочила и зажгла огонь.

Сима на экране смотрела на подругу круглыми, как блюдца, глазами, в которых читался шок, смешанный с диким восторгом.

– Слушай, Мурзик… – выдохнула она. – Я короче беру билет и сегодня же к тебе лечу!

– Что? – опешила Мурзалетта. – Прямо сегодня? Ты с ума сошла?

– Я абсолютно серьёзна! – отрезала Сима. – Познакомь меня с этим… с этим… – она замялась, подбирая слово, – с этим котом! Он похож на греческого бога! Который только что из мрамора вышел! И запутался в платье! Это судьба, Мурзик, чистая вода судьба!

Мурзалетта расхохоталась в голос, смахнув слезу:

– Сима, ты только не задерживайся, а то уведут! Тут вокруг такие очереди из желающих на него посмотреть выстроились!

Андрэ на заднем плане, наконец, выпутался из злополучного платья. Его морда была красной, как пион, и он с преувеличенным интересом принялся изучать ценники на ближайшей вешалке, всем своим видом показывая, что совершенно не слышит этого разговора, но довольную улыбку, которую он отчаянно пытался спрятать, скрыть было невозможно.

– Я позвоню, как только возьму билет! – выпалила Сима. – Всё, целую!

Связь прервалась. Мурзалетта убрала телефон в сумочку и, сияя, повернулась к Андрэ, который всё ещё делал вид, что его безумно интересует цена на какое-то невообразимое боа.

– Ну что, греческий бог, – промурлыкала она, – пошли штурмовать четвёртый этаж? А то твоя невеста прилетит, а ты даже не в форме.

Дальнейшее Андрэ запомнил, как страшный сон, который, однако, почему-то хотелось пересматривать снова и снова. Под весёлую, энергичную музыку его сознание фиксировало лишь отдельные кадры.

Вот Мурзалетта вылетает из примерочной в десятом по счёту платье, кружится перед зеркалом, а он, сидя на пуфике с видом нашкодившего щенка, держит ворох одежды и покорно кивает: «Да, идёт… следующее?».

Вот они в отделе духов. Мурзалетта, как заправский сомелье, нюхает ароматные полоски, а он, по совету продавца, нюхает зерна кофе, чтобы «сбросить» рецепторы, и чихает так, что дребезжат витрины.

Вот обувной отдел, где Мурзалетта примеряет туфли на каблуках такой высоты, что у Андрэ закладывает уши. Она крутится перед зеркалом, а он стоит, навьюченный тремя коробками и двумя сумками, и его взгляд постепенно становится стеклянным.

Финальным аккордом стала касса. Мурзалетта, счастливая и сияющая, оплатила гору покупок: платья всех цветов радуги, туфли, духи, новая сумочка, шарфик и ещё что-то, назначения чего Андрэ так и не понял. Он механически сгружал это всё в огромные фирменные пакеты, с трудом удерживая равновесие, когда пакеты начинали крениться то влево, то вправо.

И вот они вышли из торгового центра. Солнце клонилось к закату. Мурзалетта, как и подобает королеве, шествовала вперёд лёгкой, воздушной походкой. Через плечо у неё была перекинута лишь маленькая изящная сумочка. Андрэ плёлся следом. Он был увешан пакетами так, что напоминал новогоднюю ёлку, которую тащат на свалку после праздников. Его язык вывалился набок, глаза остекленели, а лапы подкашивались.

Вечерний коридор гостиницы встретил их тишиной и мягким светом бра. Андрэ, словно последний паладин, донёс пакеты до двери номера Мурзалетты и бережно, но с грохотом водрузил их на пол. Вытерев пот со лба, он с мольбой посмотрел на свою мучительницу.

– Напомни мне, Мурзалетта… – прохрипел он, пытаясь отдышаться. – В следующий раз… когда позовёшь меня на шопинг… я, пожалуй, вежливо откажусь. Я мечтаю о кровати. И о скуке. О божественной, сладкой, бесконечной, долгожданной скуке!

Мурзалетта, открывая дверь ключом, звонко рассмеялась. Смех её был лёгким и искренним.

– Ты был великолепен, Андрэ, – сказала она, входя в номер. – Настоящий герой шопинга. Завтра можешь спать до обеда. Обещаю, пальцем не трону.

Андрэ занёс пакеты внутрь, водрузил их на журнальный столик и, сделав шутливый театральный реверанс, от которого чуть не рухнул от усталости, произнёс:

– Рад был служить, ваше величество. Честь имею удалиться в свои покои… и тихо, мирно, со спокойной совестью умереть.

Он вышел в коридор и, пошатываясь, словно матрос после шторма, поплёлся к своему номеру. Зайдя внутрь, он с блаженным стоном скинул туфли и плашмя, не раздеваясь, рухнул на кровать, раскинув лапы в стороны. Уткнувшись носом в подушку, он простонал:

– Боги… женщины… шопинг… я выжил…

В это время в номере Мурзалетты царило совсем иное настроение. Сияющая, она разбирала покупки, любуясь собой в новом платье перед большим зеркалом. Потом, утомлённая, но счастливая, упала на кровать, схватила телефон и принялась набирать сообщение.

Текст лёг на экран, и его будто озвучил её тихий, счастливый голос, звучащий где-то за кадром: «Мой любимый кот! Сегодня был сумасшедший день! Я купила кучу всего! Платье, туфли, духи, сумку… Андрэ таскал мои пакеты и теперь, наверное, лежит пластом. А ещё я познакомила его с Симой по видео… Ты не представляешь, что там было! Он в платье запутался, а она влюбилась! Кажется, она летит ко мне! Жду, когда ты тоже сможешь приехать и увидеть меня во всей этой красоте. Люблю. Безумно. Твоя Мурочка».

Мурзалетта, укутанная в мягкое одеяло, смотрела в телефон, и улыбка не сходила с её губ. Леон сидел у догорающего костра, при свете планшета, и на его суровом, но таком родном лице тоже играла тёплая улыбка.

Они общались. Сообщения летели друг к другу, сменяясь с калейдоскопической быстротой. Смешные комментарии про злоключения Андрэ, нежные признания, шёпотом сказанные слова, планы на будущее, когда они наконец будут вместе, глупые шутки, понятные только им двоим.

«Ты даже не представляешь, как я хочу тебя увидеть, – написал Леон. – В новом платье. Без платья. Просто увидеть. Потерпи немного, моя хорошая. Скоро всё будет».

«Я терплю, – ответила Мурзалетта. – Я умею ждать. Главное, чтобы ты был. Ты и наш сигнал».

Они писали друг другу до глубокой ночи, пока у Мурзалетты глаза не начали слипаться, а у Леона на другом конце света – не погас последний уголёк в костре.

Последнее сообщение от Леона пришло, когда ночь уже вступила в свои права: «Спокойной ночи, моя королева шопинга. Спи сладко. Я тебя люблю».

Мурзалетта, борясь со сном, вывела дрожащими пальцами ответ: «И я тебя. До завтра, мой кот».

Настоящая любовь, как оказалось, выдерживает не только разлуку и испытания, но и пять часов шопинга в компании случайного знакомого. А если этот знакомый ещё и умудрился понравиться твоей лучшей подруге, запутавшись в платье – значит, день прошёл не зря, и судьба готовит новые, ещё более интересные сюрпризы.

## Глава 26

ПЕРРОННАЯ СИМФОНИЯ

Утро в гостиничном номере Мурзалетты было тёмным, тихим и до обидного коротким. Шторы плотно зашторены, одеяло сбилось в уютный кокон, а сама королева шопинга и по совместительству деловая кошечка видела десятый сон про Леона, шарлотку и что-то ещё приятное, когда реальность ворвалась в её жизнь настойчивой вибрацией телефона.

Телефон надрывался. Звонок, второй, третий. Мурзалетта зарылась мордочкой глубже в подушку, пытаясь спрятаться от этого кошмара, но аппарат был безжалостен. Пришлось сдаться.

Недовольная, даже не открывая глаз, она нашарила лапкой тумбочку, схватила телефон и поднесла к уху.

– Алло… – голос был хриплым, как у старого граммофона. – Кто там случился? Пожар? Потоп? Конец света? Если нет, я перезвоню через тридцать минут, когда наступит civilisation.

Но на экране загорелось видео, и с него, словно фейерверк в честь Дня независимости, сияло лицо Симы. Кошечка светилась так, будто уже выпила ведро кофе и пробежала марафон с препятствиями. Её глаза горели безумным, но абсолютно счастливым огнём.

– Мурзик! – затараторила Сима, едва дыша от восторга. – Я взяла билеты! Я лечу! То есть еду! Поездом! Я буду у тебя сегодня вечером! Встреть меня, пожалуйста!

Мурзалетта с нечеловеческим усилием приоткрыла один глаз. Сощурилась от яркого экрана, как вампир, выглянувший на солнце. Перевела взгляд на время в углу дисплея. Цифры подтвердили худшее -до будильника оставалось ещё полчаса.

-Симка… – простонала она, падая обратно на подушку. – Ты серьёзно? Мне до подъёма ещё тридцать… тридцать сладких, драгоценных, божественных минут сна…

Но Сима была неумолима, и Мурзалетта, вздохнув с обречённостью смертника, села в кровати, откинув одеяло. Волосы торчали в разные стороны, придавая ей сходство с одуванчиком, пережившим ураган. Однако, увидев сияющее лицо подруги, она невольно смягчилась.

– О Боги… -улыбнулась Мурзалетта сквозь сон. – - Кошечка моя… Твои глаза мне сказали всё за тебя. Держи себя в лапах, а то у тебя скоро искры из ушей полетят, и я лишусь причёски.

Сима залилась счастливым смехом, который звенел, как колокольчик.

– Не могу! Я всё решила! Я еду! – Сима на экране даже крутанулась, демонстрируя невероятную лёгкость бытия.

Мурзалетта смотрела на подругу, и на душе у неё разливалось тепло, несмотря на варварски ранний подъём. Вздохнув, она капитулировала:

– Ладно… встречу я тебя, конечно, встречу. Куда я денусь…

Она отключила звонок, положила телефон на грудь и уставилась в потолок. Тишина длилась ровно три секунды. Потом Мурзалетта села, с недовольным лицом спустила лапы с кровати и громко, чтоб слышали все гости отеля, произнесла:

– Тридцать минут сладкого сна… украли. Тридцать!

Она поплелась в ванную, но на пороге остановилась. Обернулась. Глаза её, несмотря на ранее утро, уже приобрели тот самый хитрый прищур, который не предвещал ничего хорошего для окружающих.

– Ну, Андрэ… – промурлыкала она себе под нос. – Ты мне должен. Ох как должен…

Умывшись и придя в более-менее божеский вид, Мурзалетта стояла перед зеркалом, заканчивая макияж. Телефон снова был в ходу, но теперь она сама была охотником. Пальцы быстро застучали по экрану, отправляя сообщение тому, кто был дороже всех бутиков мира.

Мурзалетта – Леону: «Леон, доброе утро! Представляешь, Сима ломанулась ко мне. Сегодня вечером приезжает. Я её встретить должна, но у меня работа с утра до ночи. Шеф зверь, не отпустит. Андрэ вчера после шопинга еле жив был. Что делать?»

Леон – Мурзалетте: «Слушай, а идея! Он же тебе должен после вчерашнего. Ты взяла его на шопинг, таскал пакеты, мучился. Самое время возвращать долг. Отправь его встретить Симуэллу. Два в одном: и твоя подруга не одна с вокзала поедет, и он отработает. А ты на работе спокойна».

Мурзалетта прочитала сообщение. Её глаза округлились, потом хитро сощурились, и на лице расцвела довольная улыбка.

– Это не просто план… – прошептала она, глядя на своё отражение. – Это гениально…

Она схватила телефон и радостно застучала ответ.

Мурзалетта -Леону: «Ты гений! Леон, я тебя обожаю! Целую!»

Чмокнув экран, она схватила сумочку и пулей вылетела из номера.

Коридор гостиницы встретил её тишиной и мягким ковром. Мурзалетта подлетела к двери номера Андрэ и принялась стучать. Громко. Настойчиво. Со знанием дела.

Тишина.

Она постучала снова, сильнее. Наконец за дверью послышался тяжёлый шаркающий шаг человека (или кота), которого подняли из могилы глубокого сна раньше срока.

Дверь приоткрылась. На пороге стоял Андрэ. Он был в одних спортивных штанах, лохматый, как дворовый пёс после драки, с красными глазами и отсутствующим взглядом. Щурился от света коридора, словно крот, которого вытащили на солнце.

– Мурзалетта? – просипел он с беспокойством в голосе. – Что случилось? Ты в порядке? Пожар? Война? Наводнение?

– В полном порядке! – бодро, с улыбкой, достойной ведущей утреннего шоу, ответила Мурзалетта. – Доброе утро, боец!

Она протянула ему небольшой листочек бумаги, на котором аккуратным почерком было выведено: «ВОКЗАЛ. ПОЕЗД №… ВАГОН 7. ВРЕМЯ: 19:45». И чуть ниже – номер телефона.

Андрэ тупо уставился на листок, пытаясь сфокусировать зрение и понять, что это – секретное задание, список покупок или приглашение на казнь.

– Мы… – начал он медленно, – едим куда-то? Срочный выезд?

– Нет, Андрэ, – Мурзалетта покачала головой, как строгий, но справедливый командир. – Едешь не мы, а ты. У меня к тебе просьба. Огромная. Встреть, пожалуйста, одну кошку. Она приезжает этим поездом. Вот номер вагона, вот время.

Андрэ захлопал глазами, пытаясь переварить информацию.

– Кошку? – переспросил он. – Какую кошку?

Мурзалетта загадочно улыбнулась.

– Узнаешь. Это подруга моя, Сима. Помнишь, вчера по видео… ну, когда ты в платье…

Андрэ резко покраснел. Даже сквозь утреннюю бледность проступил густой румянец, заливший щёки до самых ушей.

– Я работаю сегодня, – продолжала Мурзалетта, делая вид, что не замечает его смущения. – Начальник – зверь, ни в какую не отпускает. А она одна, с чемоданом, город чужой… Ты ж у нас герой. Поможешь?

Она ткнула пальцем в листок:

– Вот мой номер. Когда проснёшься окончательно, позвони, я всё детально объясню. Всё, я побежала!

Прежде чем Андрэ успел что-то возразить, она чмокнула его в щёку и быстрым шагом направилась к лифту, цокая каблучками по ковровой дорожке.

Андрэ остался стоять в дверях, держа листочек двумя лапами, как священную реликвию. Он посмотрел на цифры, потом в конец коридора, где скрылась Мурзалетта, потом снова на листочек. В голове царил полный туман.

Медленно, словно во сне, он закрыл дверь, дошёл до кровати и рухнул на неё лицом в подушку. Но листочек продолжал сжимать в лапе. Спустя секунду он поднёс его к глазам, перечитал, тяжело вздохнул… и заснул с этим листочком в руке, так и не выпустив его.

День Мурзалетты на работе пролетел как один миг, насыщенный событиями, документами и кофеином. Офис бурлил, как растревоженный улей. Мурзалетта сидела за столом, заваленным бумагами, перед ней стоял ноутбук и кружка с давно остывшим кофе.

В самый разгар рабочего ада в кабинет величественно вплыла Люсия. В руках она несла тарелку с ароматной шарлоткой, от которой исходил такой запах, что даже суровые отчёты на столе, казалось, зашевелились от удовольствия. Люсия поставила тарелку прямо перед Мурзалеттой и многозначительно подмигнула.

-Это тебе, – прошептала она с хитринкой. – Лично пекла. Чтоб силы были.

– Люсия, – Мурзалетта подняла уставшие глаза и улыбнулась, – ты моё спасение…

Но насладиться моментом в одиночестве не удалось. К столу тут же подтянулись коллеги. Лапы потянулись к шарлотке со всех сторон.

– О, вкуснятина! – воскликнул коллега,хватая кусок побольше.

– Люсия, ты чудо! – вторил другой..

Все нахваливали выпечку, а Люсия скромно улыбалась, но продолжала подмигивать Мурзалетте, будто у них был общий секрет, понятный только им двоим.

Внезапно телефон Мурзалетты завибрировал. Она взглянула на экран – «АНДРЭ». Быстро ответила, прикрыв трубку ладонью, чтобы коллеги не слышали.

– Андрэ! – зашептала она. – Проснулся? Слушай внимательно. Поезд в 19:45, седьмой вагон. Встретишь, проводишь… я потом скажу куда. И… будь там… ну, самим собой. Хорошо?

Из трубки донёсся взволнованный голос Андрэ, который явно хотел уточнить массу деталей.

– Всё, всё, потом, – отрезала Мурзалетта. – Я на работе. Не подведи!

Она отключилась и снова нырнула в бумажную пучину. Но на душе было тепло не только от шарлотки. Периодически телефон попискивал – - приходили сообщения от Леона. Короткие, тёплые, армейские. Про то, как прошёл день, про то, что он скучает, про то, что скоро они увидятся. Мурзалетта улыбалась каждому, но работа не ждала.

-–

Вечер опустился на город неожиданно, как и полагается вечеру. Вокзал встречал прибывающих россыпью огней, суетой и запахом дороги. Андрэ стоял у большого электронного табло, то и дело сверяясь с помятым за день листочком. Сердце почему-то колотилось, как у зайца, увидевшего охотника, хотя сам Андрэ не мог понять – с чего бы? Просто встреча, просто знакомая подруги, просто…

На табло загорелось: «ПОЕЗД … ПРИБЫТИЕ».

Андрэ поправил куртку, одёрнул рубашку, пригладил торчащую шерсть. Вздохнул. И направился к седьмому вагону.

Поезд медленно подполз к перрону, остановился, двери с шипением распахнулись. Пассажиры хлынули наружу – кто с детьми, кто с сумками, кто с усталым, но довольным лицом после долгой дороги. Андрэ вглядывался в толпу, выискивая ту, которую должен был встретить.

Двери седьмого вагона открылись. Сначала вышел проводник в форменной фуражке. А следом за ним появилась ОНА.

Сима выпорхнула из вагона, словно луч света в этом вечернем полумраке. На ней был лёгкий плащ, длинные белые волосы развевались на перронном ветру, делая её похожей на героиню старого кино. За ней, пыхтя и отдуваясь, вылез кот-носильщик, тащивший огромный чемодан, в котором, судя по размерам, помещалась как минимум половина её гардероба. Сима обернулась к нему, благодарно улыбнулась, что-то сказала. Кот поставил чемодан, она протянула ему купюру, тот довольно кивнул и исчез обратно в вагоне.

Сима осталась одна. Оглядела перрон, ища глазами подругу. Удивилась, что Мурзалетты не видно. Сделала шаг, другой…

И вдруг замерла.

Она увидела ЕГО.

Андрэ стоял в нескольких метрах. Как вкопанный. Смотрел на неё. Глаза распахнуты, в них читалось узнавание, восторг и лёгкий шок. Тот самый кот из видео. Тот, что запутался в платье и стал для неё греческим богом, сошедшим с мраморного пьедестала прямо в торговый центр.

Сима смотрела на него. Тот самый. Настоящий.

Шум вокзала – объявления, гул голосов, стук колёс где-то вдалеке – всё исчезло. Остались только они двое, ветер, играющий волосами Симы, и листочек в лапе Андрэ, который нервно трепыхался на ветру.

Сима сделала шаг к нему. Андрэ, будто очнувшись от гипноза, тоже шагнул навстречу.

– Это вы… Андрэ? – спросила Сима тихо, с той самой завораживающей хрипотцой в голосе, от которой у Андрэ подкосились колени.

-Я, -голос его сел окончательно. Пришлось прочищать горло. – Я. А вы… Сима… то есть Симуэлла… то есть…

Он окончательно запутался в словах и замолчал, чувствуя себя полным идиотом.

Сима улыбнулась мягко, сияюще, будто солнце выглянуло из-за туч.

– Мурзик сказала, что встретит… – произнесла она. – Но она не уточняла, что пришлёт вместо себя… вас.

Между ними повисла пауза. Но это была не неловкая пауза, когда не знаешь, куда деть глаза и руки. Это была пауза… наполненная. Воздух между ними, казалось, искрил и потрескивал, как перед грозой, но грозы не хотелось – хотелось стоять и смотреть.

Андрэ вдруг вспомнил, зачем он здесь. Сделал шаг вперёд, взял чемодан Симы одной лапой, а вторую – неловко, но галантно – протянул ей, предлагая опереться.

– Позвольте… – голос его наконец обрёл уверенность. – Ваш чемодан. И… проводить вас. Мурзалетта просила. Да и я… я сам… мне не сложно. Совсем. Я… рад. Очень рад, что вы приехали.

Сима смотрела на него, на его серьёзное лицо, на то, как он старается быть джентльменом, и внутри у неё всё таяло, как мороженое в жаркий день.

Она взяла его под руку – легко, доверчиво, словно знала его тысячу лет.

– Знаете, Андрэ… – сказала она, заглядывая ему в глаза. – Я, кажется, тоже очень рада. Пойдёмте?

Они пошли по перрону вдоль состава. Андрэ нёс чемодан, Сима шла рядом, держась за его руку. Со стороны – обычная встреча, старые добрые провинциальные романтические истории. Но если бы кто-то присмотрелся, он бы заметил, как они украдкой поглядывают друг на друга, как смущённо, но довольно улыбаются, как их шаги невольно синхронизируются.

Вдали, на фоне заходящего солнца, проплывали последние вагоны. А они шли, и вокруг них, казалось, сами собой зажигались тёплые огни, разгоняя вечерний сумрака.

Говорят, случайные встречи не случайны. А если ты сначала запутался в платье, а потом встретил ту, ради которой стоило в нём запутаться – это точно судьба. Главное – не бояться подставить руку с чемоданом. И надеяться, что в этом чемодане найдётся место для двоих.

## Глава 27

ПРИВЕТ ИЗ ЛЕСА

Ночной город провожал их россыпью огней, когда такси, мягко шурша шинами, выехало с привокзальной парковки. В салоне было тепло и уютно, за окном проплывали витрины, светофоры и редкие прохожие, кутающиеся в пальто. На заднем сиденье, рядом с массивным чемоданом, устроились Андрэ и Симуэлла. Андрэ, верный рыцарь чемоданов, поставил его между ног, словно боялся, что багаж сбежит. Сима откинулась на спинку сиденья и с любопытством разглядывала ночной пейзаж.

-Слушай, -Сима повернулась к Андрэ, на её губах играла лёгкая улыбка, – а город у вас ничего такой… Маленький, уютный. Я думала, будет хуже. Честно говоря, ожидала серости и тоски, а тут – смотри, даже огоньки горят, и люди улыбаются.

Андрэ пожал плечами, но в его глазах читалось тепло, которое появляется, когда говоришь о чём-то, что внезапно стало тебе дорого.

– Да вообще-то он не наш, – признался он. – Мы с Мурзалеттой тут в командировке. Представляешь, занесло нас в этот город по работе. А я вообще из Котера. Завтра вечером уже обратно.

Сима оживилась, подалась вперёд, и в полумраке салона её глаза блеснули неподдельным интересом.

– О, Котер! – воскликнула она. – Обожаю Котер! Эти разводные мосты, белые ночи, дожди, атмосфера… Там особая магия, ты замечал? Слушай, а ты надолго тут застрял? В смысле, в командировке?

Андрэ усмехнулся, вспоминая события последних дней.

– Дольше, чем планировал, если честно. Мурзалетта меня втянула в свою авантюру. Сначала потоп в отеле, потом шопинг… Ты даже не представляешь, что такое четыре часа шопинга с королевой. Я теперь знаю о платьях больше, чем любой модельер.

Сима звонко рассмеялась, запрокинув голову.

– Ой, представляю! Мурзик – это стихийное бедствие в юбке. Но знаешь, -Андрэ задумался, подбирая слова, – начинает даже нравиться этот город. Приятный такой. Спокойный. Без котерской суеты.

Сима хитро прищурилась, и в её голосе зазвучали лукавые нотки:

– Или дело не только в городе? Может, появилось что-то… или кто-то, из-за чего город кажется уютнее?

Андрэ смутился, дёрнул плечом и поспешно отвернулся к окну, сделав вид, что его невероятно заинтересовала витрина закрытого продуктового магазина. Сима расхохоталась, но настаивать не стала.

-Ладно, молчу-молчу! – она махнула лапкой. – Ой, смотри!

Она ткнула пальцем в окно, где горела неоновая вывеска: «Кофе и круассаны».

– Я ужасно хочу кофе! – выдохнула Сима мечтательно. – И круассан! Сладкий, с шоколадом, чтоб таял во рту! Обожаю путешествовать, потому что можно есть всё, что хочешь, и не думать о фигуре. Главное правило командировки!

Андрэ оживился, поддержав тему.

– А я вот пиццу люблю, – признался он. – Тонкую, итальянскую. Чтоб тесто хрустело, как листья осенью. А ты какую любишь?

Сима задумалась, наморщив носик:

– Маргариту. Классика, она вне времени. Томатный соус, моцарелла, базилик… Красота! А если кто-то кладёт на пиццу ананасы – это преступление против человечества и кулинарии.

Андрэ расхохотался так, что таксист вздрогнул и покосился в зеркало заднего вида.

– Согласен на все сто! – воскликнул Андрэ, отсмеявшись. – Ананасы на пицце – это даже не еда, это провокация! Личное оскорбление итальянского народа!

Они увлечённо спорили о том, должна ли пицца быть толстой или тонкой, можно ли есть роллы палочками, если никто не видит, и какой кофе лучше – капучино или латте. За окном мелькали огни, но они их не замечали. Водитель, пожилой таксист с усами, поглядывал на них в зеркало и довольно улыбался.

– Молодёжь… – пробормотал он себе под нос. – Ишь разговорились. Аж тепло на душе.

Машина плавно затормозила у входа в гостиницу. Андрэ и Сима удивлённо переглянулись.

– Ой… -Сима хлопнула ресницами. – А мы уже приехали?

Андрэ почесал затылок, оглядывая знакомый фасад:

– Быстро как-то… Я даже не заметил.

Коридор гостиницы встретил их тишиной и мягким светом бра. Андрэ нёс чемодан, стараясь не стучать колёсами по ковровой дорожке. Сима шла рядом, слегка волнуясь – встреча с подругой после разлуки всегда волнительна, даже если вы созванивались каждый день.

Они остановились у нужной двери.

-Ну… – Андрэ кивнул на дверь. – Пришли.

Сима поправила волосы, одёрнула плащ и посмотрела на него с благодарностью:

– Спасибо тебе огромное. Правда. За встречу, за чемодан, за компанию… Без тебя я бы тут заблудилась и, наверное, до сих пор стояла бы на перроне с этим монстром, – она кивнула на чемодан.

Андрэ смущённо улыбнулся, пряча глаза:

– Да не за что. Я… рад был. Правда. Приятно было познакомиться. Вживую, а не через экран.

Он поднял лапу и постучал в дверь. Секунда – и дверь распахнулась. На пороге стояла Мурзалетта. Глаза её горели, улыбка сияла на всё лицо, а лапы были раскрыты для объятий.

– Симка! – закричала она на весь коридор.

-Мурзик! – отозвалась Сима.

Они бросились друг к другу и сомкнулись в объятиях. Они кружились на месте, визжали, как маленькие кошечки, которым подарили долгожданную игрушку, прыгали и чуть не упали, запнувшись о чемодан. Андрэ стоял рядом, держа этот самый чемодан, и смущённо, но очень тепло улыбался, наблюдая за ураганом счастья, бушующим в двух шагах от него.

Мурзалетта сжимала подругу с такой силой, будто боялась, что та испарится.

– Боже, как я рада тебя видеть! – говорила она сквозь счастливые слёзы. – Ты не представляешь! В этом сером городе, среди этих серых будней, этих бесконечных отчётов и начальника-зверя – ты, моё солнышко, моё счастье персиковое!

Сима смеялась и пыталась вырваться:

– Задушишь! Задушишь же, Мурзик! Я приехала не для того, чтобы погибнуть в объятиях на первом же этапе!

Мурзалетта отпустила подругу, перевела дыхание и только тогда заметила Андрэ с чемоданом. Он стоял, терпеливо дожидаясь, когда на него обратят внимание.

– Андрэ! – всплеснула лапами Мурзалетта. – Ты ещё здесь? Заходи скорее! Чего стоишь как неродной?

Андрэ покачал головой, занёс чемодан в номер и аккуратно поставил его у кровати, рядом с тумбочкой.

– Не, я пойду, – сказал он, выпрямляясь. – Вы тут общайтесь, не буду мешать. Девчачьи посиделки – дело святое.

Он развернулся и направился к выходу, но в дверях его окликнули:

– Андрэ!

Он обернулся. Мурзалетта смотрела на него с такой теплотой, какой он раньше у неё не видел. Обычно она была или деловой, или шутливой, или командующей, но сейчас – сейчас это был взгляд друга.

– Спасибо тебе, – сказала она тихо, но искренне. – Правда. Ты настоящий друг. Я это ценю.

Андрэ, не ожидавший такой проникновенности, смутился ещё больше, но нашёл в себе силы сделать шутливый театральный реверанс. Получилось элегантно, несмотря на усталость – сказалась армейская выправка. Он скрылся за дверями лифта, а Мурзалетта ещё секунду смотрела ему вслед, после чего захлопнула дверь и с визгом повисла на шее у Симы.

Номер Мурзалетты превратился в уютное гнёздышко. Девчонки сидели на кровати, поджав под себя лапы, укутавшись в пледы. Вокруг царил творческий беспорядок – подушки валялись где попало, на тумбочке дымились чашки с чаем, а в углу сиротливо стоял разобранный чемодан Симы, из которого уже повытаскивали самое необходимое: пижаму, любимую подушку и пакетик с дорожными вкусняшками.

Сима отхлебнула чай и с наслаждением прикрыла глаза:

– Ну рассказывай! Как ты тут? Как работа? Как этот твой… Андрэ? – она сделала вид, что спрашивает между прочим. – Он, кстати, ничего такой… В смысле, помог, проводил, чемодан донёс. Вежливый.

Мурзалетта хитро прищурилась, как кошка, увидевшая сметану:

– Ой, Симка, не начинай! Я всё видела! Ты на него как смотрела, когда он чемодан тащил! У тебя глаз горел! И в такси вы там о чём-то щебетали…

Сима покраснела до корней волос и замахала лапами:

– Ничего я не смотрела! Я на город смотрела! На витрины! Ладно, проехали. Лучше про работу давай.

Мурзалетта закатила глаза, но тему сменила:

– Ой, работа – зверь просто! Документы, отчёты, беготня… Но знаешь, появилась тут одна… Люсия. Коллега. Представляешь, она мне шарлотку принесла! Сама пекла! И подмигивает всё время, будто у нас с ней секрет какой-то тайный. Я уже думаю – может, у неё нервный тик?

Сима хихикнула, прикрывая рот ладошкой:

– Может, у неё на тебя виды? А вдруг она в тебя влюбилась и теперь подкатывает через выпечку? Это же классика!

Мурзалетта фыркнула и запустила в подругу подушкой:

-С ума сошла? Люсия – душа-человек, просто добрая! У неё муж и трое котят! Она просто заботится о коллективе. А у тебя как? Что с тем… ну, из игры? С которым ты переписывалась?

Сима закатила глаза так сильно, что, казалось, они сейчас сделают полный оборот вокруг своей оси.

– Ой, не напоминай! – простонала она, падая на подушку. – Кот вроде приличный, с аватаркой красивой, в танчики рубится, стихи пишет… А на деле – сыночка-корзиночка! Представляешь, он мне вчера пишет: «Мам, положи денег на телефон, я проигрался в танки. Очень надо, срочно, я потом отдам».

Мурзалетта выпучила глаза:

– Чего?!

– А вот то! – Сима села и начала жестикулировать, изображая сцену. -Я ему: «Ты вообще кто? Я тебе не мама!» А он: «Я твой любимый, забыла? Ну положи, мам, я же для тебя стараюсь, в танчиках за нас двоих воюю». Я чуть чаем не подавилась! Представляешь, какой наглый?

Обе зашлись смехом, хватаясь за животы и падая друг на друга. Мурзалетта вытирала слёзы, которые градом катились из глаз:

– Соплежуй, короче! Самый натуральный соплежуй!

-Соплежуй и есть! – вторила Сима, отсмеявшись. – Ладно, чёрт с ним, с этим танкистом. Пусть воюет дальше, но без моих денег. А ты расскажи про Леона. Давай, колись! Я же вижу, как у тебя глаза горят, когда ты о нём говоришь. У тебя аж шёрстка дыбом встаёт от счастья.

Мурзалетта изменилась в лице. Стала мягкой, мечтательной, какой Сима её давно не видела. Она подтянула колени к груди, обняла их и уставилась куда-то в стену, но видела явно не обои.

– Ой, Симка… – выдохнула она с чувством. – Это что-то невероятное. Он такой… настоящий. Не то что эти все, которые только на свиданиях красавчики, а в жизни – пустота. Леон за меня -в огонь и в воду. Каждый день пишет, поддерживает, даже если у него самого там, в лесу, дел по горло. Я без него уже не могу. Совсем.

Сима слушала, подперев щёку ладонью, и смотрела на подругу с умилением:

– Мурзик… я так за тебя рада! Правда. Знаешь, что может быть прекраснее настоящего кота? Который и в огонь, и в воду, и за тобой хоть на край света, и цветы шлёт, и поддерживает?

Мурзалетта улыбнулась:

– Наверное, только два таких кота.

Они обе мечтательно замолчали. Тишина длилась ровно три секунды, а потом они синхронно прыснули.

– Два – это уже перебор! – заявила Сима. – Один нормальный, а второй запасной, на случай, если первый сломается или потеряется!

– Ага, – подхватила Мурзалетта. – И чтоб запасной ,цветы носил и пиццу !

– И шарлотку, как твоя Люсия! – добавила Сима, и они снова залились смехом.

Время летело незаметно. За окном давно наступила глубокая ночь, но девчонки и не думали спать. Они болтали обо всём на свете, перескакивая с темы на тему, как кузнечики по полю. И вдруг – стук в дверь.

Обе замерли. Переглянулись.

– Ты кого-то ждёшь? – шёпотом спросила Сима.

– Нет… – так же шёпотом ответила Мурзалетта. -Вроде никого…

Они спрыгнули с кровати и на цыпочках, крадучись, подобрались к двери. Мурзалетта осторожно приоткрыла – и замерла.

На пороге стояли два курьера. Один держал в лапах два огромных шикарных букета цветов – розы, хризантемы, какие-то нежные полевые цветы, от которых исходил такой аромат, что кружилась голова. Второй курьер был нагружен большими пакетами, из которых аппетитно пахло роллами, пиццей и ещё чем-то невероятно вкусным.

Сима выдохнула:

– Ничего себе приём! Это что, так всех гостей встречают?

Она мгновенно взяла ситуацию в свои лапы – сказалась привычка организовывать и командовать.

– Так! – скомандовала Сима с улыбкой, но тоном, не терпящим возражений. – Вы, товарищ с едой, проходите, ставьте вот сюда, на столик у дивана. Аккуратно, не рассыпьте, а то будете переупаковывать! А вы, – она повернулась к курьеру с цветами, – будьте любезны, просветите нас, от кого такое счастье? Чьи это цветы? Кто наш тайный поклонник?

Курьер с цветами, молодой кот в форменной кепке, протянул маленькую записку, перевязанную ленточкой:

– Записка прилагается. Там всё написано.

Сима схватила записку, развернула её дрожащими от любопытства лапами и начала читать вслух, с выражением, словно выступала на сцене:

«Сегодня у тебя хороший день, пусть он станет ещё лучше и красочней. Мурзик мой, это вам с Симкой привет из Леса. С любовью, Леон».

Повисла пауза. Сима подняла глаза на Мурзалетту. У Симы на глазах выступили слёзы – слёзы умиления и восторга.

– Мурзик… -прошептала она. – Это… это невероятно… Твой Леон – гений! Как он узнал? Как он догадался?

Мурзалетта подбежала, выхватила записку, перечитала её, прижала к груди и закрыла глаза:

– Мой кот…-прошептала она. – Мой любимый кот…

Она поцеловала записку, приложила к сердцу, чувствуя, как оно колотится от счастья. Потом схватила телефон и быстро написала:

– Леон! Спасибо! Спасибо тебе огромное за цветы! Это так неожиданно, так красиво, так… И за еду спасибо!

Леона удивлённо ответил:

– За еду? Мурзик, цветы – это я. А еда… это не я. Думай, моя хорошая, думай.

Мурзалетта замерла. Перевела взгляд на Симу. Сима смотрела на неё круглыми глазами. Обе одновременно поняли.

– Это не Леон…

Андрэ… – выдохнула Сима в ответ.

Мурзалетта хотела тут же набрать Андрэ, но Сима мягко забрала у неё телефон.

-Дай-ка сюда, – сказала она. -Я сама.

Она набрала номер, который Мурзалетта продиктовала шёпотом. Несколько гудков… Сердце колотилось где-то в горле. И на том конце ответили.

– Андрэ? – голос Симы звучал мягко, с лёгкой хрипотцой. – Это Сима… Привет ещё раз… Спасибо тебе. Правда. Ты как угадал? Мы же только говорили про пиццу и кофе, и вот… ты как будто подслушал!

В трубке послышался смех Андрэ – тёплый, чуть смущённый.

– Ну… ты была голодная, – ответил он. – Я решил, что это хорошее решение. Чтобы вечер не испортить голодным обмороком. Нельзя же знакомиться с городом на пустой желудок.

Сима улыбнулась, чувствуя, как щёки заливает румянец. Мурзалетта стояла рядом и строила уморительные гримасы, показывая: «Ну что он там? Что говорит? Рассказывай давай!»

– Ты очень внимательный, -тихо сказала Сима. – - Это… редкость сейчас. Огромная редкость.

В трубке повисла пауза. Потом Андрэ заговорил снова, и в его голосе появились нотки, которых Сима раньше не слышала – неуверенность, смешанная с надеждой:

-Слушай, Сима… Я понимаю, что уже поздно, и вы там с подругой наговориться не можете… Но может быть… часа через два… Ну, когда вы наговоритесь вдоволь… Ты не хотела бы выйти погулять? Просто пройдёмся по ночному городу. Он тут тихий, красивый, фонари горят… Я хочу тебя увидеть. Ещё раз.

Сима замерла. Её глаза стали огромными, как два блюдца. Мурзалетта, увидев это выражение, прижала лапы к груди и беззвучно захлопала в ладоши, подпрыгивая на месте.

– Я… – выдохнула Сима. – Я хочу. Часа через два – хорошо. Я позвоню, как буду готова. Спасибо… за приглашение.

– Договорились, -голос Андрэ явно улыбался. – Спокойной ночи… пока.

-Пока…

Она отключилась и уставилась на Мурзалетту круглыми, как у совы, глазами.

Мурзалетта взорвалась шёпотом, подбежав вплотную:

– Чего он сказал? Чего? Я всё по твоей морде прочитала, но давай детали! Подробности! Что он там мямлил?

Сима медленно расплылась в улыбке, которая осветила всю комнату:

-Он… он хочет меня увидеть. Ещё раз. Через два часа. Гулять позвал. По ночному городу.

Мурзалетта взвизгнула и стиснула подругу в объятиях:

– Я знала! Я всё знала! Симка, это судьба! Ещё какая судьба! Ты видела, как он на тебя на вокзале смотрел? У него там, – она ткнула пальцем в сторону груди, – всё ёкнуло и зазвенело! И у тебя тоже! Я же вижу, я же кошка опытная!

Сима смущённо отмахнулась:

– Мурзик, не накручивай… Мало ли, просто прогулка…

-А я накручу! – Мурзалетта была неумолима. – Потому что ты достойна счастья! А он, – она кивнула на дверь, за которой скрылся Андрэ, – он хороший кот. Проверено лично мной, его главной мучительницей и истязательницей шопингом. Иди. Гуляй. Влюбляйся. А я пока поем за вас двоих! Вон сколько еды! Леоновы цветы, Андрэева пицца… Красота!

Сима рассмеялась и обняла подругу в ответ, чувствуя, как внутри разливается тепло и предвкушение чего-то очень важного.

Номер Мурзалетты наполнился ароматами пиццы и роллов. На столике у дивана красовались коробки с едой, чашки с чаем и два огромных букета, которые затмевали своим великолепием всё вокруг. Мурзалетта сидела в обнимку с одним из букетов, довольно жуя ролл и щурясь от удовольствия.

Сима стояла перед зеркалом. Она крутилась, примеряя то одно, то другое, поправляла волосы, хмурилась, снова распускала их, придирчиво рассматривала себя со всех сторон. На её лице играли лёгкое волнение и счастливая, чуть застенчивая улыбка.

– Ну как? -спросила она, поворачиваясь к Мурзалетте. – Это платье не слишком? Может, что-то попроще?

-Ты прекрасна в любом, -с набитым ртом ответила Мурзалетта. – Иди уже, а то он там, наверное, с ума сходит, на часы смотрит.

За окном сиял ночной город -тихий, загадочный, полный обещаний. А где-то там, внизу, у входа в гостиницу, уже стоял Андрэ. Он поглядывал на часы, нервно поправлял воротник рубашки и в сотый раз приглаживал шерсть. Сердце его колотилось, как у молодого кота, впервые пригласившего кошечку на свидание.

Иногда для счастья нужно совсем немного: подруга, которая тебя понимает и готова слушать всю ночь, кот, который шлёт пиццу в самый нужный момент, и ночной город, готовый принять двоих, чтобы подарить им новую историю. А цветы от любимого – это просто вишенка на торте. Или ролл в соевом соусе. Или круассан с шоколадом. Кому как нравится. Главное – не бояться сделать шаг навстречу. Даже если этот шаг ведёт в ночь, полную огней и обещаний.

## Глава 28

НОЧНЫЕ ОГОНЬКИ

Лифт бесшумно скользнул вниз, и Симуэлла смотрела на своё отражение в зеркальных дверях, поправляя волосы в сотый раз. Сердце колотилось где-то в горле, а ладони предательски потели, хотя на улице было прохладно. «Соберись, – приказала она себе. – Это просто прогулка. Просто ночной город. Просто…»

Двери разъехались, и она вышла в холл.

Андрэ стоял у выхода, прислонившись плечом к стене. Он пытался изображать невозмутимость, но при виде Симы у него перехватило дыхание. Она словно плыла по полу – лёгкое платье, распущенные белые волосы, сияющие глаза. Не кошка – видение.

Андрэ забыл, как дышать. Сердце в груди сделало кульбит, потом пропустило удар, потом заколотилось как бешеное, словно пыталось наверстать упущенное. Он чувствовал, как на лбу выступает предательская испарина, а по телу пробегает жар – то ли от волнения, то ли от духоты в холле, то ли от того, что эта невероятная кошечка приближалась к нему с улыбкой, от которой у него подкашивались колени.

«Мурзалетта красивая, да, – пронеслось в голове. – Но это… это совсем другое. Это масштаб вселенной».

Сима заметила его. Её лицо озарилось тёплой, чуть смущённой улыбкой. Она подбежала, легко коснулась его локтя и взяла под руку, словно они знали друг друга тысячу лет.

– Ну что, замёрз тут без меня? – спросила она с лёгким смешком. – Долго ждёшь?

Андрэ сглотнул, прочистил горло, но голос всё равно предательски хрипел:

– Я? Да нет… Только спустился. Ты… ты прекрасно выглядишь. То есть… ты всегда… – он понял, что несёт чушь, и замолчал, чувствуя, как краснеет.

Сима смотрела на него сияющими глазами, и в этом взгляде было столько тепла, что Андрэ показалось – сейчас растает прямо тут, на ковровой дорожке.

– Пойдём? – предложила она.

– Пойдём, – выдохнул он.

Они вышли в ночной город.

Город спал. Тихо, умиротворённо, изредка всхрапывая проезжающими машинами. Фонари отражались в лужах после недавнего дождя, создавая на асфальте причудливые узоры из света и тени. Андрэ и Сима шли под руку, не спеша, наслаждаясь тишиной и друг другом. Их шаги гулко раздавались в пустынных улицах, но этот звук не нарушал гармонии – наоборот, вплетался в неё.

– Слушай, а тут правда красиво ночью, – Сима крутила головой по сторонам, впитывая каждый огонёк, каждую тень. – Спокойно так. У нас в городе вечно всё гудит, машины, люди, сигналы… А тут – сказка. Как будто город специально для нас выключил шум.

– Ага… сказка, – Андрэ смотрел не на город, а на неё. Он не мог отвести взгляд, словно боялся, что если моргнёт, видение исчезнет.

Сима заметила его взгляд и смущённо улыбнулась:

– Ты чего на меня так смотришь? Идти надо, а не глазами хлопать. А то в фонарь врежешься.

Андрэ спохватился:

– Да я… просто… Смотрю, радуешься. Приятно же, когда человеку нравится. Город имею в виду.

– Ага, конечно, – Сима хитро прищурилась, но комментировать не стала.

Они прошли мимо круглосуточного ларька с мороженым. Сима остановилась как вкопанная, уставившись на витрину с таким выражением лица, будто увидела там не рожки и стаканчики, а драгоценности короны.

– О! – выдохнула она. – Мороженое! Ночью! Андрэ, это знак!

Андрэ рассмеялся – легко, искренне:

– Какой знак? Что у тебя диабет будет? Или что завтра на весы боязно вставать?

Сима толкнула его плечом, но не обиженно, а игриво:

– Знак, что нужно брать от жизни всё! Не откладывать на завтра то, что можно съесть сегодня! Два шарика! Фисташковое и… ну, что там у них есть самое вредное, давай!

Они взяли мороженое. Стояли посреди пустынного тротуара, облизывали рожки, косились друг на друга и прятали улыбки. Сима увлеклась и измазалась в шоколаде – прямо на носу красовалась коричневая точка. Андрэ показал пальцем на свой нос, намекая:

– У тебя тут… ну… художество.

Сима попыталась стереть, но промахнулась и размазала ещё больше:

– Где? Тут?

– Не там, – Андрэ не выдержал. Он аккуратно, стараясь не спугнуть, протянул лапу и стёр шоколад с её носа. – Вот тут. Всё, чисто. Можно есть дальше.

Сима замерла на секунду. Их взгляды встретились. Воздух между ними будто нагрелся, заискрил, стал плотным, как кисель.

– Спасибо… – прошептала она.

Они стояли так, наверное, целую вечность. Или всего секунду. Время в такие моменты теряет смысл.

Ночное бистро нашлось случайно

-маленькое, уютное, с тёплым жёлтым светом в окнах. Они зашли погреться, заказали кофе и устроились за столиком у окна. За стеклом проплывали редкие машины, изредка проходили запоздалые прохожие, кутающиеся в куртки. А внутри было тепло, пахло корицей и кофе, и хотелось говорить бесконечно.

Сима грела ладони о чашку и смотрела куда-то в прошлое:

-Знаешь, я когда маленькой была, обожала убегать из дома ночью. – Она улыбнулась воспоминаниям. – Меня потом ругали, конечно, мама с папой с ума сходили, но я всё равно убегала. Звёзды считала. Думала, что если насчитаю тысячу, загадаю желание, и оно обязательно сбудется.

Андрэ слушал, подавшись вперёд, боясь пропустить слово:

– И насчитала?

– Нет,– Сима рассмеялась. – Засыпала на пятидесятой. Прямо во дворе, на лавочке. Меня потом участковый домой приносил. Представляешь позорище? Вся в мыле, звёздочёт недоученный.

Андрэ фыркнул в чашку:

– Класс. А я думал, я один такой хулиган был.

– А ты? – Сима подалась вперёд. – Каким был в детстве? Колись.

Андрэ задумался, улыбнулся воспоминаниям:

– Я? Хулиганом был, каких поискать. Лазил по стройкам, дрался с мальчишками из соседнего двора, стёкла бил случайно. Мама говорила: «Из тебя или бандит вырастет, или герой». Среднего не дано.

Сима хитро прищурилась:

-Ну, бандитом ты вроде не стал… – Она оглядела его с ног до головы. – Форма не военная, выправка, чемодан таскаешь, мороженым угощаешь. Значит, герой?

Андрэ смутился, уставился в чашку:

-Ну… не знаю. Стараюсь. Не подводить тех, кто рядом.

-Это и есть геройство, – тихо сказала Сима.

А ты кем мечтал стать? Ну, кроме бандита?

– Военным, – признался Андрэ. -Всегда. Сколько себя помню – хотел защищать. Сначала двор, потом дом, потом… ну, Родину, наверное. Пафосно звучит, да?

– Нет, – Сима покачала головой. – Не пафосно. Честно. Это редкость сейчас – знать, чего хочешь, с детства. А я вот хотела путешественницей стать. Объехать весь мир. Ну, или хотя бы полстраны. Мечтала, что буду сидеть в поезде, смотреть в окно и записывать впечатления в блокнотик. Романтика.

– И как? -Андрэ улыбнулся. – Путешествуешь?

Сима посмотрела на него поверх чашки, и в её глазах заплясали смешинки:

– Ну… В гости к Мурзике выбралась. Это считается?

– Считается, – серьёзно кивнул Андрэ. – Это начало. Первая точка на карте.

Они смотрели друг на друга и улыбались. И кофе был вкусным, и бистро уютным, и ночь за окном – бесконечной.

– Значит, мечты сбываются, -тихо сказал Андрэ. – Вот ты и путешествуешь.

– Ага… – Сима не отвела взгляда. – Путешествую.

Повисла тёплая, уютная пауза. Такая, когда не нужно слов, когда и так всё понятно. Просто сидеть и смотреть в глаза напротив – и чувствовать, как внутри что-то щёлкает, встаёт на свои места.

Обратная дорога пролетела незаметно. Они снова шли под руку, но теперь ближе, теснее, словно боялись потеряться даже в этом маленьком, безопасном городе. Небо на востоке начало светлеть – рассвет крался неслышно, подкрашивая горизонт розовым.

Сима зевнула, прикрывая рот ладошкой:

– Ой, прости… Ночь даёт о себе знать.

Андрэ посмотрел на неё с заботой:

– Устала? Проводить тебя?

– Если честно, глаза уже слипаются, – призналась Сима. – Но вечер был… спасибо тебе. Правда. Я давно так не гуляла. И не болтала. И не ела мороженое ночью.

-Значит, будем считать, что ночь удалась, – улыбнулся Андрэ.

Они подошли к гостинице. Остановились у входа. Тишина была такой плотной, что казалось – её можно потрогать. Где-то вдалеке просыпались первые птицы, пробовали голоса.

Сима повернулась к нему, протянула лапу:

– Спасибо за вечер, Андрэ. Мне было очень… очень хорошо. Честно.

Андрэ пожал её лапу – и не отпустил. Просто держал, чувствуя тепло её пальцев.

– Мне тоже, – сказал он тихо. – Я… я правда рад, что ты приехала. Что мы встретились. Не по видео, а вот так.

Сима смотрела на него. На его серьёзное лицо, на чуть взъерошенные волосы, на глаза, в которых читалось столько всего, что словами не передать. И вдруг, не думая, не планируя, подалась вперёд и легко, невесомо поцеловала его в щёку.

Всего секунда. Миг. Касание губ к шёрстке.

У Андрэ перехватило дыхание. Сердце остановилось, потом пропустило удар, потом забилось где-то в горле.

Сима отстранилась, улыбнулась:

– До встречи, Андрэ.

И скрылась за дверями гостиницы, прежде чем он успел сказать хоть слово.

Андрэ остался стоять на месте как вкопанный. Он медленно поднял лапу, коснулся щеки в том месте, где только что был поцелуй. Щека горела. Всё лицо горело. Он чувствовал, как краска заливает морду до самых ушей, до кончиков, до корней волос.

– Ох… – выдохнул он в пустоту. – Ё…

Он стоял так минуты две. Может, три. Может, целую вечность. Глупо улыбался, поглаживал щёку, снова трогал, снова улыбался. Потом словно очнулся, сделал шаг ко входу, остановился, вернулся, снова потрогал щёку – и только потом окончательно зашёл в гостиницу, чувствуя себя самым счастливым и самым глупым котом на всём белом свете.

А в номере Мурзалетты не спали. Мурзалетта сидела на кровати, обложившись подушками, и жевала печенье, не в силах сомкнуть глаз. Она ждала. Переживала. Придумывала тысячу сценариев, чем закончилась прогулка.

Когда Сима тихонько зашла, Мурзалетта выпрямилась, как струна:

-Ну? -выпалила она шёпотом, но таким громким, что разбудила, наверное, соседей этажом ниже. – Ну? Рассказывай давай! Я тут вся извелась! Где были? Что делали? Почему так долго? Только честно и подробно!

Сима рухнула на кровать, уткнулась лицом в подушку, но Мурзалетта даже сквозь подушку видела – она улыбается. Улыбается так, что скулы сводит.

– Мурзик… -прошептала Сима в подушку.

Мурзалетта принялась трясти её за плечи:

– Не «Мурзик», а колись! Не томи! Я сейчас лопну от любопытства!

Сима перевернулась на спину, уставилась в потолок и заговорила мечтательно, словно вспоминала сон:

– Мы гуляли… Мороженое ели… Потом в бистро зашли, кофе пили, болтали… Обо всём на свете. О детстве, о мечтах, о том, кем хотели стать…

Мурзалетта прищурилась, как сыщик на допросе:

– И? Это всё? Два часа болтовни о детстве?

Сима выдержала паузу. Художественную. Потом тихо, почти неслышно сказала:

– Я его поцеловала.

Мурзалетта подпрыгнула на кровати так, что печенье разлетелось по всей комнате:

-ЧЕГО?! – заорала она, но тут же прикрыла рот ладонями, вспомнив о позднем времени. – Куда? Когда? Как? Почему я это не видела?!

Сима рассмеялась, глядя на подругу:

– В щёку. Когда прощались. Он такой растерянный стал… Милый до ужаса. Стоял и трогал щёку, как будто я ему не поцелуй, а пощёчину залепила.

Мурзалетта захлопала в ладоши, потом схватила подушку и прижала к груди:

– Девочка моя! Я тобой горжусь! А он? Он что? Ну-ка подробности!

– Я говорю – стоял и трогал щёку. Я в лифт зашла, а он всё стоял. Минуты две, наверное. Представляешь?

Мурзалетта завалилась на подушки, довольно хохоча:

– Представляю! О, боги, как я это представляю! Стоит наш бравый вояка, суровый защитник Родины, щупает щёку и не понимает – это было счастье или инфаркт. У него там, наверное, все системы отказали!

Обе зашлись смехом, уткнувшись в подушки, чтобы не разбудить гостиницу.

Отсмеявшись, Сима посмотрела на подругу и тихо сказала:

Он сегодня в Китер уезжает…

Мурзалетта перестала смеяться. Посерьёзнела.

– И что? – спросила она. – Это же не навсегда. Вы теперь на связи. Телефоны есть, мессенджеры есть, поезда есть, самолёты есть. А если что – я его знаю. Он мужик надёжный. Проверено шопингом и потопом. Не то что твой танкист-попрошайка.

Сима вздохнула, но счастливо:

– Знаешь, Мурзик… Кажется, этот вечер стоил всей поездки. Даже если больше ничего не будет – этот вечер у меня никто не отнимет. Он навсегда со мной. Вот здесь, – она прижала лапу к груди.

Мурзалетта обняла её, притянула к себе:

– Будет, глупая. Обязательно будет. Я же вижу, как вы друг на друга смотрите. Там уже всё написано. Без слов, печатными буквами, с восклицательными знаками. Любофф фсе возрасты покорны, как говорил классик.

-Ты уверена? – Сима подняла на неё глаза.

– Я кошка опытная, – важно заявила Мурзалетта. – Я в любовных делах, как рыба в воде. То есть как кошка в сметане. Короче, чуйка у меня на это дело. Всё будет хорошо. А теперь давай спать, а то завтра… то есть уже сегодня… мы будем как зомби.

За окном занимался рассвет. Небо наливалось розовым, обещая новый день, новое утро, новую жизнь. Две подруги лежали на кровати, уставшие, но счастливые, и смотрели, как свет медленно заливает комнату.

– Мурзик? – позвала Сима.

– М?

– Спасибо, что ты есть.

– И ты спасибо, что приехала, – Мурзалетта чмокнула её в макушку. – Спи.

В другом конце коридора, в своём номере, Андрэ сидел на кровати. Он даже не разделся. Просто сидел, смотрел в стену и трогал щёку. На лице его застыла глупая, счастливая, совершенно не соответствующая суровому военному образу улыбка.