# Турчанка

Евгений Школдин

После войны солдат возвращается домой – с опустевшей душой и памятью, от которой не спрятаться. Но дорога приводит его к встрече, которая меняет не только его судьбу, но и судьбу женщины, пришедшей из чужого мира – с другим языком, верой и болью.

Ей предстоит научиться жить там, где её не ждут, где каждый взгляд напоминает: она чужая. А ему – понять, что спасение не всегда означает победу, и что человечность бывает сильнее войны.

«Турчанка» – проникновенный рассказ о памяти и выборе, о цене жизни, о том, как любовь и сострадание могут пройти через время и остаться в поколениях.

Солдат Дмитрий Васильевич Белов возвращался домой после Русско-турецкой войны – худой, осунувшийся, с глазами, в которых ещё тлели чужие пожары. Шинель впитала гарь, пот и порох. На ремне болталась фляга – наполовину пустая, как и он сам: будто половину души оставил там, за горами, дымом и криками.

В сапогах скрипел песок всех дорог, по которым он прошёл.

Семидесятые годы девятнадцатого века – время, когда империи делили земли, а простые люди делили между собой только хлеб, беду и молитву.

Он шёл не один: рядом брёл сослуживец Фрол – широкоплечий, вечно хмурый, с лицом, будто вырубленным из дерева. Они тянулись вдоль дороги, где скрипели колёса обозов и тянуло конским потом. Иногда навстречу попадались телеги с мешками зерна – и Дмитрий ловил тёплый мучной запах так, словно это был запах самой жизни.

На развилке Фрол остановился, поправил ремень и выдохнул:

– Ну что, Белый… Дом-то тебя ждёт.

Дмитрий усмехнулся одними губами.

– Ждёт… – голос вышел сухим. – Только я не знаю, кто там ждёт… и ждёт ли вообще.

Фрол посмотрел внимательно – без насмешки.

– Главное, что живой. А остальное… бог даст.

Они обнялись по-солдатски – коротко, крепко. Фрол ушёл своей дорогой, не оглядываясь.

Дмитрий остался один.

Дорога

Дорога тянулась вперёд, как нитка – бесконечная, горячая. Днём пыль забивалась в горло, ночью холод лез под шинель. Дмитрий грыз сухарь, запивал водой, иногда менял на привале табак на кружку похлёбки. Спал на земле, подложив под голову скатку.

Иногда он просыпался резко, будто кто-то толкнул. Рука шарила рядом – искала ружьё. Пальцы натыкались на камни и траву. И только тогда доходило: вокруг тишина. Настоящая.

Он поднимался и шёл дальше.

Под вечер Дмитрий добрался до небольшого турецкого городка.

Низкие глиняные дома стояли, будто прижавшись к земле. Узкие улицы дышали дымом, кислым молоком и бедностью. Люди смотрели настороженно: солдат врага – пусть и уставший – всё равно солдат.

У колодца Дмитрий поднял ладонь:

– Воды… – попросил по-русски и показал жестом.

Женщина с руками, сухими, как кора, молча подала кувшин, не поднимая глаз. Перед тем как протянуть, бросила себе под нос:

– Su…

Вода была тёплой, с привкусом глины. Дмитрий пил так жадно, словно это было не питьё – отпущение.

Пока он пил, рядом остановился худой мужчина в потёртом кафтане. Лицо – как высохшая земля: морщины, пыль, усталость.

– Ты русский? – спросил он с сильным акцентом. – Rus musun?

Дмитрий кивнул.

– Русский.

– Солдат? Asker?

– Солдат.

Мужчина помолчал. Словно взвешивал: стоит ли.

– Пойдём. У меня дом. Gel… ev var.

Дмитрий насторожился.

– Зачем?

– Ты голодный. Мы тоже. Но… разговор. Konuşmak.

Война научила Дмитрия не доверять. Но война же научила и другому: чужая беда – не враг.

Он пошёл.

Дом

Дом был бедный, почти пустой. В углу лежали циновки. У очага стоял чёрный котёл: в нём кипела вода с чем-то серым, похожим на кожуру. Внутри пахло дымом, сыростью – и тем, что не назовёшь словом: так пахнет голод.

У стены стояли дети.