Dante OUR
Кто я?..

Глава 1. Вопросы без ответов

Вопросы без ответов

Кто я? Я задаю себе этот вопрос сколько себя помню. Кто я? Для чего появился на свет? Очень много вопросов, на которые у меня до сих пор нет ответов.

Первое моё воспоминание: конец 2002 года. Я нахожусь в Доме Гильдейского Потомства – Чанё-вон. Мне пять лет. Я повздорил с мальчишкой моего возраста, уже не вспомню из-за чего. Помню только, что он назвал меня отщепенцем. Слово повисло в воздухе, оно начало чем-то колоть мне по нутру, прежде чем я успел его осмыслить. А потом моя рука сама сжалась в кулак и рванулась вперёд. Удар пришёлся точно в нос. Хруст. И сразу же – кровь. Алая, тёплая, она залила всё его лицо, закапала на чистый кафельный пол.

Тут же сбежались воспитатели. Их голоса слились в тревожный гул: охи, ахи, тяжёлые вздохи. Руки тянулись к тому мальчишке, вытирали кровь, прижимали тампоны к носу, успокаивали. Ни один взгляд не упал на меня с вопросом. Ни один. Абсолютно все они принялись жалеть его, а меня – ругать. Слова сыпались на меня, как холодный дождь, заставляя съёживаться:

– Как ты мог?

– Дикарь!

– Немедленно извинись!

«За что?» – промелькнуло у меня в голове. Я ведь защищал свою честь. Я был оскорблён, и обидчик получил по заслугам. Это казалось мне логичным. Но их лица, искажённые непониманием и осуждением, говорили об обратном. Их интересовал только разбитый нос того сопляка. Моя причина, моя обида – это было никому не нужно. Я был для них пустым местом.

Родителей вызвали на Совет. Я знал, что это такое – специальное собрание за закрытыми дверями, где решали судьбу провинившихся. Я ждал в пустом коридоре, прислонившись лбом к холодной стене напротив двери. За мной пришла только мама – Ан Сона. Отец, Ан Санхёль, не пришёл. Сквозь приоткрытую дверь доносились обрывки фраз, строгий, методичный голос заведующей. Голос моей матери звучал тихо, почти беззвучно. Её отчитывали, будто это она врезала тому выродку.

Когда она вышла, её лицо было бледным от усталости. Она молча взяла меня за руку. Её пальцы были холодными. Мы молча пошли домой, и это молчание давило на меня сильнее любых криков. Лишь на полпути она сказала, глядя прямо перед собой:

– Лучше бы обошёлся словами. Кулаки – выбор слабого духом человека.

Я ничего не ответил. Что я мог сказать против этой несправедливости? Я не чувствовал вины. Внутри было только острое, режущее чувство обиды. Чувство, что тот выродок получил гораздо меньше, чем того заслуживал.

По пути мы встретили отца. Он шёл нам навстречу, его шаги были чёткими и быстрыми. Увидев нас, он замедлил ход, губы приоткрылись, чтобы что-то сказать. Мама сделала вид, что не замечает его, чуть прибавив шаг. Я опустил глаза и сделал то же самое. Он стал причиной моей второй, ещё более горькой обиды в тот день. Он не пришёл. Не встал на мою защиту. Я чувствовал его взгляд на своей спине, тяжёлый, пока мы не завернули за угол.

Вечером я лежал в кровати и смотрел в потолок, по которому ползли тени от фонаря за окном. Я снова и снова прокручивал в голове тот удар, тот хруст, лица воспитателей. Был ли я прав? Да. Я был уверен в этом. Но почему тогда всё пошло не так? Почему жалели его, а не меня? Может, потому что ему была нужна помощь? Но разве я не заслужил хоть толику понимания? Ещё вопросы. И снова – ни одного ответа.

В голове чётко сформировалась мысль: «Система». Им всё равно. Им не нужно вникать. Раз им всё равно, то и я не буду ломать голову. Это решение принесло странное, пустое облегчение. Я повернулся на бок и закрыл глаза, пытаясь заснуть под шум лёгкого ветра за окном.

Следующее моё воспоминание относится уже к шести годам. 2003 год. Школа Нефритового Клинка. Средняя школа по качеству обучения. Не самая лучшая в моём родном городе Кисане, но и не самая худшая – так мне сказала мама, когда мы покупали форму. Тёмно-синий китель с нефритовой пуговицей у воротника. Помню, как этот воротник натирал шею.

В первый день я стоял у двери первого курса и чувствовал, как на меня смотрят. В группе было тридцать детей, считая меня, и я был единственным новеньким. Они уже были знакомы друг с другом. Сидели сбившись в кучки, перешёптывались, перебрасывались записками. Их смех звучал как единый, чуждый мне гул. Возможно, они были из одного Дома Гильдейского Потомства. Мне было неинтересно выяснять. Их лица казались подозрительно похожими – одинаково оживлёнными, одинаково чужими. Никто из них не внушал мне доверия.

И я оказался прав. Спустя несколько дней, на перерыве, когда я подошёл к учительнице спросить о задании, кто-то сильно толкнул меня в спину. Я едва удержал равновесие. Обернувшись, я увидел его – Хан Вачжина. Он был крупнее большинства наших одногодок, с толстым, непропорциональным подбородком. Он попытался сделать вид, что это было случайно, разводя руками в наигранном недоумении. Но его лицо – а именно ухмылка, кривая и самодовольная, которая так и не смогла спрятаться в уголках рта, – всё выдавала.

Ярость, до боли знакомая, вскипела во мне. Без раздумий я шагнул вперёд, схватил его за воротник сзади и рванул на себя. Хотел, чтобы он упал, чтобы потом нанести удар. Но он не упал. Он развернулся с неожиданной проворностью, и его толстая рука потянулась к моей шее. Резкий запах пота ударил в нос. Я инстинктивно вывернулся, ударил по его руке, сделал подножку и толкнул что есть силы в сторону доски.

У доски снизу была приколочена металлическая плашка для мела. Он ударился об неё щекой. Раздался глухой стук, а затем – его крик. На его щеке красовался неглубокий, но кровавый порез. Крови было не так много, как тогда, в Чанё-воне, но её было достаточно.

Последовала знакомая суета. Снова вызов родителей. Отец снова не пришёл. Снова мама, бледная, с плотно сжатыми губами, слушала о том, какой я плохой, но уже от наставника нашего курса. Мама Вачжина тоже пришла. Она была удивительно маленькой и хрупкой рядом со своим сыном. «Как у такой женщины родился такой кабан?» – пронеслось у меня в голове с отстранённым любопытством. Но больше всего меня удивило её поведение. Она не кричала, не возмущалась. Она тихо подошла ко мне, опустилась на корточки, чтобы быть на одном уровне, и спросила спокойным, усталым голосом:

– Почему ты это сделал?

Я молчал. Что я мог сказать? Что её сын начал первым? Это уже не имело значения. Мой поступок был фактом. Их фактом.

Мамы извинились друг перед другом за поведение своих детей. Наставник смотрел на меня с нескрываемым раздражением. Дети в классе перешёптывались, бросая в мою сторону взгляды – любопытство к изгою.

И снова, уже в который раз, всплыли те же вопросы: «За что?», «Почему я?». Но к ним прибавился ещё более важный: «Почему за несправедливость по отношению ко мне, остаюсь виноватым я?»

В тот вечер я сделал вывод. В том возрасте он казался мне логичным. Если система всегда принимает сторону того, кто громче кричит или выглядит более пострадавшим, если сопротивление только усугубляет вину, то, может быть, нужно перестать сопротивляться? Может, стоит принять эти правила?

Проверка теории не заставила себя ждать. Через неделю в школу приехал передвижной зоопарк. Нас рассадили в общем холле на складных стульях. В воздухе пахло звериным запахом. Рядом со мной, к моему удивлению, сидел отец. Он молчал, уставившись куда-то в пространство перед собой.

Я пытался наблюдать за зверями: обезьянкой в красной жилетке, попугаем, повторяющим бессмысленные слова. Но внимание моё рассеивалось. Мальчишка, сидевший прямо передо мной, что-то оживлённо обсуждал со своим соседом. И вдруг тот обратился к нему, явно коверкая имя:

– Эй, Рамён, смотри!

Имя прозвучало нелепо, как название лапши. Я фыркнул. Всего лишь короткий, непроизвольный выдох. Но этого хватило.

Мальчишка резко обернулся. Его лицо исказилось от мгновенной злости.

– Надо мной смеёшься? – Прошипел он. Его глаза сузились. – Я тебе челюсть выбью, урод!

Я инстинктивно повернулся к отцу. Ждал, что он что-то скажет. Хоть слово. Хоть окрик. Он должен был защитить. Ведь он был рядом. Он точно слышал.

Но отец не шелохнулся. Он не отвёл взгляда от сцены с дрессировщиком, его лицо оставалось абсолютно бесстрастным, каменным.

В тот момент внутри что-то окончательно рухнуло. Я отчётливо помню это чувство. Сковывающая обида, разлилась по всему телу, достигнув сердца. Я понял. Я был совершенно один. На этого человека, что звался моим отцом, нельзя было положиться. Он не станет меня защищать. К сожалению, я потратил слишком много лет, чтобы понять, насколько этот человек чужой для меня. Но эта часть истории ещё наступит.

Я медленно перевёл взгляд обратно на мальчишку. Смотрел на него уже не со страхом или гневом, а с холодным безразличием. Он что-то ещё бормотал, тыча в мою сторону пальцем, но его слова теперь доносились как сквозь толстое стекло.

Он гнобил меня после этого каждый день. Колкие слова, подножки, украденный из сумки завтрак. Я не реагировал. Просто принимал это как факт, наблюдая за ним, как за насекомым под стеклом, отмечая методы, повторы, реакцию окружающих. Никто не вмешивался. Система молчала.

А потом наступило лето. Школа опустела. И гнёт временно отступил, оставив после себя лишь тишину, тяжёлую и полную новых, невысказанных вопросов. Вопросов, к которым я уже не искал ответов. Всем было плевать на меня. Никто не хотел помочь, защитить, предостеречь. Все просто наблюдали за тем, как я медленно и неотвратимо становлюсь монстром.

Глава 2. Тот, кто наблюдал за мной

Тот, кто наблюдал за мной

2004 год принёс перемены. Мы переехали из тесной квартиры в Кисане в небольшой дом на окраине города. Но главным для меня стало то, что в нём было – это Лорд.

Он остался от прежних хозяев. Немецкая овчарка. Когда я впервые увидел его, он лежал на потёртом коврике у конуры, прикованный цепью к толстому железному пруту. Он поднял голову, и его взгляд встретился с моим. Карие, умные глаза, в которых не было ни капли рабской покорности. Лишь спокойное, выжидающее наблюдение. Я замер на пороге. Родители обсуждали что-то, жестикулируя.

– Оставим. Для мальчика будет хорошо. – Сказала мама. Отец молча кивнул, его взгляд скользнул по псу без интереса.

Сначала я боялся его. Мне было семь, а он казался гигантом. Его холка была мне почти по грудь, а лапы – с мою руку. Цепь, пристёгнутая к ошейнику, звякала при каждом его движении, но по тому, как он вилял хвостом, едва заслышав мои шаги, казалось, он её просто не замечает.

Мы привыкли друг к другу постепенно. Сперва я осторожно протягивал руку, позволяя обнюхать. Потом приносил еду с кухни. Через неделю я уже сидел на корточках рядом с его конурой, читая вслух какую-то книгу, а он лежал, положив тяжёлую голову мне на колени, и слушал. Его дыхание было глубоким и ровным. В его присутствии, внутри меня утихала та самая, вечная тревожная какофония вопросов. Мне не нужны были другие друзья. Самый преданный из всех ждал меня дома. Он никогда не обидит и всегда будет рядом.

С того момента я понял: собака – это лучшее создание в мире. В их верности нет обмана. В их преданности – никаких скрытых условий. Они любят не за что-то, а вопреки. И ничего не просят взамен. Только такую же, простую и безоговорочную преданность.

Но родителей это беспокоило. Вернее, их раздражало, что я не стремлюсь к «нормальному» общению. Что я не бегу гулять на улицу с другими детьми, а сразу иду к Лорду.

– Ты должен общаться со сверстниками, – говорила мама, устало протирая лицо ладонями после долгой смены. Она и отец работали Охотниками, были часто на выездах.

– Не хочу, – был мой неизменный ответ.

Этот аргумент не имел для них веса. Он был ребяческим, а значит – несерьёзным. Мне всё время велели «выйти на воздух». Я брал велосипед – старый, с потёртым седлом – и просто катался по нашей длинной, ухабистой улице от одного конца до другого. Туда-обратно. Монотонный ритм, свист ветра в ушах, пыль из-под колёс. Это была не прогулка, а отбывание наказания.

В один из таких дней, возвращаясь к дому, я увидел отца. Он выходил из калитки, что-то поправляя на рубашке. Я хотел подъехать, спросить, куда он собрался. В этот момент навстречу мне шли двое. Два мальчишки. Один – моего роста и возраста, с дерзко вздёрнутым подбородком. Второй – мельче, младше, года на четыре, копия первого, только в миниатюре.

Я прижался к краю дороги, чтобы их объехать. Когда я поравнялся со старшим, он, не меняя выражения лица, резко и сильно толкнул меня в плечо. Всё произошло слишком быстро. Велосипед рухнул набок. Я полетел, инстинктивно закрывая голову руками. Грубая, шершавая дорога, врезалась в руки, в ноги. Кожа сильно ободралась. Боль, жгучая, пульсирующая в содранных до мяса местах.

Я лежал, оглушённый падением. Первое, что я увидел, подняв голову, – их лица. Они смеялись. Искренне, от души. Младший даже притопывал от восторга. Злость ударила в виски. Но затем мой взгляд, против моей воли, метнулся в сторону калитки.

Отец стоял там. Он видел. Он наблюдал за всей сценой от начала до конца. Его руки были в карманах. Его лицо не выражало ровным счётом ничего. Ни гнева, ни беспокойства, ни даже простого удивления. Просто смотрел.

В горле встал ком, невыносимый, перекрывающий дыхание. Слёзы хлынули сами, противные, предательские, смешиваясь с пылью на лице. Я встал, поднял велосипед. Колени дрожали, по рукам стекали тёмные полосы. Я подкатил велосипед к отцу, остановившись перед ним.

– Чего ты смотришь? – Мой голос сорвался на крик, хриплый от слёз. – Ты же мой отец… Ты должен меня защитить, если я сам не могу!

Он медленно перевёл взгляд на меня. Его глаза были пустыми.

– Надо было встать и дать сдачи, – произнёс он ровным, будничным тоном. Развернулся и пошёл прочь, в сторону.

Я остался стоять на улице, с окровавленными руками, с велосипедом, который вдруг стал невыносимо тяжёлым. Мысли в голове не то, что роились – они бились, как пойманные птицы: «Неужели таким должен быть отец? Неужели так у всех? Всем отцам плевать на своих детей?»

Дома было пусто. Мама была на работе, а потом на учёбе – она пыталась получить повышение. Жаловаться было некому. Я промыл раны под ледяной водой, шипя от боли, перевязал их и вышел во двор. Лорд, заслышав мои шаги, встал. Я сел рядом с ним. Он обнюхал мои перевязанные бинтами руки, потом ткнулся холодным носом мне в щёку, уловив запах слёз. Я смотрел в его глаза и видел в них то, чего не видел в глазах отца: сострадание. Обиду за меня. «Неужели собаке я более неравнодушен, чем отцу?» – промелькнула мысль.

На следующее утро я не собирался никуда выходить. Пусть родители делают что хотят. Я вышел во двор чтобы поиграть с Лордом. И застыл на месте.

На земле, у конуры, лежала разомкнутая цепь. Пса не было.

Сердце заколотилось так быстро, что я перестал его чувствовать. Паника, острая и слепая, сжала горло. Я обернулся, озирая двор – может, он спрятался? Нет. Калитка была приоткрыта. Родителей дома не было, они уехали на смену ещё затемно.

Я выбежал на улицу. Солнце било в глаза, мир казался слишком ярким и безразличным. Мой единственный друг пропал. Я метался по знакомым местам: пустырь за домом, кусты акации у забора соседей, тёмный проулок между гаражами. Уже сорванным голосом звал: «Лорд! Лорд!» В ответ – лишь шум ветра и гул где-то вдали. Ком в горле рос, слёзы застилали взгляд. Я боялся этой пустоты. Боялся, что больше никогда не увижу этих умных карих глаз, не почувствую тяжёлую голову на коленях. Я безумно испугался, что потерял своего единственного друга навсегда.

И тогда я услышал. Сперва – детский крик, полный настоящего ужаса:

– Уйди! Фу! Отстань! – А за ним – низкий, яростный, узнаваемый до мурашек лай.

Я побежал. Ноги сами несли меня, спотыкаясь о кочки, не чувствуя боли в содранных коленях. Я не дышал, в ушах стучала кровь. За поворотом, я увидел их.

Лорд. Он стоял, широко расставив лапы, ощетинившись. Зубы были обнажены, из горла вырывалось непрерывное рычание. А перед ним, прижавшись спиной к ржавому забору, были те двое. Те самые мальчишки. Лицо старшего было бледным от страха, младший плакал, уткнувшись брату в бок. Лорд не нападал. Он лишь блокировал им путь, не давая сдвинуться с места, и его рык был предвестником беды, которая вот-вот должна была случиться.

Облегчение, хлынувшее на меня, было таким сильным, что на мгновение потемнело в глазах. Он здесь. Он цел. И тут, совсем чётко, прямо у меня за спиной, прозвучал голос.

– Пусть он порвёт их. Отгрызёт им руки, которыми они толкнули тебя. Пусть они вопят от боли. Пусть сдохнут.

Я резко обернулся. Никого. Но слова повисли в воздухе, ядовитые и соблазнительные. На секунду я представил это: хруст, кровь, крики. И… Справедливость.

Но тут же, следом, пришёл ужас. Если Лорд это сделает… Его пристрелят… Как бешеную собаку… Его отнимут навсегда…

– Лорд! – Позвал я, но голос сорвался на шёпот.

Пёс не отреагировал, всё его внимание было приковано к мальчишкам.

Я сделал шаг вперёд, потом ещё один, медленно, осторожно.

– Лорд… Друг… Это я… Слышишь? Всё хорошо…

Я приблизился почти вплотную, протянул дрожащую руку. Коснулся его шерсти на загривке. Он вздрогнул, на мгновение прервав рык, и повернул голову. Его взгляд встретился с моим. В глазах ещё бушевала ярость, но в их глубине я увидел, что он узнал меня. Он коротко вильнул хвостом, ткнулся носом в мою ладонь, и снова рявкнул в сторону мальчишек, но уже не так грозно.

– Всё хорошо… – Бормотал я, опуская руку на его ошейник. Я потянул. Он сопротивлялся ещё пару секунд, ещё раз оскалившись на них, но потом позволил себя увести. Мы пошли прочь, оставив мальчишек у забора. Я не взглянул на них. Всё моё существо было сосредоточено на тяжёлой, тёплой шерсти под ладонью, на ритмичном звуке его шагов рядом. Он решил меня защитить. Наказать моих обидчиков. В отличие от отца.

Вернувшись домой, я пристегнул цепь к его ошейнику. Лорд лёг, тяжко вздохнул, как после тяжёлой работы, и закрыл глаза. Я гладил его по голове, когда услышал робкий стук в калитку.

Пёс мгновенно вскочил, залаял, натягивая цепь.

Я подошёл к воротам.

– Кто?

Пауза.

– Это мы… – Дрожащий голос. – На кого лаял твой пёс.

Что-то внутри, какая-то тёмная любопытность, заставила меня отодвинуть засов, а не просто послать их. Я открыл калитку.

Передо мной стояли они. Бледные, испачканные пылью, глаза, ещё распухшие от слёз. На их лицах теперь не было и тени насмешки, только подавленная вина и страх.

– Меня зовут Ю Гольхён, – сказал старший, запинаясь. Он указал на младшего, который прятался у него за спиной. – А это мой младший брат, Ю Исон. Прости… За то, что толкнул тебя. И… Спасибо, что оттащил своего пса.

Я смотрел на них, пытаясь понять подвох. Они не выглядели способными на искреннее извинение. Скорее, как те, кто усвоил урок только под страхом. Гольхён переступил с ноги на ногу.

– Давай дружить? – Выпалил он.

И я, к собственному изумлению, услышал свой голос:

– Хорошо.

Это слово вылетело само, против моей воли. Внутри всё кричало против. Одна часть, тёмная и холодная, шипела, что они этого не заслуживают. Другая, уставшая от одиночества, тупо молчала.

Гольхён и Исон с облегчением пробормотали «пока» и почти побежали прочь. Я закрыл калитку и вернулся к Лорду. Он смотрел на меня, и в его взгляде, мне казалось, было непонимание. Я опустился рядом, обнял его за шею, прижавшись лицом к грубой шерсти.

– Не вздумай больше так делать, хорошо? – прошептал я. – Понял?

Лорд тихо вздохнул, высунул язык и лизнул мне щёку. Он всё понял. Он был единственным, кто понимал меня по-настоящему.

Оставшиеся летние дни текли медленно, однообразно. Я просыпался, завтракал, шёл во двор поиграть с Лордом. Потом приходили Гольхён и Исон, и мы уходили на заброшенную стройку. Мы прыгали по крышам низких гаражей, слушали, как мнётся под ногами ржавый профнастил, прятались в тёмных подвалах. Вечером я возвращался, снова играл с Лордом, умывался, ужинал, смотрел что-то по телевизору и ложился спать. В этой рутине было какое-то успокоение. Я выполнял программу. Не думал.

Потом лето кончилось. В Школу Нефритового Клинка я шёл без энтузиазма, но и без прежнего отчаяния. Одиночество было теперь не абсолютным – были Гольхён и Исон. Была уверенность, что после уроков мы встретимся и пойдём куда-нибудь. Но в первый же день, на перерыве между уроками, он снова появился. На Мён. Тот самый, с прозвищем «Рамён». Он подошёл ко мне, когда я один стоял у окна, и толкнул плечом.

– Что, опять один, ублюдок?

Старая, знакомая злость шевельнулась внутри, но я уже знал, что отвечать – бесполезно. Я просто смотрел на него, стараясь, чтобы лицо ничего не выражало. Вдруг сбоку возникла тень. Гольхён. Он молча встал между мной и На Мёном, не говоря ни слова. Просто посмотрел на того. Его взгляд не был злым, скорее оценивающим, как будто он прикидывал вес и прочность. На Мён что-то пробормотал, брезгливо скривился и отошёл. Больше он не осмеливался ко мне подойти.

– Я в его группу перевёлся, – пояснил Гольхён, когда На Мён скрылся за поворотом. – Я с ним поговорю. Будет знать, как себя вести.

Я кивнул. Благодарить словами не стал. Но внутри появилось ощущение, что есть хоть какая-то защита, хоть и не от мира взрослых, а от такого же, как я.

Первые месяцы учёбы прошли в этом новом равновесии. Потом Гольхён начал предлагать сбегать с уроков. Сначала это казалось приключением. Мы заскакивали в маленький магазин у дороги, покупали пакетики с солёными сухариками, бутылки газировки. Бродили по немноголюдным улицам, и Гольхён говорил. Обо всём. О глупых учителях, о скучных родителях, о фильмах, которые он смотрел. Я в основном молчал, кивал, жевал сухари. Было странно. Я бы не назвал это дружбой, как в книгах. Это было скорее совместное времяпровождение. Но оно было лучше, чем полная изоляция.

Потом начались жалобы. Учителя звонили родителям. Вечером меня вызвали на «разговор».

– Почему ты сбегаешь? – Спросила мама. Её лицо было бледным от усталости, под глазами – тёмные, чёткие полукруги.

Я молчал. Что я мог сказать? «Мне скучно»? «Гольхён позвал»? Это не было веской причиной. Для них были важны лишь долг, дисциплина, прилежание.

– Ты должен учиться, – сказал отец, не глядя на меня, перелистывая какую-то бумагу. – Иначе ничего не добьёшься.

Я молчал. Моё молчание их раздражало. Оно было стеной для них. И они не знали, как её сломать.

Когда побеги продолжились, разговор сменился криком. Резкий голос отца резал воздух. Мама хваталась за голову. Потом были наказания. Отец велел встать на колени посреди гостиной и держать над головой сумку, набитую учебниками. Сначала было легко. Потом руки начали ныть. Потом – гореть. Потом – дрожать. Мускулы вздрагивали сами по себе. Я смотрел в одну точку на обоях, стиснув зубы. Падающие руки означали, что всё начнётся сначала. В какой-то момент слёзы текли по лицу сами, от боли и унижения, но я даже не мог их вытереть. Лорд, слышав шум, рвался с цепи во дворе, глухо и тревожно лаял.

После пары таких вечеров я отказался от следующего побега. Спустя несколько дней, мы стояли у школы.

– Не могу, – сказал я Гольхёну, глядя куда-то в сторону.

Он усмехнулся. Улыбка у него была какая-то ехидная.

– Зря, – протянул он. – Такое пропустишь…

– Что я могу пропустить? – Я попытался вложить в голос ту же насмешку, но получилось плохо. – Ещё один вечер тренировки рук?

– Нет… – Он огляделся, сделал шаг ближе и понизил голос. Его глаза блестели. – Гляди, что у меня есть.

Он полез во внутренний карман своей поношенной куртки и достал сигарету. Смятую, чуть надломленную. Он держал её осторожно, как некий трофей, как ключ.

– Ты куришь? – Спросил я. Никогда не видел, чтобы он курил.

– Старшие угостили, – ответил он, и в его тоне сквозила гордость от приобщения к чему-то взрослому, запретному. – Если тоже попробовать хочешь, пошли…

Внутри снова поднялся знакомый хаос. Две бури. Одна – осторожная, та, что наблюдала за отцом с пустыми глазами и выстаивала на коленях с тяжёлой сумкой. Другая – тёмная, любопытствующая, та, что представляла, как Лорд рвёт обидчиков. Они столкнулись в борьбе. Гольхён смотрел на меня, ожидая ответа, улыбка не сходила с его лица. Он был проводником в другой мир, где не было ни наказаний, ни этой давящей школьной тоски.

– Ладно, – ответил я наконец.

Мы снова сбежали. Отойдя метров пятьдесят от школы, к нам присоединился Исон, всегда следующий за братом. Мы пошли на наше место на заброшке. Это был полуразрушенный гараж, стены были исписаны грубыми граффити, пол усыпан битым стеклом и окурками, оставленными кем-то постарше. Здесь никогда не было взрослых.

Гольхён с церемонной важностью достал спички. Он прикурил, затянулся. Дым вырвался из его ноздрей мутными струйками. Он сделал это слишком естественно, будто делал уже это раньше. Потом протянул сигарету мне.

– Втягивай дым из сигареты, а затем резко вдохни,¹ – проинструктировал он.

Я взял её. Бумага была шершавой, фильтр слегка влажным. Я поднёс к губам, затянулся, как сделал он, и резко вдохнул.

Горло обожгло едкой горечью, в лёгких взорвался ураган кашля. Мир на секунду поплыл. Гольхён и Исон смотрели на меня, а потом рассмеялись – не злорадно, а с облегчённым смехом, который возникает, когда кто-то разделяет твою глупость. Я, откашлявшись, тоже хрипло рассмеялся. Голова была лёгкой, пустой, в висках гудело. Это было не больно. Это был маленький, личный бунт, который никто не видел.

Мы просидели там ещё, передавая сигарету по кругу, пока от неё не остался лишь крошечный, обжигающий пальцы окурок.

Возвращались мы уже затемно. Дорога шла через узкую аллею между двумя высокими домами. Мы шли, толкаясь плечами, и я всё ещё чувствовал во рту противный привкус табака.

Из-за угла вдруг выбежал мужчина. Он появился так внезапно, что мы едва успели отпрянуть. Он был лысый, в рваной, грязной одежде. И на его голове, на блестящей от пота коже черепа, был размазан тёмный рубец – запёкшаяся кровь. Он пробежал мимо, не глядя на нас, грубо оттолкнув плечом, чтобы расчистить путь. Резкий запах пота ударил в нос. Он исчез в темноте следующего переулка так же внезапно, как и появился.

Мы замерли, уставившись в пустоту, где он скрылся.

– Мы вчера фильм смотрели… – Тихо, после паузы, сказал Гольхён. Его голос звучал задумчиво, без прежней ехидцы. – Там тоже пацаны вот так вот шли, и мимо них пробежал избитый мужик, толкнув их. Потом у них появились силы.

– Какие силы? – Спросил я. В голове ещё гудело от дыма, и реальность смешивалась с киношной картинкой.

– Ну, суперсилы. Один там огнём управлять начал, другой ветром. Пробудились, короче.

Я вспомнил фильмы по телевизору. Яркие, громкие истории об Охотниках, о вспышках света, о том, как обычные люди в один миг становились сильнее. Обретали мощь. Чтобы больше никогда не стоять на коленях.

– И что? У нас теперь тоже есть силы? – Мой голос прозвучал серьёзно, почти деловито.

– Ну, проверь. Попробуй управлять ветром.

Я задумался на секунду. Потом решительно махнул рукой вперёд, как будто отталкиваю невидимую стену.

И в тот же миг с крыши сорвался порыв ветра, закружив в воздухе сухие листья. Он был сильным, неожиданным.

Конечно, это было совпадение. День был ветреным. Но мой детский, впечатлительный мозг, сдобренный лёгким никотиновым головокружением, не искал причинно-следственных связей. Он видел факт. Я махнул рукой – ветер ответил.

Мы дошли до развилки почти молча. Гольхён и Исон свернули к себе, я пошёл прямо. Оставшийся путь я проделал в каком-то странном, взвинченном полусне. Мысли путались, но в центре всего была одна, кристально ясная: «Теперь у меня есть сила? Теперь меня никто не посмеет обидеть?» Я представлял, как останавливаю На Мёна взглядом. Как отец замирает на месте, не в силах поднять на меня руку. Как мы с Лордом, настоящие Охотники, идём по улицам, и все расступаются.

Я не заметил, как дошёл до дома. Во дворе, услышав мои шаги, зашевелился Лорд. Он радостно завилял хвостом, потянулся, чтобы встретить меня. Я подошёл, опустился перед ним на корточки, протянул руку, чтобы почесать за ухом. Он потянулся носом, обнюхивая, и вдруг резко чихнул. Потом ещё раз. Он отстранил голову, замотал мордой, фыркая, и сделал шаг назад. Его умные глаза смотрели на меня с лёгким недоумением. Нет, не может быть. Но он явно отстранялся от запаха, который я принёс с собой.

– Не нравится? – Тихо спросил я. Внезапное, острое разочарование пронзило меня. Этот запах, эта маленькое изменение во мне – и даже он, самый верный, отступает. – Прости, друг… – Прошептал я, гладя его по холке. – Обещаю, больше не повторится.

Вечером я поужинал в тишине. Родители молчали, погружённые в свои мысли. Потом я лёг спать. Но заснуть не мог. За закрытыми веками снова и снова проносились картины: мой взмах руки, порыв ветра… Фантазии переплетались с обрывками дневных впечатлений, становясь ярче, реальнее. Я уже почти проваливался в сон, где я был всемогущ.

И тогда прозвучал голос.

– Хочешь обладать силой? А духу хватит?

Я резко открыл глаза. В комнате было темно, только слабый свет фонаря с улицы пробивался сквозь щели в шторах, отбрасывая на стену длинные, искажённые тени. И в одной из этих теней, в углу, у шкафа, стояло Оно.

Я не видел деталей. Только силуэт. Высокий, мужской силуэт. И из спины у него выступали два огромных, неровных крыла. Его длинные руки были опущены вдоль тела, и на фоне слабого света я видел отчётливые, заострённые контуры пальцев. Лица разглядеть было нельзя – только сгусток глубокой темноты.

Оно не двигалось. Не дышало. Просто стояло. И смотрело. Я чувствовал его взгляд на своей коже – холодный, изучающий, лишённый всего человеческого.

Я не закричал. Не позвал родителей. Я просто лежал, не в силах пошевелиться, вцепившись пальцами в край одеяла, и смотрел в эту точку в комнате. Вопросы накрыли с головой: «Что со мной?», «Кто это?».

С этого дня моя жизнь начала стремительно меняться.

Глава 3. Точка невозврата

Точка невозврата

2004 год. Прошла пара недель с той ночи, когда я его увидел. Я не знал, что это было. Призрак, галлюцинация, болезнь – никакого объяснения не находилось. Но его голос. Он пробирал до костей. «Хочешь обладать силой? А духу хватит?»

Эти слова впились в память и не отпускали. После того раза оно не появлялось. Я не стал рассказывать родителям. У них и без того хватало проблем.

Они стали часто ругаться. Поводы были разные, но суть сводилась к одному – деньгам и отцу. Сначала он купил сотовый телефон. Через месяц принёс домой компьютер – громоздкий системный блок, монитор, клавиатуру, мышку. Мама не выдержала.

– У нас последние деньги уходят на еду, а ты спускаешь всё на этот хлам! – Кричала она, тыча пальцем в сторону техники, стоявшей на столе в гостиной.

Отец отмалчивался, сидя на диване и уставившись в стену. Его молчание раздражало её ещё больше. Не скажу, что мы жили в бедности, но каждый вон был на счету. Мамину позицию я понимал. Понимал и её новый страх, когда отец начал пить. Он стал приходить домой пьяным почти каждый день. Иногда он едва держался на ногах, спотыкаясь о порог, иногда вползал в прихожую, тяжело дыша и распространяя вокруг себя запах перегара.

Последней каплей для мамы стал вечер в декабре. На часах было восемь. Отец должен был вернуться с работы в пять. Мы с мамой ужинали в тишине. Потом она убрала со стола, а я сел на кровать у себя в комнате, почитать книжку. В половине девятого дверь распахнулась.

Он ввалился в прихожую, почти не держась на ногах. Отец тяжело дышал, опираясь о косяк. Я замер, стараясь не шевелиться, не привлекать внимания. Отец, пошатываясь, прошёл на кухню. Я слышал, как он уселся на стул. Было тихо несколько минут. Потом он заорал. Голос был хриплым.

– Где еда? Что я должен жрать? Я с работы пришёл, а жрать нечего!

Мама не отвечала. Тогда он заорал снова, ещё громче, и начал хлопать дверцами кухонного гарнитура. Удары отдавались в моей комнате, прямо напротив кухни. С каждым ударом во мне поднималась волна страха. Я съёжился на кровати, вжавшись спиной в стену, стараясь стать меньше, незаметнее. Отец не унимался. Он кричал бессвязные обвинения, бил кулаком по столу. Мама продолжала молчать.

Потом я услышал, как он встал, прошёлся по кухне тяжёлыми шагами. Дверь на улицу распахнулась и захлопнулась. Он ушёл. Мама быстро подбежала к двери и повернула ключ.

Тишина длилась минут десять. Потом снаружи послышались шаги. Отец попытался открыть дверь, но она оказалась закрыта. Удар.

– Открывай! – Орал отец.

Ещё удар.

– Слышишь? Сона? Открывай!

Он колотил в дверь. Я сидел, обхватив колени, и смотрел на тонкую перегородку, за которой царило это безумие. Удары были сильными, яростными.

– Думаешь, закрыла, и я не зайду? – Его голос стал тише. Стук прекратился.

Я понял, что он отошёл, но облегчения не почувствовал.

Раздался новый удар. Глухой, раскалывающий дерево, удар. Топор.

Мама крикнула:

– Минхо! Живо сюда!

Я выбежал в гостиную. Мама стояла там, бледная, но собранная. Она схватила меня за руку и затолкала за свою спину. Ещё один удар топора – и в двери появился острый кончик лезвия, а за ним – щель. Ещё удар – и щель стала больше. Через неё я увидел безумное лицо отца.

Он перестал рубить, сунул руку в дыру, нащупал замочную скважину изнутри. Мама, запирая дверь, оставила ключ с внутренней стороны. Щелчок. Дверь распахнулась.

Он стоял на пороге, с топором в руке. Его глаза скользнули по маме, потом по мне, сжавшемуся за её спиной. В них не было ни осознания, ни раскаяния. Потом он просто развернулся и, тяжело ступая, пошёл на кухню.

– Быстро собирайся к бабушке, – прошептала мама, не оборачиваясь. Её голос дрожал.

Я побежал в комнату, натягивая первое, что попалось под руку: джинсы, кофту, куртку. Руки тряслись. Я слышал, как мама делает то же самое. Выбежав в коридор, я бросил взгляд на входную дверь, распахнутую настежь. Потом мы выскочили на улицу, мама захлопнула калитку. Холодный воздух обжёг лёгкие.

Я вспомнил про Лорда. Он стоял у конуры, натянув цепь, его уши были прижаты, а в глазах – беспокойство. Он видел, как мы бежим. Мне захотелось вернуться, отстегнуть его, взять с собой.

– Нет времени! – Резко сказала мама, сжимая мою руку. Она потянула меня за собой. Я оглянулся в последний раз. Лорд смотрел нам вслед, не лая, просто смотря. Его силуэт растворялся в темноте.

Мама молча шла, крепко держа меня за руку. Лишь когда мы свернули на вторую улицу, я услышал тихие, прерывистые всхлипы. Она плакала. Я старался не думать. Не думать о топоре. О его глазах. О том, что могло бы случиться, если бы он пошёл не на кухню, а к нам.

Дорога до бабушки заняла пятнадцать минут. Дом был старым, одноэтажным. Бабушка открыла дверь почти сразу, как будто ждала. Её лицо было напряжённым. За ней в коридоре маячила фигура дедушки. Они молча впустили нас внутрь. В доме пахло пирогами и лекарствами.

– Иди в гостиную, – сказала мама, и её голос снова обрёл твёрдость. – Всё будет хорошо.

Я прошёл в знакомую комнату с большим диваном, застеленным вязаным покрывалом. Лёг, уставившись в потолок. Тревога медленно отступала, оставляя после себя пустоту и тяжёлую, навязчивую мысль. Я снова и снова прокручивал в голове последние минуты: топор, дыра в двери, его взгляд. Что было бы, если бы он сразу пошёл в гостиную? Если бы…

– Он бы размозжил твою черепушку тем топором.

Голос прозвучал чётко, прямо у меня в голове. Я не пошевелился, не подал вида. Но внутри всё сжалось. Мысль пронеслась, быстрая и ясная: «Неужели он слышит мои мысли?»

– Да.

Ответ пришёл мгновенно. Это был тот же голос, что спрашивал о силе. В комнате было тихо, только тикали старые часы. Никого вокруг не было.

– Удобно, правда? – Продолжил голос, и в его интонации проскользнула едва уловимая насмешка. – Никто, кроме тебя, не слышит меня. И самому не нужно разговаривать вслух.

Я лежал неподвижно, глядя в потолок, но всё моё внимание было сконцентрировано на этом внутреннем диалоге. Страха не было. Было любопытство. Я подумал, тщательно подбирая слова:

– Кто ты?

– Называй как тебе удобно. Я пойму, что ты обращаешься ко мне, – ответил голос, игнорируя суть вопроса.

– Я не об этом спрашивал. Но…

Я задумался. Как назвать Это? Призрак? Голос? Существо? В голове всплывали обрывки имён из книг, фильмов, случайно услышанные где-то. Но одно возвращалось снова и снова, настойчиво. Джинхо. Звучало странно, незнакомо, но в то же время – правильно. Как будто это имя и должно быть у существа.

– Я буду звать тебя Джинхо, – мысленно сказал я.

– Хорошо, – немедленно отозвался голос. – Ну, раз ты дал мне имя, я отвечу на твой вопрос. Я – то, что ты так упорно пытаешься подавить в себе.

Ответ повис в тишине моего сознания. Он ничего не объяснял, но в нём было что-то пугающее. Я чувствовал, как под спокойствием, которым я окутал себя после побега, шевелятся тёмные чувства. Злость на отца. Равнодушие, с которым я смотрю на будущее. Та самая часть, что шептала у забора, глядя на Лорда и моих обидчиков.

– И как мне это понимать? – Спросил я, стараясь сохранить внутреннюю дистанцию.

– Как хочешь… – Ответил Джинхо, и на мгновение мне показалось, что он фыркнул.

***

В следующий раз я увидел отца весной 2005 года. Мы с мамой так и остались жить у бабушки с дедушкой. И с той самой ночи Джинхо не уходил. Он стал моим постоянным спутником. Моя жизнь незаметно перестраивалась вокруг него. Любой конфликт, малейшее разногласие он тут же предлагал решить с жестокостью, просто и быстро. Иногда его доводы казались такими логичными, что сопротивляться было трудно. Я научился игнорировать его. Но слышал всегда.

И каким бы отец ни был, я по нему скучал. Сейчас я даже не понимаю, почему. Возможно, по тому призраку отцовства, который когда-то маячил где-то на горизонте, по иллюзии нормальной семьи, которую не смогли сохранить. В апреле он связался с мамой и сказал, что хочет провести со мной время. Мама спросила у меня, хочу ли я этого. Я ответил, что не против. В основном потому, что соскучился по Лорду.

Когда я вошёл во двор нашего дома, сердце сжалось. Место казалось одновременно знакомым и чужим. И тогда из конуры вылез он. Мой Лорд. Он на секунду замер, уставившись, потом рванул с цепи так, что она чуть не лопнула, и упёрся передними лапами мне в грудь, облизывая лицо короткими, быстрыми движениями языка. Он скулил, вилял хвостом. В его глазах я прочитал то же самое, что чувствовал сам – скуку, одиночество. Я обнял его, уткнулся лицом в грубую шерсть, пахнущую пылью и солнцем.

Часа два мы провели во дворе. Я кидал ему потрепанный мяч, он приносил, мы сидели на ступеньках крыльца, и я тихо рассказывал ему обо всём, что случилось за это время. О жизни у бабушки, о Джинхо. Он слушал, положив голову мне на колени, и внимательно смотрел мне в глаза.

– Ты думаешь, он понимает тебя? – Усмехнулся Джинхо. Его голос прозвучал громко, нарушая умиротворение.

– Я уверен в этом. Не нравится – не слушай, – парировал я мысленно, продолжая гладить Лорда.

Потом отец позвал обедать. Он сварил рамён, дешёвую лапшу. Разлил по тарелкам. Мы ели на кухне, за столом, за которым когда-то собирались втроём. Молча. Отец избегал моего взгляда, уставившись в тарелку.

– Даже не постарался… И он называет себя отцом? Так он хотел провести время? – Возмутился Джинхо.

Я ничего не ответил. Но внутри кипело. Я был согласен с Джинхо. Эта встреча была пустой, бессмысленной формальностью. Вечером, попрощавшись с Лордом, я ушёл обратно к бабушке. Ничего необычного в тот день, казалось, не произошло. Но трещина, пролегавшая между мной и отцом, стала шире.

В мае, когда я в следующий раз пришёл по его просьбе, я увидел в доме незнакомую женщину. Она сидела на нашем диване в гостиной. Одета слишком нарядно для этого места. Отец, застигнутый врасплох, засуетился, попытался что-то объяснить, бормоча про «друга», про «случайный визит». Я не стал слушать. Развернулся и вышел, хлопнув дверью. Его голос, звавший меня, остался за спиной.

По дороге к бабушке я думал, стоит ли рассказывать маме. Мысли путались. Но мама, будто почувствовав неладное, сама спросила, едва я переступил порог:

– Как там отец? Нашёл себе кого-нибудь?

Её вопрос повис в воздухе. Я удивился, как безошибочно она угадала. Не думая, не пытаясь смягчить, я честно ответил:

– Да… Мам…

Больше я не знал, что сказать. Реакция мамы была мгновенной. Она молча прошла в комнату, быстро переоделась в уличное и, не сказав ни слова бабушке, почти побежала. Я кинулся за ней, но не мог угнаться.

Когда я, запыхавшись, подбежал к нашему дому, мама уже колотила кулаком в дверь, требуя, чтобы отец открыл. Её удары были сильными, отчаянными.

– Открой! Немедленно открой, я знаю, что ты там!

Дверь распахнулась. Отец, красный от гнева и смущения, грубо оттолкнул её.

– Убирайся! Не твое дело!

Дверь захлопнулась перед её лицом. Мама снова начала бить в неё, сдавленно рыдая.

– Он перешёл границы… – Прошипел Джинхо, и его голос стал низким, вкрадчивым. – Мы должны оторвать ему руки и заставить его их сожрать, чтобы в следующий раз думал, куда их тянет.

Меня охватил ужас. Не столько за маму, бьющуюся в истерике у двери, сколько за то, что я был согласен с Джинхо. Эта жестокая, изуверская картина казалась ему справедливым наказанием. И часть меня, ожесточённая и раненная, кивала в такт его словам.

Я видел, как Лорд, испуганный криками, забился в самую глубь конуры, свернувшись клубком. Он, как и я, был бессилен перед этим безумием.

Пока я стоял в оцепенении, не заметил, как сзади, бесшумно подъехав, появились двое в тёмно-синей форме с нашивками в виде перекрещённых клинков. Охотники. Специальный отряд по поддержанию правопорядка. Их вызвала бабушка, пока мы с мамой бежали сюда. Они действовали быстро, без лишних слов. Один мягко, но неумолимо оттеснил маму от двери, другой, проникнув в дом – вывел отца на крыльцо. Тот выглядел жалко, его бравада испарилась, сменившись испугом и злостью.

И тогда его взгляд упал на меня. Глаза, полные ненависти и обвинения. Он не сказал ничего маме. Он сказал мне, чётко, со злобой в голосе:

– Спасибо тебе… Сынок…

Эти слова, пропитанные упрёком и ядом, ударили в самое сердце. Что-то внутри, долго сдерживаемое, сломалось. Гнев, всепоглощающий, захлестнул меня. Чего он ждал? Что я буду молчать? Буду прикрывать его измены? Встану на его сторону, чего он сам для меня никогда не делал?

Я не почувствовал вины. Только ярость.

И в этот момент я поддался уговорам Джинхо. С диким криком я бросился на отца, сжимая кулаки, желая разорвать, стереть с лица земли этот взгляд, эти слова, его самого. Один из Охотников перехватил меня на лету, оттащил в сторону и поставил рядом с рыдающей мамой. Я орал, брыкался, но его хватка была железной.

С тех пор я отца не видел. Они с мамой быстро развелись. Дом по решению суда достался маме, но, как выяснилось позже, этот выродок успел вынести из него всё, что не было прибито гвоздями. Мы не вернулись туда жить. Мама сказала, что не сможет. Мы остались у бабушки, пока шла продажа дома.

Я отстранился ото всех. От мамы, погружённой в свою депрессию. От бабушки с дедушкой, чьи жалостливые взгляды стали меня раздражать. Даже от Ю Гольхёна, его я просто игнорировал. Единственным моим связующим звеном с миром был Лорд. Каждый день я ходил к пустующему дому, проносил с собой еду. Мы сидели в пустом дворе, и я говорил с ним. Рассказывал о Джинхо, о своей пустоте, об озлобленности на мир, которая теперь жила во мне постоянно. Он слушал. Он был единственным, кто слушал, не осуждая, не давая советов, просто принимая.

Я до последнего надеялся, что, когда дом продадут, нам удастся забрать Лорда к бабушке. Умолял маму об этом. Но ничего не вышло. Старые хозяева, те самые, которые оставили его нам, согласились забрать назад. Мама сказала, что так будет лучше, что у них есть двор, что они друг друга знают.

В тот день, когда они пришли за ним, я стоял в стороне и смотрел, как незнакомый мужчина отстегивает цепь от ошейника. Лорд не сопротивлялся. Он обернулся, посмотрел на меня. И я увидел, как по его тёмной шерсти на морде скатилась слеза. И по моему собственному лицу текли такие же предательские, горячие слёзы. Мы смотрели друг на друга, и оба понимали, что это – конец. Последняя нить, связывающая меня с чем-то тёплым и живым, обрывалась. Я почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло. Отчётливо.

После этого я остался наедине с Джинхо. По-настоящему наедине. И он стал нашёптывать громче. Подначивать воровать у бабушки мелкие деньги из шкатулки, где она хранила сбережения «на чёрный день». Я поддавался. Потом украденное шло на сигареты, которые теперь курил уже не из любопытства, а чтобы заглушить внутренний гул. Я ввязывался в драки, уже не защищаясь, а нападая первым, с жестокостью, которой учил меня Джинхо.

Не было Лорда, чтобы заставить меня всё это бросить. Не было никого, чтобы удержать. Я буквально чувствовал, как эмоции во мне угасают. Как я перестаю испытывать жалость или сострадание к кому-либо. Со дня побега от отца во мне копилось слишком много боли, злости, разочарования. Теперь всё это превращалось в равнодушную, тяжёлую пустоту. Даже когда дедушка, обнаружив пропажу денег, впервые в жизни ударил меня – шлёпнул ладонью по лицу так, что в ушах зазвенело, а на скуле расцвел синяк, – я не почувствовал ни стыда, ни обиды.

Я перестал ходить в школу. Дни напролёт слонялся по улицам, курил в подворотнях, иногда с Гольхёном, чаще один. Вспоминая то время теперь, я даже удивляюсь, как в итоге смог закончить школу. Мастера и наставники звонили, мама ходила на унизительные беседы. Но внутри я уже был не тем мальчишкой.

Жизнь с того момента была пустой. Бесцветной. Джинхо стал единственным спутником. Но в 2012 году, спустя долгие семь лет этого внутреннего распада, появился первый проблеск. Случайный, как и всё в этой жизни.

***

В 2012 году мама, исчерпав все аргументы и терпение, применила последнее средство. Она записала меня на вступительные экзамены в Академию Прикладного Мастерства. Не спрашивала. Просто поставила перед фактом:

– Или учишься, или ищешь работу и съезжаешь.

В её глазах, я наконец увидел не боль или разочарование, а решимость. Даже Джинхо на время притих, почуяв в этой решимости силу, с которой пока что было бесполезно бороться.

Академия готовила кадры для рудников мана-камней – станового хребта экономики. Профессии были разные: от смотрителей и учётчиков до ремонтников тяжёлой техники. Я, почти наугад, ткнул в графу «Инженерная подготовка». Звучало солидно. На деле же программа сводилась к изучению и починки примитивных устройств, конвейерных лент, проходческих щитов и систем вентиляции – всего того, что копошилось в земле, добывая драгоценные камни.

Мана-камни. К тому времени я уже давно перестал воспринимать их как чудо или магию. Они были такой же обыденной и грязной реальностью, как уголь когда-то. Сначала Охотники – элита, в детстве я представлял их себе титанами, – зачищали обнаруженные пещеры или шахты от тварей. Туманные резчики, летучие мыши-кровососы размером с собаку, пещерные ящеры с невероятно крепкими хвостами. Зачистка никогда не была одной единственной. Монстры возвращались, приползали на запах концентрированной маны, как мухи на мёд. Это был бесконечный, изматывающий цикл: кровь, смерть – ради камней. Потом приходили искатели жил, отмечали самые насыщенные участки. И уже затем – горняки. Люди в промасленной робе, с лицами, навсегда испачканными пылью и усталостью. Их труд считался низкоквалифицированным, почти каторжным. Нас, «инженеров», готовили быть чуть выше в этой цепочке – теми, кто чинит инструменты для рабочих. Мир, который когда-то манил меня суперсилами и справедливостью, предстал гигантской, бездушной машиной по перемалыванию жизней.

Первый день учёбы начался с провала. Я опоздал на автобус. Пришел на остановку как раз в тот момент, когда задние огни автобуса растворялись в утреннем тумане. Я прислонился к стене павильона, достал сигарету. Внутри была привычная пустота. Джинхо молча наблюдал.

Тогда ко мне подошёл парень. Высокий, чуть сутулящийся, в новенькой куртке. У него было открытое, немного простодушное лицо и непринуждённая улыбка, которая сразу вызвала во мне глухое раздражение.

– Привет! Тоже опоздал? – Спросил он, глядя в сторону пустой дороги.

Я молча кивнул, затягиваясь, давая понять, что не настроен на разговор. Но он не уловил сигнала или проигнорировал его.

– Может, пойдём кофе купим? А то двадцать минут торчать тут… – Он махнул рукой. – Я вчера тут ларёк приметил, там вроде недорого.

Я хотел отказаться. Просто отвернуться. Но что-то в его навязчивой непринуждённости, в этой глупой улыбке задело меня. Было проще кивнуть, чем вступать в препирательства. Я бросил недокуренную сигарету под ноги.

– Меня, кстати, Ким Томин зовут, – сказал он, шагая рядом. И, после паузы, протянул руку. Жест был настолько неестественно-формальным для этой грязной остановки, что я на секунду застыл.

– Не трогай его. Какой-то придурок… – Прошипел у меня в голове Джинхо, его голос внезапно стал острым, как лезвие. Но я уже автоматически, почти против воли, протянул свою. Рукопожатие было крепким.

– Я – Ан Минхо.

– Приятно познакомиться, Минхо! – Томин, казалось, искренне обрадовался, как будто мы заключили важный союз, а не просто представились друг другу из вежливости.

Он привёл меня к замызганному ларьку, купил два стаканчика горячего кофе. Мы пили их, стоя на ветру. Томин что-то болтал о вступительных экзаменах, о том, как запутался в корпусах. Я почти не слушал, просто кивал. Его болтливость была какофонией на фоне привычной внутренней тишины.

В академию мы опоздали на пятнадцать минут. Мастер, сухой, пожилой мужчина, уже начал вводную лекцию. Он прервался, уставившись на нас с немым укором.

– Простите, мастер, – тут же, не смущаясь, выпалил Томин. – Мы заблудились, пока искали аудиторию. Новое здание, никаких указателей…

Он лгал легко и естественно, с той же открытой улыбкой. Мастер тяжело вздохнул, посмотрел на нас и махнул рукой, указывая на свободные места.

Мы сели за одну парту на последнем ряду. Томин достал блокнот, начал что-то старательно записывать. Я просто смотрел в окно на серое небо. В тот день, сам того не понимая, после долгих лет внутреннего ада, холодного одиночества и тихого шёпота тьмы, я встретил человека, который станет моим единственным другом. Ким Томин.

И потому, оглядываясь назад, мне его невыносимо жаль. Ни он, ни я в тот утренний час не могли и предположить, во что я превращу наши жизни.

Глава 4. У моей тьмы красивые глаза

У моей тьмы красивые глаза

Убийцы.

Никто не становится ими по щелчку пальцев. К столь жестокому поступку приводят обстоятельства. Какое нелепое оправдание для такого отчаянного шага.

Обстоятельства…

Кого-то подталкивают к этому. Далеко ходить за примером не нужно. Банды. Они довольно распространены в Булготе. Город, где находилась Академия Прикладного Мастерства, в которой я учился. В кого не плюнь, попадёшь в члена какой-нибудь банды. Большинство из них безобидные. Небольшие группы по интересам, если грубо обобщить. Максимум на что они способны, так это слегка поиздеваться над теми, кто слабее, или держится в стороне.

Но есть и более серьёзные. Вступить в такие банды гораздо сложнее. По началу, они используют человека, как лакея, шестёрку. Сбегай, купи, принеси, присмотри. Когда они понимают, что ты готов на всё, чтобы быть с ними в одной банде, задания становятся сложнее, жёстче, безумнее. И в конце концов наступает момент, который они называют экзаменом. Как правило, у таких банд есть недоброжелатели. Свидетели, которые видели или слышали, то, что не должны. Члены другой банды. Перечислять можно долго.

Чтобы окончательно и бесповоротно присоединиться к ним, дают цель, которую нужно ликвидировать. В зависимости от банды, могут быть и дополнительные задания. Поиздеваться перед тем, как забрать жизнь. Узнать информацию. Оставить предупреждение.

Но есть и другая сторона.

Кто-то вынужден был убить. Например, в попытке самозащиты. Когда тот же член банды напал на тебя, ты вынужден защищаться. И не всегда удаётся просто убежать. И, как ни странно. Обстоятельства одновременно важны и не важны. К примеру, человека в любом случае будут судить за убийство независимо от обстоятельств. Но обстоятельства, при которых убийство было совершенно учитывают. Отсюда возникает степень тяжести преступления. Я не юрист. Я не могу дословно знать законы, лишь общепринятые нормы. Но разве за самооборону должны судить?

Эти мысли постоянно лезли мне в голову после 2 октября 2013 года, на втором курсе Академии.

День начинался как обычно. Я проснулся в половине седьмого утра. Умылся, позавтракал, и пошёл на остановку. Там меня уже ждал мой друг Ким Томин. Мы сели в автобус, доехали до Академии и пошли на пары.

После второй пары был большой перерыв, примерно один час. Мы решили сходить до магазина перекусить. Я помню, что мы тогда купили грибную пиццу и газировку. Чтобы не терять времени, решили поесть по дороге. На обратном пути мы решили срезать. Пошли через заброшенные гаражи. Место было мрачноватым, но так мы могли сэкономить пятнадцать минут.

В какой-то момент, заговорившись, мы не заметили, как из-за угла выскочил мужчина. На вид бездомный. Грязные спутавшиеся волосы, потрёпанная одежда и сильная вонь. Так я могу его описать. Он схватил Ким Томина за шею и приставил окурок, который всё ещё тлел, к его виску. Томин пытался вырваться, но тот рявкнул ему прямо в ухо. Мы замерли.

– Как зовут? – Спросил он, глядя на меня.

Я был в ступоре. Молчал.

– КАК ЗОВУТ? – Рявкнул он снова.

– Минхо… Ан Минхо… – Ответил я ему.

– Местные? – Задал он другой вопрос.

– Нет… Нет. Мы из Кисана. Мы учимся в Академии… Здесь недалеко…

Он задумался на минуту. Или погрузился в свои мысли. Я не знаю. Но этого времени хватило. Томин топнул ему по ноге. Так сильно, как только мог. Мужчина заорал от боли и выпустил Томина. Он сразу же подбежал ко мне.

– Бежим! – Крикнул он мне.

А я не мог сделать и шагу… Джинхо не давал мне это сделать.

– Он должен заплатить за это! – Злобно шипел он, глядя на бездомного. – Или ты хочешь лишиться ещё одного друга?

После этих слов меня накрыла новая волна шока. Я вспомнил Лорда. Как его забрали. Я вспомнил моменты проведённые с Томином. Как мы играли в игры по сети. Как он поддерживал меня. Иногда защищал, когда это требовалось. Как помогал с предметами, которые я не понимал. Как мы договорились проходить практику в одном месте. А если взять во внимание мой характер, то уверен, дружба со мной давалась ему временами не легко.

– Там лежит арматура. Возьми её! – Прозвучал приказ от Джинхо.

А я, как под гипнозом, повиновался ему. В паре метров от меня, в куче мусора лежал прут арматуры, длиной, примерно, метр. Я взял его, и взмахнул как мечом. Он был тяжёлым, холодным, шершавым от ржавчины.

– Что ты делаешь? Бежим! – Кричал Томин.

– Никто не тронет друга! – Прошипели мы с Джинхо одновременно.

– По коленям! – Скомандовал Джинхо.

Рассекая воздух металлическим прутом, я ударил по колену бездомного, которое издало противный хруст. Тот завопил. Рухнул на землю, хватаясь руками за ногу.

Я подошёл ближе, встав над ним. Его глаза были полны животного ужаса.

– По рукам! – Вновь скомандовал Джинхо, и его голос звучал чётко, ясно.

Я занёс прут и ударил его по локтю. Кость громко хрустнула, и рука неестественно выгнулась. Он застонал, низко, хрипло.

– ТЫ БОЛЬНОЙ? – Выдавил он наконец, срываясь на крик.

– Вы посмотрите… У него ещё есть силы болтать? Лишим его этой возможности! – Возмутился Джинхо.

Я взмахнул арматурой снова. На этот раз целью была челюсть. Прут со всего размаху врезался ему в лицо. Его голова дёрнулась. Изо рта брызнула слюна с кровью, несколько зубов вылетели. Он обмяк, потеряв сознание. Его тело стало просто кучей тряпок и плоти на грязной земле.

Я стоял над ним, тяжело дыша. В руках арматура казалась горячей. Я смотрел на то, что сделал. На раздробленную ногу, на вывернутую руку, на окровавленное лицо. Внутри не было ничего. Ни страха, ни отвращения, ни удовлетворения. Просто пустота. И где-то в глубине – холодное любопытство: «А что, если ударить ещё раз?».

Томин подбежал ко мне. Его взгляд выражал ужас и непонимание происходящего. Он смотрел на меня, потом на тело, потом снова на меня. Его лицо было белым, губы дрожали.

– Бежим отсюда! – Он схватил меня за руку.

Я позволил ему потянуть себя. Мы побежали, оставив бездомного лежать возле одного из заброшенных гаражей, рядом с кучей мусора. Я не оглядывался. Но в ушах стоял тот хруст. Он повторялся снова и снова, как эхо. Как надоедливая мелодия, которую услышал где-то на улице, и с того момента её невольно напеваешь.

Оказавшись возле Академии, я понял, что всё это время нёс металлический прут с собой. Я остановился, посмотрел на него. Кинул в урну для мусора. Он громко звякнул, ударившись о дно.

Весь оставшийся день мы с Томином не разговаривали. Он сидел на лекциях, уставившись в одну точку, и не записывал ни слова. Я тоже. Мы просто находились рядом, разделённые тем, что произошло. Мастера что-то говорили о системе вентиляции шахт, о нагрузках на крепления. Их слова пролетали мимо, не задерживаясь в голове.

Когда мы возвращались домой, на развилке, он наконец заговорил. Не глядя на меня.

– Никому ни слова об этом… Иначе у нас могут быть проблемы. – Его голос был плоским, без интонации.

Я кивнул и отправился в сторону дома. Он пошёл своей дорогой.

– Проблемы… Мы избавили его от проблем… Именно поэтому он сейчас идёт домой, а не валяется мёртвым в куче мусора. – Прошипел Джинхо.

– Успокойся! Он прав… – Пресёк я его.

– Что… Чувствуешь вину за содеянное? – Удивился Джинхо.

– Нет… Он прав насчёт проблем.

Я шёл и думал о том, что произошло. О том, как легко поддался голосу. Как точно выполнял команды. Возможно, та черта, которую я так боялся переступить, уже осталась далеко позади.

На следующий день повсюду были новости о найденном трупе бездомного. Я никогда не видел так много Охотников в одном месте. Они стояли у входа в Академию, патрулировали улицы, их тёмно-синяя форма выделялась среди серых стен города, как синяки на коже. Томина охватила паника. Его глаза бегали, пальцы нервно теребили ремень рюкзака.

– Нас найдут… Нас вычислят… Что нам делать, Минхо? – Тараторил он без конца, стараясь говорить как можно тише, едва шевеля губами.

– Если ты будешь молчать, никто ничего не узнает. – Каждый раз я отвечал ему.

– Вот же ссыкло! – Каждый раз добавлял Джинхо, и в его голосе сквозило презрение.

Я не понимал панику Томина. Охотники к нам даже не подходили. Из всех студентов, они разговаривали лишь с теми, кто проходил мимо них. Да и не факт, что тот бездомный умер из-за нас. Может, его добил кто-то другой. В интернете, да и по телевизору, никаких подробностей не озвучивали. Лишь сухие сводки: было найдено тело мужчины, личность устанавливается, Охотники ведут расследование, просят свидетелей откликнуться. Ни слова о характере травм. Ни слова об орудии. Это успокаивало. Значит, ещё не всё очевидно.

Вечером, когда я был дома, ко мне прибежал Томин. Его лицо было мокрым от пота, хотя на улице уже было прохладно.

– Минхо! Они звонили мне! Они что-то знают! – Не успевая вдохнуть воздух, выплёвывал он слова.

– Подожди! Успокойся… Кто звонил? – Пытался я добиться от него внятного ответа.

– Не знаю… Какой-то Охотник. Он представился, но я забыл, как его зовут. Он сказал, что хочет поговорить со мной. – Ответил Томин, явно нервничая. Он прошёлся по комнате, сжал кулаки, разжал.

– Успокойся… Не поднимай панику раньше времени… Может, он просто хочет спросить, видел ты что-то или нет. Да и если бы они что-то подозревали, мы бы уже сидели в клетке. – Старался я рассуждать логично, вслух, Джинхо молчал.

– Не знаю… – Тяжело вздохнул Томин и сел на корточки, схватившись за голову, как будто пытаясь сжать её и остановить поток мыслей.

– Когда он хочет поговорить? – Спросил я у него.

– Сказал, что если есть возможность, то можно подойти и сегодня. Он на дежурстве, поэтому можно прийти в любое время. Я сказал ему, что постараюсь, но, если что, приду завтра. – Вкратце пересказал он мне свой разговор с Охотником.

Я встал, взял куртку и начал одеваться. Действовал на автомате, без эмоций. Это был просто следующий шаг.

– Ты… Что делаешь? – Непонимающе смотрел он на меня, подняв голову.

– Как что? Собираюсь идти с тобой к тому Охотнику. Со мной ты будешь поспокойнее. Да и будет время обсудить нашу версию по дороге.

Томин оживился. И на его лице на миг проявилась слабая улыбка, быстро сменившаяся новой волной тревоги.

По пути мы обсудили версию. Да, иногда мы ходим той дорогой, и в тот день тоже проходили. Но ничего и никого подозрительного не видели. Возможно, могли не заметить, так как торопились на пары и разговаривали. Бездомные, которые валяются в подобных местах – явление частое, поэтому могли не обратить внимания. Главное – говорить одно и то же, не противоречить друг другу в деталях. Быть увереннее.

Бюро уголовных расследований располагалось в трёхэтажном здании без окон на первом этаже. Дежурный, молодой Охотник, позвал того, кто звонил. Он вышел к нам почти сразу – мужчина лет сорока, с усталым, но внимательным лицом. Униформы на нём не было, просто тёмные штаны и рубашка. Он встретил нас, провёл по длинному коридору до небольшого кабинета, заваленного папками. Предложил кофе. Мы отказались.

– А вы… – Указал он на меня, его взгляд был оценивающим.

– Я – Ан Минхо, господин. Друг и одногруппник Томина. – Слегка склонив голову, ответил я, стараясь выглядеть естественно.

– Что ж… Так даже лучше. Два возможных свидетеля лучше, чем один. – Он едва заметно улыбнулся, но глаза остались серьёзными. – Поговорив с несколькими студентами, в том числе и с вашими одногруппниками, я выяснил, что вы часто ходите через заброшенные гаражи недалеко от магазина «Севен-элевен». Это так? – Обратился он к Томину.

Если честно, я думал, что он уже на этом моменте жутко разнервничается и выдаст всё что знает. Но на моё удивление, Томин держался достаточно уверенно.

– Да, господин Охотник. По тому пути мы можем срезать путь до Академии. Это экономит время.

– Вы ходили по той дороге второго октября? – Задал он новый вопрос, переведя взгляд на меня, потом обратно на Томина.

– Да, господин. Мы купили еду и поспешили на пары. Чтобы успеть, мы пошли по той дороге. – Томин ответил, глядя прямо на него.

– Вы видели что-нибудь… Или кого-нибудь странного в тот день? – Обратился он уже ко мне.

Я сделал вид, что задумался, нахмурив брови, пытаясь вспомнить. – Не припомню, господин. Может, и было что-то… Но мы сильно торопились, поэтому могли не обратить внимания. Трудно сказать. – Ответил я, слегка разводя руками, изображая лёгкое сожаление.

Охотник вздохнул и откинулся на спинку стула.

– Скорее всего, вы знаете, но я всё равно объясню. Второго октября, возле одного из заброшенных гаражей, было найдено тело мужчины. Следы насильственной смерти. У него были тяжело повреждены ноги, руки, челюсть и… – «И?» – пронеслась в голове мысль. – И было вспорото горло. Почти от уха до уха. – Закончил Охотник, и его слова повисли в кабинете.

Мы с Томином переглянулись. В его глазах я увидел неподдельный ужас. В моих же собственных… Наверное, было лишь недоумение. Я заставил себя слегка расширить глаза, изобразить шок.

– Поэтому нам важна любая деталь, чтобы скорее поймать того, кто это сделал. Это было довольно жестоко для уличной разборки. Даже нас привлекли к делу соседнего города. – Указал он жестом на себя, слегка усмехнувшись. Затем достал из кармана две белые визитки, положил на стол перед нами. – Если что-то вспомните, любую мелочь, прошу, позвоните мне сразу.

Маленькие, гладкие карточки. На них, чёрными строгими буквами было написано: Чон Санхёль. Старший Охотник отдела уголовных расследований. И номер телефона.

Мы встали, сделали неглубокий, почти синхронный поклон, и вышли. Молча прошли по коридору, мимо дежурного, вышли на улицу.

Отойдя от бюро метров на двести, Томин заговорил. Его голос был сдавленным, хриплым.

– Вспорото горло? Это точно не мы… – Он задумался на секунду, вспоминая тот день. – Ты ведь не возвращался? – Резко посмотрел он на меня, и в его взгляде была мольба и надежда, на то, что я скажу «нет».

– Ты ведь знаешь, что нет. Мы ушли вместе. – Ответил я ему ровно, без колебаний.

– Тогда всё страшнее, чем кажется… – Он замолчал, сглотнув. – Больше я в тот магазин не пойду.

Я ничего не ответил. Мы шли, и каждый шаг отдавался в тишине пустых улиц. Дойдя до развилки, мы молча разошлись, просто кивнув друг другу.

Дома я решил выпить кофе. Включил чайник, насыпал ложкой кофе в кружку. В ожидании, пока закипит вода, Джинхо подал голос. Он показался мне задумчивым.

– Ты ведь понимаешь, что это значит? – С интригой спросил он.

– Что же? – С усталостью спросил я, глядя на пар, поднимающийся с носика чайника.

– За нами кто-то следил. И этот кто-то явно не хотел нашего разоблачения, раз добил ту падаль. – Закончил мысль Джинхо.

Это и так было очевидным. Но после того, как Джинхо произнёс это вслух, я впервые позволил этой мысли зацепиться и развернуться. Значит, кто-то кроме меня и Томина знает о том, что там было. Кто-то видел нас. Видел, что я сделал. А это значит, нам угрожала опасность не со стороны Охотников, а со стороны того, кто остался в тени.

Следующие несколько недель Томин был крайне напряжён. Он вздрагивал от каждого неожиданного звука, его глаза постоянно бегали по сторонам, искали Охотников в толпе или просто слишком пристальные взгляды. На парах он не мог сосредоточиться, а после занятий сразу же торопился домой. Мне казалось, ещё чуть-чуть и у него начнёт развиваться нешуточная паранойя, которая сведёт с ума и его, и меня по инерции. Поэтому в пятницу я предложил ему сходить в клуб.

– Куда пойти? – Не поверив своим ушам, переспросил Томин, как будто я предложил полететь на луну.

– В «Алое Пламя». – Повторил я.

– Ты же не любишь такие заведения?! – Не понимал Томин, его брови поползли вверх.

– Тебе нужно расслабиться. Иначе совсем сойдёшь с ума. Может, найдёшь там кого-нибудь, отвлечёшься. – Пояснил я свой мотив, максимально практично. Я не сказал, что его паника начинает меня раздражать, что его постоянная нервозность – это слабость, которая может стать угрозой для нас обоих. Ему нужно было выпустить пар, снова стать тем болтливым, простодушным Томином, иначе он мог сломаться и наговорить лишнего.

Немного подумав, он согласился.

Я не стал особо наряжаться – тёмные джинсы, чёрная футболка, куртка. Ведь Томин был прав, я никогда не любил такие заведения. В основном из-за большого скопления людей, их голосов, запахов, неконтролируемых движений. В таких местах я чувствовал себя неуютно, небезопасно. Но я должен был пожертвовать своим комфортом. Иначе вместо друга у меня будет параноидальная тень.

Мы встретились у входа в клуб в двенадцать часов ночи, как и договаривались. Очередь была длинной. Пока мы стояли, я почувствовал на себе чей-то взгляд. Не мимолётный, а пристальный, изучающий. Осмотревшись по сторонам, я увидел ту, кто смотрела. Девушка, стоящая чуть в стороне от очереди, прислонившись к стене. Высокая, с длинными волосами каштанового цвета, спадающими почти до талии. Её черты были правильными, симметричными, что обычно считается привлекательным. Но особенно выделялись её глаза: большие, миндалевидные, с тёмными зрачками. Они не блестели от возбуждения, а скорее наблюдали. И её улыбка – лёгкая, играющая. Она удивительным образом подчёркивала эту отстранённую выразительность взгляда, делая его ещё более заметным. Я бы не сказал, что она осматривала меня, или изучала. Взгляд был таким, как будто она встретила старого знакомого, которого давно не видела. Я улыбнулся ей в ответ, после чего отвёл взгляд, делая вид, что смотрю на очередь.

– Смотри, симпатичная, а? – Тихо сказал Томин, заметив мой взгляд.

– Ага, – равнодушно ответил я.

Мы зашли в клуб. По ушам сразу начали долбить басы музыки, низкие частоты проходили сквозь тело, заставляя внутренности вибрировать. В центре был большой танцпол, где люди слились в одно тёплое, потное, двигающееся месиво под стробоскопами. На вид большинству из них не дашь больше двадцати лет. Томин, будто его отпустила пружина, сразу же отправился туда, растворившись в толпе через несколько секунд. А я отправился к барной стойке, найдя там относительно спокойный угол.

Я заказал у бармена бутылку соджу. Она была небольшой, но её цена была, как у элитного алкоголя. Сидеть просто так мне не хотелось, так что выбора не было. Я налил себе первую рюмку, выпил.¹

Прошло примерно минут сорок. По Томину было видно, что он веселился. Он пару раз подходил ко мне, потный и сияющий, пытаясь вытащить на танцпол, но я упорно отказывался, отмахиваясь рукой. В конце концов он отвлёкся на какую-то миниатюрную брюнетку в блёстках и с того момента всё его внимание было приковано к ней. Я вздохнул с облегчением, наконец он отстанет от меня и получит свою порцию развлечений.

Прошло ещё минут десять. Музыка сменилась на ещё более агрессивный трек, и толпа на танцполе взревела в ответ. Именно тогда ко мне подсела та самая девушка с каштановыми волосами. Она заказала у бармена что-то, не глядя на него. Её глаза были прикованы ко мне.

– Тоже не по себе в таких местах? – Заговорила она со мной, наклонившись так близко, что её губы почти касались моего уха, а тёплый воздух от её дыхания коснулся кожи. В клубе было громко, поэтому я не удивился такому вторжению в личное пространство. Я почувствовал аромат её духов. Богатый, тёплый, сладковатый. Я бы описал его как запах красного дерева, нагретого солнцем. Непривычно сложный и дорогой для такого места.

– Как догадалась? – Спросил я, не поворачиваясь, глядя прямо перед собой.

– Ты уже час тут сидишь, не двигаясь с места. – Усмехнулась она, и в уголках её глаз собрались мелкие морщинки.

– Другу нужно было развеяться. Пришлось пожертвовать своим уютом. – Ответил я, наливая ещё одну рюмку соджу.

Она засмеялась. Смех был приятным.

– Та же история и у меня… Не хочешь выйти? Не люблю кричать… – Вдруг предложила она.

Я поймал взглядом Томина. Он теперь вовсю целовался с той брюнеткой в углу у стены, полностью поглощённый процессом. Поэтому я не увидел причин отказывать. Меня дёрнуло любопытство. Кто она? Почему подошла ко мне? Я кивнул, и положил деньги за выпивку на стойку.

Она пошла первой, ловко маневрируя между людьми, иногда оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что я следую за ней. Её движения были грациозными и уверенными, как у хищника в своей среде. Мы прошли через чёрный выход в узкий, плохо освещённый переулок. Там пахло мусором и мочой. Она не остановилась. Уже тут я должен был насторожиться, но любопытство оказалось сильнее. Девушка направилась дальше, за угол следующего здания, в ещё более тёмный проулок, где свет уличного фонаря не доставал.

Там стояли двое парней, прислонившись к стене. Курили. Когда мы появились, они выпрямились и бросили окурки. Девушка встала рядом с ними, повернувшись ко мне. Парни явно были пьяны – их позы были развязными, глаза мутными, – но пока ещё могли держаться на ногах.

– Э… Ты… – Заговорил тот, что повыше и пошире в плечах. – Ты за моей тёлкой решил приударить? – Продолжил он.

– Он хочет драки… – Злорадно, почти с наслаждением произнёс Джинхо.

– Я это и без тебя понял, – ответил я ему, оценивая обстановку. Узкое пространство. Двое против одного, но оба пьяны.

– Чё молчишь, ублюдок? – Снова заговорил парень, делая шаг вперёд. Я почувствовал сильный запах перегара и пота.

– Прости… – Ответил я спокойно, даже вежливо, глядя ему прямо в глаза. – Не знал, что в этот клуб ходят зоофилы. – Я решил обострить ситуацию. Пьяный, да ещё и в гневе, он не сможет контролировать свои действия, его атаки будут предсказуемыми.

Девушка усмехнулась.

– Чё сказал? – Спросил он, и его лицо изрядно покраснело.

– Говорю, тёлка – это молодая корова. А раз ты ревнуешь какую-то корову, значит, ты зоофил. – Я сделал небольшую паузу. – Брось… Если объяснять шутки, они уже не будут смешными. – Сделал я опечаленный вид.

На этот раз парень не стал ничего говорить. Он рыкнул, что-то нечленораздельное, и бросился на меня. Попытался ударить меня левой рукой – широкий, размашистый удар. Я просто отклонил корпус вправо, и его кулак пролетел мимо моего уха. Его понесло по инерции вперёд. Я подставил ногу. Он споткнулся, тяжело рухнул, и громко выругался. Пользуясь моментом, пока он был в замешательстве, я наступил ему на шею, не всем весом, но достаточно, чтобы прижать его к холодному асфальту и лишить возможности легко подняться.

– Попробуешь ещё раз, и уже не сможешь встать… – Начал я, но не успел договорить.

– Минхо! Оглянись! – Крикнул Джинхо.

Я был ослеплён простотой успеха, так, что не заметил, как второй парень, более худощавый и быстрый, уже подбежал ко мне сбоку. Он схватил меня за ворот куртки, резко дёрнул на себя и прижал к стене. Воздух с силой вышел из лёгких.

– Целоваться не будем, мне только девушки нравятся. – Снова я бросил фразу, одновременно пытаясь оценить его возможности.

– Бей коленом! – Скомандовал Джинхо.

Я так и сделал. Схватившись своими руками за его запястья, чтобы немного ослабить хватку, я резко ударил коленом в пах. Он издал сдавленный стон и согнулся пополам.

– По морде! – Снова крикнул Джинхо.

Я тут же ударил его коленом по лицу, и он отлетел назад, упав на бок, зажимая нос рукой. Из-под пальцев потекла кровь.

Только тогда я посмотрел на девушку. Странно, но она улыбалась. Широкой, искренней улыбкой, от которой её глаза сузились и засверкали в темноте. Она смотрела на меня с неподдельным интересом.

Я подошёл ближе. Первый парень кряхтел, пытаясь подняться, второй стонал на земле. Но она не обращала на них внимания.

– И для чего это? – Спросил я у неё, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, без одышки, хотя сердце билось чуть быстрее обычного.

Но вместо ответа она быстро, ловким движением, сунула мне что-то в руку. Я инстинктивно сжал пальцы. Это был маленький нож.

– Сзади. – Спокойно предупредила она, всё так же улыбаясь.

Я обернулся, но было уже поздно. Первый парень, тот, что был на земле, поднялся и, крича от ярости и унижения, бежал на меня. Он был уже в двух шагах, слишком близко, чтобы увернуться или ударить. В руке у меня был нож, и я инстинктивно выставил его вперёд. Он наткнулся своим брюхом прямо на торчащее из кулака остриё. Затем остановился как вкопанный, его глаза округлились от шока. Он посмотрел вниз, на мою руку, упёршуюся ему в живот, потом на меня. Его рот открылся, но вместо крика вышел лишь хриплый выдох. Он медленно стал оседать, хватая руками место удара.

Мне оставалось лишь смотреть, как он, ощупывая рану пальцами, падает на колени, а потом и на бок, скручиваясь калачиком. Я выдернул нож. На лезвии, даже в темноте, можно было разглядеть кровь.

И тогда девушка засмеялась. Лёгкий смех, который прозвучал жутко в этой тёмной подворотне рядом с корчащимся на земле человеком. Она скрестила руки на груди, и улыбнулась так широко и удивительно мило для этой ситуации, будто наблюдала за забавным щенком, а не за убийством.

– Надо же… Всё-таки это был ты тогда, – произнесла она, и я тут же понял, о чём речь. Всё это не было совпадением.

– Не переживай так, – продолжила она, видя, как я смотрю на лезвие и на человека. – У него под одеждой пакет с кровью. Театральная, конечно, но эффектная. Не думал же ты, что я так легко и просто дам убить моих людей. – Она снова рассмеялась.

Как по команде, оба «пострадавших» парня поднялись с земли, постанывая. Тот, что получил ножом, достал из-под одежды лопнувший пакет с кровью. Он не переставал держаться рукой за то место, в которое получил ножом. Хоть кровь и оказалось бутафорской, видимо, было всё равно больно. Они отряхнулись и встали у неё за спиной, как солдаты, в ожидании дальнейших указаний.

Я не почувствовал ни облегчения, ни гнева. «Меня проверяли?» – Пронеслась первая мысль.

– Кто ты такая? – Спросил я. Мой голос был тихим.

– Я? – Она наклонила голову набок, и каштановые волосы каскадом спали на плечо. – Я такая же, как и ты. С таким же взглядом убийцы. Только, возможно, осознала это раньше тебя. – Ответила она загадкой.

– Что тебе нужно от меня? – Задал я новый вопрос, по-прежнему не понимая, но уже догадываясь, что это не случайная встреча.

– Скоро узнаешь… – Она сделала шаг ко мне. – Сегодня, увидев тебя, я лишь хотела убедиться, что не ошиблась…

– Не ошиблась в чём? – Спросил я, чувствуя, что даже Джинхо замер в напряжённом ожидании ответа.

Она вновь засмеялась. Её смех был тёплым и опасным одновременно.

– В том, что ты именно тот, кто нужен мне. Я вижу, как ты смотришь на людей… Как на куски протухшего мяса, от которых нужно избавиться.

Она развернулась и, не оглядываясь, пошла прочь по переулку, её каблуки стучали по асфальту. Двое парней бросили на меня последние оценивающие взгляды и последовали за ней, быстро скрывшись в темноте.

Я остался один. Мир, всегда казавшийся хаотичным и безразличным, вдруг проявил ко мне интерес.

Обстоятельства…

Всегда всё строится вокруг них. Планы, решения, выводы – всё это лишь реакция на то, что происходит вокруг нас. Что я могу сказать об обстоятельствах, когда оказался в той ситуации с бездомным? Я не мог их контролировать. Не мог предсказать появление этого человека на нашем пути. Не мог предупредить Томина до того, как он схватил его. Не мог остановить Джинхо, отдающего мне команды для ударов.

Всё это чушь, про то, что мы сами выбираем путь, свою судьбу… Я ничего не выбирал. Не выбирал отца с топором. Не выбирал мамины слёзы. Не выбирал отдать Лорда старым хозяевам. Не выбирал злобу на мир внутри меня. Обстоятельства подталкивали день за днём, год за годом, ко тьме, которую, как ни странно, я не боялся. К которой, если быть до конца честным, я тянулся сам. Потому что в ней не было боли. Не было разочарований. Не было этой дурацкой надежды, которая всегда оказывалась обманчивой.

Есть такое выражение, кажется, из какой-то старой книги: «Если долго вглядываться во тьму, то тьма начинает вглядываться в тебя».²* И у моей тьмы, как выяснилось, чертовски красивые глаза.

– Интересно, – тихо прошептал Джинхо, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало что-то вроде уважения. – Очень интересно…

Глава 5. Хрупкое доверие

Хрупкое доверие

В январе я снова встретил ту девушку.

В тот день была сильная метель. Редкое явление. Обычно такая бывает раз в несколько лет. Ветер сбивал с ног, видимость упала до нескольких метров. Автобусы в такую погоду ходили крайне редко. Улицы почти опустели. Люди, в основном, пережидали стихию дома.

А мне нужно было ехать в Булгот. Я вспомнил про направление на практику в последний момент. Хоть она и должна была начаться лишь в июне, документы нужно было оформить заранее. Крайний срок, когда можно было забрать направление, заканчивался именно в тот день. Если бы я его не забрал, то вместо практики меня отправили бы на общие работы в Академии: убирать территорию, делать косметический ремонт в аудиториях – и всё под пристальным надзором мастеров, к тому же и бесплатно.

Я стоял на автобусной остановке один. Снег забивался за воротник, таял на шее. Уже совсем скоро я начал чувствовать, как у меня немеют пальцы на ногах.

– Может, вернёмся? – Предложил Джинхо. – Замёрзнешь здесь…

– Нет.

– Упёртый баран…

На это я уже не ответил. Я просто стоял, уткнувшись за воротник и смотрел на пустую дорогу.

Неожиданно из снежной пелены появилась машина. Чёрный седан. Он затормозил примерно в десяти метрах от того места, где я стоял. Затем открылась задняя дверь, и из машины показалась она.

Я сразу узнал её: те же каштановые волосы, только теперь собранные в строгий хвост. Те же глаза, но они казались ещё выразительнее, ещё красивее – может, из-за макияжа, может, из-за контраста с белым снегом. Она выглядывала из открытой двери автомобиля и, казалась, не замечала ужасной погоды.

– Так и будешь стоять там? – Крикнула она. – Или, может быть, проявишь вежливость и подойдёшь?

– Не нравится мне это, – отозвался Джинхо. – Её появление не сулит ничего хорошего.

– Значит, будем вести себя с ней осторожно, – спокойно ответил я.

Я подошёл. Остановился напротив открытой двери. Она к тому моменту уже сидела на заднем сиденье, у противоположного окна. Не глядя в мою сторону, постучала изящной ладонью по сиденью рядом с собой.

Неприятный жест.

– Как собаке… – Процедил Джинхо.

Я был с ним согласен.

– Чего тебе нужно? – Спросил я, оставаясь стоять на улице.

Она посмотрела на меня. Её брови чуть приподнялись.

– Всего лишь хотела предложить подвезти тебя. – В её голосе не было той игривости, что была тогда в переулке. Сейчас она говорила сухо, по-деловому. – Куда тебе нужно?

– В Академию Прикладного Мастерства. – Я сделал паузу. – Но доберусь как-нибудь сам.

Я уже собрался развернуться и уйти обратно на остановку, к своему одиночеству и холоду, к которым я привык, но от неё прозвучал приказной тон.

– Стой.

Я замер.

– Нам нужно кое-что обсудить, – сказала она. – Поэтому будь вежлив с дамой и присядь в машину.

В её тоне не было просьбы, лишь требование. Может быть, даже угроза.

– Послушаем, что она скажет? – Спросил Джинхо. Его голос звучал настороженным.

– Придётся…

Я сел в машину, закрыв за собой дверь, отсекая вой ветра. В салоне было тепло, пахло теми же духами, что и в клубе: красное дерево, нагретое солнцем.

– Слышал, куда нам нужно? – Спросила она у водителя.

– Да, госпожа.

Я не видел лица водителя, только коротко стриженный затылок и широкие плечи, но по его голосу можно было предположить, что он молод.

Машина плавно тронулась с места.

Девушка достала из кармана на спинке переднего сиденья папку. Раскрыла. Начала читать, иногда поглядывая на меня.

– Ан Минхо. Студент Академии Прикладного Мастерства. Один из подозреваемых в убийстве бездомного. Имеются улики против него, но все косвенные. Основания для ареста отсутствуют.

Пауза. Взгляд на меня.

– Ведёт расследование: Старший Охотник Бюро Уголовных Расследований – Чон Санхёль.

Я молчал. Смотрел в окно. Она продолжила читать дальше.

– Найдено орудие преступления. Металлический прут. Имеются отпечатки пальцев Ан Минхо и кровь жертвы.

Снова пауза. Я чувствовал её взгляд на себе.

– Орудие увечья на шее жертвы по-прежнему не найдено.

Я молчал. Не чувствовал ни страха, ни удивления. Она знала про всё это. Ну и что?

– Что скажешь, Ан Минхо?

Я, наконец, посмотрел на неё – прямо в глаза.

– Скажу… – Пауза. – Раз ты знаешь моё имя, то и я хочу знать твоё.

Она смотрела на меня не моргая. Наверное, ожидала другой реакции: страха, оправданий, мольбы. Я не дал ей этого.

– Ли Рина, – наконец ответила, улыбнувшись.

Я кивнул. Теперь я хотя бы знаю, как её зовут. Она закрыла папку и положила на сиденье, между нами.

– Ты был неосторожен, – начала Рина. – На будущее… Если собираешься избить кого-нибудь до полусмерти… – Она сделала паузу. По выражению её лица было понятно, что она разочарована отсутствием моей реакции. – Оружие нужно прятать в место получше, чем урна для мусора.

Снова пауза. Я молчал.

– Но не переживай. Я всё подчистила за тобой. Кроме этой арматуры, у них на тебя ничего нет. А там скажешь, что просто увидел её и решил выбросить, дабы кто не запнулся.

Я смотрел на неё. Она смотрела на меня.

– Зачем ты помогаешь мне? – Я не мог не задать этот вопрос.

– В скором времени узнаешь.

Снова те же загадки, та же уклончивость.

– Не нравится мне эта девчонка, Минхо, – подал наконец голос Джинхо, в котором слышалась тревога. – Совсем не нравится.

Я не ответил ему. Моё внимание было приковано к Ли Рине.

Бесспорно, она красива. Правильные черты, чистая кожа, выразительные глаза. Но её красота не могла заставить меня перестать чувствовать рядом с ней, что я шагаю по острому лезвию, одновременно играя с огнём в руках.

– Ну а пока… – Она отвернулась к окну, – постарайся не попадать в неприятности. Об остальном я позабочусь.

– О чём ты хочешь позаботиться? – Спросил я. – Что ты имеешь ввиду?

Она молчала, наблюдая за снегом на улице сквозь стекло.

– И, если снова ответишь загадками, – добавил я, – ты не услышишь от меня ни слова больше.

Я не знал, сработает ли этот мелкий блеф. В отличие от неё, у меня не было никаких рычагов давления. Но я должен был попытаться.

Она продолжала смотреть в окно. Я заметил, как её пальцы нервно постукивали по колену. Затем она повернулась ко мне.

– Как я уже сказала тебе однажды… – Её голос стал тише, серьёзнее. – У тебя тот же взгляд, что и у меня. Взгляд убийцы. – Она смотрела мне прямо в глаза. Я не отводил взгляда. – И есть большая вероятность, что ты пробудишься как Охотник, – продолжила она. – А с твоими талантами… Вероятно, тебе достанется редкий класс.

Она замолчала. Затем приблизилась ко мне. Её губы оказались у моего уха. Я почувствовал её дыхание, тёплое, почти горячее на моей холодной коже.

– А люди с такими талантами, как у тебя, нужны мне так сильно, что твоей фантазии не хватит это представить.

Она отстранилась. Откинулась на спинку сиденья, повернулась к окну. Больше она не проронила ни слова до конца поездки.

***

После этой встречи я её не видел. Месяц, два, три – она не появлялась. Словно её и не было. Но я постоянно ощущал её присутствие.

Всё началось с мая 2014 года. Я перестал понимать поведение людей вокруг меня. Сначала были лишь косые взгляды. Студенты в коридорах Академии провожали меня глазами, но стоило мне посмотреть на них, как они тут же отводили взгляд в сторону. Потом появились шёпоты за спиной. Я никогда не был популярен. Не сказал бы, что я был совсем пустым местом… Просто обычным человеком, не привлекающим внимание. Но теперь меня замечали. И это было хуже. Кто-то переходил на другую сторону улицы, едва заметив меня. Один парень, проходивший мимо, чуть не упал с лестницы – он так уставился на меня, что не заметил ступеньку.

– Гляди, как пялится, – прошипел Джинхо. – Этот урод даже рожу свою умыть не в состоянии.

Я посмотрел на того парня. Он выглядел испуганным. Как будто я мог с ним что-то сделать прямо сейчас, посреди белого дня, в коридоре, полном людей.

– Может, я источаю какую-то ауру? – Спросил я у Джинхо.

– Вряд ли, – ответил он без паузы. – Ты не пробудился как Охотник. Ты обычный человек и не умеешь манипулировать своей аурой.

– Тебе-то откуда знать? – Я задал вопрос машинально, не ожидая, какого-то особенного ответа. Но он замолчал. Задумался. – Ты даже младше меня, – добавил я, чувствуя странную неловкость.

– Это ты так думаешь, – сказал он вдруг. – Я куда старше.

Я остановился посреди коридора.

– Что ты хочешь этим сказать?

Он явно проболтался. Я слышал это по его голосу – по паузе перед ответом, по интонации, когда сказал лишнего и теперь лихорадочно соображаешь, что можно было бы ответить.

– Не важно, – отрезал он. – Ещё не время для этого разговора.

Я не стал допытываться. Это было бесполезно. Когда Джинхо не хотел говорить, выдавить из него ответ было невозможно. Вопрос остался без ответа. Но я обязательно вернусь к нему с этим разговором.

Только один человек вёл себя как обычно. Ким Томин.

Он по-прежнему держался рядом, несмотря ни на что. Иногда я ловил на его лице то же напряжение, что и у остальных, но спустя секунду он просто продолжал разговор.

Не могу сказать, было ли это храбростью, глупостью или ещё чем-то. Я просто был благодарен ему. Не показывал этого. Но определённо чувствовал благодарность по отношению к нему.

Джинхо не одобрял.

– Ты слишком много позволяешь этому придурку, – бурчал он. – Он труслив. Сбежит при первой же опасности. Вспомни, как он ссался от страха, когда мы шли в бюро расследований.

– Он мой друг! – Всегда отвечал я.

Однажды, подойдя к двери аудитории, я услышал разговор одногруппников. Они стояли в аудитории, прижавшись к стене, и тихо говорили. Но я услышал. У меня всегда был хороший слух.

– К тебе тоже? – Сказал один.

– Да… – Ответил второй. Его голос слегка дрожал. – Здоровый такой, лысый. Сказал: «Ан Минхо неприкасаем, передай всем, кого встретишь. Если хоть волос с его головы упадёт…».

Пауза.

– И что ты ответил ему?

– А что я должен был ответить?

Я не дослушал. Меня отвлёк мастер, который шёл в аудиторию.

– Чего стоишь тут? Заходи.

Как только я переступил порог, все расселись по местам. Как можно дальше от меня. Никто не хотел сидеть рядом. Между мной и остальными образовалась невидимая граница.

Я уверен, на сто процентов, что это дело рук Ли Рины. Она без конца подсылала своих людей ко всем, кто мог хоть как-то со мной контактировать. Им угрожали, шантажировали, может быть, давали деньги, чтобы меня не трогали. Всем внушали страх.

Я не знал о ней ничего, кроме имени. Не мог обсудить с ней её методы. Она исчезла так же внезапно, как и появилась. Всё, что мне оставалось – терпеть.

Я был рад, что хотя бы Томин остался мне верен. Он не избегал меня. Но рано или поздно я должен был ему рассказать. О той ночи в переулке. О Рине. О том, что теперь мы как-то связаны с ней. Но я откладывал этот разговор. Томин едва отошёл от того случая с бездомным. Иногда я замечал, как он смотрит на Охотников в форме – его взгляд становился испуганным, а пальцы начинали теребить ремень рюкзака. Он всё ещё боялся. Что могла с ним сделать информация о Ли Рине? Страшно подумать. Поэтому я и молчал.

Наша практика должна была начаться с первого июня. Мы наконец дождались этого дня. Учиться уже надоело. Бесконечные лекции, конспекты, экзамены. Плюс, лишние деньги не помешают. Даже практикантам платили неплохо.

Как мы с Томином и договаривались, подали заявки в одно место – рудник Квансан. Это был самый крупный рудник. Самый известный. Самый опасный.

О нём ходили разные истории. Говорили, что мана-камни там залегают так близко к поверхности, что в некоторых местах достаточно копнуть лопатой. Говорили, что из-за высокой концентрации маны, монстры нападают на этот рудник чаще, чем на другие. Пещерные ящеры, гоблины. В прошлом году был случай, когда прямо у входа перестреляли небольшой отряд гоблинов при попытке прорваться внутрь.

Но в последнее время вроде спокойно. Нападения стали редкостью. Гильдии Охотников, занимающиеся охотой на монстров, поработали хорошо. Рудник был под надёжной защитой.

Он находился в Кисане, не так далеко от наших с Томином домов. Минут пятнадцать-двадцать на автобусе.

Первый день прошёл монотонно.

Мы изучали журналы по технике безопасности, распорядок дня, маршруты эвакуации. Нам показывали место работы – длинный цех с высокими потолками, где сильно воняло машинным маслом. Объясняли, чем мы будем заниматься: так как мы были всего лишь практикантами, нас могли зачислить только в качестве помощников.

Затем нам выдали рабочую одежду: штаны и куртку из плотной ткани, светоотражающий жилет, каску, ботинки, перчатки. Стандартный набор. Я надел всё это и посмотрел на себя в мутное зеркало в раздевалке. Выглядел как обычный рабочий, ничем не примечательный.

Во второй день мы знакомились с коллегами. Взрослые мужчины. Самый младший из них был старше нас на десять лет. У всех были замученные лица. Они много шутили, но их юмор казался мне плоским, примитивным. Шутки про выпивку, про жён, про начальника. Томин смеялся, больше из вежливости. Я просто иногда кивал.

Наш первый наряд был унизительным. Мы должны были вычистить сливной канал для отходов ремонтного цеха.

Мы стояли по колено в грязной воде, выгребая ржавыми совками маслянистую жижу, которая скапливалась в фильтрах. Пахло химией и гнилью. Перчатки промокли насквозь сразу же. Ботинки, которые должны были быть непромокаемыми, промокли через час.

Но с Томином даже такая работа казалась не такой уж и плохой. Мы больше болтали, чем работали. Перебрасывались дурацкими шутками, вспоминали преподавателей, обсуждали, кто с кем встречается. Он рассказывал о своей брюнетке из клуба – оказалось, они встречаются, хотя он стеснялся называть это отношениями.

К концу дня мы едва могли поднять руки. Плечи горели, спины ныла, пальцы не сгибались. После смены я купил в магазине пару булочек, пакет сока и медленно поплёлся домой. Ноги были ватными.

Оказавшись, наконец, дома, я даже не прошёл на кухню. Сел на диван и сам не заметил, как уснул. Проснулся в три часа ночи. Булочки так и лежали в пакете, сок был уже тёплым. Я съел всё, даже не почувствовав вкуса, и снова лёг спать.

Так прошло почти два месяца.

Единственным плюсом всего этого были деньги. Они капали на карточку каждую неделю, и к концу практики там скопилась хорошая сумма. Оставшийся месяц я думал.

Много думал.

Если это то, чем мне предстоит заниматься всю оставшуюся жизнь – ковыряться в грязи, терпеть начальников, которые смотрят на тебя как на расходный материал, – то нужно что-то менять. Я не знал, как именно. Но эта перспектива мешала даже дышать при одной мысли.

Месяц пролетел незаметно. Начался новый учебный год. Третий курс. Мы с Томином сдали отчёты о практике в Академию, получили зачёты.

На второй день учёбы я немного задержался – никак не мог найти ключи от дома. Перерыл все карманы, рюкзак, полку в прихожей. Ключ нашёлся в джинсах, которые я случайно закинул под кровать. Я выскочил из дома, едва успел на автобус.

Томин должен был ждать меня у входа в Академию. Мы всегда так делали, если кто-то из нас приезжал раньше. Но когда я подошёл, его не было. Я подождал пять минут. Посмотрел на часы – до начала занятий оставалось три минуты, поспешил в аудиторию. Там его тоже не было.

Я сел на своё место. Рядом пустовал его стул. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается тревога. Нутро подсказывало: что-то не так. В крайнем случае он бы предупредил. Написал бы сообщение. Позвонил. А тут – просто пропал.

– Минхо? – Раздался голос Джинхо.

– Что?

– Посмотри на того парня у окна.

Я посмотрел. Ча Исон. Сидел, уткнувшись в телефон, но я заметил, как он косится на меня. Один раз, второй. Его нога под партой без конца настукивала ритм.

– Тебе не кажется, что он косится на тебя чаще, чем обычно? – Спросил Джинхо. – И судя по тому, как он постукивает ногой, ещё и жутко нервничает…

Он был прав. Вдобавок ко всему, лоб Исона блестел от пота, хотя в аудитории было прохладно.

Я встал. Подошёл к его парте. Сел на угол. Исон дёрнулся.

– Ты, случайно не знаешь, где Томин? – Произнёс я тихо, чтобы никто кроме него не услышал.

– Не понимаю, о чём ты, – протараторил он.

– Действуй, – сказал Джинхо.

Я резко встал и правой рукой отодвинул парту. Металлические ножки издали противный скрип, проскользив по полу. Исон вжался в свой стул, как мышь, загнанная в угол. Его зрачки расширились настолько, что я смог увидеть в них своё отражение.

Я выпнул из-под него стул. Он вылетел и ударился об стену. Исон упал, завалившись на бок, его голова стукнулась о ножку парты позади него. Я взял стул, стоявший рядом, и занёс над его головой.

– МЫ ЗАПЕРЛИ ЕГО! – Закричал Исон, закрывая лицо руками. Я опустил стул и поставил рядом с его головой.

– Где?

– В кладовой… У гардероба…

Я побежал в сторону гардероба.

– Томин? Томин, ты тут? – Кричал я, колотя в дверь кладовки. С той стороны – тишина. Потом что-то упало.

В гардеробе никого не было. Времени тоже не было – я не знал, сколько они его продержали, что с ним сделали. Мысли путались, но нужно было что-то делать. Я не придумал ничего лучше, чем выбить дверь. Пнул со всей силы в место рядом с замочной скважиной. Древесина хрустнула. Ещё раз – щель стала шире. Ещё – и дверь распахнулась, сильно ударившись о стену с другой стороны.

Томин лежал в углу, скрючившись. Руки связаны за спиной. Рот заклеен скотчем. Он смотрел на меня испуганным взглядом. Я сел на колени рядом с ним. Сдёрнул скотч. Томин закашлялся, хватая ртом воздух.

– Минхо! – Выдохнул он, пока я развязывал ему руки. – Они хотели… Они сказали, чтобы я заставил тебя отчислиться. Сказали, что если я этого не сделаю, они… – Он сглотнул. Начал потирать освободившиеся руки. Его голос срывался. – Я отказался. Тогда они избили меня и заперли здесь.

Я молчал. Смотрел на его разбитую губу, на ссадины возле глаза.

– Ты знаешь, что мы должны сделать, – вздохнул Джинхо.

Я встал. Осмотрелся. У стены стояла швабра. Я взял её, упёрся ногой в место, где крепилась тряпка, и сломал одним резким движением. Получилась заострённая палка.

– Минхо? – Голос Томина дрожал. – Что ты собираешься делать?

– То, что должен.

– Так нельзя… У нас будут проблемы… Давай лучше… – Он не успел договорить.

– Лучше что? – Я не узнал собственный голос. Он показался мне чужим – низким, хриплым. – Лучше расскажем о том, что они сделали?

– Им будет плевать! – Ответил Джинхо.

– Они ничего не предпримут против них, – продолжил я. – Закроют глаза, как и всегда!

– Они скорее обвинят нас. Что мы как-то спровоцировали их, – добавил Джинхо. – Мы должны сами нести правосудие тем, кто осмелился пойти против нас! – Голос Джинхо заполнял разум, вытесняя всё остальное.

– Я покажу им, – сказал я. – Раз и навсегда! – Сказали мы с Джинхо уже одновременно, наши голоса слились в один. – Что будет, если они тронут меня или близких мне людей.

Я пошёл к двери. Томин шёл следом. Я слышал его шаги, его прерывистое дыхание. Он что-то говорил – я не разбирал слов. Они превратились в гул, в фоновый шум, не имеющий значения.

Я вошёл в аудиторию.

Все уставились на меня: одногруппники, мастер, медик – она обрабатывала голову Исона. Оказывается, он ударился сильнее, чем я думал. Белая марля быстро пропитывалась кровью.

Я стоял с палкой в руке. Слышал, как стучит собственное сердце.

– Кто? – Спросил я, кивая на Томина.

– Ан Минхо! Ты с ума сошёл? – Мастер двинулся ко мне, протянул руку, пытаясь отобрать палку.

«Снова. Как и раньше. Никому не интересна причина. Он даже не посмотрел на избитого Томина, а бросился ко мне… Не в этот раз…».

Я топнул правой ногой по стопе мастера. Он охнул, согнулся, хотел схватиться за больное место. В тот же момент я ударил коленом по его лицу. Всё произошло слишком быстро – он даже не успел подставить руки. Медик вскрикнула. Затем, в аудитории стало тихо.

– Да чё мы его боимся, – раздался голос из толпы. – Нас много, а он один. Доходягу рядом с ним я не беру в расчёт.

Я увидел того, кто это сказал. Сон Паныль. Стоял возле третьей парты, сложив руки на груди. В его глазах не было страха передо мной. Только наглая ухмылка.

– Первый, – начал отсчёт Джинхо.

Я медленно подошёл к нему. Он не двинулся. Смотрел на меня с вызовом, слишком самоуверенно. Он не понимал, что его ждёт.

Я искал раскаяние в его глазах. Хотя бы тень сожаления. Хотя бы понимание того, что он сделал.

И не увидел ничего.

– Чё уставился, фр… – Он не успел закончить.

Я ударил его под дых. Палка вошла в мягкий живот, он согнулся, выдохнув весь воздух разом. Затем, ударил палкой по спине – он упал на пол. Два раза я пнул его по лицу. Пошла кровь. Попало мне на кроссовки.

– Кто ещё был с ним? – Спросил я.

Тишина.

– КТО? – Уже прокричал.

Чьи-то пальцы вцепились в мою руку. Я не глядя направил удар палкой назад. Услышал сдавленный стон. Обернулся. Томин стоял на коленях, держась за бок. Его лицо побледнело, губы сжались в тонкую линию. Он смотрел на меня так, будто видел впервые.

– Вот же идиот! – Выругался Джинхо.

У меня что-то щёлкнуло в голове. Я отбросил палку. Она покатилась по полу. Я подбежал к нему, опустился рядом.

– Томин… Я… Я не хотел…

– Да что с тобой творится, Минхо? – Он с трудом выговаривал слова. Было видно – ему больно. Очень больно. – Посмотри вокруг…

Я поднял голову.

Сон Паныль лежал на полу, закрывая лицо руками. Между пальцев сочилась кровь. Мастер сидел у стены, прижимая ладонь к носу. Исон всхлипывал, уткнувшись в плечо медика. Остальные жались по углам, стараясь не смотреть на меня. В один момент, глядя на них, я поймал себя на мысли: «Рина была права… Как куски протухшего мяса…».

– Я не узнаю тебя, – сказал Томин. – Кто ты?

Я замер. Снова этот вопрос. Кто я? Спустя столько лет.

Кто я?

Пятилетний мальчик, который впервые понял, что система всегда будет против него. Ребёнок, смотревший, как уходит отец. Как забирают его преданного пса – единственное существо, которое любило его без условий.

Я встал. Подошёл к двери и остановился на пороге. За моей спиной кто-то шептался. Кто-то пытался поднять Сон Паныля с пола. Я не оглядывался.

– Минхо… – Позвал Томин. Его голос был тихим, почти умоляющим.

Я шагнул за порог. В коридоре было пусто. Я направился к выходу.

Внутри была пустота. И в этой пустоте, как эхо, всё ещё звучал вопрос: «Кто я?»

***

Я перестал появляться в Академии после этого случая.

Первую неделю думал, начнут звонить мастера. Или ко мне придут Охотники по поводу нападения. Я перебирал в голове их возможные вопросы, репетировал, что буду отвечать. Готовился к худшему.

Но ничего не происходило.

Только Томин пытался связаться со мной. Он писал, звонил. Я видел уведомления на экране, читал первые слова сообщений и убирал телефон в сторону. Не мог найти в себе силы, чтобы ответить.

«Всего лишь хотел защитить его».

Я повторял это про себя снова и снова. Я хотел защитить. Я хотел наказать тех, кто посмел тронуть единственного человека, который не отвернулся от меня. Но я был так ослеплён собственной злобой, что не заметил, как ранил его.

– Ты не виноват, – сказал Джинхо.

Я не ответил.

– Он сам подошёл сзади. Сам схватил тебя за руку. Ты не обязан отвечать за его глупость.

– Он хотел остановить меня…

– Это не твоя проблема.

– Я ударил его…

– Случайно. В бою некогда разбираться. Ты действовал правильно.

– Это был не бой, а расправа.

Джинхо замолчал. Я чувствовал его недовольство, его раздражение моим упрямством. Но он не стал спорить дальше. Просто затих, оставив меня наедине с мыслями, которые я не хотел додумывать до конца.

Всё случилось из-за него.

Потому что я слушал Джинхо. Потому что действовал по его указке, подчинялся его командам. Но так не должно было быть. Это он сидит у меня в голове, а не наоборот. Тогда почему я поддаюсь его манипуляциям?

Хороший вопрос…

Потому что часть меня согласна с ним. В этом мире люди понимают только язык силы. Но когда-то была и другая часть. Та, что помогала бороться с ненавистью к миру.

Она давно затихла…

Она поняла, что проиграла в битве за мой разум, и замолчала. Просто перестала тратить силы на борьбу, которую не могла выиграть.

Вторую неделю Томин начал приходить каждый день.

Он без конца стучался в дверь, а я сидел на кровати, не собираясь даже подходить.

– Минхо, – звал он меня.

Я не отвечал.

Томин стоял под дверью минуту, две. Потом садился на пол. Иногда он что-то рассказывал. Про пары, про мастера, который опаздывал. Про свою брюнетку – он так и не назвал её имени. Про погоду, про новости, про еду в столовой. Он разговаривал через дверь, как будто это было нормально.

Через полчаса он уходил. На следующий день – снова.

Я хорошо держался.

На четвёртый день я поймал себя на том, что прислушиваюсь к шагам на лестнице. Жду. На пятый день я стоял рядом с дверью. Слушал его голос. Он устал, но всё ещё пытался шутить.

– … а мастер говорит: «Это вы должны были подготовить отчёт, а не я». Ну и кто из нас мастер, а?

Я прижался лбом к стене рядом с дверью.

– Открой, – сказал Джинхо.

– Нет.

– Чего ты боишься?

– Себя.

На седьмой день я сдался и открыл дверь. Томин сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Увидев меня, он просто поднял голову и посмотрел. Под глазами залегли тени. Волосы торчали в разные стороны – будто он спал здесь.

– О, так ты жив, – сказал он. – Хорошо. – В его голосе была ирония. Я молчал, стоя в дверном проёме.

– Сейчас я скажу, что хотел, – продолжил Томин. – И только потом ты откроешь рот, понял?

Я кивнул.

Он встал, отряхнул джинсы. Зашёл в квартиру. Я не остановил его. Он прошёл в комнату, сел на стул. Я прошёл за ним.

– Во-первых, – начал он, загибая палец, – ты не виноват в том, что мне прилетело. Сам забыл про правило: больше получает тот, кто разнимает драку. – Он усмехнулся, почесав затылок.

Я смотрел на него и не находил слов.

– Во-вторых, – он загнул второй палец, – эти ублюдки получили по заслугам. – Он произнёс это спокойно, без злорадства. Просто как факт, который не требовал доказательств. – После того дня, кстати, они тоже не появлялись в Академии.

Мгновенно проскочила мысль: «Рина… Она постаралась. Сделала так, чтобы у меня не было проблем…». Но, как ни странно… Мне было всё равно, что с ними стало.

– Люди делают вид, что ничего не произошло, – продолжил Томин. – Как будто ничего и не было. Это странно… И пугающе одновременно.

Я почувствовал, как Джинхо захотел сказать что-то ядовитое, острое, про трусость и стадное чувство. Но он промолчал. Видимо, понял, что сейчас я против его колкостей.

– И, в-третьих, – Томин загнул третий палец и посмотрел на меня. Прямо в глаза.

– Минхо… Я не злюсь на тебя. – Пауза. – Мы же друзья… И я бывает косячу. Ты же прощаешь меня.

Он говорил медленно, подбирая каждое слово, прежде чем произнести вслух.

– Но… Я вижу, что ты меняешься. Становишься злее… Более жестоким. – Пауза. – Я хочу помочь…

Он смотрел на меня. Я на него.

– И если ты думал, что отгородишься от меня и я отстану… – Он снова усмехнулся, почесал затылок, – то ты идиот похлеще меня.

– А я-то надеялся… – Не удержался Джинхо. В его голосе было разочарование. Словно он рассчитывал, что Томин окажется таким же, как все, и теперь чувствовал себя обманутым.

Я не ответил ему.

– Расскажи мне, Минхо, – сказал Томин. – Не заставляй выяснять всё самому.

Я замер.

Это был хороший аргумент. Если позволить ему выяснять самому, он неизбежно нарвётся на Рину. А она, как я успел понять не любит, когда кто-то копается в её делах. К сожалению или к счастью, я был одним из её дел. Я представил, как Томин бродит по городу, задаёт вопросы, привлекает внимание. Как её люди замечают его. Как она решает, что от него нужно избавиться.

Не было другого выхода.

– Хорошо, – ответил я ему наконец.

Я не знал, с чего начать. Слова путались, застревали в горле.

– Помнишь, ту ночь в клубе? – Начал я.

Томин кивнул.

Я рассказал ему про переулок. Про драку с двумя парнями, про нож, про пакет с кровью, который лопнул у одного из них под одеждой. Про девушку и её смех – тёплый и опасный одновременно.

– Рина, – сказал я. – Её зовут Ли Рина.

Томин молчал. Слушал, не перебивая.

Потом я рассказал про встречу с ней в январе. Про папку с моим делом. Про то, как она говорила о моём пробуждении, о редком классе, о талантах, которые нужны ей.

– Она сказала, что у меня тот же взгляд, что и у неё, – закончил я. – Взгляд убийцы.

Томин сглотнул. Я увидел, как двигается его кадык.

– И… – Он запнулся. – Ты веришь ей?

– Не знаю… Но зато она знает про меня всё.

Томин побледнел. Его пальцы потянулись к ремню рюкзака – старая привычка, которая возвращалась в моменты сильного напряжения.

– Зачем? – Спросил он. – Зачем ей это? Для чего именно ты ей нужен?

– Этим она со мной не поделилась… – Я выдержал паузу. Я должен был рассказать ему самое важное. – Это не всё, – произнёс я. – Рина – только малая часть проблем.

Томин поднял голову.

– Есть кое-что серьёзнее. Вещь, которой ты можешь испугаться. Решишь, что я сумасшедший. Сдашь меня в психбольницу.

Он посмотрел на меня.

– Да я бы давно это сделал, – сказал он вдруг. – Только не справлюсь с тобой. – Он засмеялся. Нервно. Я не ответил.

– Ещё с детства, я начал слышать голос. Сначала я думал, мне показалось. Он изредка бросал пару фраз и надолго исчезал. Но… В какой-то момент он остался. Он побуждал меня к насилию. Любой конфликт я решал одним способом – выбивая всё дерьмо из противника.

– Минхо… – Хотел что-то сказать Томин, но я не прервался.

– Я пытался контролировать его. Пытался игнорировать. Но все старания пошли прахом, когда на нас напал тот бездомный. – Я посмотрел на свои руки, вспоминая тот день. – Сопротивляться ему стало почти невозможно. Тем более, сейчас в драках он гораздо полезнее, чем был раньше.

Я рассказал ему всё про Джинхо. Про его голос, который звучит в моей голове так же отчётливо, как мой собственный. Про крылья, про когти, когда он мне единожды показался. Про то, как он командует мной в бою, а я подчиняюсь.

– Его зовут Джинхо, – добавил я в конце. – Он сказал, что он – то, что я пытаюсь в себе подавить. – Я замолчал.

Томин тоже не произнёс ни слова.

Секунды тянулись медленно. Я слышал, как стучит моё сердце. Как шумит вода в трубах у соседей. Как где-то далеко, на улице, сигналит машина.

– Думаю… – Наконец произнёс Томин. Его голос вдруг стал хриплым. – Сперва нужно разобраться с тем, что хочет от тебя та девушка. Ри… Рина? – Он сидел, глядя в точку перед собой. Потом повернулся ко мне. – Для чего ты ей будешь нужен, когда пробудишься… Если пробудишься… – Он осёкся. – С голосом в твоей голове сложнее, – добавил он. – Но мы и с этим разберёмся.

– С кем он там разобраться собрался? – Возмутился Джинхо.

Я смотрел на него и не верил. Искал в его глазах отвращение, страх, желание уйти. Но находил только усталость и ту самую решимость, которая заставляла его семь дней подряд сидеть под моей дверью.

– Ты… – Мой голос сорвался. Я прокашлялся. – Ты правда хочешь помочь? Хочешь остаться моим другом?

Томин взглянул на меня.

– Минхо, – сказал он. – У меня не было брата… – Пауза. – Так пусть будет хотя бы такой придурковатый. – Он снова усмехнулся.

И в этот раз я тоже.

Примечания

1

Никогда не вздумайте этого делать! Никогда не соглашайтесь на подобное! Оно того не стоит! Как бы банально не звучало, но это факт: Курение вредит вашему здоровью!

Вернуться

1

Такое же дурное занятие, как и курение. Ничего хорошего за этим не последует!

Вернуться

2

* «Если долго вглядываться во тьму, то тьма начинает вглядываться в тебя» – цитата из книги Оскара Уайльда «Портрет Дориана Грея».

Вернуться