Ингрид Бергер
Мортидо

Пролог

Они кружили ярко и рвано, как всполохи пестрых тканей на ветру, сливаясь в одно пятно, образуя калейдоскоп из цветов и тел. Горящий в центре костер дразнил, отбрасывая языки пламени, словно готовый подхватить их дикие, почти ритуальные движения.

Люди двигались в унисон друг к другу с пронизывающей хаотичностью, захватывающей дух отдачей и одержимостью. Обряд, которому не дать ни названия, ни определения. Нечто между шествием и трансом.

Люди с головами зверей оглушительно смеялись, радовались, поднимали лица к темному ночному небу. И невозможно было отвести взгляд от зрелища, которое одновременно пугало и завораживало, так словно погружало в состояние парадоксов.

Они были похожи на культ, ожидающий жатвы. А костер, стремящийся ввысь всё больше и больше, будто требовал жертвы, принесенной во имя и во славу.

И она была среди них: то ли лисой, то ли овечкой. Неназванной, неприметной, но своей, принятой по собственной воле. В угоду собственным чувствам и иллюзиям.

Люди с головами зверей на минуту остановились, как вкопанные, пораженные внезапным раскатом грома на горизонте. Слышалось только порывистое дыхание. А когда оцепенение рассеялось, снова рассмеялись, заливисто и звонко.

Человеческий смех напоминал, что они все еще люди, пусть и скрытые под другими личинами, добровольно отдавшие часть своего естества, чтобы скрыть пороки и извращенности. И пусть с животными их и вправду роднило многое: инстинкты, гедонизм и вседозволенность, неестественный контраст бросался в глаза.

Издалека казалось, что свечение, отбрасываемое костром, лижет стены дома, готовое поглотить его в любой момент, слиться и оставить лишь пепел.

В воздухе пахло дымом, еловыми ветками и мускусом. Плотный и тягучий аромат, который рассеивался ровно после забора, и если подойти ближе к воротам, то там уже ощущалась свежесть. И эта разность намекала на границу, проходящую между двумя разными мирами. Один – насыщенный похотью и абсолютной свободой в достижении удовольствий, другой – обычный и привычный, доступный каждому.

В этом месте, на клочке чужой земли, не было стыда, условностей и ограничений, не было лиц, глаз и имен, не было ни правды, ни чувств. Лишь возможность стать на одну ночь кем-то другим – зайцем или волком. Отдать себя во имя фантазий, разврата и самых темных желаний. Реализовать то, о чем принято молчать, скрывая свою сущность от мира.

Люди – хищники, люди – жертвы. Все смешивалось воедино, не оставляя разницы, вбирая в себя остатки любого человеческого, перемалывая, проводя через спектр всего самого грязного и противоестественного, порочного и глубоко хранимого. Являя миру только похоть, распущенность и вывернутые души.

Оставалось только надеяться, что костер, сгорев, не оставит после себя пепел всего сущего, окружавшего их, что удастся сохранить тайны, которые сюда приносили и тут же стремились похоронить. И не утащит за собой в безвременье туда, откуда не возвращаются.

Грета смотрела сквозь маску, затуманенным зрением, обзор застилала то ли духота, то ли внезапно накатившие слезы. Оранжевые всполохи костра размазывались, сливались в ярко-красное пятно. Она стояла чуть поодаль, избегая толпы, но одновременно участвуя в ней, словно пыталась дать себе пространство. Грета теряла счёт времени, маскам, сменявшим друг друга, и собственным эмоциям, бурлящим внутри с такой частотой, что хотелось вывернуться наизнанку.

Грета почувствовала чужую ладонь на своем плече раньше, чем пальцы коснулись оголенной кожи, вызывая разряды тока. Она не позволила себе обернуться, зная, что не увидит лица, но ощущения в этом доме уже давно перестали подводить. Рука с плеча переместилась на запястье, сжимая чуть сильнее, чем требовалось, и Грета усилием воли сдержала резкий вдох, сжав зубы. Она позволит себя увести, только постоит еще немного, наслаждаясь иллюзорным ощущением свободы. Той самой, что она совсем недавно безрассудно и отчаянно бросила к чужим ногам.

Иллюзии, вечные иллюзии отныне ходили по пятам, отражаясь в каждом зеркале, меняя лицо, истончая нити живости в глазах. Все было ненастоящее, эфемерное, призрачное. И вместе с тем – это единственное, что было.

Чужая рука погладила большим пальцем ладонь, не выпуская запястья из хватки. И Грете захотелось вскрикнуть от тянущего ощущения: смеси безнадежности и трепета. Парадоксального желания высвободиться и остаться, разрывающего изнутри и выжигающего душу.

Девушка обернулась, давая знак, что готова идти. Чужие пальцы усилили хватку, и тогда Грета резко вырвалась, дернулась в сторону, сделав шаг назад. Она потерла пульсирующее запястье, наверняка останутся противные синие следы. Затем протянула руку вперед и соединила ладони.

И натягивались цепи, сжимающие горло. И рвались наружу остатки былой независимости, выли внутри, скребли когтями, стремились вступить в противостояние. И хотелось чего-то такого, данного забытого и стертого, чего самовольно себя лишила.

Грета проглотила разбушевавшееся и ненужное, подавила все, что противилось данности, понимая, что как раньше уже не будет. Она шагнула вперед в толпу, которая стояла ближе к костру, не боясь пламени, притянула чужую руку ближе к себе, прижимая к груди, и выдохнула.

Это всё, что у неё оставалось. Костёр догорал, сжигая поленья в пепел. Грета поправила маску, мысленно отметив, что она сегодня села, как влитая.

Одно она усвоила ясно – маски скрывают не только лица, но и намерения, которые выдают глаза. Грета давно растеряла свои прошлые стремления в калейдоскопе фальши и притворства. Единственное, недавно зародившееся, но такое яростное, что блестели глаза, выдавая с головой, останется при ней надолго – стремление уничтожить своего создателя.

А началось всё с той дьявольской осени.