Алексей Филиппов
Связист

Никита Фомич до войны ни разу не говорил по телефону. А где ему было говорить? В их колхозе телефона не было. Не удосужилось районное начальство его провести.

– Не заслужили мы этакого прогрессу, – иногда говаривал председатель Трондин, отдыхая с мужиками в тени ольховых кустов после утренней косьбы. – А, может, оно и к лучшему… Вон в Пенкино провели тефон этот, так ихнему председателю по три раза на дню из райкома трезвонят. И всё чего-то приказывают… Сплошные мучения. Вконец Ваньку замордовало начальство через тефон проклятущий. Сам он мне днями жалился. Вот, ведь, как. А ну её к лешему, прогрессу эту.

Мужики посмеивались да кивали головами, вдыхая полной грудью луговую свежесть, но втайне пенкинским колхозникам все-таки чуть-чуть завидовали. У них там не только телефон, там радио в каждой избе, а еще им и кино раз в неделю непременно привозили. Дельный в Пенкино председатель Иван Петрович, не чета Трондину. Позавидуют мужики, позавидуют и айда дальше косить.

Никита Фомич косить любил. Это, ведь, для того, кто понимает – самое счастье. Луг еще в тумане купается, петухи по деревне голосить начинают, птаха луговая только-только горлышко песней пробует, спать так хочется, что жизнь не мила, узришь же солнца кусочек малиновый из-за темного бора, так сразу целая симфония вокруг тебя разворачивается. А уж первый прокос пройдешь, упругую силу, с которой трава валится учуешь, услышишь ядреный шелест косы, так аж пять симфоний за раз душу радуют. Сладостно! Потом дочурка младшенькая Нюрка на покос жестяную кружку спелой земляники в холодном молоке принесет, вот тут уж всем симфониям симфония получается. Что такое – симфония, Никита Фомич в точности не знал, но сердцем чувствовал, что это хорошо. Слово такое музыкальное он от учителя Семена Семеновича еще мальчишкой услышал, сути тогда его не особо понял, но в душу словечко мальчишке запало накрепко и на всю жизнь. В его родной деревне симфонии много было, а вот на войне такой благодати – шаром покати. Здесь кругом кровь, вошь да блевотина.

Не думал Никита Фомич, что его на войну возьмут. Все-таки, сорок четыре года мужику стукнуло. Вроде, старик уже, но оказалось – для войны любой мужик всласть – будь он старик в пятьдесят лет или мальчишка в семнадцать. Ей всё едино. Всё перемелет. Хорошо, что у Фомича четыре дочери народились, а сынов нет. Один раз в жизни он такому счастью порадовался, как раз в тот день, когда мальчишек, одногодков его старших девчонок, на войну забирали. Порадовался, и сам воевать пошел. В ноябре сорок первого Никита Фомич шинелку надел. Ох, и насмотрелся тогда Никита всякого да разного. Он до войны из родной деревни выезжал раза три или четыре, да и то не дальше районного центра. А тут им пришлось пешком почти двести верст до лагеря формирования отшагать. Почесть, три города прошли, а уж деревень, Никита Фомич и считать сбился. Вот…