Игорь Рейф
Страдания Онегина

Пушкин – солнце русской поэзии. Он входит в нашу жизнь вместе с первым детским лепетом; имя его начинает звучать для нас почти одновременно с такими словами, как "Родина", "мать", "земля". В детстве мы заслушиваемся его волшебными сказками "О царе Салтане", "О рыбаке и рыбке","О золотом петушке". А потом, в первых классах школы, овладев премудростью грамоты, заучиваем наизусть чарующие описания природы из "Евгения Онегина": "Вот север, тучи нагоняя, дохнул, завыл, и вот сама идет волшебница зима". Редкий диктант, редкий пример на сложноподчиненное предложение обходится без цитаты из Пушкина. Классе в девятом мы подступаемся к нему уже более основательно: изучаем биографию, зазубриваем даты жизни и творчества, запоминаем отдельные его периоды – "Лицей", "Южная ссылка", "Село Михайловское". И, наконец, во всеоружии социально-исторического подхода пишем сочинения "Онегин – образ лишнего человека", "Татьяна – идеал русской женщины начала ХIХ столетия". К последнему классу школы мы знаем Пушкина уже вдоль и поперек; у него больше нет от нас тайн. И для выпускных экзаменов мы уверенно выбираем тему "Пушкин и декабристы".

…А после окончания школы редкому чудаку взбредет на ум взять в руки томик с профилем "опального поэта". Чего ради? Кажется, все давным-давно известно: "Татьяна (русская душою, сама не зная почему)… любила русскую зиму". Народность и патриотизм в творчестве Пушкина. Детство. Тут, понимаешь, до Набокова никак руки не доходят. А какой же культурный человек не читал "Лолиту"? И потом не зря, наверное, убирали ее подальше от нас взрослые. Мол, дорастете, тогда… Ну что ж, слава Богу, доросли…

Существует мнение, нигде, может, прямо и не высказанное в силу своей очевидности, что Толстой очень труден для усвоения школьниками, много труднее Пушкина. И хотя "Войну и мир" "проходят" в конце 10-го класса, то есть спустя год после ознакомления с "Онегиным", многие скептики сокрушенно качают головами:"Не дойдет. Где уж подростку проникнуть в глубины этой противоречивой философии, этой "диалектики души"? Скептикам хотелось бы напомнить: когда Толстой что-то имеет ввиду, он обычно прямо об этом и пишет. У Пушкина же постоянно приходится понимать между строк, а иной раз в совершенно противоположном смысле тому, что написано. Вообще, нет ничего коварнее расхожего заблуждения относительно доступности Пушкина. Я, например, сильно сомневаюсь, что современный девятиклассник способен извлечь из "Евгения Онегина" что-нибудь, кроме сюжетной канвы. Ну как, скажите, объяснить ему хотя бы вот это знаменитое начало Седьмой главы:

Гонимы вешними лучами

С окрестных гор уже снега

Сбежали мутными ручьями

На потопленные луга,

если за ним вдруг следует такое признание:

Как грустно мне твое явленье,

Весна, весна! пора любви!

Какое томное волненье

В моей душе, в моей крови!

С каким тяжелым умиленьем

Я наслаждаюсь дуновеньем

В лицо мне веющей весны

На лоне сельской тишины!

А вот этого уже подростку никак не постичь: почему "весна, весна! п о р а л ю б в и!" навевает такую глубокую, такую безысходную авторскую грусть. Это для него – книга за семью печатями.

И, тем не менее, согласно железной логике исторической периодизации, Пушкин в учебной программе следует впереди Тургенева и Островского, впереди Есенина и Блока. Может быть, ее составители рассуждали так. За полтора века общество сделало огромный скачок вперед. Тряские рессорные экипажи сменились комфортабельными реактивными лайнерами; была сформулирована теория относительности и открыт генетический код, а вездесущие компьютеры вторглись в нашу повседневную жизнь, преобразив ее до неузнаваемости. Образно говоря, человечество подросло… и интеллектуальный мир Пушкина оказался как раз на уровне среднего 15-летнего подростка.

Что ж, бесследно, конечно, все эти революционные потрясения и преобразования для нас не прошли, как не прошли бесследно и социальные катаклизмы и мировые войны, которыми до предела был насыщен наш лихорадочный, наш стремительный век. И что-то, наверное, мы все ж таки поняли, преодолев многие иллюзии предшествовавшего ему века ХIХ-го. Но если в сфере политики или, скажем, идеологи мы, возможно, и впрямь видим сегодня дальше и глубже, чем это было доступно, например, лидерам современного Пушкину декабристского движения, если мы уже не можем не замечать некоторой прямолинейности и наивности их практических программ, то Онегин и через полтора столетия едва ли покажется кому-то наивным.

Я очень хорошо представляю себе этого "печального чудака" в декабристском движении (а куда, скажите, было деваться ему после безысходно-трагической развязки Восьмой главы?). Он бросился бы в него, как в омут, он припал бы к нему, как безнадежно больной к целебному источнику, и был бы счастлив, наверное,… пару месяцев, как школьник, вырвавшийся из душных классов в голубизну чистого апрельского дня. Но очень скоро он бы увидел: те примкнули к тайному заговору ради любопытства, другие из любви к острым ощущениям, третьи – из одного тщеславия. Идея для них – лишь постамент для полноты своего самоутверждения. Есть, правда, горстка отважных, бескорыстно преданных делу бойцов, но как они нерасчетливы, как слепы, надеясь сокрушить вековые стены с помощью легенькой шпаги.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.