# Долг спасателя

Печенко Печенкович

Данная книга – это скромное психологическое исследование искаженной любви, выстроенной на зависимости, контроле и неспособности принять другого как самостоятельную личность. Главный герой, Дмитрий, бывший курьер, получает шанс на новую жизнь благодаря старому знакомому. Он влюбляется в коллегу, Аглаю, женщину с тяжёлым прошлым и эмоциональными травмами. Его любовь, изначально воспринятая ею как спасение, постепенно превращается в удушающую опеку, обременённую невысказанными требованиями и чувством долга.

## Часть первая: Дар. Глава 1. Маршрут

Дождь начался в обед и к вечеру не кончился. Сперва он барабанил по асфальту, потом стал сеяться мелкими, колючими иголками, а теперь просто висел в воздухе – холодная, невидимая взвесь, пропитывающая всё до костей. Дмитрий Андреевич сбился со счёта, сколько раз сегодня поправлял лямку рюкзака. Спинка давно промокла насквозь и липла к куртке, а внутри, у дна, предательски похлюпывало. Он понимал это без проверки: протекла термосумка. Вода просочилась к картонной коробке с чьим-то заказанным счастьем – скорее всего, роллами «Филадельфия» и мисо-супом. Ещё пара таких доставок, и можно будет выбросить и рюкзак, и, возможно, получить выговор. Но мысль об этом была такой же плоской и мокрой, как весь день. Ни страха, ни злости – просто констатация факта, как прогноз погоды.

«Северная башня» возникала впереди не постепенно, а сразу – стеклянный параллелепипед, вмурованный в серый городской пейзаж. Днём его стены отражали небо, а вечером, как сейчас, они светились изнутри ровным, тёплым, искусственным солнцем. Мир, где дождь был лишь абстракцией за бронированным стеклом. Дмитрий толкнул тяжёлую дверь, и его накрыла волна сухого тепла, пахнущего озоном кондиционеров, полиролем для мебели и подземной парковкой. Он шагнул на отполированный до зеркального блеска гранит пол, и его левый кроссовок, размокший на шве, с тихим чмокающим звуком оставил за собой тёмный, растёкшийся след.

За стойкой ресепшена сидел охранник – мужчина лет пятидесяти с усталым, непроницаемым лицом. Его взгляд скользнул по Дмитрию, сверху вниз, по отработанной траектории: лицо, куртка, рюкзак, и наконец – пол. Он задержался на мокром следе, и в уголке его глаза дрогнула едва заметная мышца. Не злость. Не презрение. Усталость. Усталость от бесконечной войны за чистоту, от необходимости быть живым барьером между этим стерильным «внутри» и вечно грязным, мокрым, непредсказуемым «снаружи». Он ничего не сказал, лишь отвел глаза к монитору. Дмитрий почувствовал, как по спине пробежала знакомая волна жара. Он опустил голову, стараясь стать невидимкой, и зашагал к лифтовому холлу, мысленно стирая за собой грязную дорожку, которую оставляли его кроссовки.

«Смотрит, как на угрозу чистому полу, – беззвучно прошептала в голове навязчивая мысль. – И он прав. Я и есть угроза. Не человек, а явление. Явление беспорядка, сырости и всего, что должно оставаться за дверью.»

Лифт был пуст. Он прислонился к прохладной металлической стенке, закрыв глаза. Влажность от промокшей одежды проступала сквозь все слои, достигая кожи. Он чувствовал себя не курьером, а живым, дышащим комком сырой глины, нелепо забредшим в механизм. Раздался мягкий, бархатистый звук открывающихся дверь. В кабину вошёл человек.

Это был Никита Витальевич. Время, прошедшее со студенческих лет, не изменило его, а отполировало. Оно убрало угловатость, смягчило резкие жесты, наложило на лицо печать спокойной уверенности. Он был одет не просто тепло, а правильно: пальто цвета тёмного графита, идеально сидящее по плечам, под ним – едва видный воротник свитера из тонкой мериносовой шерсти. В руках – не просто ноутбук, а тонкий, матовый лэптоп в кожаном чехле. Его волосы были коротко и дорого стрижены, на запястье поблёскивали матовые часы с кожаным ремешком. Он пах не дождём, а лёгкой, древесной туалетной водой и свежим кофе. Он вошёл, не глядя по сторонам, уткнувшись в экран, и большим пальцем свободной руки нажал кнопку верхнего этажа.

И только когда лифт тронулся, он поднял глаза – сначала рассеянно, на стену перед собой, потом, по инерции, на Дмитрия. И случилась та самая, знакомая по плохим комедиям, но от того не менее жуткая пауза. Пауза, в которой мозг, занятый своими высокоуровневыми процессами, с грохотом перезагружается, натыкаясь на файл из архива с пометкой «прошлая жизнь». Лицо Никиты Витальевича прошло всю цепочку мгновенно: рассеянность – мимолётное узнавание – короткий, почти физический шок – и, наконец, моментальная, безупречная сборка социального лица. Улыбка, появившаяся чуть быстрее, чем следовало, и оттого казавшаяся слишком широкой для тесной кабины.

– Димыч? Господи, ну надо же! Это ж тебя сколько лет… не видел! Ты что тут… – Его взгляд, быстрый и профессиональный, как у врача, скользнул по фигуре Дмитрия, считывая информацию: промокший пуховик, перекошенный от тяжести рюкзак, усталое, небритное лицо.

Дмитрий мотнул подбородком в сторону рюкзака. Жест получился скомканным, больше похожим на нервный тик, чем на объяснение.

– Работаю. Курьер.

– Курьер… – повторил Никита, и в его голосе не было вопроса. Была констатация абсурда, как если бы он узнал, что старый знакомый стал профессиональным смотрителем за лужей. Его глаза на секунду задержались на мокром пятне на полу у ног Дмитрия, и в них мелькнуло что-то вроде легкого сожаления, но не к человеку, а к ситуации в целом. Затем его лицо вновь собралось. Никита Витальевич щёлкнул другим, более привычным механизмом – механизмом решения проблем. Он не был тем, кто сочувствует. Он был тем, кто действует. Он резко захлопнул крышку ноутбука, сунул руку во внутренний карман пальто и вытащил не бумажник, а тонкий кожаный блокнот. Отогнул обложку, вырвал лист.

– Бросай это, – сказал он ровно, без пафоса спасителя, скорее как инженер, предлагающий более эффективное техническое решение. – Дерьмо работа. У нас в отделе тестирования вакансия висит. Тридцать в месяц на старте, плюс премии по результатам. Скучновато, но цивилизованно. – Он что-то быстро написал шариковой ручкой с лаконичным стальным корпусом. – Вот. Завтра с утра, часов в десять, позвони́ Анне Петровне, начальнице нашего QA-отдела. Скажешь, что от Никиты Витальевича. Всё уладим.

Он протянул клочок бумаги. Дмитрий взял его. Бумага была плотной, кремового оттенка, с едва ощутимыми водяными знаками. В тесном пространстве лифта тонкий запах дорогих чернил смешался с запахом мокрой синтетики.

– Я… Спасибо, Некит. Серьёзно.

– Пустяки, – Никита уже смотрел на светящуюся панель с этажами, его миссия была выполнена, дело закрыто. – Команда у нас отличная. Втянешься.

Раздался мягкий звон. Двери открылись на этаже, где даже воздух, казалось, стоил дороже. Никита кивнул на прощание – коротко, деловито – и вышел, не оглядываясь. Его силуэт растворился в просторном холле с мягким светом, живыми фикусами и приглушённым гулом интеллигентных голосов. Двери закрылись.

Тишина в лифте стала вдруг оглушительной. Дмитрий остался один. В руке он сжимал клочок бумаги, острые углы которого впивались в ладонь.

Он не чувствовал радости. Не чувствовал прилива надежды или благодарности. Он чувствовал только невыносимую тяжесть. Тяжесть нового, неожиданно свалившегося долга. Не перед Никитой. Долга перед собой. Перед этим шансом, который теперь лежал у него в руке не как символ, а как физический объект, почти как обуза. Его нельзя было уронить. Его нужно было оправдать. Использовать безупречно. И в этом безупречном использовании уже сквозила тень будущей неудачи.

«Зачем? – заструился в голове навязчивый, ядовитый ручеёк. – Почему именно он? Почему именно сейчас?.. Неважно. Теперь я должен. Он не обрадовался мне. Он… взял на себя обязательство. А я теперь – его живое, ходячее обязательство. Его проект по социальной реабилитации. Так даже хуже, чем если бы он просто прошёл мимо.»

Квартира по наследству встретила его не просто темнотой и тишиной, а своим особым, густым безвременьем. Однушка на пятом этаже панельной хрущёвки, доставшаяся три года назад после смерти бабушки. Это была не недвижимость. Это была консервация прошлого. Он не сделал здесь ни одного серьёзного изменения. Всё осталось как при ней: массивный платяной шкаф с мутным, слегка отражающим потолок зеркалом, ковёр на полу с выцветшими алыми розами, которые он в детстве считал таинственными картами, тяжёлые пыльные гардины на окнах, которые он раз за разом собирался снять и выбросить, но руки так и не доходили. Квартира не принадлежала ему. Она была местом, где чьё-то время закончилось, а его собственное – так и не сумело начаться по-настоящему. Здесь он не жил. Здесь он пережидал паузы между сменами, как пассажир на унылом, безымянном вокзале.

Он швырнул рюкзак в угол, где тот и остался лежать, похожий на сброшенную шкуру. Сам упал на край дивана, обтянутого колючей, протёртой тканью. Листок с номером, аккуратно вынутый из кармана, лежал на журнальном столике перед ним, накрытый стеклом. Казалось, он светился в полумраке. «Позвонить завтра с утра.» Фраза сверлила мозг, превращаясь в навязчивый ритуал. Что есть «с утра»? Ровно в девять? Ближе к десяти? А если Анна Петровна – «сова» и ненавидит ранние звонки? А если она в это время на планерке? А если он позвонит, а она уже передумает, наберёт Никиту, и тот, слегка раздражённо, скажет: «Знаешь, не стоит, он не справится»?

Он представил этот звонок в мельчайших, мучительных деталях. Свой собственный голос, который он попытается сделать низким и уверенным, но который наверняка даст трещину на слове «рекомендовал». Длинную паузу на том конце провода. И, наконец, её голос – негрубый, но сухой, без единой лишней ноты тепла. «Какой у вас опыт работы в IT, Дмитрий Андреевич?» И его ответ, вернее, растянутая, унизительная тишина вместо ответа.

Он встал, подошёл к окну. За ним, в промозглых сумерках, утопая в лужах, стояли такие же серые, облезлые коробки. Мир, границы которого он знал до сантиметра: где самый короткий путь через дворы, в каком подъезде всегда сломан домофон, в каком круглосуточном магазине самый дешёвый хлеб и самый терпимый к вечно задерживающимся покупателям продавец. Это был мир понятных, пусть и суровых правил. А теперь ему предлагали войти в мир, где правила были написаны на языке, которого он не знал. Мир, который держался на вот таких вот клочках дорогой бумаги от людей в безупречных пальто.

Страх был не страхом провала. Страх был страхом несоответствия. Страхом оказаться человеком, который, войдя в чистый, благоухающий лифт, обязательно оставит в нём мокрый, грязный след.

Он лёг, не раздеваясь, уставившись в потолок, на котором проступали жёлтые разводы от когда-то протекшей крыши. Мысли метались, как мышь в пустой банке: позвонить – не звонить, рискнуть – остаться. Но под самое утро, когда за окном светлело до цвета грязной ваты, в нём что-то переключилось. Не решимость, нет. Капитуляция. Капитуляция перед той силой, что приняла облик Никиты Витальевича. Если это шанс, то ему положено им воспользоваться. Если это ловушка, то ему предначертано в неё угодить. От него ничего не зависело. Он был лишь пассивным проводником чужой воли – сначала воли дождя, потом воли Никиты.

Ровно в семь он поднялся с дивана, будто по будильнику. Умылся ледяной водой из-под крана, от которой заныли зубы. Надел единственную чистую, хоть и мятущуюся рубашку – белую, немодного кроя, купленную ещё при бабушке. Она висела на нём чуть мешковато. В восемь он поставил на огонь чайник и заварил крепкий, горчащий чай в бабушкиной кружке с отбитой ручкой и рисунком «а ля Гжель». Сидел и пил, глядя на листок. Рука не дрожала. Она и всё тело были просто невероятно, свинцово тяжелы, будто сделаны из того же материала, что и тишина, наполнявшая квартиру.

В восемь пятьдесят он взял в руки свой старый, потёртый смартфон. Ровно в девять ноль ноль он набрал номер, чётко произнося про себя каждую цифру, как заклинание. Его палец завис над кнопкой вызова на долю секунды. Потом он нажал.

Тишину в квартире разорвали длинные, мерные гудки.

## Глава 2. Испытание

Лифт поднял его на четырнадцатый этаж. Когда двери открылись, Дмитрия Андреевича встретил не шум, а сконцентрированное, целенаправленное гудение. Гул компьютеров, приглушённые переговоры по гарнитурам, стук клавиатур – звук хорошо отлаженного механизма. Воздух был сухой и прохладный. На стене у ресепшена красовался логотип компании – абстрактное, стильное дерево, и слоган: «Растим решения».

Девушка с идеальным макияжем и безразличными глазами проводила его до кабинета с табличкой «Анна Петровна. Руководитель отдела QA». Дверь была приоткрыта.

– Заходите, Дмитрий Андреевич, – раздался изнутри женский голос. Не громкий, но такой чёткий, что не оставлял сомнений – его ждали.

Кабинет был небольшим, аскетичным. Никаких лишних вещей, только функционал: большой монитор на строгом столе, стеллаж с папками, аккуратно подписанными, и два стула для гостей. На стене – единственное украшение, плакат с диаграммой, изображающей какой-то сложный цикл разработки. За столом сидела Анна Петровна.

Ей было на вид за сорок пять. Волосы пепельного оттенка были убраны в тугой, безупречный пучок, открывая высокий лоб и серьёзное лицо с тонкими губами. На ней была белая блуза и тёмный пиджак. Ни одной брошки, ни одной лишней складки. Её руки с коротко подстриженными ногтями лежали на столе перед закрытым ноутбуком. Она не улыбалась. Она изучала.

– Садитесь, – она кивнула на стул. – Никита Витальевич предупредил о вашем визите.

Дмитрий сел, стараясь не шуршать своей немодной рубашкой. Он положил руки на колени, чтобы они не дрожали. Анна Петровна не стала открывать его (несуществующее) резюме. Она сложила пальцы домиком и посмотрела на него прямо.


– Расскажите, Дмитрий Андреевич, почему вы решили, что тестирование – это то, чем вы хотите заниматься?

Вопрос повис в воздухе. Он готовился к «расскажите о себе», к «какой у вас опыт». Этот вопрос был глубже и опаснее.

– Я… хочу работать в IT, – начал он, слыша, как голос звучит чуть сипло. – Это стабильно. И мне нравится… искать ошибки. Наводить порядок.

– Наводить порядок, – повторила она без интонации. – В тестировании вы не наводите порядок. Вы находите хаос. Ваша задача – целенаправленно ломать то, что создали другие, и документировать эти поломки. Это не про порядок. Это про контролируемый хаос. Вас это не смущает?

– Нет, – солгал он. Его смущало всё: её взгляд, тишина в кабинете, её непроницаемость.

– Хорошо. У вас нет профильного образования и опыта. Никита Витальевич ручается за ваши личные качества. Какие, на ваш взгляд, ваши сильные стороны, которые компенсируют отсутствие навыков?

Он почувствовал, как под пиджаком выступает холодный пот. Сильные стороны? Он был упрям. Он мог терпеть. Он умел быть незаметным. Но как это сказать?

– Я… очень внимательный к деталям, – выдавил он. – И я быстро учусь. И я… ответственный. Если на меня полагаются, я сделаю всё.

– «Всё», – произнесла она, и в углу её рта дрогнула едва заметная мышца. Не улыбка. Что-то вроде профессиональной усмешки. – Конкретики, Дмитрий Андреевич. Конкретика – основа тестирования. Вы сказали «наводить порядок», «сделаю всё». Это неконкретно. Это вода. Здесь воду пьют из кулера, а в работе ценят чёткость. Вы понимаете разницу?

Он покраснел и кивнул, не в силах вымолвить слово. Его «сильные стороны» рассыпались в прах под её взглядом.


– Работа у нас монотонная, – продолжила она, как будто не замечая его смущения. – Один и тот же функционал нужно проверять десятки раз после каждого крошечного изменения. Нужно писать десятки однотипных баг-репортов. Это не творчество. Это дисциплина. Это терпение. Много терпения. У вас оно есть?

– Да, – сказал он с неожиданной для себя горячностью. – У меня его… достаточно.

Анна Петровна медленно кивнула, её глаза всё так же сканировали его лицо, как бы ища микротрещины.

– Я беру вас, Дмитрий Андреевич, – сказала она вдруг, без предисловий. – На испытательный срок. Три месяца. Оклад, как и сказал Никита Витальевич. Вам будет помогать вводиться в курс дела Илья Олегович. Первые две недели вы будете только смотреть и учиться. Задачи вам ставить буду я. Ко мне можно и нужно обращаться с вопросами. Но, – она сделала паузу, – я ценю своё время и время коллег. Прежде чем задать вопрос, убедитесь, что ответа нет в документации или вы не можете найти его самостоятельно за три минуты. Ясно?

– Ясно. Спасибо вам огромное, Анна Петровна, я…

– Не благодарите, – она перебила его, подняв ладонь. Это был жест не грубости, а экономии времени. – Вы ещё ничего не сделали. Это не подарок. Это риск, на который я иду по рекомендации Никиты Витальевича. Ваша задача – этот риск оправдать. Рабочее место вам подготовят. Вы можете идти. Первый рабочий день – послезавтра, в девять ноль-ноль.

Разговор был окончен. Дмитрий встал, пробормотал ещё одно «спасибо» и вышел в коридор, чувствуя себя так, будто его только что пропустили через мощный сканер, и на выходе он оказался каким-то разреженным, почти прозрачным.

Пока он стоял, пытаясь сообразить, куда идти, мимо него быстрым шагом прошёл мужчина лет сорока в очках, с жидкой бородкой и вечной лёгкой ухмылкой на лице. Это был Сергей. Он нёс стопку бумаг и, проходя, на долю секунды встретился с Дмитрием взглядом. Взгляд был быстрым, как щелчок фотоаппарата: оценил рубашку, позу, потерянное выражение лица. Ухмылка стала чуть шире, но в глазах не было ни тепла, ни интереса – лишь знакомое, усталое понимание. Он без слов проскользнул в кабинет Анны Петровны, оставив за собой лёгкий шлейф запаха кофе и цинизма.

Дмитрий пошёл к лифту. В ушах ещё звучал голос Анны Петровны: «Это не подарок. Это риск… Ваша задача – этот риск оправдать.»

Он вышел на улицу. Дождь кончился, но небо было свинцовым. Он не чувствовал эйфории. Чувство, которое давило на плечи в лифте, лишь сменило форму. Теперь это был не абстрактный долг перед Никитой. Это был конкретный, измеримый долг перед этой женщиной с холодными глазами. Он должен был оправдать риск. Стать безупречным винтиком. Он представил себе эти три месяца как долгую, изнурительную гонку с одним правилом: нельзя ошибаться. Ни разу.

Он зашёл в тот самый круглосуточный мини-маркет у дома. Усталая продавщица, Валентина, кивнула ему, узнавая.

– Всё хорошо? – безразлично спросила она, пробивая булку хлеба и йогурт.

– Да, – сказал Дмитрий. И, после паузы, добавил, сам не зная зачем: – Устроился на новую работу.

– Молодец, – сказала Валентина с той же интонацией, с какой констатировала бы «сдачи десять рублей». – Удачи.

Эта бесцветная, лишённая всякого подтекста реакция почему-то успокоила его. Здесь, в его старом мире, ничего не изменилось. Здесь не нужно было никого оправдывать. Здесь было безопасно.

Но теперь у него была новая жизнь, которая начиналась послезавтра. И в ней придётся доказывать каждую секунду, что он не зря занял чужое место. Мысль об этом была одновременно леденящей и странно знакомой. Он ведь всегда так и жил – с постоянным чувством, что занимает чужое место под солнцем. Теперь у этого чувства появился точный адрес и график работы: с девяти до шести, с понедельника по пятницу.

## Глава 3. Первый день

Девять утра. Дмитрий Андреевич стоял перед стеклянной дверью отдела, чувствуя себя как новый вирус, которого вот-вот загрузят в стерильную операционную систему. Через стекло он видел открытое пространство: ряды столов с мониторами, людей в наушниках, движущиеся по стендам цветные стикеры. Никита Витальевич говорил «народ нормальный». Это и пугало больше всего – нормальность, к которой он не знал, как присоединиться.

Он вошёл. Тихий гул голосов, доносившийся из переговорок, и стук клавиатур стали громче. Несколько взглядов скользнуло по нему – безразличных, деловых. Он замер у входа, не зная, куда идти.

– Эй, ты и есть наш новый тестер? Дмитрий?

К нему направился мужчина лет тридцати в тёмно-синей худи с капюшоном и в поношенных, но чистых джинсах. У него была густая, рыжеватая борода и открытое, добродушное лицо. Это был Илья Олегович.

– Я Илья, тимлид тестировщиков. Добро пожаловать в ад, – он ухмыльнулся, и в улыбке не было ни капли злобы, только лёгкая, привычная ирония. Пожал руку крепко, по-мужски. – Анна Петровна сказала, ты мой. Пойдём, покажу твою берлогу.

Он повёл Дмитрия мимо рядов столов.

– Вот это наш угол. Там, у окна, – Илья махнул рукой в сторону человека в очках, уткнувшегося в три монитора одновременно, – это Сергей, наш архитектор. Гений и мизантроп. Не обижайся, если он первый день тебя проигнорирует – он всех игнорирует. А вот тут, – он указал на стол с ноутбуком, заваленный фантиками и фигуркой покемона, – сидит Марк, наш вундеркинд-разработчик. Спит тут, кажется. Не мешай ему, когда он в потоке.

Марк, худощавый парень в наушниках с огромными амбушюрами, действительно выглядел так, будто его сознание витало где-то в параллельной вселенной из кода.


– А это, – Илья постучал по пустому столу рядом со своим, – твоя вотчина. Монитор, мышка, клава. Провода вот тут. Пароль тебе сбросят в корпоративный чат. Первые две недели – только читаем документацию и смотрим, как работают другие. Вопросы – ко мне. Главное правило – не стесняйся спрашивать. Лучше тупой вопрос, чем тупой баг в прод.

Дмитрий кивнул, опускаясь на стул. Стол был чистым, безличным. Как камера в отеле.

– Сейчас всех представлю на стендапе, – сказал Илья. – Расслабься, тут не экзамен.

В десять утра команда собралась у большой маркерной доски. Человек десять. Дмитрий стоял с краю, стараясь казаться меньше.

– Так, народ, – начал Илья бодро. – У нас пополнение. Это Дмитрий, новый тестировщик. Не бейте сильно, пока учится.

Несколько человек кивнули. Кто-то улыбнулся. Сергей, архитектор, лишь бросил короткий, оценивающий взгляд из-под очков и тут же вернулся к созерцанию своей диаграммы на доске. Марк снял один амбушюр, пробормотал «привет» и тут же надел его обратно.

Илья начал обход: что сделал вчера, что планирует сегодня, какие есть блокеры. Люди говорили быстро, на своем сленге: «зарефакторил модуль», «завел таск в джире», «жду апрува от ПМа». Дмитрий понимал одно слово из трёх. Он чувствовал себя глухим на собрании полиглотов.

И тут его взгляд упал на девушку, стоявшую чуть поодаль. Аглая Сергеевна. Она слушала, слегка склонив голову набок, в руках держала скетчбук и тонкий карандаш. Она была одета просто – чёрная водолазка, тёмно-синие джинсы. Волосы, цвета спелой пшеницы, были собраны в небрежный, но элегантный пучок. Она не смотрела на него. Она смотрела на говорящего, и её лицо было сосредоточено, внимательно. В её позе не было ни напряжения, ни показной расслабленности. Была собранная, спокойная готовность.

Когда дошла очередь до неё, она сказала тихо, но чётко:

– Дорабатываю мокапы для нового onboarding-потока. К концу дня отдам в разработку. Блокеров нет.

Её голос был низковатым, ровным, без металлических ноток. Он заставил Дмитрия вздрогнуть, хотя она говорила не ему. Илья кивнул, перевёл взгляд на следующего.

Собрание закончилось. Люди разошлись. Дмитрий остался стоять, не зная, что делать.

– Не потерялся? – рядом раздался голос Аглаи Сергеевны. Она подошла, не улыбаясь, но и не хмурясь. Просто смотрела прямо, её глаза были серо-зелёными, как мох на камне после дождя.

– Я… да нет, – пробормотал он.

– Если что по интерфейсам будет непонятно в требованиях – спрашивайте, – сказала она. – Лучше сразу уточнить, чем потом переделывать тесты. Меня зовут Аглая.

– Дмитрий, – сказал он. И добавил, вспомнив её отчество из презентации Ильи: – Дмитрий Андреевич.

Она едва заметно кивнула, будто отметив этот факт.

– Удачи, Дмитрий Андреевич. – И повернулась к своему столу.

Его первой мыслью было: «Она единственная представилась нормально. Не как все, скороговоркой. Она увидела, что я новичок, и подошла. Это хороший знак.»

Второй, мгновенно набегавшей волной, шла уже привычная калькуляция: «Она сказала «удачи». Это больше, чем просто «привет». Это уже что-то личное. Значит, я ей не безразличен. Значит, можно опереться.»

Он сел за свой стол, запустил компьютер. На экране загорелся логотип компании – то самое стилизованное дерево. Он открыл первую папку с документацией под названием «Onboarding_Guide_v2.3». Текст поплыл перед глазами. Он не понимал и половины терминов. В голове вместо логических цепочек возникали обрывки: голос Анны Петровны, ухмылка Сергея, сосредоточенное лицо Аглаи.

Он вздрогнул от резкого звука. Это Илья Олегович бросил на его стол маленькую шоколадку в золотой обёртке.

– Держи, традиция такая у нас, – ухмыльнулся он. – Первому дню выжившего – сладкий приз. Не отравишься.

Дмитрий взял шоколадку. Она была тёплой от руки Ильи.

– Спасибо.

– Не за что. Работаем.

Илья развернулся и ушёл к своему компьютеру, громко обсуждая что-то по телефону.

Дмитрий положил шоколадку на край стола. Он смотрел на неё, чувствуя странное, смутное беспокойство. Этот простой, бесхитростный жест доброты не вписывался в его зарождающуюся систему подсчётов. За него нельзя было расплатиться. Его можно было только принять. А принимать что-то просто так, без немедленной возможности вернуть долг, было… тревожно.

Он развернул шоколадку и отломил кусочек. Он был горьким. Как раз таким, каким и должен быть первый день на новой работе.

## Глава 4. Кофе и паутина

Первая неделя пролетела в тумане документации. Дмитрий Андреевич чувствовал себя археологом, который раскапывает чужой, давно умерший язык. «Чек-лист», «тест-кейс», «баг-репорт», «дефект» – слова постепенно обретали смысл, но не становились своими. Он сидел за своим столом, впитывая информацию, и краем глаза наблюдал за жизнью отдела.

Наблюдения успокаивали его. Здесь был порядок. У каждого своя роль. Илья Олегович был солнцем этой маленькой системы – шутил, решал проблемы, его громкий смех иногда прокатывался по всему офису. Сергей был чёрной дырой, поглощавшей всё лишнее: он молчал, работал и иногда извергал короткие, убийственно точные комментарии, от которых даже Илья на секунду умолкал. Марк жил в своих наушниках и экране, иногда взрываясь: «О, я гений!» или «Да что ж это такое!», не обращаясь ни к кому конкретно.

А потом была Аглая Сергеевна.

Она двигалась по офису с тихой, грациозной уверенностью. Ни суеты, ни медлительности. Она могла полчаса сидеть, уставившись в скетчбук, рисуя одной непрерывной линией, а потом вдруг встать и чётко, без лишних слов, объяснить Марку, почему его реализация «ломает визуальную логику потока». Она не спорила. Она констатировала. И, как ни странно, Марк, этот взрывной гений, чаще всего слушался.

Дмитрий заметил её ритуал. Каждое утро, между десятью и одиннадцатью, она вставала и шла к кофемашине. Не к той, что на кухне, где варили растворимую бурду, а к маленькой, капсульной, в углу у окна. Она брала высокую керамическую чашку, ставила её, нажимала кнопку. Машина шипела, и через минуту в воздухе повисал стойкий, чуть горьковатый запах кофе с корицей.

Он запомнил это. Не специально. Просто факт отпечатался в сознании, как важная деталь карты местности.


Наступило утро вторника второй недели. Дмитрий пришёл раньше всех. Он зашёл в пустой офис, прошёл к капсульной машине и несколько минут изучал панель, разноцветные капсулы в рядах. Нашёл ту, что с коричневой полоской и значком «корица». Его рука дрогнула. Это было не просто действие. Это был жест. Жест, который должен был что-то сказать. Что именно – он и сам не мог сформулировать.

Когда Аглая Сергеевна пришла и села за свой стол, он уже стоял рядом. В руках у него была та самая керамическая чашка, полная пара.

– Доброе утро, – сказал он, и голос прозвучал хрипловато от напряжения. – Это… вам. Я заметил, вы всегда такой пьёте.

Она подняла на него глаза. Сначала на чашку, потом на его лицо. В её серо-зелёных глазах не было ни радости, ни раздражения. Было удивление. Чистое, немножко детское удивление. Она молчала так долго, что он уже начал мысленно прощаться со своей затеей, чувствуя, как по спине ползёт жар стыда.

– Спасибо, – наконец сказала она тихо. Взяла чашку. Пальцы её коснулись его пальцев на долю секунды – сухие и прохладные. – Это очень… внимательно с вашей стороны.

Он ждал продолжения. Улыбки. Возможно, вопроса: «А вы как пьёте?». Возможно, приглашения обсудить что-то за этим кофе. Но она лишь ещё раз кивнула, уже глядя на экран монитора, куда выводился её рабочий чат. Её внимание уплывало от него, как вода в песок.

– Не за что, – пробормотал он и отступил к своему столу.

Весь день он ловил себя на том, что смотрит на ту чашку на её столе. Она допила кофе. Часа через два отнесла пустую чашку на кухню и вымыла. Аккуратно, тщательно. Вечером, собираясь домой, она остановилась у его стола.

– Спасибо ещё раз за кофе, Дмитрий Андреевич, – сказала она. Её голос был ровным, вежливым. – Но, пожалуйста, не беспокойтесь впредь. Я сама справлюсь.

Она ушла. Он сидел, ощущая странную пустоту. Его жест, который в его голове был целым сложным посланием, был принят, поблагодарен и… отклонён. Он слышал в этом не благодарность, а мягкое, но недвусмысленное отторжение. Как будто он нарушил какое-то невидимое правило.

Вечером, в своей тихой квартире, он снова прокручивал этот эпизод. Она удивилась. Значит, не ждала. Значит, не считает нашу связь настолько близкой, чтобы я мог позволить себе такие жесты. Но она же сказала «спасибо»… два раза. Значит, оценила. Но потом сказала «не беспокойтесь». Значит, оценила, но не хочет повторения. Почему? Потому что я перестарался? Или потому что ей просто не нужно это внимание? Нет, не может быть. Всем нужно внимание. Значит, я сделал что-то не так. Слишком навязчиво. Нужно отступить. Или… наоборот, нужно сделать ещё что-то, чтобы доказать, что я не навязчив, а просто внимателен. Что я не требую ничего взамен.

Он лёг спать с тяжёлой, неразрешённой мыслью. Его простой порыв обернулся сложной головоломкой, где все детали были скрыты, а правила – неизвестны. И единственным доступным ему способом игры была одна: пробовать снова, осторожнее, и считывать её реакцию. Как слабый сигнал на радаре в тумане.

На следующий день он не принёс ей кофе. Он лишь кивнул ей утром, и она так же молча кивнула в ответ. В её глазах он искал намёк – разочарование или облегчение. Но увидел лишь обычную, рабочую сосредоточенность. Это было хуже всего. Его первая, робкая попытка выйти за рамки «коллеги» была стёрта, как надпись на песке. И он не знал, радоваться этому или бояться.

## Глава 5. Первый раунд

Пятница. К пяти часам в отделе начало твориться то, что Илья Олегович называл «предпраздничное разложение». Скорость печати падала, в чате учащались мемы про «выживших», а из переговорок доносился сдержанный смех. Дмитрий Андреевич сидел за своим столом, пытаясь сосредоточиться на составлении очередного чек-листа, но мысли уплывали. Прошло почти три недели. Он уже не путал «дефект» с «фичей» и научился создавать баг-репорты в Jira, но чувствовал себя не участником, а тихим статистом в чужом спектакле. Мир офиса жил по своим, не до конца понятным ему законам вежливости, шуток и негласных границ.

– Эй, народ! – раздался голос Ильи, разносившийся по всему open space. – Кто не в аврале – в семь собираемся у «Гаража»! Старая добрая традиция: первый раунд за новичка!

Несколько голосов одобрительно загудели. Сергей, не отрываясь от монитора, буркнул:

– Я пасс. У меня планы на вечер поинтереснее, чем слушать, как ты рассказываешь про свой новый апгрейд видюхи.

– Твоя потеря, циник! – парировал Илья. – Дима, ты же с нами? Не отмазывайся!

Все взгляды, включая быстрый, скользящий взгляд Аглаи Сергеевны, устремились на Дмитрия. Он почувствовал, как кровь приливает к лицу. Отказ был немыслим – это выглядело бы как высокомерие или трусость. Но и согласие пугало. Это был выход на новую, неизведанную территорию.

– Я… да, конечно, – выдавил он.

– Отлично! – Илья хлопнул его по плечу. – Аглая, ты тоже не исчезай, а то опять скажешь, что «устала».

Аглая, которая уже собирала вещи в сумку, на мгновение замерла.

– Посмотрим, – сказала она нейтрально. – Если успею кое-что доделать.


«Гараж» оказался не гаражем, а стильным, немного брутальным баром с кирпичными стенами, деревянными столами и мягким светом от ламп Эдисона. Музыка играла негромко, позволяя разговаривать. Дмитрий пришёл одним из первых, нервно теребя в кармане купюры – свою первую полученную здесь зарплату. Он сел за длинный деревянный стол в углу, чувствуя себя как на экзамене.

Вскоре подтянулись остальные. Пришёл Илья с парой других тестировщиков, явился Марк, наконец отцепивший от ушей свои огромные наушники и выглядевший непривычно растерянным без них. К всеобщему удивлению, пришёл и Никита Витальевич, скинув пиджак и выглядевший более расслабленным, чем в офисе. И, уже когда все расселись, бесшумно, как тень, появилась Аглая. Она села напротив Дмитрия, сняла тонкое шерстяное пальто, под которым была все та же чёрная водолазка. Она не стала пробиваться в общий шум, просто слушала, изредка позволяя себе лёгкую, почти невидимую улыбку.

Разговор покатился сам собой. Говорили о работе, но без напряжения – скорее, перемывали косточки общим неудачам и смешным случаям. Шутили над Марком, который накануне «случайно» залил прод базой для тестов. Дразнили Илью его страстью к беговелу. Никита рассказывал забавный случай с зарубежным клиентом. Дмитрий молчал, впитывая атмосферу. Это было не так страшно, как он боялся. Эти люди вместе были похожи на живой организм – шумный, иногда раздражающий сам себя, но цельный.

Когда официант подошёл принимать заказ, в голове у Дмитрия что-то щёлкнуло. Мгновение, импульс. Он ещё не успел его обдумать, как его голос прозвучал громче, чем он планировал:

– Первую порцию – за меня, пожалуйста. Всем, кто что пьёт.

Наступила секундная пауза. Потом Илья раскатисто засмеялся:

– Вот это да, Дима входит в игру! Респект!

Никита одобрительно кивнул:

– Здорово, Димыч. Принимаем!

Раздались общие одобрительные возгласы. Дмитрий почувствовал прилив тёплой, почти пьянящей волны. Он сделал это. Он совершил правильный жест в нужное время. Он купил себе место за этим столом, и его приняли. Его взгляд скользнул по лицам. Марк ухмыльнулся. Даже Сергей, который в итоге пришёл, буркнул «спасибо», не отрываясь от изучения меню. И Аглая… Аглая посмотрела на него. Не улыбаясь, но её взгляд был не таким отстранённым, как обычно. В нём было лёгкое, едва уловимое любопытство. Он поймал этот взгляд и поспешно отвёл глаза, чувствуя, как сердце глупо колотится.

На столе появились бокалы, кружки, стаканы. Тосты. Шум стал громче. Дмитрий попивал своё пиво, чувствуя, как скованность понемногу тает. Он даже попытался вставить пару слов в общий разговор – что-то про сложность тестирования одного модуля. Илья его поддержал. Казалось, всё налаживается.

Но затем случилось то, что он не предусмотрел. Первый раунд подошёл к конку. Бокалы опустели. Илья потянулся за своим кошельком и громко, на весь стол, объявил:

– Так, отлично стартанули! А теперь – второй раунд! И он – за мной! Официант!

Дмитрий замер. Внутри всё похолодело. Это было нарушение сценария. В его голове сложилась простая, ясная картина: он угощает – его благодарят – вечер продолжается под знаком его щедрости. Его жест был не просто тратой денег. Это была покупка определённой атмосферы, в которой он, наконец, становился центром, тем, кого благодарят, с кем считаются. А Илья своим предложением будто перехватывал инициативу. Он крал у Дмитрия его момент.

– Нет, нет, – заговорил Дмитрий, и в его голосе прозвучала несвойственная ему резкость. – Я могу ещё. Давайте я.

– Да брось, – махнул рукой Илья, уже заказывая. – Всё по честному. Ты первый, я второй. Иначе спишемся в ноль после первого же часа.


Все засмеялись. Это была шутка. Лёгкая, безобидная шутка. Но Дмитрий не видел в ней юмора. Он видел отказ. Отказ принять его правила игры. Отказ позволить ему быть тем, кто задаёт тон. Он откинулся на спинку стула, и всё тепло, что накопилось за вечер, вытекло из него, оставив после себя пустоту и лёгкую, но уже знакомую обиду. Он украдкой посмотрел на Аглаю. Она о чьём-то тихо разговаривала с соседкой, но в её позе он уловил лёгкую усталость. Она тоже не смеялась.

Вечер продолжался, но для Дмитрия он был испорчен. Каждый новый раунд, который заказывал кто-то другой (а заказывали по очереди, как нормальные, здоровые люди), был для него маленьким уколом. Его жест растворился в общей уравниловке, стал рядовым событием. Никто не продолжал благодарить его лично. Разговор потек мимо него. Он снова стал статистом.

Когда все начали расходиться, он стоял у выхода, кутаясь в куртку. К нему подошла Аглая, заворачивая в шарф.

– Спасибо за компанию, Дмитрий Андреевич, – сказала она. Её голос был тихим, вежливым. – И за первый раунд, конечно.

– Не за что, – пробормотал он, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало ничего, кроме нейтральности.

Она посмотрела на него чуть дольше обычного, словно что-то пытаясь прочитать на его лице. Потом кивнула и растворилась в темноте улицы.

Он пошёл домой один. В ушах стоял шум бара, но в голове была тишина, нарушаемая только одной назойливой мыслью. Мысль крутилась, как заевшая пластинка: «Зачем он это сделал? Зачем перебил? Он же видел, что я хотел… Он нарочно. Нарочно, чтобы не дать мне… Не дать мне что?»

Он не мог сформулировать, чего именно он хотел. Признания? Благодарности? Преимущества? Он лишь чувствовал, что его тщательно спланированный и дорого купленный вход в их круг был кем-то грубо отредактирован, сокращён, приведён к какому-то общему знаменателю, который его не устраивал. И самое горькое было в том, что, судя по всему, никто, кроме него, этого даже не заметил.

## Глава 6. Умиротворение

После вечера в «Гараже» Дмитрий Андреевич сделал для себя вывод. Шумные коллективные вылазки – поле слишком непредсказуемое, где его жесты тонули в общем шуме. Нужно было действовать точечно, наверняка. Его внимание, как луч лазера, сфокусировалось на Аглае Сергеевне.

Он начал вести тихую, почти незаметную наблюдательную работу. Заметил, что она не обедает в столовой, а приносит еду с собой в прозрачном контейнере – что-то зелёное, с зернами. Узнал, что по средам она задерживается на час дольше, чтобы участвовать в планерке с американскими коллегами. Уловил, что после долгих совещаний она на пять минут выходит на пожарную лестницу – не курить, а просто стоять, глядя в узкую щель между домами.

Каждое наблюдение он аккуратно, мысленно, вносил в невидимый каталог. Внутри него бушевало что-то тёплое и беспокойное, желание быть ближе, растворяющая тревога. Это чувство было слишком сильным, слишком опасным в своей неопределённости. Оно грозило снести все его внутренние дамбы. И единственным способом не утонуть в этом потоке был анализ. Если понять алгоритм человека, можно предсказывать его реакции. А предсказывать реакции – значит, не дать этому хрупкому, такому желанному состоянию рухнуть от неверного слова или жеста. Или, по крайней мере, не чувствовать себя в этой буре полным идиотом, не знающим, куда грести.

Его шанс представился через три недели. В отделе висел сложный проект – обновление внутреннего портала. Аглая делала для него дизайн. И однажды утром Дмитрий, проходя мимо её стола, увидел, как она сидит, уткнувшись лбом в ладони. Поза была не просто усталой. Она была безнадёжной. Рядом на мониторе была открыта переписка в мессенджере. Он не читал, но одним краем глаза уловил всплывшее имя «Мама» и последнюю фразу отправителя: «…даже пытаться не хочешь понять».

Аглая вздрогнула, почувствовав его взгляд, и быстро закрыла чат. Подняла на него лицо. Глаза были сухими, но в них стояла такая усталость, что Дмитрию стало физически неловко.

– Всё в порядке? – спросил он, нарушая своё же правило не вмешиваться без приглашения.

– Да, – сказала она глухо. – Просто… мигрень. Сейчас пройдёт.

Он кивнул и прошёл мимо, но мысль засела в голове, как заноза. «Мигрень» от переписки с матерью? Сомнительно. Это был кризис. Личный, болезненный кризис. И в его логике это означало одно: уязвимость. А уязвимость – это точка входа.