Арон Родович
Имперский детектив Крайонов. Том III

Глава 1

Сознание возвращалось медленно, будто его вытаскивали из вязкой темноты крючком.

Сначала пришла боль. Тупая, тяжёлая, распухшая в затылке. Она не вспыхнула и не ударила резко – она уже была там, просто становилась громче с каждым вдохом. Я вдохнул глубже, проверяя, слушается ли грудь, и попытался открыть глаза.

Темнота осталась темнотой.

Я моргнул ещё раз – машинально, упрямо. Темнота даже не дрогнула. В этот момент до меня дошло: глаза у меня открыты. Просто поверх них повязка. Ткань давила на веки и переносицу, ресницы цеплялись за волокна. Где-то сбоку тянуло узлом, как будто повязку затягивали быстро и уверенно, без попытки сделать «комфортно».

Я попробовал чуть повернуть голову, и затылок отозвался глухим, липким импульсом боли.

Хорошо приложили.

Следующее осознание пришло телом, а не мыслью.

Я висел вниз головой.

Кровь приливала к лицу. В висках начинало стучать. В ушах поднимался гул, ровный и неприятный, как дальний мотор. Шея инстинктивно напряглась, пытаясь найти опору. Плечи тянуло вниз, и в позвоночнике возникало ощущение вытянутости, как будто меня удерживали за край и терпеливо растягивали.

Это было слишком знакомо.

В тот день, когда я открывал своё детективное агентство Крайонова, всё начиналось так же: темнота, перевёрнутый мир, подвес, боль. Тогда я хотя бы понимал, что это за цирк и зачем он устроен.

Сейчас я понимал только одно: я снова в чьей-то игре. И я даже не видел, на каком поле.

Я заставил себя не дёргаться. Любое лишнее движение в таком положении делает хуже, и это я знал отлично. Сначала нужно было собрать картину.

Я проверил тело по привычке, коротко, сухо, как на автомате.

Голова болит.

Болит сзади, в затылке.

Тошноты нет.

Голова не кружится.

Желудок молчит.

Значит, меня вырубили качественно и аккуратно. Чтобы отключился, а потом очнулся. Живым.

Я попытался пошевелить руками.

Ответ пришёл сразу – верёвка. Руки связаны. Кисти почти не ходили, а плечи отзывались тянущей болью. Я попробовал сглотнуть и сразу понял следующую неприятную деталь.

Во рту кляп.

Язык упирался в ткань, дыхание шло через нос. Любая попытка издать звук превращалась в глухой, придушенный выдох. Я всё-таки попробовал – хотел услышать хоть что-то от себя, проверить горло.

Получилось жалко.

Злость поднялась мгновенно, как спасательный круг. Злость всегда возвращает контроль. Я удержал её на нужной высоте, чтобы не сорваться в панику, и начал думать.

Кто?

Первой в голову полезла самая очевидная версия.

Налётчики.

Те самые, которые кошмарили княжну. Но тут же эта версия начала разваливаться на деталях.

Если это налётчики, зачем им вырубать меня возле моего же агентства?

Встреча назначена в парке.

Если они назначили встречу в парке, значит они хотели, чтобы я пришёл туда. Либо они хотели, чтобы туда пришёл кто-то другой. Либо они хотели, чтобы туда пришли Карловы. И это тоже укладывалось в общий рисунок: заманить, посмотреть, кто выйдет, кого можно схлопнуть.

Тогда зачем меня выключать на старте, у двери офиса?

Зачем вообще было предлагать парк, если меня можно было брать прямо там, где я выхожу каждый день?

И зачем тогда вообще нужно было звонить Кате, приглашать её на свидание и создавать всю эту видимость, оставляя следы.

В этом нет логики.

Эти ребята точно отпадают.

Хорошо. Тогда Карлова.

Княжна.

Виктория Евгеньевна.

Версия тоже казалась удобной: я докопался до истины, стал опасным, значит меня убирают. Но чем дольше я прокручивал её, тем больше она раздражала своей примитивностью.

Если бы княжна захотела меня убрать, ей даже стараться не пришлось бы.

Она могла бы пригласить меня к себе под любым предлогом. «Спасибо за работу». «Награда за поимку налётчиков». «Давайте обсудим дальнейшие дела». «Приезжайте, господин Крайонов, я хочу лично вручить вознаграждение». Я бы приехал сам. Спокойно. За теми же деньгами. Я бы вошёл туда без шума, без сцены вырубания меня возле моего же офиса, без любопытных глаз.

И там бы всё и произошло.

Там бы меня повязали.

Там бы меня прибили.

Там бы меня закопали.

Тихо, чисто, с той степенью элегантности, которую умеют держать такие люди. Для княжны это был бы самый простой ход: взять инструмент, который стал мешать, и убрать его у себя дома, где каждый метр принадлежит ей.

Поэтому подвал и подвес не походили на Карловых. Они умеют делать иначе. Они умеют делать красиво.

Оставалась Канцелярия.

И здесь тоже всё упиралось в стиль.

Если Канцелярии нужен я, они не будут устраивать балаган. Они вызовут официально. Они пригласят. Они поставят на стол бумагу. Они улыбнутся так, что ты уже понял, где петля, просто ещё не увидел верёвку.

Им не нужна тряпка на лице и мешок на голове. Им нужна подпись и согласие. Даже если согласие будет выбито словами.

К тому же их представитель в виде Сони находится у меня в офисе. Зачем им меня похищать, если они могли передать всё просто через неё. И, наверно, канцелярия еще более страшная сила, чем княжна, потому что от их предложений очень сложно отказываться.

Значит, и это мимо.

Я остановился.

Три версии, каждая умирает на одном и том же месте: способ похищения.

Этот способ не совпадал ни с налётчиками, ни с Карловой, ни с Канцелярией.

Он был чужой. Жёсткий. Практичный. Без попытки выглядеть благородно.

Может быть меня украли из-за денег? Чтобы попросить выкуп. Да только родственников у меня нет, которые могли бы заплатить. А требовать выкуп у меня за себя самого как минимум странно, как максимум глупо… Я же тут вниз головой вишу…

Легче было бы прийти в офис, приставить к голове ствол и потребовать все деньги.

И тут мысль сама собой зацепилась за то, что сейчас прозвучало в голове.

Родственники.

У меня их нет. Во всяком случае, таких, за кого можно тянуть. Но у меня было наследство. И был отец. И была слишком странная история с его смертью. Я всё собирался вернуться к этому, копнуть глубже, проверить, что там за «самоубийство» и почему всё выглядит так удобно.

Я всё собирался.

Похоже, «потом» догнало меня без предупреждения.

Я переключился на то, что можно измерить прямо сейчас.

Запах.

Сырость. Старое. Бетон. Что-то лежалое, как в местах, где воздух ходит лениво и только по привычке. Пахло подвалом. Причём не «подвалом ресторана», а подземельем, где люди бывают редко.

Слух.

Тишина.

Почти.

Где-то капала вода. Не рядом. Капля падала и уходила в пустоту, звук тянулся, становился тоньше. Значит, пространство большое. Либо коридор, который забирает эхо и отдаёт его обратно слабым, долгим хвостом.

Я попробовал напрячь память: сколько времени я уже висел?

Тело подсказывало ответ неприятно быстро. В этом положении время ощущается иначе. Каждая секунда кажется длиннее. Каждая секунда давит.

И вот тут я снова вернулся к физиологии.

Люди вообще понимают, что происходит с человеком, если держать его вниз головой?

Сначала идёт прилив крови к голове – лицо тяжелеет, виски начинают бить, давление поднимается. Потом появляются мелкие неприятные штуки: в глазах давит даже под повязкой, кожа на скулах словно налита водой, в ушах стоит шум. Дальше подключается грудь – дышать становится труднее, потому что организм держит напряжение, стараясь стабилизировать себя, хотя стабилизировать здесь нечего.

Долго так держать нельзя.

Не из жалости.

Потому что потом человек начинает терять контроль. Онемение, судороги, обморок. И если подвес сделан грубо, если кровь пережата в ногах, если ремни или верёвка давят куда не надо, всё может закончиться слишком быстро.

А трупы не разговаривают.

Значит, я им нужен живым.

Пока.

И от этого «пока» холод внутри становился очень ясным. Без паники. С тревогой, которая держит тебя собранным.

Я напряг кисти ещё раз, почти незаметно, проверяя, есть ли хоть миллиметр люфта в узлах. Потом остановился. Рано. Сейчас важнее слушать. Сейчас важнее дождаться, когда они сами обозначат правила.

Потому что правила уже есть.

Просто мне их ещё не озвучили.

***

Женя приехал к парку вместе с девушками уже на взводе. По дороге он ещё надеялся, что успеет перехватить Рому где-то рядом, чтобы начать за ним следить и при необходимости помочь. Надеялся увидеть его у входа, у дорожек, у центральной аллеи, и получить в лицо привычный взгляд из серии «я же сказал – не лезьте». Но вместо этого их встретила суета и чужое, короткое напряжение, которое сразу чувствуется кожей: воздух вроде обычный, люди вроде гуляют, а где-то рядом уже произошло что-то, после чего никто не говорит громко.

Замесом это даже назвать было трудно. Не драка. Не перестрелка на весь парк. Скорее короткая бойня, укол и мгновенный исход. Карловы отработали жёстко и быстро, будто пришли не разбираться, а закрывать вопрос. Пятеро со стороны тех, за кем охотился Рома, легли почти сразу. Остался один. Его скрутили, не церемонясь, и увезли.

И вот тут началась главная проблема.

Ромы не было.

Женя сначала просто оглядывался, будто тот сейчас выйдет из-за ближайших деревьев, нарисуется с котом на шее и своим спокойным лицом начнёт раздавать замечания всем подряд. Но парк оставался парком, дорожки оставались дорожками, кусты оставались кустами.

Он достал телефон и набрал Рому.

Звонок не пошёл. Даже гудка не было. Как будто номер проваливался в пустоту.

Женя нахмурился, поднял взгляд на девушек.

– Он не берёт… – сказал он и тут же сам себя поправил. – Даже не так. До него звонок не проходит. Вообще. Попробуйте вы. Вдруг у меня деньги на счёту закончились.

Ксюша подняла бровь.

– Ты серьёзно? Деньги на счету?

– Да откуда мне знать, – буркнул Женя. – Попробуйте.

Соня набрала первая. Потом Ксюша. Потом Женя снова, уже упрямо, будто количеством можно продавить связь.

Ничего.

Ни у кого не проходило.

Соня посмотрела на тёмные дорожки между деревьями, на аллею, на редких прохожих, которые старались обойти подозрительное место стороной.

– А где он может быть? – спросила она тихо. – Почему он сюда не пришёл?

Женя не ответил сразу. Потому что нормального ответа не было.

– Он должен был быть здесь, – сказал он наконец. – Он сам это вёл. Он сам под это подводил. Он бы… он бы не пропустил.

– Может, он к этой рыжей поехал? – бросила Ксюша, оглядываясь по сторонам как и все остальные. – Ну… к девушке этой.

Женя мотнул головой.

– Вряд ли. Он нас от этой истории отгонял. Он же при нас с ней говорил и прямо сказал, чтобы она сюда не приходила.

К ним подошли со стороны центральной дорожки.

Катя.

Женя узнал её сразу. Соня тоже. Катя приблизилась к ним просто и спокойно, как к старым знакомым. Была одета в чёрный спортивный костюм, словно готовилась к драке и быть в первых рядах. Видно успела съездить домой и переодеться.

Взгляд бегал по лицам, по плечам, по рукам, как у человека, который ищет одного конкретного и не находит.

– Вы тоже до Ромы дозвониться не можете? – спросила она сразу, без прелюдий.

Женя коротко кивнул.

– Звонки не проходят. Вообще. Мы слышали, Рома говорил, чтобы ты не приходила? Всё-таки не удержалась?

Катя выдохнула, сжала губы и тут же собралась.

– Он просил меня не приходить, да, – сказала она, чуть приподняв бровь. – Но вы же понимаете… я не могу своего рыцаря потерять. И почему-то мне кажется, что вас сюда тоже никто не звал.

Ксюша фыркнула и демонстративно отвернулась, всем видом показывая, что ей разговор с Катей сейчас неинтересен. Получилось слишком наглядно.

Соня попыталась удержать разговор в рабочей колее.

– Может, он где-то здесь, в парке? – предложила она, проигнорировав последнюю фразу Кати. – В кустах. Прячется. Он умеет маскироваться, я помню… в Академии у него была высшая оценка по работе в городской и пересеченной местности.

Женя оглянулся на деревья, на боковые тропинки, на те места, где можно спрятаться так, что тебя не заметят с первого взгляда, и где можно наблюдать.

– Мы уже всё осмотрели, – сказал он. – Всё, что похоже на точки для наблюдения. Если бы он был рядом, он бы нас увидел. И вышел бы ругаться. Рома без этого долго не может.

Ксюша криво усмехнулась, не поворачивая головы обратно.

– Это да. Поругаться он любит.

Женя медленно провёл взглядом по стороне, где держалась группа Карловых. Там уже не бегали и не суетились. Там стояли спокойно. Слишком спокойно. И периодически бросали взгляды в их сторону – короткие, оценивающие.

– Очень странно, – сказал Женя, и это прозвучало почти как признание, которое ему не нравилось. – Всё это очень странно.

Он помолчал, будто решал, стоит ли произносить следующую фразу вслух, и всё же произнёс:

– Похоже, мне придётся звонить родителям. Пусть помогут с поиском. Здесь замешаны не Карловы и не эти ребята, которых сейчас положили. Это точно не они, потому что мы были тут, когда уже всё началось и его тут уже не было. Вряд ли мы разминулись.

Катя резко подняла голову.

– Ты думаешь, его забрали?

Женя не ответил прямо. Он снова посмотрел на Карловых.

– Нам пора уходить, – сказал он вместо этого. – Они уже начинают на нас коситься. Давайте свалим. Сядем где-нибудь в стороне и спокойно разберёмся, что делать дальше. А здесь мы только привлечём внимание. Сейчас это последнее, что нам нужно.

Соня кивнула первой, быстро, по-деловому. Катя тоже кивнула, хотя было видно, что ей хочется остаться и бегать по парку в поисках своего рыцаря до утра. Ксюша только пожала плечом – как будто ей всё равно, хотя по тому, как она держала подбородок, было понятно: ей не всё равно.

Они развернулись и пошли прочь от парка, унося с собой одну и ту же мысль, которая начинала жечь сильнее с каждым шагом.

Рома исчез.

***

Виталий Сергеевич сидел у себя в кабинете и ждал доклада группы «Альфа».

Он не нервничал – просто ждал. Это было рабочее состояние, привычное. Операция шла по плану, точки перекрыты, люди на местах. Оставалось только получить подтверждение и двигаться дальше.

Телефон завибрировал на столе.

– Слушаю, – сказал он коротко.

– Операция выполнена, – доложили с той стороны. – Минус пять. Сопротивлялись при задержании. Одного взяли живым.

Виталий Сергеевич кивнул, хотя его никто не видел.

– Хорошо. Крайонова тоже берите с собой. Везите всех в поместье.

На том конце повисла пауза. Короткая, но ощутимая.

– Виталий Сергеевич… – голос стал осторожнее. – Крайонова нет.

Он медленно поднял взгляд от стола.

– В каком смысле «нет»?

– Он к нам не подходил. Мы его не видели. Мы на месте уже больше десяти минут, отрабатываем зачистку и готовимся к возврату. Крайонова рядом нет.

Виталий Сергеевич на секунду задумался.

– Значит, сейчас выйдет. Ждите.

– Мы ждём, – ответили ему. – Но его всё равно нет. Мы помним приказ, что Крайонов должен ехать с нами. Поэтому и звоним

Он сжал губы.

– Как «нет»?! – повторил он, уже жёстче. – Где он тогда?!

– Ответа нет. Он к нам не подходил. Так же наши посты передают, что тоже его не фиксировали.

Пауза затянулась.

– Ладно, – сказал Виталий Сергеевич наконец. – Везите этого. С Крайоновым потом разберёмся.

Он завершил вызов и отложил телефон.

Несколько секунд он просто сидел, глядя в одну точку. Потом медленно откинулся в кресле и оглядел кабинет.

Кабинет был строгий. Белые стены без украшений, чёрный рабочий стол, удобные кресла без излишеств. Ничего показного. Ничего лишнего. Всё стояло на своих местах, аккуратно и функционально.

Здесь не было роскоши – не потому, что на неё не хватало денег. Денег хватало. Просто он не любил этот шумный, давящий шик. Ему было важно спокойствие и порядок. Пространство, где ничто не отвлекает от работы.

Во многом этот подход он перенял у госпожи. Чётко. Чисто. Без лишних жестов.

Виталий Сергеевич снова посмотрел на телефон.

– Интересно… – тихо сказал он сам себе. – Что же с тобой произошло, детектив?

Мысль была неприятной.

И именно поэтому – требующей внимания.

Глава 2

«Что же им от меня нужно?»

Я прокручивал этот вопрос снова и снова, будто если достаточно долго гонять его по кругу, он вдруг зацепится за что-то реальное. Мысли шли, цеплялись друг за друга, но ни одна не давала опоры. Ни одной точки, за которую можно было бы ухватиться и сказать: вот, это логично.

Висеть вниз головой становилось всё тяжелее.

Давление в голове нарастало постепенно, но неумолимо. В висках стучало уже не как пульс, а как тупой молот, работающий по расписанию. Лицо наливалось тяжестью, кожа будто натягивалась, становилась чужой. В ушах шумело, и этот шум постепенно начинал заглушать собственные мысли.

Я поймал себя на том, что стараюсь дышать глубже и медленнее, хотя толку от этого было немного. Грудная клетка работала, но ощущение было такое, будто дыхание стало «короче». Организм явно был недоволен происходящим.

Честно говоря, я начал чувствовать, что ещё немного – и сознание начнёт плыть. Не резко, не сразу, а именно так, как это бывает при переизбытке крови в голове: сначала мысли становятся вязкими, потом появляются короткие провалы, а дальше – темнота.

Сколько времени я так уже висел, я сказать не мог.

Я никогда не умел считать вдохи, не умел определять секунды по ощущениям тела. Для этого нужна либо привычка, либо спокойствие. Ни того, ни другого у меня сейчас не было.

И именно в этот момент что-то изменилось.

Не звук.

Не движение.

Запах.

Он пришёл не сразу, а словно подполз. Сначала едва заметный, чужой, не вписывающийся в общую картину сырости и старого бетона. Потом стал плотнее, насыщеннее. Воздух изменился, и я это понял мгновенно.

Газ.

Не дым. Не гарь. Не плесень. Именно газ – с тем самым характерным ощущением, когда воздух становится «не таким», когда каждый вдох ощущается иначе, чем предыдущий.

Усыпляющий.

Мысль пришла чётко и холодно, без паники.

Неужели они решили меня усыпить?

Зачем?

Я и так обездвижен. Я связан. Я "висю" вниз головой. Я не вижу. Я не могу кричать. Я не могу сопротивляться. Что им даёт газ?

В голове это не складывалось.

Если им нужно было, чтобы я потерял сознание, меня могли ударить ещё раз. Проще, дешевле, быстрее. Подойти, тупо приложить чем-нибудь по голове – и всё. Зачем тратить деньги на газ?

А газ – это всегда деньги.

Производство. Доставка. Хранение. Использование.

Никто не будет тратить ресурсы просто так. И никому он не достаётся бесплатно. А по голове стукнуть – бесплатно. Даже лом может быть не нужен. Просто ударить и всё.

Именно это делало ситуацию ещё более странной.

Их действия не совпадали с их целью. По крайней мере с той целью, которую я мог себе представить.

Я даже успел подумать с раздражением: да подойдите вы уже и врежьте мне ещё раз, если вам так нужно, чтобы я отключился. Да и мне уже самому хотелось побыстрее вырубиться. Потому что если мои похитители сделают что-то неправильно, то у меня есть шанс просто долго и мучительно задыхаться из-за безалаберности одного из них. Умирать без сознания намного прикольнее, ну, я так думаю.

Но вместо шагов, вместо голосов, вместо прикосновений, был только этот запах. Он усиливался, заполнял лёгкие, будто вытесняя обычный воздух.

Мысли начали плыть.

Сначала слегка. Потом сильнее. Связки между ними ослабевали, как будто кто-то аккуратно вытаскивал гвозди из конструкции моего сознания. Вопросы теряли форму, превращались в обрывки.

Слишком всё странно.

И их нынешнее действие – запуск газа – делало происходящее ещё более нелогичным, чем раньше. Будто они следовали какому-то сценарию, который мне был неизвестен, но который для них имел смысл.

Тьма накрыла постепенно.

***

Демид был зол.

Не раздражён.

Не напряжён.

Именно зол – глубоко, вязко, по-настоящему.

Он сидел за рабочим столом и смотрел в экран ноутбука.

Не в одну точку – сразу во всё. В несколько окон, открытых одновременно. Чаты, отчёты, сухие сводки, обрывки голосовых, короткие фразы, метки времени, координаты. Экран жил своей жизнью, постоянно обновляясь, мигал уведомлениями, и каждое из них было результатом работы его сети.

А сеть работала. Потому что он её заставил работать. Работала на полную мощность.

Его бесило не исчезновение детектива как таковое. Крайонов ему был не нужен. Не как ресурс, не как угроза, не как цель. Он не переживал, не беспокоился и уж точно не собирался его спасать.

Бесило другое. То, что он не мог его найти.

Один человек. Один чёрный бус без номеров. Один город, пусть и не самый маленький.

И при этом – пустота.

Ни его каналы, ни его люди, ни его связи не давали ответа. Вообще никакого. Как будто Крайонов не был похищен, а просто стёрт из реальности. И это уже переставало быть рабочей задачей. Это становилось навязчивой идеей.

Как так получилось, что будущий император тёмной стороны Империи не может восстановить маршрут обычного детектива и бусика его похитителей? Чёртово, чёрного, тонированного бусика.

Вопрос зудел в голове, не давал покоя, заставлял снова и снова возвращаться к одной и той же точке.

Он начал давить.

Сначала аккуратно. Потом жёстче.

Начальник полиции, давно работающий с ним и прекрасно понимающий, что его сын с тяжёлой наркозависимостью и компроматом на него, и которому Демид поставлял самый чистый продукт – лучший рычаг влияния – был первым.

Потом пошли аристократы. Те, кто мог что-то видеть, что-то слышать, что-то знать. Потом – те, кто должен был знать.

За два часа Демид выжал всё, что мог.

И не получил ничего.

Ответ начальника полиции был особенно неприятным.

Камеры в городе в какой-то момент просто отключились. Не выборочно. Не частично. А целыми секторами. Без ошибок, без аварийных логов, без следов взлома. Они перестали писать – и всё.

Это было странно.

Серпухов не глухая дыра. Он близко к столице. Здесь каждый канал наблюдения завязан на десяток структур и даже связаны сетью со столичной полицейской базой. Позволить себе такое могли единицы. И уж точно не ради обычного детектива.

А именно это и ломало всю картину.

Кто будет тратить такие ресурсы, на то чтобы забрать его?

Аристократы разводили руками. Те, кто вообще слышал фамилию Крайонова, говорили одно и то же: ничего не знаем, не видели, не участвовали. И это звучало не как отговорка. Это звучало как искреннее недоумение. А у некоторых даже страх.

Он полез глубже.

Канцелярия.

Там были свои люди. Были агенты. Были даже контакты учителя, которые ещё не достались ему. И даже там – пусто. Ни слухов, ни утечек, ни предположений. Но именно в Канцелярии началось движение. Потому что исчезновение Крайонова не прошло мимо.

Да, маленький барон.

Да, начинающий детектив.

Но за пару недель он успел отметиться там, где другие бьются годами. Граф, два князя – и это не мелкие поручения. Не каждый детектив вообще доживает до того момента, когда его начинают воспринимать всерьёз на таком уровне. И дают поработать с такими людьми.

А этому паршивцу повезло.

И теперь он исчез.

Причём так, что камеры по возможным маршрутам отключались сразу в нескольких направлениях. Не один путь отхода. Не два. Сразу несколько. И в городе, и за его пределами. Это делалось так, чтобы нельзя было понять, ушёл ли он в сторону Москвы или, наоборот, дальше от столицы, в регионы.

Это была работа профессионалов.

Именно это и выводило Демида из себя, то что появилась схема, которую он не может раскрыть с его связями и возможностями. Это стало для него личным вызовов, как как бывшего оперативника, так и для будущего императора теневой части империи.

Пришло сообщение от учителя.

«Мальчик мой, а что ж ты так переживаешь за этого парня? Он тебе что-то плохое сделал? Или, наоборот, хорошее?»

Демид посмотрел на экран и стиснул челюсть.

Ему не хотелось никому отвечать. Особенно сейчас. Но провоцировать учителя было плохой идеей. Не из страха – Демид не боялся его как человека. Он боялся его возможностей.

Учитель мог взорвать здание, в котором сейчас находится Демид, не выходя из тени. И он уже не раз находил взрывчатку буквально у себя под ногами. Учитель на то и был учителем. Не императором, но одним из ключевых игроков теневого рынка. Через него проходили схемы, которые ломали целые регионы.

И сейчас Демид шёл против него. Выдавливал наркобизнес княжны из Серпухова, заходил на территорию, где раньше был не хозяином. Учитель это видел. И позволял.

Потому что мальчику нужно было расти.

Демид усмехнулся.

Он давно не мальчик. И понимал, что только так заслуживают доверие. Этот конфликт тоже был частью плана. С княжной потом придётся разговаривать, договариваться, выстраивать новые правила.

Но сейчас всё это отходило на второй план.

Он ответил учителю.

«Может быть, вы поможете мне найти этого парня.»

Ответ пришёл быстро.

«Я знаю, где он.»

Пальцы Демида на мгновение замерли.

«И поверь, тебе пока не стоит туда лезть. Ты и сам можешь догадаться, где он находится.»

Пауза.

«Но начинаются игры. Такие, где на кону большие деньги и большие возможности. Миру иногда нужны такие события.»

Последняя строка была самой неприятной.

«Есть шанс, что этого парня ты больше не увидишь.»

Экран погас.

Демид откинулся на спинку кресла и медленно выдохнул.

Если учитель сказал «игры» – значит, ставки уже сделаны.

Если он сказал «не стоит лезть» – значит, даже Демиду пока туда вход не гарантирован.

И это означало только одно.

Крайонов оказался не в центре чужой схемы.

Он стал её частью.

***

Сознание возвращалось медленно.

Без рывков, без паники. Сначала – тело. Оно ломило всё разом, будто меня долго держали в одном положении, а потом просто бросили. Мышцы тянуло, суставы ныли, в голове стоял глухой, плотный звон. Но почти сразу я понял главное – руки свободны.

Я не связан. Ни по рукам, ни по ногам.

Это знание пришло раньше, чем мысль. Руки лежали вдоль тела, и я чувствовал холод воздуха на коже, там, где раньше были верёвки. На глазах тоже ничего не было. Ни повязки, ни мешка. Просто темнота за закрытыми веками.

Именно поэтому я не стал открывать глаза.

Не сразу.

Первое правило, которое вбивают ещё на самых ранних этапах подготовки: никогда не показывай момент пробуждения. Сознание может вернуться раньше тела, тело – раньше сознания. И если ты выдашь этот момент, ты теряешь единственное преимущество, которое у тебя есть – неопределённость.

Я позволил себе только одно.

Медленно, неловко, как это делает человек во сне, я чуть повернулся на бок. Не резко. Не целенаправленно. С тем самым запоздалым движением, когда тело ещё «плывёт», а мышцы будто вспоминают, как им вообще работать.

Так переворачиваются спящие.

Это не вызывает подозрений.

Этому нас учили отдельно. Не как приёму, не как трюку – как состоянию. Спящий человек не двигается логично. Он не экономит усилия. Он не бережёт себя. Его движения выглядят бессмысленными, но естественными.

Именно это и нужно.

Я лежал, прислушиваясь не ушами – всем телом. Пол был холодный, твёрдый, не бетон, но и не дерево. Что-то среднее.

Помещение было наполнено запахом сырости но это уже точно был не подвал. Воздух слишком свежий. Сырой, но свежий. Не свойственный для подвала.

В такие моменты нельзя спешить.

При Федеральной Службе Безопасти и подготовки спец агентов этому уделяли много времени. Не на уровне «что делать», а на уровне что не делать. Не проверять сразу пространство. Не шевелиться резко. Не пытаться вспомнить всё и сразу. Мозг после отключения всегда врёт. Он дорисовывает угрозы, которых нет, и не замечает те, что есть.

Поэтому сначала – тело.

Я дал себе время. Секунды растянулись, но я не считал. Нас отучали считать. Потому что время в таких ситуациях всегда обманывает. Вместо этого – дыхание. Неровное, тяжёлое, как у человека, который ещё не проснулся до конца.

Подготовка к таким ситуациям всегда строилась странно.

Никто не учил «вырываться».

Никто не учил «драться».

Учили выживать в первые минуты. Когда тебя уже взяли. Когда ты уже проиграл момент. Когда всё, что у тебя есть – это возможность не стать проблемой сразу.

Если ты выглядишь опасным – тебя уберут.

Если ты выглядишь бесполезным – тебя уберут позже.

Нужно было выглядеть неудобным, но незначительным.

Я чувствовал, как кровь медленно возвращается к голове. Лёгкая пульсация в висках, но без тошноты. Значит, долго вниз головой меня не держали. Или держали аккуратно. Это тоже информация.

Газ, которым меня усыпили, ещё отдавался во рту горечью. Значит, он был не экстренный. Не боевой. Не тот, которым валят сразу. Меня хотели вырубить и контролировать моё пробуждение.

Я лежал, продолжая изображать сон, и понимал одну простую вещь:

если меня не убили сразу – значит, я зачем-то нужен.

А если я нужен – у меня есть время.

Пока они думают, что я ещё не проснулся.

Я начал прислушиваться к тому, что происходит вокруг.

Не сразу. Не ушами – телом. Тем, как воздух касается кожи, как он ложится в грудь при вдохе, как меняется вкус во рту. Привкус газа почти ушёл. Осталась лишь слабая горечь на языке, но уже без той плотной, химической тяжести, что была раньше.

Запах изменился.

Это всё ещё было сырое помещение, но уже не подвал. Не та затхлость, не тот глухой, стоячий воздух, который бывает там, где годами не открывают двери. Здесь воздух был холодный, тяжёлый, но живой. Он двигался. Медленно, почти незаметно, но двигался.

Меня перевезли. И это было сделано не наспех. И моя прошлая догадка, о том что им нужно было контролировать процесс моего пробуждения, полностью оправдывается.

Я лежал и продолжал слушать. Время не шло. Вернее, оно шло, но без ориентиров. Ни звуков шагов, ни дыхания рядом, ни шорохов. Комната была пустой. В этом я был уверен почти сразу.

Человек не может стоять неподвижно долго. Даже обученный. Даже охрана. Кто-то обязательно сместит вес, вдохнёт глубже, поправит стойку. Здесь – ничего. Абсолютная тишина, разбавленная только моим собственным дыханием и холодом пола под телом.

Бетон.

Холодный, ровный, без крошки, без песка. Значит, не заброшка. Значит, помещение используется. Или, по крайней мере, подготовлено.

Я несколько раз шевельнулся. Осторожно. Так, как шевелится спящий человек. Чуть согнул ногу. Перекатился плечом. Потом ещё раз, через паузу. Никакой реакции. Ни шагов, ни голосов.

Значит, либо меня действительно оставили одного, либо наблюдают дистанционно.

Ладно.

Пора.

Я дал себе ещё несколько секунд. Мышцы отзывались. Слабо, вязко, но уже без того ощущения ватной беспомощности. Если понадобится – смогу резко встать. Смогу сделать рывок. Не идеальный, не красивый, но достаточный, чтобы не быть просто мешком.

Если, конечно, не зайдут сразу с огнестрелом.

Но тут всё было просто. Если бы хотели – уже убили бы. Это одно из самых простых и самых часто забываемых правил. Люди с оружием не тянут время, если цель – смерть. Они не разговаривают. Не развязывают. Не оставляют лежать.

Значит, я им нужен.

А если нужен – значит, правила другие.

Я медленно открыл глаза.

И почти сразу понял, что разницы нет.

Темнота осталась темнотой. Плотной, глухой. Я сел, опираясь рукой о пол, давая глазам привыкнуть. Или делая вид, что даю. Хотя привыкать было не к чему – света здесь просто не было.

Я сидел, чуть наклонив голову, как человек, который ещё не до конца пришёл в себя, и пытался всмотреться в пространство. Глупо, но это тоже часть роли. Мне нужно продолжать играть роль только что пробудившегося человека. А не показывать то, что я не сплю уже давно. Любая, даже самая маленькая фора могла бы спасти мне жизнь.

Люди ожидают, что ты будешь щуриться, моргать, вертеть головой.

И именно в этот момент —

Вспышка.

Резкая. Белая. Бьющая прямо в глаза, от которой зрение на секунду проваливается, а в голове взрывается белое пятно.

Я инстинктивно зажмурился, но было поздно.

Когда зрение вернулось, я уже видел, где нахожусь.

И мне это совсем не понравилось.

Глава 3

Когда глаза окончательно пришли в норму, я начал осматриваться и почти сразу понял: я в камере. Может, карцер. Может, что-то близкое по назначению. Разница сейчас была не принципиальна.

Передо мной – металлическая дверь. Таких полно в тюрьмах, но эта отличалась сразу. Толще, массивнее, свежее. Не из старых запасов и не типовой образец. Делали под заказ, без сомнений. На уровне глаз – откидная дверца. Маленькая створка, через которую удобно наблюдать. Чуть выше – глазок. Не смотровой в привычном смысле, а аккуратное отверстие под камеру. Вероятно, именно она и среагировала на моё пробуждение и движение.

Ниже, примерно на уровне пояса, ещё одна дверца. Шире, вытянутая по горизонтали. Для еды. Ну, хоть кормить будут, значит. Уже неплохо. Живём.

Слева – бетонная стена. Чистая, ровная, без сколов, без выемок, без следов времени. Хорошо отштукатуренный бетон, выкрашенный в белый цвет. Ни царапин, ни потёртостей, словно после отделки к ней никто не прикасался.

У стены – шконка. Кровать, если называть вещи вежливо. Хотя это металлическое убожество кроватью назвать язык не поворачивался. Жёсткая конструкция, намертво закреплённая. На ней – матрас, скрученный в рулон. Внутри, судя по форме, подушка. Постельного белья не было. И не предполагалось.

Слева и чуть позади меня – место для нужды. Унитаз и раковина, объединённые в один блок. Без крышек, без рычагов, без лишних деталей. Всё из металла и бетона. Минимум возможностей что-либо оторвать или использовать не по назначению.

Свет, который меня ослепил, исходил от потолочной флюоресцентной лампы. До неё было метра четыре, не меньше. Расчёт простой и неприятный: даже если встать на шконку или унитаз, дотянуться не получится. Ни выбить, ни разбить, ни разобрать.

Продумали всё.

Так, чтобы заключённый не смог обзавестись оружием. Не смог устроить темноту. Не смог напасть на надзирателей.

Правильное решение.

И главным объектом всей этой «прекрасной» кухни-гостиной-студии в центре, хрен пойми где, но точно пять минут до метро, был динамик.

В левом верхнем углу, над дверью.

Я почему-то был уверен, что он заговорит. Не сейчас, не сразу – но обязательно. Слишком уж очевидно его туда воткнули, слишком аккуратно, слишком демонстративно.

И да, я не ошибся.

– Приветствую вас, детектив, – раздалось из-под решётки.

Пока голос говорил, я машинально опустил взгляд на себя – и только сейчас понял, что одет не в свою одежду. На мне была спортивная форма. Фиолетовая, с белыми полосами по бокам. Сидела плотно, но не жала. Ткань приятная к телу, не синтетика – что-то ближе к хлопку. Она не грела лишнего и не холодила. Максимально комфортная вещь, если так можно сказать о тюремной экипировке.

Я встал.

Тело отзывалось нормально. Ничего не тянуло, не ломило, не кружилось. Слишком нормально для человека, которого недавно вырубили, связали и увезли.

Голос продолжал:

– Можете не отвечать. Я всё равно вас слышу. Но на ваши вопросы отвечать не буду. Наверно.

Я хмыкнул про себя.

– Вы попали в интересную ситуацию. И выходов из неё у вас всего два. Либо выживете, либо сдохнете.

Прямо. Без обиняков.

– Как вы понимаете, вас, вероятнее всего, уже найдут мёртвым. И даже ваш друг-княжич не сможет вам помочь, если вы на это рассчитываете.

«Да ни на кого я не рассчитываю», – отметил я про себя. – «Мне бы сейчас понять, что вообще происходит. А выжить… выжить я уж как-нибудь сумею.»

И всё это слишком знакомо отдавало прошлым миром.

Сейчас он скажет про игры. Про участие. Про приз в конце.

Я почти угадал.

– Вы попали сюда не просто так. Вы были выбраны одним из наших спонсоров. Он поставил на вас крупную сумму.

Пауза.

– Чтобы вы понимали масштаб. Если вы выживете, вы уйдёте отсюда со ста миллионами рублей. Думаю, эта сумма извинит нас за те неудобства, которые вы сейчас испытываете.

Сто миллионов.

Интересно, кто настолько во мне уверен. Или наоборот – настолько хочет посмотреть, как я сдохну.

– Кстати, по вопросам еды. Если захотите есть – можете обратиться в глазок. Он вас слышит, видит и записывает.

Я машинально посмотрел на дверь.

– Игры начнутся завтра.

Я всё-таки решил попробовать.

– Может, объясните правила?

Небольшая пауза. Потом голос будто даже повеселел:

– Ладно на это я вам отвечу, правила просты. Убей или умри.

Я скривился.

– Это не игры, – сказал я вслух. – Это гладиаторские бои. Зачем так пошло?

– Это игры, – спокойно ответил голос. – Игры двух людей, которые хотят выжить.

Сколько пафоса и философии в одной фразе.

Металлическая решётка динамика слегка резонировала, и каждое слово отдавало холодным эхом по камере. Но суть я уловил.

Сегодня меня покормят. Я посплю. А завтра буду драться.

Интересно – с кем и ради чего.

– Раз уж вы сегодня разговорчивы, – продолжил я, – ещё один вопрос. А нас много? Победитель может быть только один? Или может быть несколько?

Короткий смешок.

– Хороший вопрос.

Пауза.

– А на него я вам не отвечу. Всего доброго, господин Крайонов.

Щелчок.

Тишина.

Я понял, что больше сегодня его не услышу.

Ну, раз так… пожрать действительно надо.

Я подошёл к двери и заказал максимально жирное и мясное. Жареную картошку. Пару стейков. Если уж завтра драться – калории лишними не будут.

Минут через сорок еду принесли.

И тут я понял одну большую проблему.

Я не заказал ничего попить.

Сказал уже вслед:

– А компот будет?

Щель закрылась. Я пожал плечами.

«Сам виноват.»

Минут через двадцать дверца снова открылась, и внутрь закинули полторалитровую бутылку с каким-то красным напитком с демонстративным видом «Вот придурок, тебе же сказали, заказывай всё и сразу.»

Как я это понял? По траектории бутылки. Она летела прямо в меня, но окошко было слишком низко и кидать было неудобно. Но намёк я понял. В следующий раз заказ буду составлять заранее.

На секунду мелькнула мысль про отраву – и тут же ушла.

«Глупо».

Если бы хотели меня убить, сделали бы это уже раз десять.

Еда стояла на подносе.

Тарелка с красиво уложенным блюдом – так, словно я сидел не в камере, а в хорошем ресторане. Даже не в просто хорошем, а туда, куда приходят не наесться, а получить удовольствие.

Запах был отличный. Специй ровно столько, сколько нужно.

Он быстро заполнил камеру и перебил всё остальное – и бетон, и холод, и ту едва уловимую сырость, которая здесь всё-таки витала. Будто пространство на несколько минут перестало быть тюремным.

Отдельно стояли маленькие баночки с соусами.

И вот тут я по-настоящему удивился.

Мне принесли не пластиковые вилку и нож, а нормальные, металлические. Настоящие. При всей той паранойей с лампами под потолком, решётками, прибитой к полу шконкой, железным унитазом и раковиной – металлические приборы выглядели почти как издёвка.

Хотя, если подумать, логика в этом была. Либо они перестраховывались на этапе проектирования, а потом поняли, что и так всё перекрыли. Либо сейчас по коридорам этого прекрасного заведения ходит десяток охранников с огнестрелом. И даже если я вооружусь ножом или лампой, то буду выглядеть скорее как индеец с копьём против танка, чем как реальная угроза.

Я отрезал кусок картошки.

Домашняя. Внутри мягкая, снаружи хрустящая. Я отправил её в рот и на секунду просто закрыл глаза.

«Блаженство.»

Не знаю, кто этот повар, но я его уже люблю. Уверен, что стал бы ходить к нему в ресторан каждый день – или это просто организм требует нормальной подпитки после всех событий. Всё-таки удар по голове и путешествие вниз головой молодому растущему организму явно не на пользу.

Я открыл бутылку с «компотом» и сделал глоток.

«О.»

Холодный, приятный, освежающий. В меру кислый, в меру сладкий. Вкусовые рецепторы просто взвыли от счастья. Это были лесные ягоды с малиной, идеально сбалансированные.

И тут до меня дошло.

Это не компот. Это морс.

Я никогда толком не понимал разницы, но сейчас понимал точно.

Следующим пошёл стейк.

Я отрезал кусочек. Прожарка – ровно та, какая должна быть. Чуть с кровью. Не сухая подошва, не текущее месиво, не сырое мясо – идеальный вариант.

Я положил кусок в рот и снова поймал себя на том, что улыбаюсь.

Это было уже не просто от голода. Это был именно вкус. Способ приготовления. Качество мяса. Хороший, правильный кусок коровы, без лишних жил и без жёсткости.

Мясо почти таяло во рту. Его даже жевать толком не приходилось.

И я в очередной раз мысленно похвалил себя за то, что заказал не один стейк, а несколько.

***

Чешир бежал долго и упрямо, не сбавляя темпа, преследуя чёрный бус. Именно так он решил его называть – бус, не машина, не фургон. Просто бус. Рома как-то рассказывал ему про кота из книжки, сказочной, странной. Того вроде звали Чеширский. Но Рома отказался называть его так. Сказал, что это банально, скучно и вообще неоригинально. Поэтому он стал просто Чешир. И Чеширу это имя понравилось. По этой же логике Чешир обозвал его бус.

Он бежал за бусом и чувствовал Рому. Чувствовал чётко, уверенно, как тянущую нить где-то внутри груди. Чешир был котом с характером – упрямым, вредным, иногда откровенно наглым. Но даже он понимал, что Рома – это не хозяин. Это друг. Товарищ. Свой. И всё его показное выкоживание – это скорее привычка, чем желание реально быть таким.

Сейчас Чешир прекрасно осознавал: без Ромы он бы не стал тем, кем является сейчас.

После того как Рома его нашёл – точнее, разгадал тайну, которую создала княжна, – и после того как Чешир впервые сел ему на плечо, внутри что-то щёлкнуло. Тогда он ещё был обычным котом. Не разговаривал. Не мыслил как человек. Мысли у него были, конечно, но простые, животные. Пожрать. Поспать. Поиграться. Убежать. Вернуться.

А потом всё начало меняться.

Медленно. Не сразу. Он начал осознавать себя. И даже начал понимать, что такое «осознавать». Слова приходили постепенно, как будто сами находили место в голове. Потом он заметил, что меняется и его тело. Оно наполнялось чем-то новым. Какими-то возможностями, которых раньше точно не было.

Роме он об этом не рассказывал. Во-первых, не был уверен. Во-вторых, нехрен. Пусть догадывается сам. Нечего морду баловать. По бабам шататься может, а лишний паштет дать – нет. Вот когда будет хорошо себя вести, тогда и узнает.

Например, что Чешир теперь может становиться нематериальным и проходить сквозь некоторые объекты. Не через все и не всегда. Или что он может приковываться к Роме, буквально держаться за его шею, не напрягаясь, не выпуская когти. Просто прилипать. Как это работает, Чешир не понимал. Он вообще только недавно понял, что слово «работает» означает. Это значит – сделать что-то для Ромы и получить паштет. Это называется работа. А паштет – зарплата.

Обычный чёрный кот. Хотя уже не совсем обычный. И уже не совсем чёрный.

Пятнышко на груди продолжало расти. С чем это связано – непонятно. Но Чешир видел это в зеркале. А зеркало вообще оказалось странной штукой. Раньше он думал, что там другой кот. А потом понял – нет. Это он сам. Чешир смотрит на себя.

Все эти мысли крутились у него в голове, пока он мчался за бусом, в который запихнули Рому.

И главное – он умудрялся держать скорость. Не идеально, но и не сильно отставая. Сначала бус приехал в одно место. Недалеко от Роминого офиса. Подвал какого-то здания. Бус сделал несколько кругов по городу и почти вернулся туда же, откуда стартовал. Буквально через полквартала от офиса.

Чешир видел, как Рому занесли в подвал. Туда он пробраться не смог. Его способность проходить сквозь предметы уже появилась, но работала нестабильно. Или здесь мешало что-то другое.

Он остался караулить.

Уже подумывал бежать за помощью.

Прошло время. Сколько – он не знал. Считать по-человечески он ещё не умел. Но солнце из жёлтого стало красным, а потом начало темнеть. Значит, прошло немало.

Появился другой бус. Белый. С надписями. С нарисованными фруктами и овощами. Рома всегда пугал Чешира этими картинками. Говорил, что если тот будет плохо себя вести, заставит жрать вот это. Там был нарисован кабачок. Чешир пробовал кабачок в паштете. Невкусно. Совсем.

Рому снова запихнули в бус. И повезли уже в другое место.

Чешир побежал следом.

Он мог попытаться залезть внутрь. Но понимал: быть там, где уже захваченный друг, – глупо. Лучше узнать место. А потом, может быть, найти кого-то из Роминых баб. Они помогут. Они всегда что-то могут.

За городом он бежал быстрее. Меньше стен. Меньше предметов. Каждый проход сквозь что-то твёрдое отнимал силы. Он это чувствовал. Слабость накатывала волнами. Но ничего. Рома выйдет – накормит.

Потом был лес.

По лесу за ним гналась белка.

Чешир это понял почти сразу. Сначала по мельканию сбоку, потом по характерному шороху, а потом и по наглости. Белка носилась за ним по веткам, перепрыгивала сверху вниз, что-то стрекотала и явно была недовольна тем, что какой-то чёрный наглец несётся по её территории.

Зачем она это делала – непонятно.

Но отставать она не собиралась.

В какой-то момент в него даже что-то прилетело. Маленькое, твёрдое. Орех. Потом ещё один. Чешир рявкнул по-кошачьи, развернулся, зашипел, даже прыгнул в сторону ствола, вынуждая белку отскочить. Та на секунду отстала, но буквально через пару десятков метров снова появилась, явно считая, что это игра. Или вызов. Или просто потому, что белка.

Пришлось ускориться.

Чуть дальше за ним увязалось ещё кое-что.

Рыжее.

Чуть больше собаки. С длинным пушистым хвостом. Двигается тихо, уверенно, без суеты. Не прыгает, не орёт,ничем не бросается. Просто идёт по следу. Долго. Упорно.

Чешир таких зверей раньше не видел.

Может, большая кошка.

Может, ещё что-то.

Но инстинкт подсказывал – это уже не баловство. Это про «сожрать».

Он рванул. Рыжая дрянь тоже ускорилась. Не рывком, а спокойно, экономя силы. Она не догоняла сразу, но и не отставала. Лес мешал, корни, кусты, перепады земли – Чеширу приходилось петлять, прыгать, уходить в сторону, проскакивать между стволами. В какой-то момент он даже прошёл сквозь гнилой валежник, чувствуя, как это жрёт силы, лишь бы сбить след.

Помогло.

Рыжая отстала, но Чешир чувствовал – она ещё где-то рядом. Просто ждёт. Или потеряла интерес. Он не знал.

Лес встретил его неуютно.

Мягкая листва под лапами, влажная земля, запахи, которые он не любил. Слишком много чужого. Слишком много животного, дикого. Здесь не было углов, не было привычных маршрутов, не было дома. Чешир всё-таки был котом, который предпочитал стены, подоконники и диваны. Даже если эти диваны Ромины, а не его. Но он считает, что после спасения он объяснит Роме, кто в доме хозяин. И кто кому должен зарплату платить. И что теперь паштет это не зарплата, а дань спасителю.

И именно здесь он понял – дальше нельзя.

Он остановился не из-за усталости. Не из-за зверей. А из-за ощущения.

Впереди было что-то неправильное.

Он чувствовал это так же, как чувствовал что-то магическое, то Рома радовался. Тогда он гладил его и давал дополнительную порцию паштета. И каждый раз Чешир не понимал, почему он знает, что это магическое. Он просто знал.

Здесь было то же самое ощущение.

Территория, где его заметят.

Как именно – он не понимал.

Кто именно – тоже.

Но почему-то был уверен: сунься он туда, и его увидят сразу. Не глазами. Не носом. Чем-то другим.

Рисковать он не стал.

Нужно возвращаться.

Сил было мало. Бежать так же быстро уже не получалось. Чешир сначала перешёл на трусцу, потом на шаг. Лапы наливались тяжестью, дыхание сбивалось, но он упрямо шёл дальше, не останавливаясь надолго.

Он знал – останавливаться нельзя.

Встроенная в кошачий мозг карта дома работала без сбоев. Он не думал о маршруте, не выбирал дорогу. Просто знал, куда идти. Повороты, дворы, заборы, пролёты между домами – всё это складывалось само собой. Как будто кто-то аккуратно вёл его за шкирку в нужном направлении.

Так и начался путь обратно домой.

Долгий. Очень долгий.

Чешир это понимал. Понимал так же ясно, как понимал, что Рому нельзя оставлять одного. Этот путь надо пройти целиком. До конца. Каким бы он ни был.

По дороге он прокручивал варианты. К кому бежать. К кому лезть под ноги. Кого будить и бесить своим появлением. Бабы. Их у Ромы хватало. Кто-нибудь точно поможет. Кто-нибудь обязательно поверит. Надо только найти и рассказать. Пусть не словами – как получится. Но донести.

И ещё был Женя.

Чешир вспомнил про него не сразу, но как только вспомнил, внутри стало чуть спокойнее. Женя его подкармливал. Тайком. Пока Рома выходил за кофе или отходил по делам, Женя доставал из кармана куртки припасённый паштет и аккуратно совал ему под нос.

И каждый раз тихо говорил:

– Только Роме не рассказывай. А то будет ругаться.

Чешир тогда смотрел на него и почему-то понимал. Понимал, что это секрет. Что это важно. Что это – между ними. И ел с особым удовольствием. Потому что это была не просто еда. Это было соучастие.

Женя словно знал, что Чешир его понимает. Или, по крайней мере, очень на это надеялся.

Теперь Чешир надеялся на него в ответ.

Он шёл дальше, уже почти волоча лапы, но не сбиваясь с пути.

Вот так и начался путь одного чёрного кота.

Кота по имени Чешир.

Который хотел спасти своего друга.

Глава 4

После плотного обеда – завтрака, ужина, я не знаю, что это было сейчас, потому что окон в моей камере не было, часов тоже не было, и даже из динамика ничего не говорили. Поэтому понять, который сейчас час, было невозможно.

Заняться было нечем. Я не знал, чем себя занять, потому что, в принципе, то, что меня вырубили ударом по голове, а потом усыпили газом, достаточно хорошо дало моему организму выспаться. Хотя, если честно, я подумал, что начинает подкрадываться свинячья болезнь. Я решил попробовать заказать ещё еды, и это сработало. Буквально через пару минут мне принесли примерно то же самое, что и в прошлый раз. Ну, а зачем мудрить, если мне всё понравилось.

В этот раз я уже заказал сразу вместе с морсом. Покушав ещё раз, набив брюхо полностью, я всё-таки решил лечь спать. Всё равно лучше отдохнуть как можно больше. Чем я буду менее уставшим, тем больше шансов, что смогу выдержать эти бои.

Гуманизмом я не страдал. Людей мне было не жалко. Особенно в ситуации, когда у всего два варианта – либо ты убьёшь, либо тебя убьют. Убивать мне просто не нравилось. После случая ещё в прошлой жизни, когда на задании мне пришлось убить в общей сложности больше двухсот человек за месяц.

Это была не мирная жизнь и не мирные люди. Это были боевики. И это не совсем был приказ, это была вынужденная мера. Потому что каждый раз ситуация вставала так же, как и завтра на этих боях – либо тебя убьют, либо ты убьёшь. Это было в одной из горячих точек.

Вспоминать неприятно, но суть была в том, что боевики не шли на контакт. Как бы я с ними ни пытался разговаривать и находить общий язык, они каждый раз пытались что-то сделать против меня и сократить мой срок жизни до той секунды между выстрелом и моментом, когда пуля прилетает в голову. Поэтому приходилось убивать. И убивать много.

Проблему это не решило.

Нет, психологически я тогда не пострадал. Понятно, что что-то в мозгу щёлкнуло, и смерть людей перестала быть для меня чем-то страшным и ужасным. Меня точно уже не выворачивало от вида умершего человека. Но я понял одно – это не самое любимое моё занятие. Хотя делать я это умел. И делать неплохо.

Поэтому тогда я и попросился перейти в офисную работу и работать в других направлениях. При том, что мой талант к чтению людей действительно всё больше и больше развивался. Я всё лучше начинал замечать и фиксировать изменения в поведении. Поэтому, пройдя несколько тестов, дополнительные проверки и пару экзаменов, меня всё-таки перевели в отдел допроса и работы с политическими персонами.

Об этом всём я думал, лёжа на этом убожестве, которое здесь называют кроватью. Хотя как бы странно ни было, матрас был скручен в рулон, но когда я расправил его и лёг, я понял, что, в принципе, это удобно и комфортно.

Сон не шёл сразу.

Хотя, если честно, спать уже действительно хотелось.

Организм, наевшись и поняв, что прямо сейчас ему ничто не угрожает, начал расслабляться. Тело постепенно отпускало напряжение, но мозги упирались. Они не давали отдохнуть, снова и снова прокручивая одни и те же мысли, пытаясь за что-то зацепиться, понять – кто именно это сделал.

И единственное, к чему я пришёл, – всё было подготовлено слишком хорошо.

Из слов того голоса, из тех фраз, брошенных из динамика, можно было вычленить одну простую истину: меня кто-то выбрал. И этот кто-то решил посмотреть, на что я вообще способен как боевая единица. Ну… или как быстро я сдохну.

Первыми на ум приходили высшие аристократы и чиновники Империи. Я не верил, что в этом замешаны мелкие и невлиятельные аристократы – у них просто нет таких денег. Здесь крутились серьёзные суммы.

А раз они не скрывали, что за всем этим стоят спонсоры, значит, это был не один человек. Несколько. Сколько именно – я, вероятно, узнаю уже завтра, когда выйду на бой.

Думаю, правила всё-таки будут объяснять. Либо выведут всех сразу, либо будут говорить через динамик каждому в камеру по отдельности. Но, скорее всего, нас всё же выведут. Чтобы показать. Тем, кто за это заплатил.

С этими мыслями я и провалился в сон.

***

Анастасия Курапатова пришла в себя от голоса.

Не сразу. Сначала был звук – ровный, спокойный, без эмоций. Потом слова. Потом смысл. И только после этого – осознание того, где она находится и что именно ей сейчас объясняют.

Она долго не могла поверить.

Не потому, что правила были сложными. Они как раз были предельно простыми. А потому, что сам факт происходящего никак не укладывался в голове.

Кому она вообще нужна?

Шлюха. Обычная шлюха. Да, именно так, без красивых формулировок. Без «эскорта», без «сопровождения», без прочей вежливой шелухи. Проститутка – и точка. Осознанный выбор, сделанный ею самой. В Империи это не было запрещено. Проституция была легализована, отрегулирована и поставлена на контроль.

Каждая из них проходила проверки. Анализы. Осмотры. Сертификаты. Бумаги. Формальности.

Да и с болезнями в Империи всё было куда проще. Венеричка лечилась. Почти вся. Лекари вытаскивали такое, от чего в других мирах только разводили руками. Были, конечно, исключения – редкие, упрямые, почти легендарные случаи. Но точно не ВИЧ. Его убирали спокойно. Дорого, неприятно, но эффективно.

Так что Настя была «чистой». Официально. По всем бумагам.

Она начинала с самого низа.

С тех клиентов, которые считали, что раз платят, то могут делать всё, что хотят. С тех, после которых приходилось отмываться не только физически. С того уровня, где тебя могут использовать как вещь, а потом ещё и попытаться снять «за питание», как в старом анекдоте, который почему-то всегда всплывал в её голове.

Тогда она ещё оправдывала себя.

Проблемная семья. Плохие родители. Отец – сидел за кражу. Мать – никакая, безвольная, не защищала. Ей казалось, что её не любили. Что ей недодали детства, заботы, тепла. Что если бы всё было иначе, она бы тоже была другой.

Это была удобная ложь.

Отец её любил. По-своему, криво, но любил. Мать тоже пыталась. Воспитывали. Как умели. Просто характер у Анастасии был такой, что всё это отскакивало, не задерживаясь. Упрямство, злость, желание жить красиво и сразу. Без ожидания, без усилий, без «потом».

Как только ей исполнилось восемнадцать, она ушла.

Не сбежала. Ушла осознанно. И она уже тогда знала, куда именно пойдёт зарабатывать.

Красивой она не была.

Ни тогда, ни в юности. Чуть ниже среднего роста. Лишний вес. Маленькая грудь. Не самая удачная задница, которая уже тогда начинала подвисать. И главное – полное отсутствие желания заниматься собой. Ни спорт, ни уход, ни дисциплина ей были неинтересны.

Но годы шли.

Сейчас Анастасии было двадцать четыре.

И за эти годы она заработала.

Сначала – деньги. Потом – доступ. Потом – возможности.

Когда-то она снова пыталась врать себе. Говорила, что зарабатывает ради матери. Что если принесёт ей достаточно денег, та наконец-то её полюбит. Примет. Простит.

Потом пришло понимание, что это всё – лицемерие.

Она врала самой себе. И прекрасно это знала. Просто не хотела признавать.

Теперь деньги тратились только на неё.

Пьянки. Гулянки. Дорогие клубы. Волшебная пыль. Не та дешёвая синтетика, которую пихали всем подряд, а натуральная. Настоящая. Дорогая. Именно поэтому деньги уходили быстро. И именно поэтому ей нужно было всё больше.

Со временем изменился и уровень клиентов.

Если раньше к ней приходили грузчики после смены, мелкие торгаши, случайные мужики с улицы, то теперь всё было иначе. Магия, косметология, операции, корректировки – всё это сделало своё дело.

Грудь стала больше. Пышнее. Ровнее. Плотнее. В задницу пошли импланты. Целители всё срастили так, что отличить было невозможно. Ни на взгляд. Ни на ощупь. Всё выглядело натурально. И, что важнее, ощущалось так же.

Теперь она спала с аристократами.

У неё была запись на несколько недель вперёд.

И вот теперь она лежала в камере и слушала, как ей объясняют, что завтра начнутся бои насмерть.

И Анастасия прекрасно понимала – она сдохнет в первый же день.

Она не боец. Не воин. Не маг. Не убийца. Она – тело. Навык. Опыт. Манипуляция.

И потому её единственный план был прост и грязен.

Найти мужика.

Такого, которому можно запрыгнуть на причинное место. Вцепиться. Привязаться. Сделать так, чтобы он захотел её спасти. Протащить. Закрыть собой. А потом, когда он будет измотан, изранен, выжат – попробовать добить.

Сто миллионов.

Этой суммы, в принципе, хватило бы, чтобы уйти из профессии.

Хотя нет.

Кого она обманывает.

Она знала это так же ясно, как знала, что боится. Она никуда не уйдёт. Это давно уже не профессия.

Это был её способ жить. Её смысл. Её единственный рабочий инструмент.

И теперь этот инструмент должен был либо спасти её, либо сломаться окончательно.

***

Я пришёл в себя.

Точнее – проснулся.

Но то, что снилось ещё держало. Крепко.

Чешир нёсся по лесу, а за ним – белка. Злобная, быстрая, с глазами безумного фанатика. В какой-то момент пространство будто щёлкнуло, и всё замедлилось. Листья зависли в воздухе, пыль от лап застыла прозрачной взвесью. Чешир резко развернулся, встал на задние лапы и выпрямился, словно всегда так делал. Хвост ушёл в баланс, спина вытянулась, взгляд стал холодным и сосредоточенным. Мир сузился до одной точки между ними.

– КАТА НОМЕР ДЕВЯТЬ! – рявкнул Чешир.

Белка зависла в прыжке, морда перекосилась от удивления.

– Нани?.. (по Японский «что?», «чего?», «что ты сказал?» )

Они сорвались одновременно.

Я видел это рывками, как будто камера не успевала за происходящим. То они сталкивались в воздухе, лапа в лапу, удар в блок, искры по шерсти. То Чешир уходил вбок, пропуская удар, и в следующем кадре уже бил лапой по корпусу, разворачиваясь всем телом. Белка отвечала ногой, жёстко, по диагонали, и Чешир принимал удар на предплечье, скользя назад по воздуху, будто опора под ним была невидимой.

Ракурс менялся.

Снизу – они зависали над землёй.

Сбоку – вихри листьев резали пространство.

Сверху – удары сходились точно по центру, с глухим хлопком, от которого расходились волны.

Белка крутанулась, попыталась ударить с разворота, но Чешир уже был там. Лапа – вверх, перехват. Вторая – вниз, в солнечное сплетение. Удар не выглядел сильным, но белку отшвырнуло так, словно ей выстрелили. Она перевернулась в воздухе, попыталась восстановить стойку, но Чешир шагнул вперёд, и пространство снова сжалось.

Последний кадр – он стоит, одна лапа вытянута вперёд, другая прижата к груди. Белка летит назад, растворяясь в вихре пыли и листьев, словно её просто стёрли из сцены.

Я резко открыл глаза и уставился в потолок.

Ну… не знаю, к чему это всё, но, видимо, с психикой пока всё нормально. Скорее всего, память пытается подсказать, как вообще должен выглядеть рукопашный бой. Правда, не уверен, что у меня получится так же быстро двигаться. Или держаться в воздухе.

Но, мозг… спасибо за подсказки.

Посмотрим, что из этого можно использовать на земле.

Я уже было подумал, что придётся чем-то себя занимать, но вопрос решился сам собой.

После заказа на завтрак.

Я заказал английский завтрак. Сразу двойную порцию. Жареные яйца, сосиски, тосты – всё, как положено. К моему удивлению, к этому набору добавили ещё и пару кусочков бекона. Возражать я, естественно, не стал.

И в этот раз я снова, как идиот, забыл заказать что-нибудь попить.

Но, в отличие от вчерашнего, здесь подумали за меня.

Вместе с подносом мне поставили полуторалитровую бутылку с жидкостью странного, слегка синеватого оттенка. Сначала я насторожился, потом сделал глоток – и всё стало понятно. Цвет был из-за ягод. Синих. Каких именно – я не разобрал, но напиток оказался заметно слаще, чем вчерашний.

Не приторный.

Рабочий.

Тот самый вкус, когда в еду или питьё добавляют сахар не ради удовольствия, а ради энергии. Когда нужно, чтобы организм работал. Когда готовят тело к нагрузке.

Ну, а я что – буду отказываться?

Да нет, конечно.

Сейчас будут бои. Сегодня. И энергия мне нужна. Сахар энергию даёт – значит, всё логично. Я сделал ещё глоток и спокойно продолжил есть.

Помирать сегодня я точно не собираюсь

Да и в ближайшие лет сто – тоже.

Дожить бы.

Пока меня не позовут на ринг – или как там у них это называется, сцена, амфитеатр, да хоть «яма» – я уверен, сегодня я точно сегодня буду драться. Поэтому я не стал валяться и ждать, пока тело само «проснётся». Я начал разогреваться.

Сначала суставы и связки, потому что если порву что-то на первом же рывке, то дальше будет уже не бой, а позорная попытка не упасть. Шея – мягкие наклоны и повороты без рывков, потом круги плечами, лопатки назад-вперёд, чтобы плечевой пояс «встал» на место. Локти, кисти, пальцы – прокрутил, разжал-сжал, как будто уже держу удар и уже хватаю. Таз – несколько кругов, колени – аккуратно, без прогибов внутрь, голеностоп – прокрутил стопы, прошёлся на носках и на пятках, чтобы включить икры и связки.

Потом – дыхание и кровь. Не «кардио на убой», а просто чтобы температура в теле поднялась. Пять-десять минут: лёгкая трусца по камере сколько позволяет место, либо бег на месте, либо «скакалка без скакалки» – пружинить на стопах, мягко, не грохая пятками. Пульс должен вырасти, но так, чтобы я мог говорить без одышки. Мне нужна готовность, а не кислота в ногах.

Первый круг силы – самый простой и самый безопасный, чтобы включить всё тело, но не забрать ресурсы. Десять–двенадцать приседаний с контролем коленей, чтобы не заваливались внутрь. Потом выпады назад по шесть–восемь на ногу – назад проще и безопаснее для колена, чем вперёд, когда ты ещё не разогрет. Затем отжимания – сколько ровно и чисто, без «моста» и проваленных плеч. После – планка на локтях на тридцать–сорок секунд, чтобы включить корпус. Корпус – это не «пресс для красоты», это чтобы удар не складывал пополам.

Дальше – техника, но без фанатизма. Две минуты теневого боя. Не махать руками в пустоту, а прямо как по задаче: стойка, подбородок вниз, плечи прикрывают челюсть, локти ближе к корпусу. Лёгкие джебы, короткие двойки, корпус чуть работает, ноги не стоят гвоздями. Чуть смещений: шаг в сторону, шаг назад, снова в стойку. Мне важна координация, чтобы тело вспомнило, что оно не только «железо», но и система.

Когда я закончил первый круг, я сразу завернулся в матрас. Подложил подушку под задницу, чтобы тепло не уходило в металл и бетон. Разогрелся – держи. Это банальная спортивная привычка, но она реально спасает, когда могут дёрнуть в любой момент.

Минут через тридцать я почувствовал, что мышцы начинают остывать. Встал снова.

Второй круг – короче, но плотнее. Снова суставы – по минуте, чтобы ничего не «хрустнуло» на первом ударе. Потом два коротких блока: приседания уже поменьше, но быстрее, восемь–десять, следом сразу отжимания, потом снова планка или «планка с касанием плеч», если руки держат. И опять теневой бой, но уже с акцентом на защиту: уклоны корпусом маленькие, не «нырки в пол», подставки, работа плечом, чтобы не ловить в челюсть с первой секунды.

После третьего подхода я перестал делать «тренировки» и перешёл в режим поддержания. Мне не нужно было стать сильнее за утро. Мне нужно было выйти на бой разогретым, собранным и не уставшим. Поэтому я держал тело тёплым короткими включениями: пару минут движения, минуту-другую дыхания, немного стойки и лёгких ударов в воздух, чтобы руки не стали ватой, и снова под матрас, чтобы не остывать.

Если им взбредёт в голову дать ноль времени на подготовку —я буду лучше иметь разогретые мышцы заранее, чем разогревать их, пока меня уже бьют морду. И да, я отказываться от этого шанса не собираюсь.

Как раз после одной из разминок динамик ожил.

Голос был другим. Не таким, как вчера. Вчера говорили лично со мной, с интонациями и паузами, а сейчас это звучало как запись. Обращение ко всем сразу, просто поданное каждому отдельно.

– Приветствую, – произнёс голос. – Через пять минут к вам зайдут охранники. Будьте любезны, не сопротивляйтесь.

Пауза.

– За дверью также находится дополнительная группа сопровождения с огнестрельным оружием. Не делайте глупостей. Не погибайте раньше времени. Вы же не хотите потерять главный приз сегодняшнего дня? Сто миллионов рублей.

Голос звучал спокойно. Почти вежливо.

– Вас не будут скручивать. Не будут заламывать руки. Не будут надевать наручники. Просто следуйте за охраной. Не пытайтесь сбежать. Не пытайтесь вырваться. Не пытайтесь нападать.

Снова пауза, будто диктор давал время переварить.

– В здании достаточное количество охранников. Даже если вы завладеете оружием ваших сопровождающих, вас всё равно положат. Это не угрозы. Это информация.

Ну… логично.

Нужно быть полным идиотом, чтобы этого не понимать. Даже я это понимаю. Со всей своей подготовкой я прекрасно знаю: только в фильмах главный герой укладывает сотню людей пластиковым ножиком. И только в фильмах охранник терпеливо ждёт, пока в него выстрелят.

В реальной жизни всё работает иначе.

Нет, теоретически, если в коридоре их будет всего двое, я, возможно, смогу с ними справиться. Даже попытаться вырваться. Но дальше что?

Я выйду из здания и окажусь на пустой территории, где никого нет, и мне дадут спокойно убежать? Нет. Я почти уверен, что за следующим поворотом будет ещё десяток вооружённых людей. И что мне с ними делать? Они будут стрелять мимо? Да не думаю.

Так что логика в его словах есть. И если какой-нибудь идиот всё-таки найдётся, он просто упростит жизнь всем остальным.

– Также большая просьба, – продолжил голос. – Не берите ничего из камеры. Матрасы и подушки являются собственностью нашего предприятия.

Ещё пауза.

– Желаю вам удачи.

Связь оборвалась.

Буквально через секунду после последнего слова в двери что-то защёлкало. Не знаю, что именно – замочная скважина или внутренний механизм. С этой стороны ничего видно не было.

Дверь открылась.

На пороге стояли двое охранников.

В масках.

Но не в привычных масках спецназа с прорезями для глаз. Это были полностью закрытые, керамические, странные маски, будто смесь чего-то японского с чем-то нашим. Один – Свинка. Второй – Зайчик.

Я чуть не рассмеялся.

На секунду захотелось спросить, где Каркуша. Детский мультик из тех времён, когда интернет ещё не влез в каждый карман. Но я сдержался.

Сейчас даже удар дубинкой в живот – это минус к шансам на выживание. А прострелить себе колено глупой шуткой – вообще идеально, если моя цель сегодня сдохнуть.

Они посмотрели на меня.

Я начал двигаться к выходу.

Они чуть напряглись и сделали шаг назад. Вероятнее всего, моё лицо сейчас выражало что-то среднее между хищной улыбкой и довольным оскалом. Скорее всего моё лицо уже начало отражать мои метаморфозы.

Я понимал: сегодня всё может закончиться.

И умирать я не хочу.

Поэтому внутри я начал переключаться. Медленно, но осознанно. Из режима человека, который ещё вчера просто жил, в режим человека, который готов убивать. Даже если это неприятно.

Мысли становятся короче. Чище. Без лишних эмоций.

Нас этому учили.

И сейчас это обучение начинало работать.

Глава 5

Они отошли от входа и всё-таки выпустили меня наружу. Голос из динамика обещал вооружённую охрану в коридоре, но её не оказалось. И это, честно, моментально ввинтило в голову одну неприятную мысль: либо меня сознательно ведут по «чистой» линии, либо здесь настолько всё под контролем, что им реально не нужно держать стволы на каждом повороте.

Желание попробовать выбить оружие вспыхнуло само собой. У одного из них кобура висела открыто, считай, на виду. Огнестрел был только у одного. Второй шёл пустой, по крайней мере снаружи. И всё равно я задавил эту мысль ещё на первом шаге. Даже если бы я выиграл первый рывок, дальше началась бы математика коридоров и камер. А математика всегда выигрывает у героизма.

Форма у них была любопытная. Маски, конечно, выглядели смешно. Полностью закрытые, керамические, странно стилизованные, будто намешали японский театр с нашим заводским минимализмом. Один был «Свинкой», второй «Зайчиком». Комично ровно на секунду, пока мозг не напомнил, что дубинка по печени смешнее не сделает.

А вот униформа была без клоунады. Что-то близкое к спецназу, но легче, гибче, «под помещение». Ткань мягкая, не шуршащая, без грубой фактуры, которую обычно видишь на полевой экипировке. Чёрный цвет. Практичный. На чёрном хуже видно кровь, и это не легенда для кино, а банальная эксплуатация: когда противнику сложнее понять, ранен ты или просто двигаешься так же уверенно, у тебя появляется лишняя секунда. В городской работе камуфляж вообще часто выглядит как чужая шутка. Бетон, лестницы, коридоры, двери. Здесь работает другая логика: не слиться с лесом, а стать менее заметным на фоне теней, проёмов и провалов света. Не «ниндзя», просто меньше контраста.

Я думал об этом на ходу, потому что мысли, пока идёшь под конвоем, всегда ищут за что зацепиться. И лучше пусть они цепляются за ткань и цвет, чем за желание рвануть и сдохнуть в первом же коридоре.

Коридоры оказались под стать камерам. Бетонные, отштукатуренные, выкрашенные в белый. Пол тоже бетон. Глазу не за что зацепиться, никакой «человеческой» детали, чтобы понять, где ты. Только длина, повороты, одинаковые двери и ощущение, что тебя ведут внутри огромной коробки.

Каждые пару метров висела камера и динамик. Динамики, судя по всему, были не для общения охраны между собой. Скорее для объявлений и тревоги, для команд сверху, которые должны прозвучать сразу везде. Система контроля.

Шли мы минут пять. Поворот, ещё поворот, пара коротких прямых, снова двери, снова белые стены. Я специально фиксировал маршрут, насколько мог, но ориентиров не было. Оставалось только считать шаги и пытаться уловить хоть какую-то разницу в акустике. Где-то звук глох, где-то отдавал пустотой. Значит, рядом могли быть большие помещения. Или технические зоны. Или просто коридор шире на полметра.

Масштаб здания не поражал, но неприятно удивлял. Слишком большое, чтобы быть случайной халтурой. Такое проще держать за городом. В городе содержать подобную махину, завозить туда толпу людей, гонять охрану и при этом оставаться в тени было бы сложно. Здесь же всё выглядело так, будто его не прятали, а грамотно выносили туда, где меньше глаз и больше контроля.

Почему-то у меня сложилось стойкое ощущение, что это место используют не только для таких «мероприятий». Слишком уж всё было продумано, слишком масштабно, слишком системно. В паре мест я даже заметил, что двери отличаются. Не броско, не сразу, но отличаются. Где-то толще металл, где-то другая фурнитура, где-то совсем иная геометрия проёма. Значит, назначение у этих зон разное. Значит, здесь делают не только бои.

Я понял, что мы приближаемся к нужной точке, ещё до того, как увидел сам вход. Камеры и динамики стали реже. Вместо них начали появляться обычные офисные двери – серые, невзрачные, будто их закупали оптом по каталогу «для учреждений». Никакой брутальности, никакого индустриального пафоса. Просто двери. Такие, которые ты видел десятки раз – в играх, в американских фильмах, в дешёвых сериалах. Как будто дизайнеру сказали: «Сделай, как у всех». И он сделал.

Кульминация выглядела именно так.

Две серые двери с ручками. Банально. Клишировано. Почти смешно.

Охранники за всё время не произнесли ни слова. Шли уверенно, движения отточенные, без суеты. Этот маршрут они проходили не первый десяток раз. Может, и не первую сотню. Они остановились, синхронно потянули двери – и в этот момент один из них, тот, что был в маске «Свинка», всё-таки заговорил:

– Проходи. Там тебе всё объяснят.

– Хорошо, – ответил я.

Внутри было темно.

Не просто полумрак – именно темно. Глухо. Пространство словно отсутствовало. Потом вдалеке появилось белое пятно света. Размытое, далёкое. Интуиция сразу подсказала – это арена. Центр. Точка, ради которой всё это и построено. А место, куда я вошёл, было чем-то вроде коридора, козырька, переходной зоны. Узкой полосой между тьмой и светом.

Как только я переступил порог, сверху начали загораться светильники. Маленькие, точечные, один за другим. Не резко, не вспышкой – последовательно. Как по таймеру.

Шоу начинается.

Мысль пришла сама, без эмоций. Просто констатация. Ну ладно. Не будем заставлять ждать. Тем более, что у одного из них огнестрел всё ещё при себе. Получить пулю в затылок из-за глупого выпендрёжа – максимально идиотский финал. Когда всё уже решено, лучше не строить из себя героя.

Я пошёл вперёд.

И почти сразу заметил, что с других сторон запускаются такие же световые дорожки. Такие же включающиеся сверху лампы. И вместе со светом начали появляться люди.

Я насчитал двенадцать.

Таких же, как я.

Хотя почти уверен, что дверей в темноте больше. Между нами было приличное расстояние. Достаточное, чтобы не разглядеть лица, но более чем достаточное, чтобы считать походку, темп, манеру движения. Поведение.

Как минимум восемь мужчин и четыре девушки.

И как минимум четыре из этих мужчин мне сразу не понравились. Не потому что «плохие люди», а потому что с ними я не хотел бы сходиться в первых боях. На них уйдёт слишком много ресурсов. Слишком много сил.

По походке было видно – бойцы. Один из них, прямо напротив меня, метров в шестидесяти, особенно выделялся. Даже с такого расстояния я видел, что он готовился. Шёл чуть в припрыжку, мягко, не теряя тепло в ногах. Делал ровно то же самое, что и я ещё совсем недавно.

Трое других были просто массивными. Лысые, тяжёлые, с походкой людей, которые привыкли давить массой. Тут всё тоже было понятно. Скорее всего, зарабатывают они не умом.

Зачем здесь девушки – я не понимал.

Нет, дело не в предвзятости. И не в «правах». Просто сухая физика. Ни одна из этих четырёх не сможет сравниться по силе даже с одним из этих трёх амбалов. А уж с тем, что идёт напротив меня, – тем более. С ним даже я не могу быть уверен на сто процентов, что справлюсь.

Помещение постепенно проявлялось, но фактов это добавляло мало. По сути, всё вокруг оставалось кромешной тьмой. Только центральный круг – арена – был залит светом. Всё остальное будто специально утопили в черноте, чтобы убрать контекст, лишить ориентиров, оставить только людей и пространство между ними.

Кто-то явно создавал здесь шоу.

Не просто место для убийств, а сцену. С выходами, светом, паузами. С расчётом на зрителя.

И это было, пожалуй, самым неприятным во всём происходящем.

Мы все шли медленно к арене. Никто не торопился. И дело было даже не в экономии сил. Просто каждый из нас понимал, что, как только мы выйдем в свет, начнётся.

Где-то сверху прозвучит приятный, хорошо поставленный голос, который объявит простую вещь: сегодня мы здесь для того, чтобы кто-то один ушёл отсюда живым. Остальные – статистика. Мясо для шоу. Может, по правилам останется двое. Может, им нужен финал «один на один», а перед этим устроят сетку. Я мог строить схемы сколько угодно, но правил я всё равно не знал. А гадать, когда тебя ведут под прожекторы, занятие так себе.

В голове крутились варианты. Два на два, потом снова два на два, потом финальная бойня между теми, кто останется. Или сразу «мочите друг друга», без раундов и пауз. Спонсорам нравится разное. Одним важна драматургия, другим – кровь и скорость. И в этом помещении, где тьма жрала всё вокруг, а свет был выложен дорожками, как сцена, мне почему-то казалось, что они любят именно постановку.

Я понял, что тяну время, и это меня раздражает.

Тяну – значит, остываю.

Остываю – значит, теряю то, что сам же набрал в камере разминками.

В какой-то момент я просто решил ускориться. Зачем растягивать дорогу, если конец у неё всё равно один? Чем быстрее выйду в свет, тем меньше успеет уйти тепло из ног и спины. Я добавил темп и почти сразу оторвался от общего движения.

Через пару минут я уже был у края арены.

Линия света шла по полу чётко, как разметка. Шаг за неё ощущался не как переход в другое место, а как вход в кадр. Будто на тебя навели камеру, и теперь ты обязан играть.

Я сделал шаг.

Свет ударил сверху и сбоку. Не прожектором, не слепящим пятном, а плотным, выверенным освещением, которое подчёркивало фигуру и убирало всё лишнее вокруг. Мир стал простым: круг света, бетон под ногами, тьма за границей, воздух, в котором, казалось, можно почувствовать чужое внимание.

Моему примеру почти сразу последовал тот парень напротив. Тот самый, что шёл в припрыжку, удерживая тепло. Он тоже шагнул в свет – уверенно, без оглядки. И ровно в этот момент я понял одну вещь: мы оба сделали одно и то же по одной причине.

Мы не хотели дарить им паузу.

Двое на арене – и тянуть уже смысла нет.

Остальные это поняли мгновенно. Кто-то сорвался с места первым. Резко, с короткой злостью, будто боялся показать страх медленной походкой. Кто-то пошёл более сдержанно, но тоже ускорился. Один из амбалов перешёл на лёгкий бег, без спешки, как танк, которому всё равно, сколько до цели – он всё равно доедет. Девушки тоже ускорились, хотя у них это выглядело иначе: не спортивно и не уверенно, а как попытка успеть за ритмом, который им навязали.

Ещё секунд двадцать – и все мы стояли на арене.

Каждый возле своей световой дорожки. Дистанции между нами сохранялись. Расставили грамотно, чтобы никто не мог сходу вцепиться в соседа и устроить драку до объявления. Свет сверху держал нас ровно в тех местах, где должен был держать. За границей круга оставалась тьма. И она была настолько плотной, что хотелось проверить рукой, не упираешься ли ты в стену.

Я успел оценить лица только обрывками. Чертами они всё ещё терялись на расстоянии, но поведение читалось. Кто-то держал плечи высоко, будто заранее защищал шею. Кто-то разминал кисти, сжимая и разжимая пальцы. Кто-то стоял неподвижно, как будто пытался стать мебелью, которую никто не заметит. Тот парень напротив сохранял упругость в ногах, мягко перекатывался с пятки на носок. Он не играл. Он готовился.

И вот тогда сверху заговорили.

Голос был чистый. Отполированный. С тем тоном, который используют люди, привыкшие говорить «вежливо» про грязные вещи. Он звучал так, будто это не бойня, а премия в дорогом клубе.

– Приветствую вас, участники, – произнёс ведущий. – Сегодня вам выпал великий шанс…

Пауза была сделана идеально. Чтобы слова успели осесть. Чтобы кто-то успел поверить. Или хотя бы сделать вид.

– Кто-то из вас сегодня уйдёт отсюда со ста миллионами рублей… – голос будто улыбнулся, – и с одним секретным призом от наших спонсоров. О нём вы узнаете только в момент победы…

Ещё пауза.

– Помимо денег и благ, – продолжил ведущий, – наши спонсоры предлагают вам ещё одну вещь. Самую ценную.

Я почувствовал, как внутри всё сжалось и одновременно стало холодно ясно. Они не собирались объяснять это аккуратно. Они собирались наслаждаться.

– Жизнь, – сказал голос.

На арене стало тихо настолько, что я услышал собственное дыхание и чужие вдохи рядом. Кто-то судорожно сглотнул. Кто-то переступил с ноги на ногу. Амбал справа чуть качнул шеей, будто разминал позвонки. Девушка слева опустила взгляд вниз, на линию света под своими ступнями, как будто пыталась убедить себя, что это просто разметка, а не граница, за которой начинается смерть.

А я в этот момент поймал себя на мысли: они не просто хотят победителя.

Им нужен спектакль.

И актёры уже на арене.

Глава 6

Я видел как после его слов, мои соперники замерли. Ну и понятно, что все напряглись.

Хотя, если честно, я изначально понимал, что примерно к этому всё и идёт. Формат, подача, паузы – всё кричало о таком раскладе. И тут голос продолжил.

– Но! – прозвучало откуда-то сверху, с той же вежливой интонацией, от которой хотелось скрежетать зубами. – Есть ещё один вариант, который мы можем рассмотреть вместе с вами.

Пауза.

– Вас двенадцать. А миллионов – сто. Скажите, а можно ли сделать так, чтобы эта сумма делилась ровно на десятерых?

Он даже не торопился. Дал фразе повиснуть в воздухе, дал нам самим дойти до вывода.

Ну да. Я понял, к чему ты ведёшь, дружище.

Ты предлагаешь, чтобы кто-то пожертвовал собой ради остальных.

И, зная людей… это, мягко говоря, не самый распространённый сценарий.

– Думаю, вы уже догадались, – снова заговорил ведущий, словно читая мысли. – Да. Именно так. Двое из вас могут пожертвовать собой. Стать, скажем так, альтруистами. И помочь всем остальным.

Слова «альтруисты» и «помочь» в этом месте звучали особенно мерзко.

– Всё очень просто, – продолжал голос. – Всего лишь двое из вас поднимают руку и остаются здесь, на арене.

Он сделал ещё одну паузу. Чисто театральную.

– Дальнейшая их судьба… – голос стал чуть мягче, почти заботливым, – будет зависеть от наших спонсоров. Смерть. Другие мучения. Или развлечения публики. Это уже не проблема тех десятерых, кто уйдёт.

Тишина стала плотной. Кто-то рядом едва заметно вдохнул глубже обычного. Кто-то напрягся, словно собирался сделать шаг, но передумал.

– Те, кто останется в числе десяти, – продолжал ведущий, – получат по десять миллионов рублей каждый. Вам завяжут глаза, введут в медикаментозный сон и доставят примерно в то же место, откуда вас забирали. Без лишних воспоминаний. Без лишних вопросов.

Слишком красиво, чтобы быть правдой.

– Всё, что требуется от вас, – сделать первый шаг. Спасти других.

Он выдержал паузу и добавил, уже почти игриво:

– А может быть… именно эти двое получат не по десять и не по сто миллионов. А, скажем, миллиард. Кто знает? Кто знает.

Да уж. Классическая приманка. Крюк с наживкой для тех, кто думает, что он умнее остальных.

– В этом и смысл, – подвёл итог голос. – Возможность. Выбор. Надежда.

Я слушал и автоматически прокручивал варианты. Если убрать слова и оставить суть, картинка была простой. Либо ты добровольно выходишь из уравнения, либо участвуешь в бойне. Никакой третьей дороги. А все разговоры про «выживание», «награды» и «миллиарды» – просто декорации.

В реальности же «альтруисты» либо умирают быстро, либо их очень долго и показательно ломают. Для рейтинга. Для зрелища. Какое-нибудь показательное вскрытие прямо здесь, в центре круга. А может, сразу двоих. Почему бы и нет.

Честно говоря, альтруизмом я никогда не страдал.

Но, что хуже всего, я даже на секунду задумался.

Не потому что хотелось сыграть в героя. А потому что в голове мелькнула другая мысль: а если попробовать? Если сознательно войти в этот сценарий и потом выбраться? Опыт у меня есть. И знания тоже. Я уже бывал в ситуациях, где правила писали не для того, чтобы их соблюдать.

Плюс ко всему, у меня почему-то было стойкое ощущение, что меня уже ищут. Что где-то снаружи эта история начала шевелиться. И если потянуть время, если дожить… помощь может прийти.

Вопрос был только один.

Кто первый решится поднять руку.

***

Женя, Ксюша и Соня сидели в кабинете и молчали. Тишина была не напряжённой, а вязкой, которая появляется, когда все мысли уже прогнали по кругу, но ни одна не зацепилась.

К ним вот-вот должна была присоединиться Катя.

Ещё вчера они договорились: если Рома не объявится, встречаются в офисе и начинают думать, что делать дальше. Формально – план. По факту – надежда, что в процессе хоть что-то щёлкнет. Пока не щёлкнуло ничего.

Женя уже успел позвонить родителям. Ответ был короткий и неприятный: никакой информации. Отец и вовсе сегодня отсутствовал – какая-то важная встреча, недоступен, «перезвоню позже». Позже, которое ничего не решало.

Так они и сидели.

Тихий стук в дверь прозвучал неожиданно – слишком аккуратный, почти вежливый. Все трое одновременно повернули головы.

Дверь приоткрылась, и на пороге появилась Катя.

Рыжие волосы, строгий классический костюм – и это сочетание почему-то сразу резало глаз. Юбка чуть выше колен, с аккуратным разрезом сбоку, белая рубашка, сидящая идеально. Она выглядела так, словно пришла не обсуждать, как вытаскивать Рому неизвестно откуда, а на обычный рабочий день.

На их фоне контраст был очевиден.

Евгений был одет по-спортивному – так, будто в любой момент готов сорваться и бежать, драться, ломать двери. Ксюша выглядела почти так же: удобная одежда, никаких лишних деталей, максимум практичности.

Соня внешне тянулась к стилю Кати, но разница читалась сразу. Там – дорогие аксессуары, брендовая юбка и безупречная блузка. Здесь – аккуратный, но всё-таки масс-маркет. Не плохо. Просто иначе.

Катя вошла и, даже не присаживаясь, первым делом спросила:

– Ну что? Кто-нибудь дозвонился? Есть хоть что-то?

– Нет, – ответил Женя. – Даже мои родители помочь не могут.

– А кто твои родители? – спокойно уточнила Катя.

Женя уже открыл рот, явно собираясь отмахнуться, но Ксюша опередила его:

– Евгений Александрович Решетников, – сказала она с лёгкой усмешкой. – Прошу любить, жаловать и чествовать нашего княжича.

Катя чуть приподняла бровь.

– О, – сказала она. – Тогда приятно познакомиться. Екатерина Иосифовна Кац.

Вот теперь уже приподнял брови Женя.

– Та самая Кац? – уточнил он. – И тот самый Иосиф – твой отец?

– Да, – кивнула Катя. – Та самая. И тот самый.

Ксюша нахмурилась, явно не понимая, что происходит.

– Подождите… – осторожно сказала она. – А что не так с Кацами? Это же баронский род. Почему ты так удивляешься, Жень?

– Ну… – Женя хмыкнул. – Барон не барон, а денег у него, наверное, даже больше, чем у моей семьи.

Ксюша недовольно фыркнула.

– То есть ты хочешь сказать, что ваш род беднее какого-то баронского?

– «Какого-то», – усмехнулся Женя. – Ты бы поизучала вопрос. Или с Катей поговорила. Тогда поймёшь, о чём речь. Это один из самых богатых родов Империи.

– Тогда почему они бароны? – не унималась Ксюша.

– А это уже к Иосифу Кацу, – пожал плечами Женя.

Катя не выдержала и резко вмешалась:

– Мы тут шляпами мериться решили? Или обсуждать, у кого юбка длиннее и рукава короче? – она посмотрела на всех сразу. – Что будем делать с Ромой?

Повисла короткая пауза.

– Не знаю, – честно ответил Женя. – Ты отцу звонила?

– Недоступен, – покачала головой Катя. – Сегодня куда-то уехал.

– Мой тоже, – подтвердил Женя.

Ксюша медленно выпрямилась в кресле, и по её лицу было видно – мысль наконец-то оформилась.

– Вам не кажется это странным? – сказала она. – Два крупных игрока Империи, которые отвечают за Серпухов и ближайшее Подмосковье, сегодня одновременно отсутствуют и недоступны.

Женя напрягся.

– Ты на что намекаешь?

– Ни на что конкретное, – спокойно ответила Ксюша. – Просто отмечаю факт. И он мне совсем не нравится.

В это же время, в этом же бизнес-центре, по ступенькам поднимался один уставший, чёрный, уже откровенно грязный и лохматый Чешир.

Мысли у него в голове крутились простые, как гвоздь.

«Жрать. Пить. Жрать. Пить. Жрать. Пить.»

– Да когда же я уже дойду… – мрачно бурчал он про себя, переставляя лапы.

Энтузиазм, с которым он начинал путь обратно к офису, закончился этажей пять назад. Но это было по ощущениям Чешира, на самом деле это была только третья ступенька. Остались только упрямство, злость на лестницы и пустой желудок, который уже не просто намекал, а открыто требовал сатисфакции.

Почему-то – своими кошачьими, вроде бы маленькими, но на удивление цепкими мозгами – Чешир был уверен: именно здесь он найдёт Женю. Или кого-нибудь из Роминых баб. Почему – он сам бы не смог объяснить. Просто знал. Внутренний компас уверенно показывал сюда.

Именно поэтому он сразу потащился в офис, а не в квартиру Ромы. Хотя логика подсказывала, что там вполне могла быть Ксюша. Первая баба, которую Рома себе завёл. Зачем завёл – непонятно. Чего ему, Чешира, не хватало – тоже загадка. Но факт оставался фактом.

«Жрать. Пить. Жрать. Пить.»

Последние ступеньки давались особенно тяжело. Лапы уже не пружинили, хвост уныло волочился, шерсть торчала клочьями, а спина говорила всё, что она думает о бетонных лестницах и многоэтажных бизнес-центрах.

И вот – последняя ступенька.

Коридор.

Почти счастье.

Ещё пару метров – и офис.

И тут Чешир наконец-то задумался.

А как он, собственно, туда попадёт?

Ручка была высоко. Неприлично высоко. Двери он, конечно, понимал. Концептуально. Видел, как их открывают люди. Но сам делать это пока не умел. Ни лапами, ни хвостом, ни взглядом силы.

«Может, поскрестись?» – подумал он.

Подойдя ближе, он уловил голоса за дверью. Кошачий слух работал отлично, даже когда остальное тело работало из последних сил. Он не просто слышал – он частично разбирал слова. Там были Женя, Ксюша, ещё кто-то. И Ксюша, судя по интонациям, выдвигала какую-то очень неприятную, тревожную идею.

Дверь молчала.

Никто не открывал.

Чешир нахмурился по-кошачьи – всем лицом сразу – и для начала аккуратно почесал дверь лапкой. Так, вежливо. С намёком.

Ноль реакции.

Он подождал секунду. Потом ещё

«Ну и ладно,» – мысленно фыркнул он.

И тут ему в голову пришла идея.

Он видел такое по телевизору. В тот вечер, когда Рома ушёл в ресторан и оставил его дома одного с включённым каналом про животных. Там какие-то лошади так делали. Били задними ногами. Сильно. Эффектно. Двери разлетались.

«Чем я хуже лошади?» – решил Чешир.

Он развернулся, прицелился.

Первый удар был пробный. Глухой. Ничего.

Второй – уже злее. Дверь дрогнула, но не поддалась.

На третий раз он вложился по-настоящему.

Задние лапы оторвались от пола, тело вытянулось, и в этот самый момент дверь открылась.

Чешир не успел ни затормозить, ни скорректировать траекторию.

Он влетел внутрь и смачно плюхнулся пузом на пол.

Абсолютное фиаско.

«Ну всё. Посмешище», – мрачно констатировал он.

Но произошло странное.

Никто не засмеялся.

Наоборот – все явно обрадовались.

– О! – первым отреагировал Женя. – Это же кот Ромы. А как его зовут?

Ксюша даже не задумывалась:

– Засранец.

«Сама ты засранка», – с достоинством подумал Чешир, поднимаясь на лапы, отряхиваясь и стараясь выглядеть так, будто всё именно так и было задумано.

***

Я решил испытать удачу и поднял руку.

– Господин ведущий, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – А вообще, как именно будут проходить испытания? Есть ли варианты без этого… альтруизма, но чтобы в итоге вышли не один, а несколько человек?

Ведущий уже набрал воздуха в грудь и видно уже собирался открыть рот, явно собираясь отрезать что-нибудь в духе «правила есть правила», но я намеренно продолжил, не давая ему сразу перехватить инициативу. Мне нужно было внимание. Моё. И, возможно, внимание спонсоров.

– Я, например, если бы победил, готов был бы поделиться. Не обязательно же, чтобы остался только один.

Не знаю почему, но мне действительно не хотелось, чтобы эти люди сдохли просто так.

Профессиональная деформация, наверное. Оперативник даже в дерьме остаётся оперативником. Если есть шанс защитить гражданских – ты его используешь. А здесь, как ни крути, из двенадцати минимум пятеро точно были обычными людьми. Не бойцами.

Вот девушка слева от меня – вообще, по-моему, проститутка. Или эскортница, что сути не меняет. Слишком манерная, слишком цепкий взгляд, который всё время бегает по мужчинам в поисках того, за кого можно ухватиться. Кого можно «зацепить» так, чтобы он захотел её защитить.

Пластика у неё тоже читалась сразу. Не грубая, не дешёвая – хорошие хирурги работали. Грудь, линия бёдер, лицо – всё аккуратно, выверено. Не её это было. Не родное. Такие детали я различал автоматически. Повадки, стойка, то, как она держит плечи и как реагирует на опасность. Они привыкают к риску, к разным клиентам, поэтому не впадают в панику сразу. Но и бойцами от этого не становятся.

Ведущий, наконец, вмешался:

– Нет, – сказал он ровно. – Вы здесь правила ставить не будете. Правила устанавливаем мы.

Пауза.

– Хотя… – добавил он уже другим тоном. – Подождите секунду.

Сверху будто что-то шепнуло ему в ухо. Или он сделал вид.

– Спонсоры, в принципе, готовы рассмотреть ваше предложение. Вы можете его сформулировать.

Отлично. План сработал. Теперь нужно тянуть время.

– Я… – начал я, но осёкся. – Я не готовился к таким мероприятиям. Мне нужно время, чтобы подумать.

В динамике прозвучал короткий смешок.

– Ха. Господин Крайонов, – произнёс ведущий с нескрываемым удовольствием. – Я понимаю, к чему вы ведёте. Вы просто хотите потянуть время.

И тут он сделал ход.

Грязный. Очень грязный.

– Кстати, господа и дамы, – продолжил голос, – позвольте представить. Роман Аристархович Крайонов. Единственный аристократ среди вас.

Пауза была выверена идеально.

– Именно на него были сделаны самые большие ставки.

Ах ты…

Я бы сейчас выругался, но мат я действительно не любил. Да и смысла не было.

Ты специально настраиваешь их против меня. Отличная тактика. Простая и рабочая.

Я почувствовал это почти физически. Парень напротив – тот самый, с пружинящей походкой, – изменился. Взгляд стал жёстче, злее. В позе появилась напряжённая агрессия. Ненависть к аристократам – штука старая, проверенная и очень удобная. Особенно когда людей загоняют в условия «либо ты, либо тебя».

Он явно больше не хотел никаких альтруистов. Ни себя, ни тем более меня.

«Собака ты такая», – подумал я, глядя в сторону динамиков.

Глава 7

Повисла тишина.

Ведущий держал её специально. Он не спешил, не торопился с продолжением и этим тянул из нас реакцию, как зуб. За эти несколько секунд каждый успевал прокрутить услышанное и прийти к одному и тому же выводу. Ужас ситуации расползался по кругу ощущением: здесь нет безопасного места, здесь нет «просто слушателей». Здесь сейчас всем придётся выбрать сторону, и выбор им уже аккуратно подсунули.

Кто главный враг на арене, стало очевидно сразу.

Я.

Потому что я был единственным аристократом среди двенадцати.

В Империи давно не существовало официального деления на «людей» и «нелюдей». Закон на бумаге у всех один. Но статус оставался статусом, и он чувствовался кожей. Аристократия жила в собственной системе координат: отдельные службы, отдельные процедуры, отдельные правила игры, которые снаружи выглядели «справедливо», а внутри почти всегда приводили к одному и тому же результату.

Когда в деле сталкивались интересы рода и интересы простолюдина, победителем чаще выходил род. Не из-за магии, не из-за сверхспособностей, а потому что так устроена машина. И стоящие вокруг это понимали. Даже если никогда не формулировали вслух.

Пауза закончилась, и голос ведущего вернулся – ровный, вежливый, почти деловой.

– Так что, господин Крайонов, вы готовы предложить другое решение, которое может понравиться нашим спонсорам? Или мы проводим игры тем способом, который был обозначен изначально, и я начинаю объяснять правила?

Я принял простую вещь: времени мне не дадут. Никто не позволит растянуть разговор и дождаться чуда. Но даже эти секунды всё равно были ценны. Если где-то снаружи кто-то уже поднял тревогу и ищет меня, любая задержка работает на них, даже если шанс тонкий.

И ещё одна мысль – холодная, неприятная – держалась в голове отдельной занозой.

Голос в камере не зря упомянул княжича.

Люди часто проговариваются о том, что их беспокоит. Не напрямую, не «я боюсь», а такими вот мелкими акцентами, будто случайными деталями. Если они вытащил эту карту тогда, значит, её держали наготове.

Я ответил спокойно, без попытки спорить с тоном и правилами.

– Да. У меня есть предложение.

Я заставил себя говорить чётко, чтобы не звучать как оправдывающийся.

– Давайте разделим приз. Пусть это будет поровну для победивших, а формат сделаем командным. Если участники согласны, я тоже согласен.

Я перечислял варианты, словно обсуждал регламент на тренировке. Внутри всё было иначе, но на лице это не должно читаться.

– Можно стенка на стенку. Можно попарно. Можно один на один, но по очереди из команд. В конце побеждает та команда, в которой останется больше бойцов.

Я замолчал, давая словам лечь. Не торопился заполнять паузу. Мне важно было, чтобы ведущий ответил сам и обозначил рамки. Это снимало с меня часть ответственности за происходящее и заставляло его раскрывать позицию спонсоров.

Ведущий дослушал и только после этого заговорил снова.

– Дайте мне пару мгновений. Я уточню, что об этом думают наши спонсоры.

Снова тишина, короткая, но вязкая. И в этой вязкости я успел поймать взгляды.

Они смотрели зло. Не все одинаково, но общий вектор был один. Внутри этих людей уже складывалась простая схема: аристократ – значит, опасность, значит, удобная цель, значит, если начнётся бойня, его надо ломать первым. Даже те, кто минуту назад не думал ни о каком «классовом» вопросе, быстро находили в нём опору. Так работает страх.

И я вдруг ясно понял: даже если он согласится на команды, мне всё равно достанется худший расклад. Меня поставят так, чтобы мне было тяжелее. Меня будут пытаться прижать с самого начала.

Ну ладно.

Зато у меня хотя бы была подготовка и понимание как себя вести в таких ситуациях.

– Хорошо, – прозвучало громогласно над всей ареной.

Ведущий сказал это так, словно мы только что согласовали пункт в договоре. Спокойно, деловито, с учтивостью, которая здесь выглядела издёвкой. Слово разнеслось по кругу и легло на людей тяжёлой крышкой: сейчас будет решение, и оно уже принято без нас.

– Наши спонсоры приняли решение. И да, господин Крайонов, они согласны.

Он не спешил продолжать. Дал фразе повиснуть, чтобы каждый успел сложить в голове простую картинку: правила меняются, значит, кто-то наверху услышал меня. На долю секунды это даже могло показаться шансом.

– Но!

Пауза. Опять пауза. Он работал ими как инструментом, будто щёлкал переключателем в наших головах.

– Команды делятся пополам. У вас есть одна минута, чтобы собраться. Команды по шесть человек.

Я понял, почему они выбрали именно это, ещё до того как люди начали двигаться.

Позиции на арене сложились так, что мне стало тесно даже без шага. С двух сторон от меня стояли девушки. Близко. Практически рядом. Напротив меня стоял парень, а по бокам от него ещё парни, и расстояния между ними были такими, что они могли сомкнуться в группу сразу, без лишних перебежек. Остальные находились дальше, но суть не менялась: рисунок арены уже подталкивал к тому, чтобы одна сторона собралась быстрее и плотнее.

Команд как таковых ещё не было, а решение уже случилось.

Парни напротив рванули к центру почти одновременно. Без слов, без обсуждения, на одном инстинкте. Они собрали «своих» по простому принципу: там, где их больше, там безопаснее. Там, где аристократ, там риск, там цель, там чужой.

Секунда, другая – и я увидел, как быстро у людей в головах складывается система. Они не искали справедливость. Они искали выживание. А выживание требовало выбрать удобного врага. Ведущий уже назвал его вслух. Этого оказалось достаточно.

И в этот момент меня догнало ещё одно понимание, уже без эмоций, чисто по расчёту.

Если я хочу, чтобы моя команда выжила, мне придётся драться самому. По-настоящему. Тянуть на себе весь бой. Потому что рядом со мной стояли девушки, а напротив собрались шесть парней, и они это сделали быстро, уверенно и без сомнений.

Мне достался парнишка.

Даже словом «боец» его язык не поворачивался назвать. Он выглядел как человек, который постоянно ходит в очках, и это читалось не по внешности, а по движениям. Он бежал ко мне и сначала взял чуть в сторону, будто тело ещё пыталось найти правильную траекторию, будто он на секунду надеялся влиться к тем, кто собирался напротив. Потом он понял, что туда его уже не возьмут, и скорректировал шаги, потому что выбора больше не осталось.

Он добежал, остановился рядом, коротко оглянулся туда, где уже смыкалась шестерка, и я увидел это очень ясно: он всё понял. Он понял, что оказался не там. Он понял, что опоздал. Он понял, что в ту команду ему не попасть. Он просто не успел сделать правильный первый шаг.

Я сжал зубы и выдохнул.

Как же мне не везёт.

Почему мне так не везёт.

Ну, всё пошло ровно так, как я и ожидал.

Минута, которую нам дали «собраться», не была минутой для разговоров. Это была минута для простого и грязного расчёта. Кто к кому успеет. Кто к кому встанет. Кто окажется в большинстве. Кто окажется рядом с тем, кого уже обозначили врагом.

К концу этой минуты рядом со мной стояли четверо девушек и один парень, который выглядел как ботаник. Даже по тому, как он держался, было видно: он сюда попал не потому, что готовился драться. Он сюда попал потому, что оказался не в том месте и не в то время.

Я быстро окинул взглядом круг и понял, что у противоположной стороны всё сложилось проще. Там собрались парни. Плотно. Собранно. Без лишних движений. Им не нужно было думать, кто кому доверяет. Им нужно было выбрать одного врага. Враг уже был назван вслух. Значит, вопрос решился сам собой.

В динамике послышался смех.

– О-о-о… у нас собраны команды, – протянул ведущий с явным удовольствием.

И сразу же добавил, уже другим тоном, будто объявлял новый пункт программы:

– Ну что, господин Крайонов, могу предложить вам выбрать тип состязания. Наши спонсоры дают вам такое право.

Пауза. Он наслаждался тем, что держит внимание на мне.

– Как вы бы хотели умереть… – сказал он и тут же поправился, – точнее, сражаться?

Следом он начал перечислять варианты, будто это разные режимы игры, а не способы, которыми нас собираются ломать.

– Можно стенка на стенку.

Он хмыкнул в микрофон, и этот звук был слышен отчётливо, как маленький плевок.

– Можно парами, по два человека. До тех пор, пока команда противника не умрёт. Или пока у них не останется достаточно людей, чтобы составить пару.

Ещё пауза.

– Можно по раундам: в каждом раунде выходит один избранный от команды. И да… спонсоры заранее предупредили: избранный может быть всегда один и тот же.

И вот тут он наконец-то вытащил то, ради чего вообще разогревал публику.

– Так что вы можете, как благородный аристократ, защитить простолюдинов и спасти всю вашу команду, – голос стал почти ласковым. – А можете сдохнуть в первом раунде, и команда противников спокойно разберётся с остальной командой.

Он выдержал паузу и подвёл итог:

– На размышление у вас одна минута. Команда противника пока может познакомиться между собой и обсудить свою тактику.

И добавил напоследок, уже с удовольствием:

– Пока господин Крайонов собирается с мыслями и выбирает способ боёв. Минута пошла.

В голове у меня, в принципе, уже всё сложилось. Я понимал, что меня подвели именно к тому выбору, который я могу сделать. Не резко, не в лоб – аккуратно, последовательно, так, чтобы в итоге он выглядел единственным возможным. И да, я вполне мог считать себя глупейшим человеком в обоих мирах, в которых уже успел побывать. В одном мире я умер. Во втором я живу. И, возможно, я и правда самый тупой оперативник ФСБ из всех возможных.