Элли Крюгер
Под угасающей Элуриан

Пролог

Ге́риан подошел к краю утеса. Огромная красная звезда сияла над океаном. Опасная, как проклятие, прекрасная, как спасение, она застыла в мертвой точке небосвода, наполовину погрузившись в горячие воды. Свет ее придавал волнам грязно-пурпурный оттенок. У подножия утеса волны бились о скалы, тянулись к нойю. Зазывали. Гериан ощущал, как те же могучие силы бушуют внутри него. Он хотел броситься вниз, окунуться в пучину и, сражаясь со стихией, раствориться – до последней капли.

– Элуриан… ты обман всей моей жизни! – прокричал он, падая на колени. Сквозь обжигающие слезы он смотрел на ту, что ненавидел, но уже не страшился ее взгляда. Смотрел на покрытый вечным огнем полукруг, смотрел, как пламень, отражаясь, танцует на мутной воде. А Элуриан безразлично жгла мир своими лучами и не ведала горя, с которым пришел ничтожный ной. Слепая к покою и отчаянию чужой души.

Элуриан…

Застрявшая меж двух сторон, она убивает и спасает. Часть ее стремится к уничтожению, другая – к сохранению. Противоречие ее порождает гнев и очарование, как любовь к ней всегда порождает ненависть. Такова природа красной звезды, описанная тысячелетия назад, и такой она сохраняется для взоров ныне живущих под ней.

Только время может заметить перемены, происходящие в сердце Элуриан. Но у времени никто не спрашивает. Ведь оно так же загадочно и непостижимо, как и сама Элуриан.

Часть 1. Взросление Гериана

Город за Великой Стеной

1

Мальчик бежал вдоль берега, пока остальные еле поспевали за ним. Обладая не по годам длинными ногами, он мог легко оторваться от толпы крикунов, плетущихся сзади. Гериан знал свое преимущество и умело использовал его, чтобы стать вожаком их маленькой стаи. Он уже на голову превосходил всех в росте и бегал вдвое, а то и втрое быстрее них. Его ноги не путались в горячем песке, а скользили по нему, отчего со стороны Гериан словно летел.

Однако он был не только быстр, но и умен. Он никогда не бежал в полную силу и не показывал друзьям, насколько может разогнаться. Чутье подсказывало, когда нужно замедлиться, а порой даже позволить раз-другой слегка коснуться его ткани. Красное одеяние покрывало детей с головы до ног, оголяя ступни и глаза для нежных, но опасных поцелуев Элуриан. Легкая ткань не мешала бегу, наоборот, развевалась от ветра, летящего навстречу.

Когда Гериан убежал далеко вперед, он понял, что пора замедлиться. Слишком тяжело дышали Варзрах, Дрош и Лардус, но, заметив, что их вожак устал, открыли в себе второе дыхание и ускорились. В одинаковых тканях их нельзя было отличить друг от друга, разве что Дрош выделялся короткими ножками, а Варзрах коварными узкими глазками, замышляющими очередную пакость. Если бы Гериан обернулся и заглянул в эти глаза, он бы догадался, что его ждет. Но он был увлечен свободой полета над песком.

Раскаленная красная звезда искрилась на горизонте и будто желала лизнуть пламенем босые ноги своих гостей, танцующих на берегу. Порой Гериан сильнее других ощущал ее дыхание, и в такие моменты ему стоило больших усилий слушаться Та́ту и не смотреть на Элуриан. Он почти перешел на шаг и услышал, как его нагоняют. Это был проворный Варзрах, который стремился обойти его хотя бы раз. Сейчас он коснется его ткани, а потом…

– Гва-а-ах! – прохрипел Варзрах из-за спины.

Гериан ощутил острую боль в стопе. Негодяй пнул его и, зацепившись ногами, потянул за собой при падении. Оба рухнули на песок и проскользили вперед с десяток локтей¹. Гериан не успел прикрыть лицо, и мелкие камни оцарапали оголенную кожу вокруг глаз. Пока он вставал, подоспели Лардус и Дрош. Они смотрели с ужасом, тыча пальцами в лицо Гериана.

– Кровь, кровь! – кричали они. – Элуриан заберет тебя в свои недра!

Варзрах смеялся. Узкие глаза на миг расширились.

– Поторопись, Гериан, не порочь память Древних Отцов.

Гериан задрожал. Перед глазами сверкнули алые искры. Вот он сидит у костра, а отец рассказывает легенды старого мира, читает писания Древних Отцов. Не зазывай Элуриан почем зря, не стремись без причины привлечь ее внимание.

Но он не хотел. Он упал… всего лишь упал.

Используй кровь только в минуты крайнего отчаяния или молитвы, сын мой. Иначе гнев ее будет страшен.

– Гериан, ну же! Быстрее! – прыгали Дрош и Лардус.

Гериан представил, как разгневается Элуриан, как раскалится ее сердце и как отбросит она языки пламени на его лицо, оставив страшные язвы. Он вытер капли крови с лица, зажмурился и только после этого повернулся к красной звезде. Он упал наземь, уткнулся лбом в песок и растер кровь между пальцев.

– Богиня моя, Элуриан, прости, что посмел призвать тебя, без нужды воспользовался твоим вниманием. Прости и не гневайся на глупого твоего слугу!

Варзрах поставил ногу на спину Гериана и навалился всем весом.

– Молись, Гериан. Молись, иначе она заберет тебя.

Гериан привык чувствовать боль и страх, но унижение от друга было ему пока что мало знакомо. Он попытался столкнуть Варзраха, продолжая возносить хвалу богине, но ничего не вышло. Пришлось вытерпеть до конца.

Когда кровь высохла, Гериан встал, стряхнув Варзраха, как червя, и отвернулся от звезды. Дрош и Лардус успокоились. Ритуал окончен, их друга не заберут, если Элуриан будет благосклонна.

– Глупый Варзрах, что ты наделал? – Гериан смотрел на друга сверху вниз, зная, как тот этого не любит.

– Я? Ты дал слабину, и я тебя нагнал. А теперь что, я виноват? – узкие глаза превратились в две щелочки. Красная ткань колыхалась от легкого ветра. – Я говорил, что ты быстр вначале, тратишь все силы, а потом тебя легко нагнать. Вот я и нагнал.

– Зачем ты бьешь меня по ногам?

– А зачем птица прыгает? Таково ее естество.

– Из-за тебя я потерял кровь и разгневал Элуриан!

Гериан взмахнул руками. Варзрах принял это как вызов. Он бросился на друга и, уткнувшись головой ему в живот, сбил с ног, уложил на лопатки. Всего пара мгновений, и Варзрах снова над ним.

В небе сбивались в кучу грязные облака. Красные лучи звезды обжигали лица противников, пылающих от гнева. Вихри песка и пыли вздымались ввысь. Гериан не был готов сдаться. Иногда он позволял Варзраху побеждать в их схватках, иногда тот и правда брал верх, но в этот раз Гериан уступать не собирался. Он скинул с себя мелкого пакостника и вскочил. Варзрах попытался повторить свой прием, но Гериан схватил его за голову прежде, чем та вновь уперлась ему в живот. Схватил и вывернул, но не сильно, лишь настолько, чтобы повернуть лицо Варзраха к красной звезде.

– Смотри, Варзрах! Смотри и проси прощения у нашей богини!

– Нет! – Варзрах закрыл глаза ладонями и запищал.

Гериан понял, что был слишком суров, и отпустил друга. Не стоило понапрасну беспокоить Элуриан и втягивать в их размолвки. Отец не одобрил бы этого.

Пока Гериан размышлял, Варзрах схватил его за уши. Вскоре они вновь оказались на песке, перекатываясь из стороны в сторону, словно две рыбины, выброшенные на берег. Дрош и Лардус выкрикивали их имена, подбадривая обоих, – им было неважно, кто победит. Главное, чтобы их самих не заставили участвовать в этом вечном противостоянии двух бурь.

Гериан почти одержал победу и даже не заметил, как с головы слетела ткань, оголив юное лицо с ровной смуглой кожей и глазами, в которых при свете Элуриан проступал красный отблеск. Так он был увлечен. И вот – роковой момент. После очередного кувырка Гериан задел ногой деревянное ведерко со свежей пресной водой, до которого они каким-то образом докатились. Ведерко перевернулось и смешалось с выпавшей в осадок солью. Остатки воды расплескались по песку. Работа насмарку. Целое ведерко воды…

– Оууу, – Дрош так испугался, что прикрыл глаза.

– Ну, вы, ребята, с этим сами разбирайтесь, а я пойду за своим ведром, – сказал Лардус и сбежал, прежде чем кто-то произнес хоть слово.

– И я, и я пойду, – опомнился Дрош и поплелся вслед за другом, тяжело вздыхая.

– Ах, Гериан! Что ты сделал! – наигранно вскрикнул Варзрах.

– Я?! Ты же меня толкнул! Ты! – Гериан посмотрел, сколько воды осталось в ведре. На несколько глотков.

– Богиня плачет! Элуриан подарила нам свои лучи, чтобы мы могли очистить морскую воду от соли, а ты так распорядился ее дарами, Гериан?!

Варзрах бился о песок, а Гериан слизывал воду с полупрозрачных тонких листьев перед тем, как прожевать их. Ничего страшного, решил он, ведь остальные ведра он донесет целыми. Но нужно спешить домой. Догадается ли Лардус помочь Дрошу? Поймет ли, что Гериан занят? Сложно представить ведерко в тонких ручках Дроша…

– Не переживай, Гериан. Может, скоро пойдет дождь, – Варзрах, как часто с ним бывало, переменился в настроении.

Гнев Гериана стих.

– Та́ту будет недоволен.

– Ну, может, в следующий раз ты будешь бежать быстрее, – самодовольно сказал Варзрах.

– Я хотел дать вам шанс меня нагнать…

– Ну и дурак. В нашей игре побеждает сильнейший.

2

Гериан и Варзрах шли к Стене. У каждого было по два ведерка очищенной воды, пригодной для питья, только одно из ведер Гериана было почти пустым. Сказать, что его мучила жажда и он все выпил? Лучше так, чем признаться, что вода пропала понапрасну.

Лес становился все гуще, соленый запах рассеивался. Дрош и Лардус плелись сзади на расстоянии и помалкивали. Лардус работал за двоих: он повесил ведра на толстый сук и тащил его на спине. Варзрах, пряча лицо за тканью, самодовольно улыбался. Тени пальм усиливали полумрак, рожденный тусклым светом звезды.

Великая Стена стояла неподвижно испокон веков. Красные лучи Элуриан отражались от мрамора, придавая ему мягкое розовое мерцание. Стена, высотой свыше ста локтей, длиной в тысячу, оберегала город от яростного света. Гериан вошел в тень, где укрывалось поселение нойев – смуглых, невысоких, круглолицых, лишь отдаленно напоминающих своих предков, Древних Отцов. У подножия Стены теснились маленькие домики со сквозными окнами. Горящие огни освещали дорогу.

Варзрах поставил ведра на землю, коснулся плеча Гериана и приободрил его.

– Не тревожься просто так. Будущее открыто только Элуриан. Нам оно не ясно. А пока не ясно, нечего переживать о том, что не свершилось, – глаза Варзраха округлились, утратив хитрость.

– А что свершилось, о том тревожиться нет смысла, – подтвердил Гериан и направился домой.

В доме тлел один-единственный огонь. Около него сидел старик за каменным столом и писал на бумаге пером из пальмового листа. Гериан вдохнул запахи ладана и воска – и ощутил покой. Смирение.

– Здравия, Тату, – сказал он и поставил ведра к остальным.

Отец повернул к нему седую голову. Морщины расправились, и под ними обнажились черные линии грязи. Прежде чем заговорить, он снова нахмурился.

– Сын, где твое одеяние? – строго произнес он. – Ты опять потерял головную ткань?

Гериан ухватился за лицо. Где же она?

– Я… я…

Кажется, он потерял ткань, пока боролся с Варзрахом. И даже не заметил. Он ведь часто снимал ее – наперекор запретам Тату.

– Выходя за Стену, покрывай себя тканью. Хм. Сколько раз я твердил это? – Тату встал наравне с сыном.

Ему всего десять, – подумал он. – Богиня, всего десять, а он уже с меня ростом.

– Не гневай Элуриан, чьи лучи обжигают любовью. Я говорил это, Гериан?

– Говорил, Тату.

– Не опускай голову, когда я говорю с тобой. Что за царапины? – старик потянул Гериана за подбородок. – Ты что, окропил лицо кровью?! Без нужды привлек внимание нашей богини?

– Я упал, Тату, – Гериан замотал головой, вырываясь из рук отца. – Но я молил Элуриан о прощении. Пока не почувствовал, что гнев ее отступает и доброта ее безмерна.

– Много было крови? – Тату немного расслабился.

– Всего капелька… всего одна капля.

Отец смотрел осуждающе. В последнее время его взгляд стал серьезнее, и все реже улыбка украшала морщинистое лицо.

Гериан вновь прикоснулся к лицу. Почему же никто не сказал ему, что он обронил ткань? Дрош бы сказал. Но он даже не взглянул на него. Наверняка это Варзрах всех запугал… отступник богини!

– Сколько раз я говорил? – ворчал старик. – Когда выходишь за Стену, надевай красное одеяние. Хм. Сколько раз, сколько? – хриплый голос повторял то, что Гериан и так знал. Но Тату был слишком слаб, чтобы подобрать новые слова.

Гериан коснулся жестких, курчавых волос. А ведь отец еще не знает про воду…

– Что же ты молчишь? – Тату перехватил его руку. – Где оно? Где одеяние? Почему твоя голова была обнажена перед взором нашей богини?

Гериан склонил голову еще ниже: он не смел выразить неуважение ни Тату, ни тем более могучей звезде, которую любил и чтил всем сердцем.

– Прости, Тату.

– Потерял одеяние, принес мало воды…

Гериан вздрогнул. Да, внимание Тату, несмотря на старость, оставалось завидным: должно быть, он заметил, что Гериан склонялся на одну сторону, пока нес ведра.

– Хотел бы я сказать, что не узнаю тебя, мальчик мой, но не хочу лукавить. Хм. Не в первый раз ты разочаровываешь меня и – богиня плачет – не в последний. В твоем возрасте я был единственным кормильцем при больной матери и не смел совершать подобных проступков.

– Прости, Тату.

– Пора взрослеть, Гериан. До твоего совершеннолетия осталось недолго, и ты должен научиться выживать, – старик заглянул в ведро и тяжело вздохнул.

– Да, Тату.

– Что ты сделал с водой?

– Я… и ее потерял.

– Хм… Я был добр к тебе, мальчик мой, и очень терпелив. Хотел, чтобы твое детство продлилось дольше моего.

Тату погасил свечу. Теперь комнату озарял слабый свет с дороги.

– Пора учиться нести бремя своих ошибок.

Тату достал красную ткань. Над столом вился сероватый дымок.

– Первым делом вернись на берег и отыщи свое одеяние. Оно бесценно. Вот, можешь пока взять мое. Но… – Тату передал свою ткань, – не потеряй, иначе мы оба останемся с неприкрытой головой.

– Да, Тату, – Гериан поглядывал на дым.

– И не смей смотреть на Элуриан, – наставлял отец. – Хм, ты достаточно огорчил ее. Как бы она не разгневалась и не сожгла тебя.

– Да, Тату, – Гериан не поднимал головы, даже когда надевал отцовскую ткань, ставшую ему почти впору.

Он почувствовал жжение в горле, но сдержал слезы стыда. Тату редко бранил его, но теперь что-то в его словах изменилось.

Пора взрослеть, Гериан.

Но зачем?

3

До десяти лет Гериан жил обычной жизнью и был свободен от страхов и опасений, что терзали взрослых. Мир под лучами красной звезды казался ему, если не сказкой, то светлым и приятным местом. Здесь он был счастлив. Он бегал с друзьями по побережью, плавал в горячей воде, мечтал однажды смастерить плот и добраться до края моря, чтобы прикоснуться к великой Элуриан, освещающей весь край Ора-Сидус. Это все, что Гериан знал о мире, и большего ему знать не хотелось.

Но все изменилось. Отношение отца стало иным: он чаще бранил сына, строже воспитывал и оставлял меньше времени для отдыха. Гериан рос быстро и все чаще ловил на себе косые взгляды. Он отличался от других, а история его рождения, окутанная тайной, внушала нойям страх. Гериан всегда чувствовал себя изгоем.

Он вышел под открытое небо и поднял глаза. Раньше ему казалось, что Великая Стена почти касается густых бурых облаков, теперь же он понимал, как высоко небо. А Стена была так же далека от неба, как они все. Шум гужевых повозок, запряженных тартарогами, крики зазывающих купцов и плач голодных младенцев сопровождали его до выхода за Стену. В красном полумраке он ощущал себя живее, чем за белым мрамором. Он спешил к месту, где сразился с Варзрахом, чтобы смыть позор перед Тату. И чтобы провести хоть краткий миг на соленом берегу, самом светлом и жарком месте на всем Ора-Сидус.

Песок не сохранил следов борьбы. Морская вода безмолвно наблюдала за ним. Ткань исчезла. Куда же она делась?

Сзади раздался смешок. Гериан обернулся: Варзрах выглядывал из-за ствола дерева и размахивал тканью.

– Что ищешь, Гериан? Тобой потерянное станет моим найденным.

– Варзрах, отступник богини, верни! – Гериан бросился за ним. Он мог бы догнать подлеца в несколько прыжков, но тот умело петлял среди пальм, а затем и вовсе скрылся в кустах.

– Варзрах, ну же! Где ты? – Гериан в отчаянии пинал сухие ветки.

– Молись о спасении, гадкий найденыш! – прокричал Варзрах где-то вдали.

Гериан рванул на звук, путаясь в деревьях, падая, в то время как проворный Варзрах танцевал среди пальм, словно ящерица. Не имея таких длинных и сильных ног, как у Гериана, он был ловчее и передвигался тише ветра – и потому оказался за Стеной первым. Гериан застал его у ног Тату.

– Вот его одеяние, Тату, возьмите, – Варзрах протянул руки и, преклонив колено, отдал отцу Гериана его головной убор.

Тату недовольно принял ткань. Гериан знал: Тату взял бы одеяние у любого, даже самого падшего нойя, но только не у Варзраха. И в этом он тоже обвинит Гериана.

– Беги, мальчик, – протянул старик.

– Я нашел его на песке, дорогой Тату. Видел, как Гериан снял ткань, чтобы выпить воды и посмотреть на Элуриан. Я ему говорил, что…

– Это ложь! – воскликнул Гериан.

– Иди, мальчик. Иди домой, – повторил Тату.

– … говорил, что нельзя так делать. А он ведь и не слушает.

– Иди домой.

– А ну замолчи, Варзрах, наглый врунишка!

– Тут он поворачивается и показывает мне язык, а в глазах у него горят красные огоньки Элуриан. Думаю, она прокляла его за мерзкий поступок… А потом он как ускачет в сторону леса, будто птица.

Варзрах изобразил, как извивается птица перед прыжком.

– Иди. Иди домой, – Тату одной рукой выталкивал мальчика за дверь, другой сжимал кусок мятой ткани.

Наконец, когда Варзрах выкрикивал последние слова из-за двери, старик обернулся к сыну.

– Он врет, Тату, ты же знаешь.

– Конечно знаю. Теперь понимаешь, почему я не хочу, чтобы ты водился с ним? – старик сдернул с него свою ткань и швырнул обратно его собственную.

Гериан не понимал. Несмотря на гадкий характер, с Варзрахом было весело. Он вечно придумывал новые проказы.

– Ты помнишь, что его матерь говорит о тебе? Помнишь, сын?

– Помню, Тату.

– Повтори.

Гериан взглянул исподлобья.

– Богиня плачет! Сколько можно об этом говорить, Татушка?!

– Не поминай Элуриан, маленький глупец! – отец ударил ладонью по стене. – Отвечай на вопрос.

Проглотив гордость, Гериан пролепетал:

– Она говорит, что я… что я… бездомный найденыш. Отродье.

Тату поднял ведро, сделал несколько глотков и передал сыну.

– Вот именно. Грунья-дура шепчет всякому встречному, что ты плод гнева Элуриан, что сердце твое из камня, а разум из грязи. А ты якшаешься с ее сыном! Пей.

Гериан не ожидал такой щедрости и жадно отпил несколько глотков.

– Чувствуешь, какая горячая? Богиня недовольна.

– Тату, но Варзрах не говорит обо мне плохо, – Гериан врал, но сам не верил, что лжет. Ведь слова друга не волновали его кровь.

– Глупый ты, глупый мальчик!

Гериану нечего было ответить. Бывают вещи, которых отец не может понять. Не так много мальчишек желали водиться с ним, и он хорошо знал, что такое быть одному.

– Хм. Возьми ведра и дай воды скотине. Остальные отнеси Нардуше. Взамен возьми трав, воск и масло, – Тату сел за стол. – Мне надо закончить писания до сна. Справишься? Потом вернешься и отнесешь пустые ведра к берегу, наполнишь водой, а дальше – ты знаешь.

Старик провел пальмовым пером по лбу и макнул кончик в чернила.

– Ты так много пишешь, Татушка, – сказал Гериан, подхватывая ведра.

– Старость отнимает все силы, мой мальчик. Теперь я способен только писать, а на тебя наваливается все больше забот.

Над письменами загорелась свеча, и по дому разлился запах воска.

– Даже мои странствия к ромулам становятся все реже и короче…

Гериан отвернулся, чтобы отец не заметил слез. Он не помнил точного момента, когда волосы Тату побелели, словно мел, морщины исказили доброе, родное лицо, а движения стали приносить боль, отдаваясь хрустом в костях. Он реже выходил из дома, разве что на общую молитву. Не так много лет осталось до пятидесяти. А потом кожа его покроется страшными язвами, начнет сочиться грязной кровью, и Элуриан призовет его к себе…

Так происходит со всеми.

4

Гериан удалялся от Стены в сторону пастбищ. Он пробирался сквозь толпу и не слышал ругани Груньи, не замечал, как ее когтистая лапа шлепает по затылку Варзраха. Не видел, как стыдливо поглядывает Дрош, растягивая кусок кожи на голом камне, как точит ножи бродяга Ачи, переселившийся на край Стены совсем недавно – не успел Шар совершить оборот вокруг Элуриан. Не замечал, как кипит жизнь, частью которой в тот миг он себя не ощущал.

А может, это случится раньше, думал он. Дедушка умер, не дожив до сорока шести. Правда, он слишком часто ступал за Стену и сносил за жизнь всего пару дырявых тканей. Да, Элуриан прекрасна, но любовь ее опасна. Тату… неужели и с ним придется расстаться? Он искренне верил, что этого не случится. Элуриан не допустит. Элуриан прощает. Элуриан… всемогущая, любимая звезда! Она не отнимет у него отца.

Прямо перед ним выскочила Милмочка, дочка Нардуши – старше его всего на пару лет и почти вдвое ниже.

– Стой! Что с твоей тканью? – проворчала она сладким, но властным голосом.

Гериан не хотел отвлекаться на глупую девчонку, но она не давала пройти.

– Ведра поставь туда, – ткнула она пальцем в сторону хлева. – И посмотри на свою ткань. У тебя дырка вот тут, балда бестолковая!

Гериан проследил за движением ее пальчика и поставил ведра на землю. На поясе зияла дыра, а кожа в этом месте, как и на лице, покраснела.

– Богиня плачет! Это все Варзрах! – разозлился Гериан. – Он устроил мне столько проблем.

– Снимай, снимай, – Милмочка пыталась стянуть ему рукава. – Ну же, ну. За это я возьму еще одно ведро воды. Давай, быстрей.

Она говорила резко, требуя послушания, но Гериан не поддался, хотя обычно был с ней кроток. Однажды Милмочка станет хозяйкой – в доме и в сердце какого-нибудь бедолаги…

– Нет воды, – отстранился Гериан, подхватывая ведра и прижимая их к себе, словно девочка могла вырвать их силой. – И вообще я не к вам иду. Мне еще скотину поить. Дождись своей очереди.

– Нет, нет, нет, – запротестовала Милмочка. – Снимай скорее, нельзя так ходить. Смотри, как ты разгневал Элуриан. Смотри, какой ожог! – она ткнула пальцем в дыру. – Я дам тебе укрыться папиной тканью. Идем, идем, только не запачкай ее, ну. Быстрее, быстрее!

Милмочка тянула его в мастерскую, и Гериан поплелся за ней.

– Здравия, – прохрипел он.

В нос ударил резкий травяной запах. В мастерской сохли десятки тканей, в основном красные, но встречались и оранжевые. Перед ним стоял котел с алой водой, а рядом – глиняная чаша с раздавленными корнями марены².

– Здравия, – ответил Рай, отец Милмочки.

– Нет времени. Быстрее, быстрее, – командовала она. – Отдай свое одеяние Гериану, у него дыра.

Она ловко стянула с плеч отца ткань и передала Гериану, с которого тут же сорвала верх. В этом доме Милмочке не перечили.

– Ну, иди же, давай! Вернешься – отдам. Что стоишь?

Гериан накинул на себя тяжелую ткань и потонул в ней.

Чем дальше он отходил от Стены, тем мягче становилась тень. Здесь нойи держали пастбища. Гериан ухаживал за тремя тартарогами, один из которых принадлежал ему. Тартароги – копытные животные с бордовыми и темно-коричневыми пятнами и длинным рогом между широких ноздрей. Они давали молоко и любили рассеянный свет Элуриан. Эти звери издавали смешные булькающие звуки, и Гериан обожал возиться с ними. Он напоил скот и вывел его пожевать траву.

Каждый зверь имел свое имя и свой нрав. Гериан считал, кто выделяется, тот заслуживает имени. Тог – тартарог семьи Дроша – сразу рванул прочь, на десяток локтей, стараясь поймать побольше солнечных лучей. Шиш – тартарожка Лардуса – крутилась на месте и все время чесала лапу о бревно. А Рафа осталась рядом с хозяином, тихонько жуя траву и булькая себе под нос. Гериан почесал красавицу за ухом.

– Рафа, девочка, ты не заболела? – она булькнула в ответ. – У тебя мокрый нос… как бы не подцепила горячку.

Тартароги резвились и играли, и вскоре к ним присоединились другие – соседские. Они уживались со всеми тварями: за годы спокойной жизни в них не осталось дикости.

Гериан всматривался вдаль – конец Великой Стены скрывался за пределами его взгляда. Рафа подошла к хозяину и склонилась так, чтобы он мог дотянуться до шеи, места, которое она не могла почесать сама. Гериан гладил ее, приговаривая ласковые слова. Он смотрел на башню, возвышавшуюся над маленькими домами. Там висел колокол, слышимый в любой точке города. Однажды он исполнил свою мечту: во время путешествия к противоположному краю Стены Гериан забрался на вершину башни и ударил в колокол. Но радость была недолгой. Услышав звон, нойи легли спать, не завершив работы, а Гериана и Тату наказали плетьми. Он так и не достиг другого конца Стены – и уже не достигнет.

В детстве можно было проскользнуть незамеченным, но теперь все узнавали в нем того самого рослого мальчишку. Да и скрывать лицо тканью в черте города было запрещено. Как-то раз он ухитрился обойти Стену с внешней стороны, но в город его не пустили. На том краю чужаков не любят, понял Гериан, и смирился.

Он загнал скотину обратно и понес воду Нардуше. Та хотела расплатиться травами, но из мастерской выбежала Милмочка и взяла все в свои руки. Она переодела Гериана в заштопанное одеяние и принялась торговаться. Гериан упирался, а Нардуша, видя, как ловко справляется дочь, улыбнулась и оставила их. В итоге трав он получил меньше, чем рассчитывал Тату, но масло и воск удалось выменять в том же объеме. Тату будет доволен, решил Гериан.

– Я не доволен, – сказал Тату, осмотрев травы. – Смотри, как мало черехвы. А у меня почки больные. Сынок, тебя обвели вокруг пальца, и все из-за дырки под спиной.

– Тату…

– Я сам разберусь, хм, а ты подготовь воду, – сказал старик и медленно вышел из дома.

Гериан направился к берегу. Навстречу попадались другие мальчишки: они тащили воду домой, понурив головы и не замечая его. Лишь безобидный Дрош улыбался и весело махал рукой, пока никто не видит. Гериан набрал морскую воду в горшок, вкопал его в песок, поставил внутрь пустое ведро и плотно закрыл листьями неберитовой пальмы. Прочные листья длиной в локоть не пропускали воздух. Сверху он прижал их камнем. Вода очищалась и капала в ведерко, а соль оставалась в горшке. То же он сделал с другими ведрами. Так будет и дальше, если не пойдет дождь. Но дождя не было уже… Гериан прикинул: не меньше девяноста снов. А может, и сотни. Чем они заслужили такое?..

Интересно, идут ли дожди у ромулов?

Он вдохнул полной грудью. Соленый воздух встал комом в горле, и Гериан закашлялся. Душно. Фиолетово-серые облака плыли по небу, опускаясь все ниже. Сквозь них оранжевыми нитями прорывались лучи звезды. Пробираясь через лес, он приседал у кустов и с жадностью слизывал влагу с листьев. Скоро будет дождь, повторял он про себя.

О, Элуриан, будь к нам благосклонна!

Когда раздался звон колокола, Гериан зевнул и с облегчением опустился в угол на мягкое одеяло из тартароговой шерсти. Наконец, можно поспать.

– Понимаю тебя, – засмеялся Тату, – Запоздали они. Я и сам валюсь с ног.

Старик улегся у другой стены. Тишину нарушил скрип его колен.

– Хм. Как, наверное, было легко, когда свет сменяла тьма и все ложились спать вместе с солнцем…

Гериан нетерпеливо заерзал на одеяле.

– А как написано у Древних Отцов, Татушка? Расскажи!

Тату не стал подниматься за летописью. Он крепко сомкнул веки, попыхтел, разыскал нужную историю в покоях своей памяти и начал рассказ. Кроткий голос отца напоминал Гериану пение птичек Лираэль, обитающих в магическом лесу. Он никогда их не слышал, но часто воображал в своих мечтах.

Летопись Древних Отцов

Приписано рукой Тату:

101243 год от МСС – летоисчисление ведется с Момента Страшного События. Записано на древнесидерийском языке.

«Элуриан повисла в небесах и уже множество лет не меняет своего положения, словно упрямый старец, утративший разум. Сияние ее тускло и неизменно, и потому на острове Ора-Сидус не бывает дня, как не бывает и ночи. Не осталось Отца, помнившего рассказы тех, кто видел полную темень – кто созерцал, как звезда восходит высоко в небо и склоняется к его краю.

Во времена, когда еще не было писаний, молитвы передавались из уст в уста. И в легендах воспето: “Закрой глаза свои – и не узришь сияния Элуриан, как не узришь лиц родных и любимых. Станет тебе одиноко и страшно: вот что есть ночь”.

Но не сохранилось речей тех, кто жил во времена смены ночи и дня на нашем Шаре – том, что плывет в океане пустоты рядом с драгоценной Элуриан».

5

Наслаждаясь речью отца, Гериан почти заснул, но, повинуясь внезапному желанию, открыл глаза и заметил сероватое свечение, пробивавшееся между половицами.

– Что там светится, Татушка?

Старик резко вздохнул и откашлялся – он уже задремал.

– Не может быть… – пробормотал он и полез в погреб.

– Это один из даров ромулов? – спросил Гериан, протирая глаза.

Старик с трудом поднялся по ступенькам и положил светящийся круглый предмет на одеяло рядом с мальчиком. Гериан с интересом наблюдал за ним, не смея прикоснуться.

– О, это очень старый дар, – ответил Тату, прочистив горло. – Такой старый, что появился у меня задолго до твоего рождения.

– Где же ты прятал его? Что он делает?

Серое свечение усилилось: внутри стеклянного шара клубился дым.

– Когда-то эта магическая сфера предсказывала дожди и бури. Но со временем ее магия истончилась, и она смолкла навеки. Хм. Так я думал…

Гериан протер гладкую поверхность шара, и сфера сверкнула, как молния.

– Я хранил ее вместе со старым хламом, что жалко было выбросить. Пришел миг расстаться с прошлым… Хм, странно, что сфера вдруг ожила.

– Магия может воскреснуть? – Гериан не отрывал взгляда от серой дымки. Он поворачивал сферу, наблюдая, как внутри искрятся огни.

– Нет, мальчик мой. Видимо, я ошибся: магия еще не исчерпала себя. Но почему-то сфера молчала долгие годы, – старик вновь улегся на подушки. – Забери ее себе. Может, она послужит тебе еще какое-то время… кто знает.

Гериан смотрел на густые облака, запертые в стекле.

– Это мой первый дар. Богиня ликует! Я буду беречь его, Татушка.

– Конечно, сынок. Боюсь, я не скоро раздобуду новый. Ромулы не одаривают меня, как прежде. Придется довольствоваться старыми вещами, – глаза Тату закрывались, голос становился тише.

Сфера мигнула и погасла. Гериан улыбался. Он почувствовал, что этим даром Тату хотел их примирить. Но старика такие мысли не занимали: он всего лишь любил находить применение старым вещам – таким, как он сам.

– Скоро будет дождь, – прошептал Гериан и уснул.

Во сне мальчик позволяет себе больше. Там нет запретов, нет правил, нет опасностей. В этих снах Элуриан щедра на любовь и невероятно прекрасна. Гериан сидит на берегу, а песок искрится, как мрамор Великой Стены, переливается розовыми оттенками, ласкает прохладой. Гериан вглядывается в душу Элуриан, различая каждый ее огонек, и во сне она краснее крови. Языки пламени ласкают спокойные пурпурные волны. Они не разбиваются в пену, не обжигают кожу. Океан тих, солнце мертво, а он без своего одеяния – и ничего дурного не происходит.

И вот Элуриан начинает петь. Огоньки играют на ее глади и тянутся вверх. Элуриан поднимается над водой, и небо озаряет свет – яркий, белый, теплый, рассеивающий пламя и освобождающий океан от грязных бурых оттенков.

Элуриан позволяет на себя смотреть. Она любит. Любит.

И Гериан любит ее в ответ.

Правители

6

Когда нет ни ночи, ни дня, солнце замирает в небе. В заброшенном уголке мира, где еще теплится жизнь, воцаряется вечный полумрак. Нойи выживают, следуя законам, созданным теми, кто жил под красной звездой от начала времен. Они чтят память Древних Отцов и время после сна посвящают прекрасной и величественной, любимой всем сердцем Элуриан.

С первым коротким ударом колокола город пробуждается и зажигает огни. Наступает любимое для Тату время. Нойи надевают красные одеяния и выходят за Стену. Впереди идут пророки вместе с теми, кто желает принести свой дар богине, и такие находятся всегда.

Тату держит сына за руку и поправляет его ткань, чтобы та скрыла кожу.

– Помни, любовь Элуриан опасна, – наставляет отец. – Она обнимает – и ломает кости. Целует – и вырывает язык. Любовь ее так сильна, что она жаждет убить тебя. Как любящая, но безумная мать. Будь осторожен, Гериан.

– Буду, Тату.

– И не открывай глаз, пока не окончим молитвы.

Нойи единодушно смыкают веки, опускаются на колени. В сиянии звезды колышутся белые ткани пророков. Гомор, седовласый старик, стоит у дальнего края Стены, а Содомир, толстый и неуклюжий, выходит вперед, и его тень накрывает Гериана.

– Свети, дорогая Элуриан.

– Свети, дорогая Элуриан, – вторит толпа.

– Согревай нас своим теплом.

– Согревай нас своим теплом.

– Не настанет миг, когда сердце твое угаснет.

– Не настанет миг, когда сердце твое угаснет.

Гериан открывает глаза – не для того, чтобы взглянуть на Элуриан. Он ищет чей-то взгляд, но среди множества алых тканей не находит его.

– Не будет конца твоему благословению.

– Не будет конца твоему благословению.

– Обрати свой взор на нас, богиня Элуриан…

Пророк Содомир достает заточенный камень и хватает Грунью. Варзрах стоит на коленях, губы его не шевелятся.

– Обрати свой взор на нас, богиня Элуриан.

Острый край касается голой кожи, капли крови стекают по лезвию.

– Прости наши ошибки. И прими наши дары.

Кровь капает на землю. Грунья не издает ни звука. И только теперь Гериан находит взгляд Дроша.

– Свети! Свети! Свети!

Мальчики смотрят друг на друга и хихикают.

– Свети! Свети! Свети!

Содомир просовывает руку под ткань и размазывает кровь по лицу – от лба до губ, находя странное, почти возбуждающее удовольствие в соленом привкусе. И если бы его спросили, зачем он это делает, он бы нашел этому объяснение. Но его не спрашивают.

Вдруг он слышит шепот безбожников и пронзает их злобным взглядом. Гериан и Дрош смолкают и опускают головы. Содомир крепче сжимает лезвие, дрожа от гнева. Как же он ненавидит детей – особенно тех, кто живет здесь, на краю. Может, в следующий раз взять одного из них и… не рассчитать силу?

Улыбаясь, он разгоняет толпу и подходит к мальчикам. Толстое тело нависает над ними, отсекая свет Элуриан. Они чувствуют: вставать с колен нельзя, и еще ниже склоняют головы. Тату понимает, что внимание пророка сулит опасность. Но не вмешивается.

– В речах моих было что-то забавное, маленькие нойи? – Содомир говорит хриплым голосом, пытаясь придать ему возвышенность.

– Нет, Ваше Превосходительство, – отвечает за детей старик.

– Молчать! Вы – крысы в саду марены!

Пророк сдергивает ткань с лица Дроша. Мальчик съеживается от ужаса.

– Зря Гомор не сослал всех вас в лес. Ничтожные, бесполезные твари.

Гериан чувствует гнев. Почему он так обращается с ними? В чем они провинились?

Глаза Содомира, измазанные кровью, горят ненавистью. Он хлещет Дроша по лицу и бросает ткань на песок. Гериан осмеливается поднять взгляд.

– А ты вообще не должен был выжить, – произносит Содомир, но к мальчику не прикасается. Он брезгливо отстраняется и приказывает:

– Стойте на коленях, пока длится трапеза. Пусть жажда одолеет вас под лучами Элуриан, а ноги врастут в землю, как стволы деревьев. Никакой еды и воды.

Довольный собой, Содомир уходит за Стену и там разжимает кулак, выпуская лезвие. За ним тянется длинная белая ткань, собирая пыль и грязь.

Дрош дрожит, но, осознав, что боли не будет, быстро успокаивается.

– Легко отделались! – выдыхает он.

– Сколько раз я говорил: не злить пророков, – проворчал Тату. – Хм. Слова мои, как всегда, утонули в водах океана.

Он разворачивается и плетется вслед за всеми. Нойи с насмешкой посматривают на мальчиков, дети тычут в них пальцами.

– Как мне это надоело, – говорит Гериан, закрывая лицо руками. – Какой стыд… позор!

До чего же злы пророки, думает он. Вот если бы пришли ромулы – спасли их от жестокой власти… Тату описывал ромулов добрыми, мудрыми и величественными. Какой бы это был мир! Нойи с края Стены ходили бы в город без страха, любовались площадью, башней с колоколом, деревьями и цветами. Все жили бы дружно, наконец-то равные между собой.

Если бы ромулы были здесь…

7

После наказания Гериан надоил молока у Рафы и вместе с Тату отправился на рынок. Шли они медленно, колени все еще ныли, и от этого Гериан чувствовал себя стариком. Вокруг стучал топот ног, в свете факелов мелькали хмурые лица, а воздух был пропитан запахом грязи, трав и пота. Голова кружилась, и он подумал, что жизнь у края Стены все же тише и легче.

Молоко тартарогов не самое вкусное лакомство. Среди нойев больше ценится молоко хуров – одомашненных кабанчиков, которые, несмотря на скромный размер, дают почти столько же молока, сколько тартароги. Его считают полезным для костей, да и на вкус оно куда приятнее. Правда, разводить хуров могут лишь пророки – эти животные священны.

Гериан и Тату разложили молоко. Они присели, и Гериан заметил мальчишку вдвое младше себя. Мать его собирала яйца ящериц в плетеную корзинку, а мальчик тыкал в Гериана пальцем и тянул родителей за ткань, пока те наконец не обратили на него внимание. Они подошли ближе, и мальчик уставился прямо на Гериана.

– Почему ты такой большой? – спросил он.

– Потому что с рождения пью молоко тартарогов, – не растерялся Гериан.

Родители рассмеялись – просто, без злобы, и Гериану стало тепло.

– Врунишка. Я тоже пью молочко. И не расту.

– Просто ты не пробовал молочко моего тартарога. Он самый здоровый на всем Ора-Сидус и жует самую свежую травку.

Гериан зачерпнул ложкой молоко и поднес ко рту мальчишки. Тот проглотил не раздумывая.

– М-м-м, – промычал он из вежливости.

– Ваша мама тоже считает, что дело в молоке? – спросила нойка, с любопытством разглядывая Гериана.

– У меня нет мамы, – ответил он. Но, чтобы его не жалели, добавил: – Наверное, она была очень высокой.

Родители мальчика переглянулись и обратились к Тату:

– А где вы живете?

– У края Стены, – без тени смущения ответил старик.

– О, простите… простите. Бедный мальчик… – пробормотала нойка, прикрывая лицо.

– Я много странствую за Стену, поэтому нам вполне удобно жить там, – успокоил ее Тату, а затем стал торговаться о цене молока.

Вскоре они ушли довольные, даже заплатили сверху, то ли из жалости, то ли ради приличия. Мальчик схватил родителей за руки и, поджав ноги, повис на них.

Глядя им вслед, Гериан подумал о слове, что всегда навевало на него тоску.

Семья.

– Ты чего, мальчик мой? – Тату погладил его по затылку. – Расстроился?

Гериан отмахнулся от навязчивого слова.

Семья. Семья. Семья.

– Эта нойка решила, что я изгнан.

– Так думают про всех, кто живет у края, – Тату не убрал руки. – Она просто приняла тебя за сорванца.

– Нет, она поняла, кто я. Сразу догадалась. Весь город обо мне говорит.

– Хм. Не додумывай за других, и будет тебе покой. Мы не знаем того, что творится в чужих мыслях – к сожалению или к счастью.

Гериану стало легче. Тату умел подобрать нужные слова.

8

Стук гужевой повозки донесся издалека. Шум толпы стих – нойи расступались, кланялись и настороженно провожали взглядом пророка. Содомир, облаченный в белое одеяние с золотой вышивкой, шел не спеша. Лысая голова блестела от пота, руки поддерживали большой круглый живот, а суровый, надменный взгляд уперся в Тату.

Должно быть, нелегко таскать на ногах такую тушу, – подумал Гериан. – Даже Рафа весит меньше.

Он прыснул в кулак, сдерживая смех. Но пророк заметил это и перевел злобный взгляд на новую жертву. Тату шагнул вперед, заслоняя сына. Он ждал, когда Содомир подойдет достаточно близко, чтобы поклониться. Пророк стал идти еще медленнее, на губах его расползлась ухмылка.

Тату много раз учил Гериана: «Молча склони голову, не смотри пророкам в глаза. И не спорь, что бы они ни говорили».

Но сейчас мальчик не мог отвести взгляда – от мерзкой улыбки, от темных глаз, уверенных в своей власти, от капель пота, падающих на золотую кайму ткани. Содомир выделялся среди простых нойев, но вместо величия от него исходило презрение.

Тату неуверенно поклонился. Пророк отодвинул его рукой и встал рядом с мальчиком. Гериан тоже склонил голову. Содомир обратился к толпе:

– Прошу вас, дорогие собратья, не отвлекайтесь. Занимайтесь своими делами.

Суета постепенно возвращалась. Но нойи вели себя осторожно: торговались вполголоса, шли, потупив глаза, украдкой поглядывая на пророка. Содомир редко выходил к нойям, если не считать вознесение хвалы Элуриан. Что же привело его к Тату и мальчишке?

Пророк стоял над Герианом и молча разглядывал его. Старик забеспокоился. Он боялся встать между ними, но всеми силами отвлекал внимание на себя.

– Чем я могу услужить, Ваше Превосходительство? Хм, какая прекрасная была молитва! Уверен, Элуриан будет к нам благосклонна…

– Тише, Эркхам. Не бубни под нос, – отмахнулся пророк.

Гериан едва сдержал накатившую волну гнева. Как он смеет называть Тату по имени?! Его отец заслужил свой титул… Он потерял имя много лет назад. Какое унижение!

Содомир схватил Гериана за подбородок.

– Глупый мальчик. Ты смеялся во время молитвы и теперь осмеливаешься дерзить? Тебе, видно, мало наказания?

Тату вступился за сына:

– Он не…

Пророк вновь оттолкнул его. Злость Гериана вспыхнула с новой силой.

– Отвечай!

– Нет, Ваше Превосходительство, – выдавил мальчик.

– Богиня проклянет каждого за непослушание и неуважение к самым близким и преданным из слуг своих. Ты знаешь это?

– Да, Ваше Превосходительство.

Подбородок Гериана дрожал. Когти пророка впивались в кожу – и вдруг разжались, освободив челюсть. Ладонь скользнула по лицу мальчика, оставив липкий след. Гериан содрогнулся от отвращения.

– Ну-ну, глупый ребенок. Ты еще не совсем потерян… Эй, старик, налей мне вашего молочка.

Пророк наконец обернулся к Тату, заметив пустые ведра.

– Хм, Ваше Превосходительство, – пробормотал старик, – мы продали все, что надоили. Хм, но, конечно, можем принести еще… Кажется, еще осталось на дне…

Содомир закатил глаза.

– На дне? Считаешь, я достоин пить со дна твоего ведра?

– Конечно, нет, Ваше…

– Тш-ш-ш. Вы оба меня расстроили. По предписаниям Древних Отцов наказание должно соответствовать проступку. А мы чтим память Древних Отцов.

– Ваше…

Содомир отвесил старику пощечину.

– Молчать! Ты разве не знаешь, что торговля запрещена для нойев с края? Эркхам, кто дал тебе право торговать на чужой территории? Особенно тебе?

Тату прижал ладонь к горящей щеке. Возразить было нечем. Нойи торговали как хотели, и никто не вмешивался. Но ему и вправду велели не попадаться на глаза еще много лет назад. До сих пор об этом не вспоминали.

Содомир воздел руки к небу, затем резко схватил Гериана.

– Ты пойдешь со мной, мальчик. Мы вместе помолимся за твои грехи.

Гериан пришел в ужас. Он попытался вырваться, но хватка была сильной. Тату вцепился в сына с другой стороны.

– Я сам накажу его, Ваше Превосходительство. Не стоит тратить свое время на глупого мальчишку! – голос его дрожал от слез.

– Не смей противиться мне, грязный найденыш! – Содомир вырвал мальчика и потащил за собой. Толпа расступалась. Взгляды тянулись вслед, но никто не вмешивался.

Гериан помнил страшилки о пророках, о том, как они утаскивают детей в свои владения. Он закричал. Ноги скользили по земле, собирая пыль и камни. Только не я, только не меня… О богиня, помилуй…

Пророк Содомир отличался любовью к телесным наказаниям. О нем ходили жуткие байки. Говорили, что раз в тридцать или сорок снов он выбирает самого непослушного ребенка и уводит к себе. Там он подвергает отступника страшным пыткам. Собираясь у костра, Варзрах, Дрош, Милмочка и Лардус не раз сочиняли истории – о пыточной комнате в темнице Содомира, о криках из-под его дома, о крови, скрытой под белым одеянием… Хотя никто из них не знал ни одного ребенка, побывавшего там.

– НЕТ! – кричал Гериан. – НЕТ! НЕТ! НЕТ!

Содомир остановился и приставил палец к губам.

– Не ори, мальчик! Будь смиренным. Прими свое наказание.

Ощутив прилив неведомой силы, Гериан вырвал руку и бросился прочь. Но вспомнил о Тату, о том, кому придется расплачиваться за его проступок. Он встал за спину отца. Содомир, потеряв терпение, махнул стражам.

– Высечь обоих, – приказал он. И, гордо развернувшись, ушел, оставив за собой пыльную дымку.

Стража схватила провинившихся и поволокла к площади. Несмотря на грядущее наказание, Гериан испытал облегчение: злодей ушел, а он был рядом с отцом. Никто не отправит его в пыточную.

Их привели на площадь и привязали к столбу. Кости Тату хрустели; от грубых рук он сжимался, как высохший лист.

Толпа быстро окружила пленных. Кто-то вскрикнул:

– Поглядите! Старика с его найденышем высекут плетьми!

– Ай, давно пора! – подхватила нойки. Гериан узнал голос.

– А что учудили?

– Грубили пророку Содомиру!

– А-а-а! Поделом им!

– Да, поделом.

Гериан взглянул через плечо. Сытые, чисто одетые нойи смотрели на них с любопытством и без тени жалости. Кто-то свистнул и рассмеялся.

Вам что, это нравится? – подумал Гериан. Почему вам это нравится?!

Из толпы вынырнул маленький грязный ной и помахал ему. Как он сюда попал? Варзрах ухмыльнулся и подмигнул.

Спину Гериана оголили и обмазали маслом. Тату сжал его руку.

– Ничего, мальчик мой. Только молчи. Закрой глаза и терпи.

Но Гериан не боялся, он лишь переживал за отца.

Раздался первый удар. Плеть рассекла кожу. От неожиданности Гериан застонал. Соленое масло впиталось в рану и обожгло. Боль была невыносимой.

Второй удар – еще больнее первого.

Третий – терпимее.

Гериан посмотрел на отца: старик опустил голову и не издал ни звука.

Следующий удар был слабее.

Последний – совсем слабый.

– Довольно, – сказал суровый голос. – В этот послесон³ крови было достаточно. Не гневите богиню.

– И все?! – возмутился кто-то в толпе. – Ради этого не стоило нас отвлекать!

Их отвязали. Спина Гериана горела, но он старался не показывать, как ему больно. Тату не сразу пришел в себя.

– Я уж забыл, каково это, хм, – пробормотал он, поднимаясь. – Одевайся. И не бойся, масло впитало кровь. Элуриан не будет сердиться. Они никогда не бьют слишком сильно.

Кто-то бежал к ним, подпрыгивая.

– Вот это зрелище!

– Уйди, Варзрах, – бросил Гериан.

– Ты неплохо держался. Я думал, будешь реветь, как Милмочка.

– Давай, мальчик, пошел отсюда, – сказал Тату.

Варзрах умчался вперед. Толпа разошлась, и Тату повел сына домой. Гериан затянул ткань вокруг лица, скрывая стыд и ярость, которые родились в этот тяжкий послесон – и с тех пор уже не покидали его.

9

Обратно они шли понурые. В какой-то момент рядом оказалась Милмочка. Ее короткие ноги не поспевали за Герианом.

– Чего это пророк удумал тартарожье молоко пить, а? Неужто молочко хуров ему теперь не по вкусу?

– Приелось, может, – безжизненно ответил Гериан, понимая, что дело было не в молоке.

– Хочет быть ближе к нойям, ну.

Гериан повернулся к отцу.

– Что теперь будет, Тату? С нашей торговлей.

– Хм, пока в город не пойдем. побудем среди своих.

– А если он сам придет за край? А если…

– Хм, не думай об этом, сынок, – прервал его отец. – Когда придет беда, тогда и время переживать о ней. А до тех пор не впускай ее в свои мысли.

Но Гериан не мог перестать думать.

– Я их ненавижу… ненавижу пророков.

– Тш-ш-ш, – старик в страхе оглянулся.

– Вот если бы ромулы жили с нами… если бы они стали главными…

– Тише, мальчик. Не к месту такие речи.

– Они бы не обижали нас и учили истинной любви Элуриан.

– А я тоже так думаю, ну! – подхватила Милмочка. – Я бы этих ромулов столькому научила тут.

Отец подтолкнул Гериана и шепнул вести себя тише. Тот не расслышал и переспросил – и впереди щуплый ной с острыми ушами и длинной бородкой обернулся.

– Ох, Тату! Гериан! – страдальчески воскликнул он, подбегая к ним. – Как хорошо, что я встретил вас! Все меня гонят, никто не желает слушать! Меня – Вершителя строк!

– Пелеменник, хм, мы торопимся. – старик пытался обойди навязчивого знакомого. – Дел невпроворот.

– Нет! – вскричал тот, преграждая путь. – Имеющий уши услышит меня, имеющий глаза узрит меня, а имеющий разум – вразумит мои речи!

Он теребил смятую бумагу и нервно переминался с ноги на ногу.

– Гериан, ну хоть ты-то не уходи. Я лишился сна, меня посетила муза и… вот, послушай!

Вершитель строк поднял бумагу над головой и громко зачитал:

– Конец грядет! Настанет ночь!

Богиня солнца сгинет прочь!

Покинет нас моя звезда!

И будет новый мир – из льда!

О, горе нам! О горе, горе!

Нейдут дожди, иссохнет море.

Элуриан! Не жги пожар!

Пригрей лучами новый Шар.

Гериан давно не видел, чтобы Тату шел так быстро. Не такой уж он и дряхлый старик… может, он еще поживет… Если есть причина жить – и силы найдутся.

Закончив речь, Пелеменник развел руки и обратился к толпе:

– О, Элуриан! Не бросай нас! Грядет конец… Никто меня не слушал, а я говорил, говорил… Ложный пророк согрешит пред богиней, предаст ее доверие – и месть ее будет беспощадна!..

Слова поэта потонули в гуле толпы.

У него слишком длинный язык, подумал Гериан. Однажды он за это поплатится.

10

В следующий послесон, отобедав супом из сушеных корней, Гериан и Дрош отправились в лес. Они искали травы для Нардуши. Спина заживала быстро, но при каждом шаге ныла, напоминая о боли и унижении. Собирать корни марены, репейника и полыни считалось девчачьим занятием, но Дрошу оно нравилось. Гериан бы никогда не признался, что ему тоже.

В лесу было спокойно – лишь редкие звуки да шорох листвы нарушали тишину. Пение птиц то исчезало, то появлялось. Даже стрекот насекомых звучал приглушенно, не нарушая покой леса. Лучи Элуриан просачивались сквозь редкую листву и терялись где-то вдали.

Тропа вела все глубже, вверх по склону. Дрош не отличался крепким здоровьем и часто останавливался, чтобы отдышаться. Он отставал, как в их догонялках на берегу. Его родители приходились друг другу братом и сестрой, за что и были изгнаны к краю Стены. Двое их детей умерли младенцами, и только Дрош оказался живучим. Но даже он не мог браться за тяжелую работу – тяжелее сбора трав или дойки тартарогов. Иногда он помогал семье Лардуса: стирал, убирал дом, взбивал одеяла. Дрош старался быть полезным, и все его любили.

Поднимаясь по склону, мальчики услышали странный звук. Вскоре он повторился и стал громче. Он напоминал дикий рев, вырвавшийся из сдавленного горла, и разносился сверху, между ветвями.

– Это плачет горолыка двухвостая, – сказал Дрош, прищурившись.

Птица прыгала между ветвей, тщетно разыскивая гнездо. Ее страдальческий крик отзывался в груди Гериана. Очевидно, гнездо разорили более проворные птицы. Или оно не удержалось на голой верхушке дерева и сорвалось вниз. Горолыка сделала еще один прыжок и рухнула в траву, продолжая издавать тот же гортанный, надломленный звук.

Они подошли ближе. Голая розовая кожа птицы покрылась язвочками. Глаза были закрыты, грудь едва заметно приподнималась. Из крыльев торчали редкие коричневые перья. Птица вздрогнула лапками и замерла. Покорилась судьбе.

– А ты знаешь, что когда-то птицы были полностью покрыты перьями? – спросил Дрош, присев рядом с мертвым телом. – Их перья были похожи на шерсть тартарогов, только куда гуще. Они согревали птиц во время полета.

– Лучше бы они научились купаться в водах океана, – усмехнулся Гериан, – чтобы согреться.

Дрош встал рядом с другом. Он был в полтора раза ниже ростом и безжалостно худ.

– О, Гериан, тогда океан не был горячим! Наоборот, в нем плавал лед, – сказал он поучительно.

– Что? Что плавал? – не разобрал Гериан.

– Лед. Твердая вода. Как на Темной стороне. А еще перья помогали летать высоко-высоко!

Ну и выдумщик этот Дрош. То лес, полный зверей, то летающие птицы… Все-то у него в прошлом было лучше. Гериан не верил, что существовало животное, способное парить в небе. Что бы тогда помешало ему долететь до Элуриан?

– О чем ты задумался? – Дрош подошел ближе. Он всегда чувствовал, когда друга что-то тревожит.

Гериан покачал головой.

– Да так, ни о чем.

Дрош долго молчал.

– Знаешь, Гериан, я не успел сказать тебе… – он переминался с ноги на ногу. – Ты очень смелый… Я о том, что ты воспротивился Содомиру. Только…

– Что?

Гериан ощутил, как на спине загорается знак позора, но подавил гнев.

– Думаю, зря ты это сделал. Содомир обозлился на тебя.

– Откуда ты знаешь? – Гериан вскинул голову. – Он приказал отстегать меня плетьми. Это я должен злиться!

– Нет. Ты бросил вызов пророку на глазах у всех. Он этого не забудет.

– Я тоже… – Гериан поднял ветку и с силой швырнул в ствол.

Он смирился с поркой у столба, но Содомир посмел причинить боль Тату – безобидному старику. От этой несправедливой жестокости в нем закипала кровь. Зря Дрош завел этот разговор.

– Я вижу по твоим глазам, что ты зол. Хочешь отомстить. Не делай этого… – продолжал Дрош. – Пророкам лучше подчиняться. Что бы они ни приказали…

– О чем ты? Что они приказали тебе?

Дрош замялся, опустил взгляд.

– Я не… Знаешь, Гериан, думаю, они тебя опасаются. Ну, из-за того, что ты… найденыш. Ты почти вырос, и они не знают, чего от тебя ждать. Просто не зли их. Покажи покорность.

Гериан шагнул вперед и толкнул Дроша. Тот повалился, схватился за грудь и растерянно уставился на друга.

– Ты будешь мне указывать?! – закричал Гериан. – Я ненавижу этих старых вонючих выродков! Без них нам бы жилось лучше!

– Об этом я и говорю. – пробормотал Дрош. – Успокойся…

– Если бы ромулы… если бы… Эх! Почему до нас никому нет дела?!

Гериан пнул землю, поскользнулся и упал.

– Я боюсь их, – прошептал Дрош, подползая ближе. – Боюсь пророков… Если думаешь, что плеть – самое страшное… вспомни пыточную.

– Это просто страшилка.

– Будь послушным, хорошо?

Гериан не ответил.

– Зря я это начал, – вздохнул Дрош. – Давай забудем. О чем мы говорили?..

– Темная сторона… лед… – безучастно ответил Гериан.

– О! Ты бы хотел увидеть лед? – оживился Дрош. – Я много раз просил папу принести кусочек, но он говорит, что так не получится.

Дрош показал раскрытые ладони.

– Лед в руках быстро превращается в воду. А еще он больно кусается… Увидеть его можно только там, где воздух колючий.

– Может, однажды он возьмет тебя с собой, – Гериан смотрел на тонкие, маленькие ладошки и думал, что никогда Дрошу не дойти так далеко. До Сумеречной Вершины больше двух снов пути.

– Может, – Дрош тоже это понимал.

Он развернулся и пошел дальше. Гериан последовал за ним. Птица осталась лежать кверху брюшком. Больше она их не интересовала. Уже многие поколения нойи не ели мяса животных – разве что рыбу – и более в нем не нуждались. Их тела привыкли к порядку нового, умирающего мира.

– Даже странно, что тартароги не утратили шерсти, – продолжал размышлять Дрош. – Этой скотине вечно холодно.

Так и было. В хлеву тартароги жались друг к другу, чтобы согреться, а на лугу старались выйти на свет Элуриан, не понимая, насколько опасны ее лучи.

– С Момента Страшного События почти все животные вымерли, – печально сказал Дрош. – А те, что остались, навсегда утратили перья.

– Ну у тебя и воображение, – Гериан слегка подтолкнул друга локтем. Тот пошатнулся и чуть и не упал.

– Мне все это папа рассказывает, – обиделся Дрош. – Он читает летописи Древних Отцов.

Сколько нойев изучают писания Отцов, а конца им все нет, подумал Гериан. И каждый раз находят в них что-то новое…

– Мне кажется, всегда так было, – возразил Гериан. – А эти летающие птицы, перьевые звери… Что ты еще рассказывал? Океан, полный гигантских рыб? Все это глупые выдумки.

– Мир был другим. Вот и все.

Другой мир, ага. Со зверями, рыбами, птицами и без пророков. Интересно, каким он был?

Некоторое время они шли молча. Первым цветную траву заметил Дрош. Он не спеша наклонился и сорвал ее. Любимые желтые цветки засунул под головное одеяние и вплел в волосы, остальные сложил в карман. Позже Дрош высушит их и украсит стены, чтобы по дому разносился сладкий аромат. Запаха хватит на несколько снов.

Гериан наткнулся на куст колючки и одернул руку, проверяя, не пошла ли кровь.

– Ненавижу это. По-моему, Милмочка и сама бы могла сюда прогуляться, – буркнул он и обернулся, словно она каким-то образом могла услышать.

– Мы должны помогать друг другу, – сказал Дрош, отделяя стебли от корней. – Ткани ведь быстро изнашиваются.

– Большую часть все равно продают в город.

– И правильно делают. В жизни на краю есть свои радости. От нас зависит весь город. Лекарства и ткани – все добываем мы.

– Я тоже думаю, что у них не так уж хорошо, как говорят, – Гериан не мог скрыть обиды в дрогнувшем голосе. – Спрятались в тени и ничего не видят. К Элуриан не выходят. Даже не бегают по берегу. Только воду соберут – и сразу в дом.

– Скука смертная, – поддержал Дрош и рассмеялся.

– Вот и я о том. Мы хотя бы живем. По-настоящему.

На обратном пути настроение у Гериана поднялось. Он улыбался и наслаждался теплыми лучами, проникающими под ткань. Дорога вниз была легче, но пару раз мальчики останавливались передохнуть. Точнее, останавливался Гериан, хотя мог бы добежать до самой Стены.

– Чувствуешь запах? – спросил Дрош.

Гериан втянул соленый воздух.

– Нет.

– Да пахнет же. Я чую, – Дрош огляделся, сделал несколько шагов. – Пахнет кровью.

– Кровь не пахнет. Опять ты сочиняешь.

Дрош остановился. Взгляд его помрачнел.

– Кто это ее так?..

Гериан подошел и увидел, что опечалило Дроша. Он отстранился, но сдержал рвотный позыв. Труп горолыки лежал в той же позе. Брюшко было рассечено вдоль, из него торчали длинные темные нити. Кровь текла и впитывалась в землю. Как много крови в такой маленькой птице.

– Фу… – сказал Гериан. – Хорошо, что Элуриан не видит крови животных.

– Тут трава примята, – заметил Дрош, присаживаясь. – Кто-то здесь был.

– И так ясно, что кто-то был. Не сама же себя птица распотрошила, – Гериан отвернулся, не желая смотреть в глаза смерти.

– Да. Видимо, какой-то падальщик нашел.

– И вспорол ей брюхо? Глянь, какой ровный разрез, – Гериан все-таки посмотрел.

Дрош начал засыпать птицу ветками и травой.

– Что ты делаешь?

Дрош встал на колени.

– Не хочу оставлять ее так.

Гериан вспомнил, как горевал Дрош, когда умерла его первая тартарожка Урия. Тогда он склонился над телом и плакал до самого сна. Ему не позволили похоронить ее: труп отдали пророкам – на корм псам. Дрош принял это с мудростью. «Мы выживаем, заботясь друг о друге», – сказал он тогда.

Напоминает ли ему Урию эта птичка?

– Покойся с миром. Да примет тебя Элуриан, – прошептал Дрош, склоняясь к сухой земле.

Рядом с ним тоска и переживания Гериана окончательно рассеялись. Он забыл обо всем.

– Да примет тебя Элуриан, – повторил он и взял Дроша за руку.

Вместе им было не так грустно.

Летопись Древних Отцов

Приписано рукой Тату:

Вырванная страница – подарена ромулами. 204013 год от МСС. Записано на древнесидерийском языке.

«Когда рождается тот, кто может вкусить голос Элуриан, он становится избранным. Но дар это или проклятие, не знает никто. Избранный обязан взять на себя власть над теми, кто желает выжить, и проповедовать любовь и послушание к Элуриан всем, кто готов внимать. Но избранный должен помнить: власть – лишь инструмент, а не награда. Не повторяй судьбы древних жителей Шара до Момента Страшного События.

Власть опасна.

Власть безбожна.

Власть бессердечна.

Она губит все живое и возрождает смерть.

История хранит память о пророке Идамире, который не выдержал это испытание. Некогда преданный Элуриан, он возгордился своим даром. Голос его звучал громче, чем мольбы народа. Одеяние его отличались роскошью. Шаги его сопровождали слуги. Он слышал не речи Элуриан, но шепот собственной гордыни.

Идамир стал черным сосудом, наполненным тьмой. Из сердца его сочился яд, что отравлял сотни жизней. Он посадил себя на трон, забыл труд, истязал жителей плетью и переписывал летописи Древних Отцов в угоду себе.

Когда жители устали от его беспощадного правления, Идамира свергли и изгнали за Стену. Лишенный одеяния, он бродил под прямыми лучами Элуриан и долгие годы скитался по лесам и горам. Те, кто видели его, утверждали: кожа Идамира потемнела, покрылась страшными язвами и обвисла. Лицо его застыло в ужасе.

Идамир пал жертвой тьмы своей души. Но не он был первым – и не ему быть последним».

Жизнь нойев

11

Перед сном Гериан брал сферу в ладони и нежно гладил ее. Стекло было тонким, но прочным, без единой царапины. Лишь однажды она вспыхнула легким пурпурным светом и тут же погасла. Гериан не хотел верить, что магия иссякла. Должно быть, она просто бережет силы.

Когда Гериан отправился за водой, он встретил на берегу сероватую дымку. В лучах звезды она становилась пыльно-красной. Дымка стлалась над песком, обволакивая весь берег. В воздухе стоял пресноватый запах. Гериан ловил на язык мелкие капли влаги. Зная, что не может напиться, он наслаждался вкусом. Дымка медленно ползла вдоль берега, затем свернула в сторону города.

Нужно бы предупредить Тату.

Он что-то услышал. В сером облаке мелькнули искры, поток воздуха ударил в лицо. Под ногами дрогнула земля, песок воронкой взвился вверх. Что-то приближалось.

Гериан застыл. Сердце беспокойно билось в груди. Плотная дымка окружала его, поглощая все звуки, кроме одного. Он пытался разглядеть фигуру, плывущую по песку, но туман скрывал ее в полумраке. Лучи Элуриан пробивались сквозь мглу и оседали на песке розовым пеплом.

Гериан ощутил покалывание в ногах: словно осколки стекла вонзались в пятки и ползли вверх, превращаясь в две ядовитые змеи. Он сжал пальцы так, что ногти впились в кожу. Пытаясь унять жжение, он стал растирать ступни, убеждая себя, что никаких змей нет – только песок, закрученный вихрем вокруг него.

Зловещий смех вывел Гериана из оцепенения. Он вздрогнул, отступил, глаза расширились. В сознании всплыли слова, не раз слышанные в пророчестве: «Древнее Зло, низвергнутое Элуриан из вод черного океана, что были его обителью от начала времен…».

Как и я, – подумал он.

Фигура прорвалась сквозь густой дым, и розоватые лучи осветили лицо без глаз.

– Что ты такое?! – крикнул Гериан, глядя страху в лицо.

Силуэт маленького ной молча шел на него. Одеяние было покрыто каплями воды.

– Эй?.. – Гериан растерянно опустился на колени, скрывая дрожь в ногах. – Ты меня напугал!

Из тумана выскочил Варзрах, смеясь и держа что-то в руках. Мрак вокруг них рассеялся, дым больше не скрывал никаких тайн.

– Глупый Гериан, – усмехнулся Варзрах, ставя перед ним ведро. – Тебе.

Варзрах потупил взгляд. Гериан смотрел на свое отражение в чистой воде, не понимая слов друга.

– Но оно твое.

– Это за то, что разлилось, – Варзрах наполовину отвернулся, скрестив руки на груди. – Оно твое. Только вода. Ведро верни.

– Тату не примет от тебя воды, – Гериан все еще не понимал, чем вызван этот добрый жест. Не подмешал ли Варзрах ягод черной смокини, от которых крутит живот?

– Ты примешь.

– Но что мне с ней делать?

– Можешь выпить, можешь на себя вылить.

Гериан улыбнулся.

– Хорошая мысль.

– Да, – поддержал Варзрах, повернув к нему лицо. – Ты воняешь тартарогами.

Гериан понюхал свое одеяние.

– А мне нравится их запах.

– Ага. Ведь так пахнет твоя девчонка, – Варзрах хитро стрельнул взглядом, испытывая, как далеко можно зайти.

Конечно, он имел в виду Рафу, любимую тартарожку Гериана. Он обожал Рафу, обожал играть с ней. Она была милым домашним зверьком, и к тому же полезным в хозяйстве. Что тут обидного?

Пауза затянулась. Варзрах первым нарушил молчание:

– Гадкий найденыш.

– Отступник богини, – сказал Гериан, и уголки его губ дрогнули.

Он зачерпнул ладонями воду и брызнул другу в лицо. Варзрах не успел даже моргнуть, и вода попала ему в глаза. Гериан смеялся, набирая новую порцию, когда Варзрах опомнился и ответил тем же. И вот они уже поливали друг друга водой, веселясь, а Гериан все думал о бедном Тату – о том, как хорошо, что он этого не видит.

– Какое расточительство! – подтвердил его мысли Варзрах.

– Скоро пойдет дождь, – оправдался Гериан, но брызгаться перестал.

– Откуда тебе знать?

Мальчишки посмотрели на свои мокрые одеяния и, кажется, подумали об одном и том же, но оставили это при себе.

– Я чувствую, – про сферу Гериан решил не рассказывать.

– Врунишка.

– Спорим?

– На что? – Варзрах подскочил на месте.

Гериан перевел взгляд на полупустое ведро.

– На воду!

– Пф, нет, – Варзрах переменился в лице, глаза его прищурились. – На Дроша.

Гериан сделал шаг назад.

– Это глупый спор. Дрош нам не принадлежит.

– Тебе – нет. Но может, если захочешь, – голос Варзраха звучал ровно и уверенно.

Гериан не понимал, насколько серьезно он говорит.

– Не будем мы спорить. Да и чем тебе не угодил Дрош?

– Ты слишком к нему привязан. Дрош того не стоит.

Мальчик поднял пару камешков и швырнул их в океан; они прорезали серый морок. Дымка стала гуще, и воздух показался Гериану сладким.

– Я тебя не понимаю.

– Тебе разве не хочется кому-нибудь сделать больно? – Варзрах посмотрел в сторону Элуриан. За туманом ее было почти не видно, но все же… Гериан принял это за неуважение.

– Нет! – ответил он, не раздумывая.

– А если бы тебе разрешили? А если бы за это не наказывали?

Гериан промолчал.

– Когда отец умер, это я нашел его. Ты же помнишь? Дикий кабан навалился на него, помнишь? – Варзрах затерялся в пурпурном тумане. Его едва было видно.

– Да.

– Так вот слушай. Мне стало любопытно, что там у него… под кожей.

Мальчик расхаживал из стороны в сторону, то исчезая, то появляясь; туман прятал его лицо.

– Отец научил меня работать с трупами зверей, но я никогда не видел, что внутри у нойя. И я взял острие. Вот это, – в воздухе мелькнуло что-то блестящее. Гериан услышал звон клинка. – И вскрыл ему живот. И там все было… интересно.

Было душно, но Гериана пробила дрожь. Его охватило странное волнение – не то страх, не то восторг.

Варзрах наконец вышел из дымки.

– Я внимательно изучил, где что находится. Но этого оказалось мало. Были бы у меня нужные книги, но… Приходится изучать вот так. Но это неважно. Отец все равно был мертв. А я нашел пользу в его смерти.

– Омерзительно, – выдохнул Гериан.

– Почему? – Варзрах распахнул глаза. Его зрачки были черны, как морское дно. – Ты так не думаешь. Тебе тоже любопытно. Разве не хотел бы заглянуть внутрь своей тартарожки?

– Нет! Только не Рафа! – Гериан схватил друга за ткань, но тот вырвался.

– А внутрь Элуриан?

– О… – Гериан замешкался. – Это другое.

– Почему? Разве она не живая?

– Она… другая.

– Гериан, Гериан… Я знаю тебя лучше, чем ты сам.

Варзрах поднял ведро и протянул другу.

– Давай, выпей. Все должно приносить пользу.

Гериан напился до отвала. У воды был горький привкус. Затем из ведра испил Варзрах.

– Ты же пошутил насчет Дроша, да? – Гериан заглянул в глубокие черные глаза.

– Да, – ответил Варзрах одним взглядом.

12

Туман добрался до города.

– Посмотри, какая дымка, сын мой! Какое счастье! – Тату не мог усидеть на месте. – Элуриан благосклонна к нам. Собирайте воду!

Гериан помогал растягивать широкие ткани между деревьями, столбами, домами – всем, что прочно стояло в земле. Под сетчатые полотна ставили бочки и корытца, чтобы капли воды стекали вниз, а плотные ткани выжимали, когда туман уходил.

Нойи шумели, торопясь собрать воду. Гериану это быстро наскучило. Зачем столько мороки, если скоро пойдет дождь?

– Эй, повеселимся? – сказал Варзрах с другого конца простыни.

– Как? – глаза Гериана загорелись. Опять этот затейник что-то придумал. Может, вновь пустить тартарогов на огород тетушки Миру? Урожай они не съедят, зато вытопчут созревшие плоды. – Помнишь, как было смешно, когда Рафа заглянула в окно тетки Миру? Вот крику-то было!

– Ой, нет. Меня тогда так отхлестали, что шрамы остались.

Да, в их проказах Варзрах получал за двоих – и никогда не жаловался.

– Проберемся ко мне в дом, пока матушка не видит, и спрячемся под полом, – предложил Варзрах, встряхнув ткань. – А как она ляжет прикорнуть, выскочим и завизжим, как ящерицы!

Гериан рассмеялся, хотя злобная Грунья его немного пугала.

– А если она спустится перед тем, как прилечь?

– Нет. Ей не нравится, как там пахнет… Если что нужно, посылает меня.

– Ты не боишься получить плетьми? Грунья ведь не знает, что ты принес меньше воды.

– Ты трус, Гериан. Нельзя же всего бояться, – Варзрах усмехнулся и, видя, что друг не успокоился, добавил: – Матушка плохо считает. Да и с тумана наберем еще. Ну, побежали! – он сорвался с места. – На что тебе длинные ноги, если ты ими не пользуешься?

Возле дома они притаились. Дымка постепенно рассеивалась и не могла скрыть их ярких одеяний. Грунья развешивала ткани у входа. Варзрах предложил залезть в окно. Сам он проскользнул ловко, словно крыса, а Гериан – с его широкими плечами – чуть не застрял и грохнулся на пол. Пока Грунья среагировала на шум, мальчики успели спрятаться в погреб. Не заметив ничего странного, она вскоре забыла о случившемся.

В густой тьме погреба Гериан учуял странный гнилостный запах. По привычке он попытался встать, но ударился головой о низкую балку и продолжил ползти на четвереньках.

– Варзрах, ничего не вижу, – прошептал он.

– Подожди, когда Грунья зажжет огонь, – ответил Варзрах и прижался к стене.

– Тут смердит, – Гериан зажал нос и попытался найти источник вони. Руки его наткнулись на стеклянный купол. Он ощупал гладкую поверхность. У поганца что, тоже есть сфера?.. Нет, невозможно. Если только он украл ее… Нет, Варзрах не воришка.

– Тебе нравится, Гериан? – также шепотом сказал Варзрах. – Это мой первый трофей.

Гериан отдернул руку. Неужели он что-то видит в этой темноте?

– Что там? Опять ты разрезаешь зверюшек, да?

– А как иначе узнать, что у них внутри! – мальчик воскликнул слишком громко и тут же заговорил тише. – Хочешь, покажу сердце отца? Еще у меня есть печень и…

– Ты больной на голову. Похорони их. Они же гниют.

– Нет, я научился их засаливать. Гниение прекращается. Главное, чтобы воздух не попадал за стекло. Тогда они остаются такими… навечно.

Гериан зажал нос.

– Ты такой неженка, Гериан, – усмехнулся Варзрах.

– Зачем тебе это?

– Для экспериментов, конечно же. Когда-нибудь я напишу труд о влиянии ядов на внутренние органы, – Варзрах покрутил трофей в руках. – Я хочу научиться создавать свои яды: один будет убивать, другой усыплять, а третий обездвиживать… Все должно приносить пользу, и яд – в том числе.

– Но ведь… – Гериан сглотнул. – Для этого тебе нужны живые.

Варзрах не успел ответить. Над головой скрипнули половицы. Нойка вошла в дом сопровождении радостных голосов, поставила на стол горшок с мокрой тканью и зажгла огонь. Оранжевые полосы света пробились сквозь щели и легли на задумчивое лицо Варзраха. И на сухой коричневый предмет за тонким стеклом в его в руках.

– Столько воды не было с последнего дождя, – сказала толстенькая нойка с рыжеватыми волосами и большими, как у тартарога, ноздрями. Гериан узнал тетушку Миру, которую они недавно разыграли.

– Ай, я бы хотела, чтобы дождь шел только с нашего края Стены! – отозвалась Грунья, разливая воду по разным посудинам. – Мы бы продавали воду в город и стали бы самыми богатыми купцами. Причем цену сделали бы ай какую высокую!

– И на что тебе богатства? – спросила тетушка Миру. – Иметь много воды – само по себе счастье.

Грунья призадумалась.

– Ай, мы бы перебрались в город и стали жить в самом шикарном доме, рядом с пророками.

В разговор вмешалась третья нойка, которая беспокойно ходила между подружками.

– Но, если ты будешь жить в городе, где ты возьмешь воду, Грунья-дурочка? Тебе придется покупать ее у тех, кто остался на краю!

Тетушка Миру рассмеялась.

– Нардуша права. Да и что ты там забыла? Жить с этими зверьми, которые выкинули нас на край!

– Я и не подумала! Горе-горе… Тогда просто хочу, чтобы они иссохли от жажды все! – Грунья вдруг отпрыгнула, и что-то разбилось. – Ай, ай!

– Что такое, Грунья-дурочка? – кинулась к ней Нардуша.

– Кровь никак не останавливается. Пророк Содомир так глубоко меня порезал, что я думала, дух испущу, – Грунья показала ладонь. – Смотри, вся ткань пропиталась.

– Помолись, ибо взор Элуриан устремлен сейчас на тебя, – вмешалась тетка Миру.

– Я молюсь, молюсь… но стоит пошевелить рукой – кровь опять идет. Сколько можно молиться?

– Она права, – сказала Нардуша. – Молись столько, сколько придется. Ты сама предложила свою кровь. Не жалуйся. Разве ты хочешь, чтобы гнев богини обрушился на тебя? Или на твоего сына?

– Ай, этому мальчишке не помешает божий гнев. Он никого не боится.

Нардуша убрала разбитое стекло, чтобы Грунья могла преклонить колени и вознести молитву Элуриан.

Но слышала ли их Элуриан? Было ли ей дело до этих почестей? Гериан не знал ответа, но часто об этом думал. Он показал Варзраху жестом, что пора – устав от смрада и глупой болтовни соседок. Но Варзрах покачал головой. Чего же он ждет?..

Когда Грунья закончила, она перевязала себе руку новой тряпкой, а старую бросила в огонь. Пламя сперва чуть угасло, затем вспыхнуло и вновь принялось мирно петь под речи трех нойек.

– А ты не будь так строга с Варзрахом. Он у тебя мальчик смышленый, хоть и непослушный. Смышленость помогает выжить, – тетушка Миру посасывала веточку с корой черевицы, полезной для зубов тартарогов, и чавкала.

– Непослушный… Миру, ай, сколько я с ним натерпелась! – Грунья осушила чашку воды одним глотком. – Мой дорогой муж умел сладить с ним, а после его смерти мальчишка творит, что вздумает. Водится с этим грязным найденышем.

Сердце Гериана будто пронзило копье, дыхание сбилось.

– Чем тебе не угодил Гериан? – возмутилась Нардуша. – Мы все тут, у края, не особо чистые.

– Мальчик без матери… Эта история сразу мне не понравилась. Ай, вранье. Не верю я в нее.

– Не нам судить о воли Элуриан, – Миру покачала головой в такт своей речи.

– Нужно еще доказать, что это воля Элуриан, – Грунья допила вторую чашку.

– Другого объяснения нет, – резко сказала Нардуша, принимая чашку из ее рук. – Тату ушел один, а вернулся с младенцем. Чей же это младенец, Грунья-дурочка?

– А я почем знаю?! Может, пещерных кхлистов! В это я больше поверю!

– Кхлисты перевелись тысячу лет назад. Все это знают, Грунья-дура! – рявкнула Нардуша и с шумом поставила чашку, расплескав воду по столу.

– Не перевелись, а сбежали, – чавкая, вмешалась Миру. – На Темную сторону.

Разгорелся спор. У каждой была своя версия таинственного исчезновения кхлистов.

Варзрах испытующе поглядывал на Гериана. Только Элуриан могла знать, что творилось у того в мыслях.

– А я думаю, что ромулы их истребили! – Грунья размахивала руками, посматривая на раненую ладонь. – На Темной стороне ничего, кроме льда. Какая бестолочь пойдет туда по доброй воле?

– Нет-нет-нет. Ромулы их не истребили, а прогнали, – возразила Нардуша. – Не хотели жить с ними бок о бок. Там – красота, а тут – уродство. Все ясно.

Нардуша без конца наступала на ноги тетушке Миру, но та не жаловалась.

– Прогнали в пещеры на Темной стороне, – чавкнула Миру. – У них кожа толстая, никакие холода не страшны. Была бы еда. А едят они друг друга.

– Если б так, давно бы уже все перемерли.

– Ай, истребили их, да… Но не всех. Остальные прячутся где-то поблизости от нас… – Грунья отвернулась и сделала вид, что вытирает стол.

– Сказки какие, Грунья-дурочка! И ты в это веришь? – фыркнула Нардуша.

– Больше, чем в то, что гадкий найденыш – отпрыск Элуриан. Элуриан не могла породить такую падаль. Ай, скорее уж он отродье кхлистов!

Нардуша развернула Грунью к себе.

– Как у тебя язык не отсох говорить такие мерзости!

– Тогда уж не кхлистов, а ромулов, – втолковывала Миру. – Видали, какой высоченный стал? А еще выше будет.

Миру выплюнула остатки коры на пол и взяла новую веточку.

– Что-о? Никакой он не ромул! – эта идея так возмутила Грунью, что она схватила плеть и замахнулась на соседку. Нардуша успела поймать ее руку, которая вновь закровоточила. – Если только Эркхам снасильничал над одной из ромулок, вот и все.

– Да не может быть! – тетушка Миру подавилась и закашлялась.

– Кто бы его тогда пустил в Обитель ромулов, Грунья-дурочка? Убили бы его, а младенца придушили.

Гериан тяжело сносил оскорбления. Еще тяжелее было слышать, как унижают отца, называя по имени. Имени, которое он похоронил, приняв новое звание. Гериан сжал губы до соленого привкуса.

– Изжили они кхлистов и нас изживут, будьте уверены. А Тату бегает к ним, предатель, – подначивала чавкающая нойка.

– Ай! А нам почем знать куда бегает этот старик Эркхам? Может, пропадает где-то в лесах, а потом сказки рассказывает. – Грунья отскочила за стол, понимая, что Нардуша такое не вытерпит. – А может, в пещеры к кхлистам!

Нардуша взяла влажную тряпку из горшка и шлепнула негодяйку по щекам, оставив мокрый след. Капли воды разлетелись во все стороны.

– Я промолчу о той грязи, которой ты поливаешь моих добрых соседей, но не потерплю неуважения к Тату, – она повысила голос. – Как ты смеешь называть его по имени? Он заслужил свое звание за работу с ромулами. За всю историю нойев не наберется и сотни, кто был удостоен чести называться Тату.

– Тату не просто звание – это титул. Даже собственный сын обращается к нему так, – сказала тетушка Миру, откинув рыжие волосы. Затем встала и, не попрощавшись, вышла из дома.

– Мы забыли его настоящее имя, Грунья, – сказала Нардуша с горечью. – В тот самый миг, когда Содомир и Гомор возвысили его, повелев отныне именовать его лишь как Тату.

Пламя свечи отражалось в ее глазах, играя красными огоньками Элуриан.

Грунья не ответила. Она прижимала ладонь с тканью, пропитанной кровью, к щеке.

– Выжимай свои тряпки, дурочка. Много ты болтаешь. А Гериана я обижать не позволю.

Нардуша бросила через плечо взгляд, полный презрения, и вышла. Порыв ветра задул огонь и оставил дом в холодной темноте.

13

Туман рассеялся, и, пока все суетливо снимали мокрые ткани, Гериан шел, втянув шею в плечи, чтобы казаться хоть немного ниже. Рядом плелся Варзрах и помалкивал: то ли от стыда за мать, то ли просто не находил слов. Гериан был зол, но скрывал истинную причину своего гнева.

– Кто тебе позволил вскрывать живых существ? – заговорил он наконец.

– Мертвых, – поправил Варзрах.

– Мертвых, живых – неважно. Они принадлежат Элуриан. Или хотя бы землям Ора-Сидус. Похорони их.

Гериан ускорил шаг. Варзрах едва поспевал за ним.

– Ты не понимаешь, как устроен мир, – сказал он, стараясь идти рядом. – Все просто: хочешь что-то – бери. Бери и никого не спрашивай. Изучай, наблюдай, познавай. Никто не оценит твоего смирения. Смиренные тише лежат в гробу. Вот и все.

Гериан не ответил. Тишину заполнял шорох шагов. Он понял: забав больше не будет. Нойи взрослели рано и слишком быстро – а Варзрах сделал это в одно мгновение. Речь его обрела жесткость, утратив детское очарование.

Пора взрослеть, Гериан.

На пути им встретился Дрош. Он шел из города, прихрамывая, с поникшей головой.

– Эй, Дрош! Ты чего такой хмурый? – крикнул Варзрах.

Дрош вздрогнул и испуганно посмотрел на Варзраха. Из глаз текли слезы, ткань была грязной и местами порванной. Гериан узнал этот пустой, сломленный взгляд и почему-то устыдился. Кто мог обидеть Дроша?

– Чего ты ревешь, как девчонка? Не можешь постоять за себя?

– Не лезь к нему, – огрызнулся Гериан.

Дрош расплакался еще сильнее и убежал.

– Все вы слабаки, – бросил Варзрах.

– Не более, чем ты.

Варзрах рассмеялся.

– Я – тот, кто переживет всех пророков и будет жить в их доме. Просто потому, что я так решил.

– Ты очень много о себе мнишь, мерзкий отступник.

– Да ну? – усмехнулся Варзрах. – Когда Содомир схватил меня, чтобы утащить к себе, я не вопил и не ныл, а вырвал ткань из его цепких лап. А когда он натравил на меня собаку, я достал лезвие и отрезал суке хвост.

Он изобразил, как орудует невидимым клинком.

Гериан знал эту страшную историю – о нападении Варзраха на пса пророков. За ней последовало постыдное изгнание его семьи на край Стены. Но никто не знал подробностей. Теперь Гериан понял: Варзрах защищал себя.

– И вот ты здесь. В обносках и нищете, – подытожил Гериан.

– Зато ко мне никто не лезет.

– Тебя могли убить. И всю твою семью.

– Я не боюсь смерти. Наоборот, она притягивает меня.

Гериан задумался, прежде чем ответить.

– А я боюсь.

– Ну и дурак. Покажешь, что боишься, и от тебя не отстанут. Трусы получают по заслугам.

Перед глазами у Гериана всплыл образ Дроша. Разве он заслужил те страдания, что выпали на его долю? Болезни, хрупкое тело, изгнание на край, мальчишки из города, что вечно его избивают… Добрый, милый Дрош, который оплакивал умершую птицу. Этому нет оправдания. Элуриан будет благосклонна к ним и накажет виновных.

14

Гериан не рассказал отцу о подслушанном разговоре. Не рассказал, как Грунья-дура унизила его, как больно было это слушать и как трудно сдержаться, чтобы не отхлестать ее по лицу. Тату был так счастлив туману и собранной воде, так полон сил, что Гериан не хотел портить этот миг.

Он заглянул в старческие глаза, пока отец сидел с чашкой воды за письменами, и впервые задумался.

А так ли уважаем его отец на самом деле?

Всю жизнь они живут на краю Стены вместе с другими отверженными. Изгнали бы уважаемого нойя в такое место? Тату говорит, что здесь ему удобнее, ведь времена его странствий еще не прошли. Хотя теперь он уходит все реже и реже…

Неужели все дело в нем, в гадком найденыше?

– Тату, прочитай, что ты пишешь, – попросил Гериан, садясь на пол и склоняя голову к спине отца.

– Хм, это очень интересно, – с воодушевлением ответил старик, не отрывая взгляд. – Я описываю цикл сна ромулов.

После короткий паузы Тату продолжил ровным, чуть возвышенным голосом:

– Ты уже знаешь, Гериан, что живут они не просто дольше нас, а намного дольше. Шар успевает многие тысячи раз обогнуть Элуриан, прежде чем хоть один из них состарится. И все же я ни разу не видел среди них старика.

– Ни одного, Татушка? Может, они их прячут? – Гериан склонил голову к его руке, требуя ласки.

– Может, и прячут, – рассмеялся старик. – А спят они тоже по-другому. Я так и не смог определить цикл их сна и яви. Ведь каждый из них отходит ко сну по-разному. Красавица Дарривуа́ль засыпает примерно на пятьдесят наших снов. Это так называемый легкий сон ромулов. А сколько она может не спать, сама не знает. Представляешь?

– Она что, совсем не устает? – не поверил Гериан. – А если ты придешь, когда Дарривуаль только уснула? Разве не скучно сидеть рядом и ждать?

Тату наконец погладил сына.

– Что поделать, мальчик мой? Хм… я не должен нарушать их порядков. С другими ромулами мне нельзя говорить без разрешения. А получить разрешение порой дольше, чем дождаться пробуждения Дарривуаль.

Старик закрыл глаза и мысленно перенесся в место, ставшее ему родным. Лицо озарила улыбка.

– Татушка, ты что замолчал? – Гериан потряс его за рукав. – У них спина не болит после такого долгого сна?

Тату не без грусти вернулся в мир нойев. Он отложил писания и повернулся к сыну.

– Хм, что ты спросил?

Пламя свечи освещало глубокие морщины на лице старика. Гериану вдруг захотелось разгладить складки и посмотреть, нет ли под ними язв. Вдруг уже началось…

– Пятьдесят снов – это очень долго. Не болит ли у них спина?

Тату слабо рассмеялся.

– Мальчик мой, у них такие мягкие подушки и одеяла, что даже у меня ничего не болело. Ткани обволакивают кожу нежно, как поцелуи Элуриан.

Гериан бросил взгляд на тартароговое одеяло и не смог представить, как что-то может быть еще мягче.

– Нужно было принести пару штук…

– В следующий раз попробую.

Старик встал и окунул чашку в чистую воду.

– Пей, Гериан. Пока пьется – пей, – он протянул чашку. – А позже Элуриан даст еще.

Гериан, сидя на полу, отпил из чашки, удерживая ее обеими руками. Он наблюдал за отцом и думал о ромулах.

– Интересно, а что-нибудь у них болит? Живот или голова? Ромулы вообще болеют? – Гериан теребил пальцами тонкую трещину. – Их кожа тоже покрывается язвами, а волосы выпадают?

– Даже ромулы подвержены страшным болезням. Не стоит думать, что они, хм, бессмертны. Когда приходит время, они становятся частью мироздания так же, как и мы.

Тату прочертил в воздухе круг и уронил перо, которым писал. Гериан мгновенно поднял его с пола, чтобы старик не наклонялся.

– В некотором смысле, – продолжал Тату, – они болеют даже тяжелее нас. Их тело поздно замечает болезнь и не успевает бороться с горячкой.

– Значит, они постоянно умирают? – с сомнением спросил Гериан.

– Нет. Уходят в долгий сон.

Глаза мальчика расширились. Сколько же можно спать? Ромулы очень ленивы…

А голос старика звучал все громче, насыщеннее.

– Глубоко внизу, в пещерах, где воздух прохладен и свеж, они спят сладким сном забвения. Я думаю, хм… дух ромула покидает тело и летает в магическом лесу, пока тело само себя исцеляет.

– О-о-о, – оживился Гериан. – А они могут, Тату… могут?.. Прости. Я слушаю.

Руки отца плавно рассекали воздух, изображая полет души ромула.

– Перед лечебным сном они выпивают особое снадобье – густую зеленую жидкость с запахом трав, – чтобы не проснуться слишком рано. Потом засыпают. Кожа белеет, дыхание становится таким редким, что глаз не различит, сердце останавливается, в теле замирает все. Даже болезнь. Со временем то, что ее породило, умирает.

А ромул продолжает жить. И просыпается здоровым.

Голос Тату стал тише, руки опустились на колени.

– Конечно, они не пускали меня в их усыпальню… А дороги я не знаю. Там, в пещере, лабиринты. Может, спят их там сотни… кто знает?

– А они могут усыпить тебя, Татушка?

– Меня?.. – Тату откинулся назад.

– Да. Если вдруг тело твое покроется язвами…

А это случится, добавил про себя Гериан. Случается со всеми. И с ним тоже. Все умирают одинаково…

– Они бы усыпили тебя, чтобы ты проснулся здоровым. Через много лет. Я думаю, они могли бы.

– Гериан… – Тату нахмурился. – От старости нет лекарства. Хм, от старости нойя – уж точно. К тому же магия ромулов не очень хорошо на нас действует. Об этом у меня есть кое-какие писания… Где же они?..

Он посмотрел в угол комнаты, где лежали свитки, обмотанные неберитовыми листьями. Мальчик задает слишком много вопросов, не понимая, что у отца нет всех ответов.

– Откуда тебе знать? Они ведь не пробовали. Если бы они попытались…

Тату взял Гериана за руки и произнес:

– Ты всегда будешь моим сыном, мальчик мой. Всегда.

Потом обнял его – и прежде их объятия не были так крепки.

– Когда ты был совсем маленьким, – начал Тату, ощупывая широкую спину Гериана, – ты интересовался всем. Хотел познать мир. Хм… «Татушка, а что будет, если плыть долго-долго в сторону Элуриан? Станет ли она ближе? Можно ли к ней прикоснуться?».

Он хрипло засмеялся.

– Когда же успело пройти столько времени?.. Скоро ты станешь выше меня.

– Тогда я не понимал, что мы живем на огромном Шаре. Элуриан была так же недосягаема, как сейчас, – Гериан вдохнул запах ладана – такой знакомый, и в то же время чужой.

– Наша звезда лишь наполовину принадлежит Шару, а вторая ее половина отдана небу, – мечтательно ответил старик.

– Да, так ты тогда сказал.

Тату ослабил объятия и отстранился, но Гериан вцепился в его руки. Что-то рвалось изнутри, но он не понимал, что именно.

– Расскажи еще раз. Расскажи, как ты нашел меня.

Тату с силой разжал его пальцы; лицо старика покрывала тень от свечи.

– Хм, ты знаешь эту историю лучше других.

– Татушка… Тату… – глаза Гериана заслезились. – Мне нужно понять, кто я.

– Ты – мой сын, – сказал старик и отвернулся. Он вновь похоронил эту тему в глубине души.

Гериан вытер мокрые щеки и губы. Слезы напоминали вкус морской воды.

– Давай, мальчик мой. Нужно закончить до сна, – старик разложил бумаги и кисти. – Я буду передавать тебе законченные письмена, а ты сразу обрабатывай их. Эти бумаги особенно дороги мне. Хм. Не испорть.

– Да, Тату, – послушно ответил Гериан, растапливая смолу. Пламя отражалось в вязкой жидкости, рисуя причудливые узоры. В них Гериану привиделось лицо Дроша, искаженное страхом. – Почему ромулы не хотят жить с нами?

– Хм, зачем ты спрашиваешь?

– Ты описывал их милосердными. Разве не лучше бы нам жилось под их защитой? – Гериан не стал уточнять, от кого именно.

– Хм, я говорил об их величии, но не о милосердии. Думаю, мы им просто неинтересны.

Гериан растянул пергамент и провел кистью снизу вверх. Сладкий, горячий запах ударил в ноздри, унося его далеко… Туда, где берег омывал горячий ветер, а волны ласкали песок. Он вспомнил пряную траву и солоноватый мох, вспомнил крики друзей и теплые руки отца… Вспомнил, как тепло было под лучами Элуриан, что согревала их, как младенцев.

Вспомнил – и забыл. Ведь прошлое не вернется. Никогда.

Звон колокола напомнил, что пора отходить ко сну. Гериан хотел еще немного послушать голос отца.

– Прочти, Тату. Прочти вот этот, – попросил он, укладываясь на одеяло.

Бумага зашуршала в старческих руках, и Тату запел тихим, размеренным голосом, переводя текст на ходу.

Летопись Древних Отцов

Приписано рукой Тату:

Из наблюдений Отца Туллий-ана. Записано на древнесидерийском языке.

«Минуло 225627 оборотов вокруг Элуриан с тех пор, как Шар остановился, потеряв свою душу.

После Страшного События одна его сторона навеки обращена к Элуриан и выжжена ее красными лучами. Там простираются сухие степи, без живности и лесов. Другая сторона обращена во мрак: вечная ночь без проблеска света, и лед повсюду, куда достает взор.

И только на границе света и тьмы, в месте, где Элуриан видна лишь наполовину, сохранилась жизнь. Но и она делает свои последние вздохи.

Однажды Элуриан погаснет, но прежде поглотит Шар, вкусив его как сладкое блюдо – вместе со всем, что на нем останется.

Но к тому времени не останется уже ничего».

15

– И когда это случится? – спросил Гериан, засыпая.

– Нескоро, сынок, – Тату бережно свернул летопись.

– Через много снов?

– Через очень-очень много снов.

Год Чудес

16

До конца года осталось несколько снов. Когда Шар завершает оборот вокруг Элуриан, каждый ной становится старше на год, и в честь этого устраивают большой пир. В этот раз Элуриан-таки была к ним благосклонна.

Гериан с друзьями направились к берегу. Он шел впереди по мягкой почве, смешанной с песком. За ним следовал Варзрах, поглядывая в спину друга и раздумывая о чем-то. За Варзрахом плелся Лардус, напевая себе под нос: «Ума-Ума, много шума – не родится в шуме дума», – раскачиваясь в такт пению.

А позади, отставая, вприпрыжку бежал Дрош. Воздух был душный, ткани путников насквозь промокли от пота. Тяжело дыша, они ступили на влажный песок. Первым закричал Варзрах:

– Эй, гляньте!

Побережье было усыпано морским мусором: водорослями, ракушками, сверкающими камешками, тонкими костями – всем, что изверг океан со дна своих темных глубин.

– Ого! Какая красота! – Дрош копошился в камнях и подставлял их под лучи звезды.

Лардус шагнул в воду, но тут же выпрыгнул.

– Как горячо! Богиня злится! – он стал растирать красные пятки песком.

Варзрах присел у воды.

– Гериан.

Гериан сел рядом. Варзрах указал на море. Волн почти не было. Гериан заметил над водой легкую дымку.

– Вода кипит, – прошептал Гериан и ужаснулся своим словам.

– Да, испаряется… Пойдем дальше. Я что-то вижу.

Они прошли тридцать шагов и учуяли резкий запах. Варзрах, обладающий самым зорким глазом, побежал вперед, а затем подозвал Гериана. Среди мусора валялись дохлые рыбины. Из тел торчали волокна белого мяса, чешуя отслоилась, пустые глазницы глядели в безмолвную вечность. Варзрах засунул палец рыбе в рот. Гериан отпрянул – увиденное вызывало отвращение.

– Так пахнет смерть, – сказал Варзрах.

– Тухлой соленой рыбой?

– Да. Запомни этот запах.

– В одном ты прав: воняет жутко.

Мальчики стали собирать рыбу. Вдали мелькали лица нойев, которые тоже вышли за Стену и нашли свое.

Тату радовался больше всех:

– Это дар Элуриан! – кричал он. – Богиня ликует!

Взрослые разбрелись по побережью, помогая собирать дары. Нойи ссорились и толкались, хватаясь за одну рыбу, но та разваливалась и таяла под палящими лучами. Тогда они решили не гневить Элуриан: брать ровно столько, сколько могли унести. Все должно приносить пользу.

Нойи бросили рыбу на раскаленные камни и посыпали приправой. Животы их урчали от запаха жареного, и только Гериан морщил нос. Он все еще видел пустые глазницы и чувствовал смерть. Собрались все: Тату и Гериан, Нардуша, Рай и Милмочка, Варзрах и Грунья-дура, Лардус с бабушкой Орсой, бродяга Ачи с тетушкой Миру, Дрош и его матушка Алта. Был даже Пелеменник, случайно забредший к ним. На радостях никто не стал его прогонять. Не пришел лишь отец Дроша – Лурий.

Все они весело смеялись, прячась в тени Великой Стены, пока рыба плавилась под лучами Элуриан. Одеяния их были легки, лица открыты. Тату переворачивал рыбу, а прожаренную перекладывал на стол. Рай хотел посыпать солью, но Милмочка его остановила:

– Куда ты, куда? Видишь, приправы и так, ну? Соленая уже, ну? Отойди в сторону! – она хлопнула отца по рукам, и он послушно отступил.

Варзрах и Лардус пинали друг другу камешек, который то и дело застревал в почве. Грунья и Нардуша вновь о чем-то оживленно спорили, а тетушка Миру стояла рядом и ковырялась в зубах. Бродяга Ачи помог бабушке Орсе усесться за стол, а после принялся отрезать рыбе голову и хвост.

Вершитель строк ходил от одной компании к другой и причитал:

– Это не дар Элуриан, а проклятье! Проклятье, выпрыгнувшее из океана!

Дрош стоял между матушкой и Герианом.

– Думаю, так оно и было, – сказал Дрош. – Рыба выпрыгнула из океана.

Гериан не сразу понял, что друг обращается к нему.

– А? Нет… Рыбы не прыгают. Только птицы.

– Проклятье! О, Элуриан, пощади наши бедные души! Я говорил, я предупреждал… – нудный голос поэта терялся среди общего веселья.

– Океан вскипел, и рыба, пытаясь спастись, выпрыгнула из воды. Я читал, что они так делают. Рыба будто понимает, что на суше умрет, но все равно выпрыгивает. Единственные существа, способные умертвить себя… – Дрош несколько раз покашлял, и Алта крепче прижала его к себе. – Писание пророка Сантусатори, часть шестая, страница сорок три: «Послесон, когда вскипели воды океана и извергли тысячи рыб». Там сказано, как они метались в воде и всплывали на поверхность. Потом часть вынесло на берег. Но тогда рыбы было во много раз больше, потому что в самом океане ее было больше. А некоторые такие огромные…

– Опять сказки про большую рыбу, – рассмеялся Гериан.

– …Проклятье! Проклятье, что будет преследовать нас до скончания времен! А если бы вы слушали меня, если бы внимали моим словам!.. – поэт подошел совсем близко, поймав взгляд Алты. Он активно размахивал руками.

– Элуриан извергнет свой гнев!

И гнев этот ляжет на всех!

Нойи увидят в этом ответ,

Но найдут лишь смерть…

А-а-а!

Бродяга Ачи засунул рыбью голову Вершителю строк прямо в рот. Тот с оскорбленным видом скрестил руки на груди, нахмурил брови, но рыбу не выплюнул. Наоборот, принялся жадно грызть.

– Какая гадость, – сказал Дрош.

– Тише сынок, тише. Все будет хорошо… – Алта гладила его по спине, успокаивая скорее саму себя.

– Что с тобой, Алта? – спросил Ачи, заметив ее тревожный взгляд.

– Она просто волнуется. Оставь ее, – Дрош обнял мать. – Папа ушел.

– Что, уже? – Гериан вскинул бровь.

– Ну, двести двадцать снов прошло. Пора.

– И куда? – уточнил бродяга Ачи.

– К Сумеречной Вершине, разумеется, – ответил Дрош.

Ачи стукнул себя по коленям.

– Он же обещал взять меня с собой! О, как бы я хотел пойти с ним… Увидеть Темную сторону… темное небо, полное звезд… что может быть прекраснее?

– Дорога туда опасна, – полуживым голосом сказала Алта.

– Но полна приключений! – вскрикнул Дрош, а потом, уже печальнее, добавил: – Папа меня тоже не взял…

– Тш-ш-ш, – сказала Алта. Руки вцепились в плечи сына так крепко, что он вздрогнул.

– Даже не думай! Слышишь? Никогда, никогда тебя не пущу!

– Хватит, мама! – Дрош вырвался, поджал губы и отошел ближе к Гериану. – А тебе разве не интересно, Гериан? Что там, на Темной стороне?

Гериан задумался. Отец Дроша ушел в долгий путь. Два сна он будет взбираться на гору, идти по краю отвесных скал, дыша редким воздухом, пока не доберется до Сумеречной Вершины. А там, за ней…

– Да. Может быть, однажды я посмотрю, что там, – тихо сказал Гериан.

Он посмотрел в сторону гор, покрытых пурпурными облаками. Как же они далеки! Мир невероятно большой.

– Хотя мне больше интересно, что на Светлой стороне.

Пелеменник громко чавкнул рыбой.

– О, там огонь и голые раскаленные камни. Скука, – Дрош отмахнулся, словно друг сказал глупость. – А вот лед… и полная тьма! Черное небо! Звезды! Звезды, Гериан…

Гериан вообразил белые точки на черном небе – именно так их описывал отец Дроша. Говорил, что они светятся, но не так ярко, как Элуриан.

– Как думаешь, сколько их там?

– Невозможно сосчитать.

Дрош глядел в ту же сторону. Где-то там, у подножия гор, бродит его отец… Как же он гордился им!

– Папина миссия очень важна.

– Да, – согласился Гериан.

А что еще он мог сказать? Кто-то ведь должен проверять положение звезд на небе. Но… миссия Тату гораздо важнее – ведь только его подпускали к себе загадочные ромулы.

– О чем ты опять думаешь? – спросил Дрош, вставая перед ним.

Какой же он маленький…

– О твоем отце.

– Скорее бы он вернулся…

– Все к столу! – весело вскрикнул Тату. – Вкусим дары Элуриан!

И на какое-то время все забыли о своих печалях. Лица Дроша и Алты сияли. Грунья и Нардуша болтали с набитыми ртами. Тату возносил хвалу Элуриан. Варзрах смеялся и кидался в Лардуса рыбными костями. А Вершитель строк наконец смолк – рот его был занят. Только Гериан время от времени посматривал в сторону гор.

Вот бы и мне отправиться в приключение, думал он. Преодолевать трудности, спать под открытым небом, пить из горных лужиц… идти, идти, идти.

Легкий ветер коснулся его щеки, продул одеяние и принес сладкое облегчение разгоряченной коже.

Вот бы этот миг длился вечно.

Вот бы и меня все считали героем.

17

Дрош волновался за отца, но виду не подавал. Алта почти не разговаривала. Ее лицо выражало стыд и ожидание расплаты – за грехи, о которых все знали и предпочитали молчать. Варзрах торговал ядовитыми травами – при правильной обработке они становились приправами, – и самодельными деревянными трубками, из которых можно было извлечь музыку. Гериан собирал воду, выгуливал и доил тартарогов и все печальнее поглядывал на Тату, который после пира слег и даже не прикасался к письменам. Он пил, но ел мало. Несколько раз заходил Варзрах, старику это не нравилось:

– Перестань водиться с этим отступником. Хм… Как будто не знаешь, за что их сюда сослали.

– Ты уж определись, Татушка, – усмехнулся Гериан, – То тебе не по нраву грубиянка Грунья, то Варзрах грязнуля, то грехи их велики… а все же сидишь с ними за одним столом и поешь песни.

– Дрош вот хороший мальчик, – уже мягче сказал Тату. – Бедная Алта… такая несчастная судьба…

– Мы все равны перед Элуриан. Вот что я думаю, – сказал Гериан.

Вместо ответа старик заснул.

Лурий вернулся через четыре сна.

Когда девочки собирали урожай, они вдруг увидели грязного оборванца, чье некогда красное одеяние стало коричневым. Густые заросли волос – у нойев они росли быстро, – рваные ткани, ступни в запекшейся крови. Девочки убежали с дикими воплями, а Милмочка осталась неподвижна. Она окинула его взглядом с ног до головы и, скрестив руки, презрительно покачала головой.

– И мне теперь с этим возиться, да? Столько дырок зашивать… Ну что ты молчишь, ну? Не мог аккуратнее прыгать по скалам?

Лурий ступил на мягкую почву.

– Жарко тут у вас, – сказал он, ухмыляясь. Капли пота стекали за шиворот, собирая с лица всю грязь.

– Воды хочешь, ну? Гериан принесет. Давай, заходи в тень, заходи. Давай. Ходишь с неприкрытой головой…

– В прошлый послесон я напился чистейшей воды из горного озерца, – говорил Лурий, шагая рядом с Милмочкой, которая все причитала о его грязном виде. – Ах, сколько я видел воды – сверкающей, прозрачной! Я окунулся в нее целиком и ощутил прохладу: будто тысячи крошечных иголок покалывали тело. Я плыл, пока не достиг дна и не нашел там… – он развернул девочку к себе и присел, – вот это.

Милмочка хотела вырваться, как подобает нойке серьезной, занятой важными делами; глупости этого доходяги ее не интересовали – тем более, то, что он принес из своих странствий. Ведь нет места лучше, чем у Стены, а за ее пределами мир не имел для нее никакого значения. Но взгляд ее все же зацепился за нечто блестящее: яркое, как камешки с берега. Она потянулась к странному сверкающему предмету. Лурий улыбнулся, радуясь ее вниманию. Он сжал находку в кулаке и бережно положил в ладонь девочки.

– Мой подарок тебе. За труд, с которым ты приведешь в порядок мои ткани.

Милмочка повертела в пальцах маленький гладкий камешек – ярко-оранжевый, как небо над Элуриан. Интересно, какими оттенками он будет переливаться под ее лучами?

– Что это?

– Засохшая смола древних хвойных деревьев. Древнее самих Отцов.

– О-о, я это не отдам.

– Конечно, милая. Это тебе.

Милмочка спрятала подарок в карман, схватила Лурия за руку и потащила домой.

– Я вовсе не милая. Идем, ну! Вперед.

Первой его встретила Алта. А как радовался Дрош, словами не описать. Он прыгал вокруг отца, пока не закашлялся и не отвлек этим мать от супружеских объятий. Лурий сидел около костра и, позабыв о зное, говорил без остановки. Пот струился по лицу, впитывался в свежее одеяние, подаренное Милмочкой. Речи его не смолкали до самого сна. Все он видел, все он делал и всюду бывал. Воздух там чище, вода прозрачней, листва зеленее, а земля мягче. И каждый год он рассказывал об этом будто в первый раз.

– С каждым шагом становилось все темнее и темнее. И я шел в эту темень, глядя, как небо меняет цвет на совсем черный.

Он много говорил о чудесах, которые видел. Лицо его было красным от ожогов, а руки исполосованы царапинами.

– А какие там листья! – воскликнул Лурий. – Вкусные, сладкие… Ни один пальмовый куст, ни одна редкая травушка нашего леса с ними не сравнится! Да и разве ж это лес? Вон там – лес!

Ему вторили детские голоса:

– Нарисуй! Покажи! Расскажи! Какой высоты? Ух!..

– А сколько я видел зверей… таких у нас не водится! Пушистые, серые, черные – чернее тьмы! Завидят меня – и бегом. Не привыкли к нойям, не знают такого существа.

Потом Лурий заговорил о том, что нойям следует переселиться ближе к горам. Жить там легче. А от лучей Элуриан можно укрыться в пещерах и расщелинах скал. Дрош слушал отца с благоговением: его глаза сияли, слезы замерли и не решались скатиться.

Вмешалась Нардуша:

– И что нам твои горы? Почва там мертва, а тут благородная. Разве вырастишь там тороши? А взойдут ли капышки?⁴ Чем тогда питаться? Тартароги привыкли к сухой траве и свету Элуриан. Нам и у Стены хорошо.

– Да-да, что нам твои скалы да холода – нам и тут хорошо, – рявкнула тетушка Миру, жуя кору.

– Ай, я бы ушла, раз тут нам не рады. Да и рассказываешь ты так, что жутко интересно своими глазами увидеть.

– Что ты понимаешь, Грунья-дурочка? Детей тоже туда потащишь? Через два сна пути? – Нардуша нависла над соседкой.

– Да и Древние Отцы велели не уходить далеко от Элуриан, – булькая слюной, вставила Миру.

– Нам и тут хорошо! – хором сказали мужчины.

– Ай, вон охотники постоянно в глубины уходят за мясом для собак пророков. Значит, и правда там зверьки водятся, – не унималась Грунья. В свете огня ее сухие пряди казались желтыми.

– Что тебе мясо, Грунья-дурочка? Псов у тебя нет. Живи и радуйся тому, что имеешь. И не ищи приключений.

Даже звон колокола не заставил спор утихнуть.

Лурий погладил сына по голове и широко зевнул. Все должны были слушать его, разинув рты, а вместо этого и слова не дают вставить. Не желая больше ждать, он продолжил рассказ:

– А на Сумеречной Вершине я видел Темную сторону, – голоса притихли. – Стоял на краю скалы и смотрел вниз, на раскинувшуюся передо мной пустошь. Глыбы льда застыли в бесконечной тьме. А высоко над ними, – он указал пальцем вверх, и все подняли головы, – сверкали звезды в черной мгле. Ночь… как она прекрасна.

– О-ох, – подхватили дети. – Как там здорово!

– Да, но дикие, дикие ветры. Долго не пробудешь на этой вершине. Я укрывался в пещере, оставил там дров на будущее – все как полагается. Но если бы не горы и скалы, эти ветры сдули бы нас в море. Вот так. А еще с неба падают кусочки льда, бьют по коже – ух! – Лурий вздрогнул, и сидевшие рядом содрогнулись вместе с ним.

– Но звезды-то сверил, папа? Сверил? – Дрош смотрел только на отца.

– Да, мой мальчик. Звезды на своих местах. Год… прошел.

Нойи ликовали. Год прошел – значит, будет праздник. Все станут старше, как завещали Древние Отцы:

«Когда звезды встанут на свои места, знай: год минул. Прибавь год каждому жителю, чтобы помнили свой возраст и радовались вместе с Элуриан».

Отец Дроша еще долго рассказывал о своих приключениях. О маленьком зверьке, что вцепился ему в пятку, выскочив прямо из земли. О большой птице, прыгавшей над его головой и нападавшей, когда он засыпал, надеясь полакомиться его плотью. О том, как сорвавшись со скалы, он карабкался обратно, содрав кожу с ладоней. О том, как приятен холод – и коварен, и как пришлось укутаться в тартароговое одеяло, чтобы согреться.

Вскоре нойи стали расходиться. Лурий еще долго не умолкал. Дома, лежа на мягком одеяле, он гладил сына и прижимал к себе Алту, которая вцепилась в него мертвой хваткой. А Дрош, засыпая, все просил:

– Еще немного, папа… расскажи еще… И пообещай, что в следующий раз возьмешь меня с собой.

Но Лурий не дал такого обещания.

18

После молитвы нойи хлынули на площадь, суетились и толкаясь. Гериан не смог затеряться в толпе, рост выдавал в нем того самого мальчика. Завидев его, нойи отворачивались, бросали косые взгляды, сплевывали ему под ноги. Тату шел рядом, опираясь на сына.

– Гадкий найденыш, – шептали сбоку. – Грешник. Отступник. Подкидыш.

Когда им нужно купить мое молоко, они ведут себя по-другому, – подумал Гериан. Некоторые даже улыбаются.

Разве он виноват, что не видел матери? Виноват, что океан изверг его, как дохлую рыбу? Никто не считал его сыном Элуриан. Никто, кроме Тату. Гериан и сам больше не верил в это.

На возвышении посреди площади Гомор восседал на каменном троне. Самодовольное спокойствие застыло на его лице, а плотные ткани одеяний сияли показным богатством. Содомир стоял впереди, готовясь произнести речь. Его сопровождали два лысых пса с длинными, тощими телами и острыми ушами. Их приглушенный рык полз по площади, обещая расправу каждому, кто осмелится потревожить хозяина.

Пес с крупными коричневыми пятнами поймал взгляд Гериана и приподнялся на задние лапы, оскалив гнилые зубы. Гериан стоял далеко, но зверь учуял исходившую от него враждебность.

Даже псы – и те ненавидят меня, – с горечью отметил он. – Только Рафа всегда ласкова. Если она умрет, не позволю отдать ее на съедение этим тварям. Пусть тело ее гниет под палящими лучами звезды, которую она так любит.

Толпа гудела. Нойи подводили детей ближе к пророкам, а в дальних рядах сажали их себе на плечи. Гомор постучал белой тростью по земле, требуя тишины. Содомир сделал шаг вперед, улыбка расползлась по его пухлым щекам.

– Анну Мирабиан!

– Анну Мирабиан! – вторила толпа.

Так на древнесидерийском – языке Древних Отцов – назывался Год Чудес.

Голос пророка звучал возвышенно, подбородок он держал гордо запрокинутым.

– Еще один оборот совершил Шар вокруг Элуриан. Еще один год остался позади. Звезды встали на свои места – и я воздаю им благодарность.

– Мы воздаем им благодарность!

– Каждые двести двадцать снов мы отправляем путника отслеживать положение звезд. И каждые три тысячи лет мы сокращаем этот срок на один сон, как завещано Древними Отцами.

– Как завещано Древними Отцами!

– Отцы велели чтить их волю. Так вспомним же, что сказано в писаниях о богине нашей.

Содомир медленно расхаживал из стороны в сторону. Каждый шаг давался ему с трудом, но он продолжал:

– Отцы начали новый отсчет времени в Момент Страшного События. Прежний мир, каким они его знали, погиб. Новый же изменился так, что старые порядки утратили смысл. Наступила Эра Последнего Света.

В Момент Страшного События душа покинула Шар, на котором мы плывем в черной пучине, как в океане. И когда он перестал вращаться, закончились на Шаре дни и ночи. Отцы узрели последний закат и последний рассвет. Лучи Элуриан были не столь красны и горячи, как ныне, и сама она плыла вдали от Шара, в черном небытии.

И мы бы погибли, не будь богиня благосклонна – не пригрей она нас своими добрыми огнями.

С Момента Страшного События мир разделился на две части: ту, что вечно освещается лучами Элуриан, и ту, что погрузилась во мрак. Светлая сторона навеки обращена к Элуриан, Темная же – навеки отвергнута ею. День и ночь заблудились и перестали сменять друг друга. На Темной стороне воцарились нескончаемые холода, а на Светлой – вечный огонь.

Вот что пишут об этом Древние Отцы…

Пророк Содомир взял свиток, облизнул сухие губы и, тяжело вздохнув, смял хрустящую страницу:

«Многие задавались вопросом: что же там, за океаном? Но все, кто отправлялся в дальнее плавание, исчезали вместе с этим вопросом. Ибо на Светлой стороне нет океана, нет воды – есть лишь огонь. Прежде солнце стояло высоко в небе, а ныне осталось красное огниво, выжигающее все вокруг. Пожары сожгли все, что могло сгореть.

На той стороне нечем дышать. Там обнаженные скалы и сухая дымка пепла. С небес падает едкая вода, что крошит камни. Живые существа бежали в пещеры, дабы уцелеть в недрах Шара. И если кто обитает там до сих пор – жить им там вечно, ибо не смогут они подняться.

На Темной стороне, за длинными скалами, что укрывают нас от ее холодных ветров, – полная тьма. Ни единый луч света не проникнет туда, а если б проник он, то озарил бы нескончаемые льды и бури из льда. Умерло все, что там было, и даже сама смерть.

Но на той стороне можно видеть звезды».

Пророк передал летопись слуге.

– И звезды поведали нам, что настал Год Чудес. Анну Мирабиан!

– Анну Мирабиан!

Нойи стали кланяться. Псы залаяли. Гериан замешкался, затем тоже опустился. Тату стоял, чуть склонив голову: после болезни его спина не гнулась, и даже память Древних Отцов не могла заставить его преклонить колени.

Гомор поманил его пальцем.

Неужели его вновь будут пороть плетьми? Пророки бывают так жестоки…

– Довольно! – возгласил Содомир. – Занимайтесь делами мирскими, а после приходите на Великий пир, где каждый из вас сядет с нами за один стол!

Взгляд Гомора снова упал на старика. Тату поник и тихо сказал:

– Подожди меня у Стены. Пророки хотят меня видеть.

– Но зачем?

Гериан мечтал поскорее уйти от назойливых, недобрых взглядов.

– Вот и выясним, мальчик мой, – Тату обернулся и попытался улыбнуться. На лице его отразилась печаль.

19

Сгорбившись, покачиваясь, Тату направился к возвышению. Гомор оперся на трость. Когда Тату шагнул на ступень, псы привстали и зарычали. Содомир зашипел, и псы притихли, но глаза их по-прежнему следили за стариком. Слюна стекала с клыков и капала на землю. Они жаждали вонзить зубы в дряхлую плоть.

– Подойди, Эркхам… ну же, не бойся, – сказал Гомор и поманил его толстым пальцем.

Биение сердца заглушало окружающий шум. Пророки восседали, словно белые статуи среди огней; пламя отражалось на их потных лбах. Хищные глаза глядели надменно и устало из-под тяжелых век. С каждым шагом ноги Тату вязли в невидимом песке. Он чуял запах гнилого мяса, исходивший из пастей чудищ.

Элуриан, не дай мне сгинуть, молил он.

Гомор провел рукой по влажной шее и наклонился вперед. Тату попробовал поклониться, но хруст в спине отозвался острой болью.

– Не нужно, Эркхам, склоняться передо мной, – прогремел голос пророка. – Твой долг – склоняться в молитве нашей богине.

Тату думал об ударах плети: вспоминал оглушающий свист, треск кожи, крики боли… Спина еще не зажила.

– Ты знаешь, почему я позвал тебя? – продолжил Гомор. – Нам давно пора побеседовать, но ты редко бываешь у нас, Эркхам. А когда-то мы были близки.

Речь его текла сладко, как ядовитый мед.

– Нас объединяла жажда знаний, Ваше Превосходительство, – выдавил Тату.

Пророк схватил его за подбородок.

– Как давно ты не путешествовал?

– Должно быть, минул год… или больше. Ноги мои ослабли.

– Как и спина, – с укором произнес пророк и приблизил лицо старика к своему. Из его рта тянуло кислым вином.

В чем моя вина? – подумал Тату. В старости?

– Раньше ты старался меня порадовать, Эркхам. Пусть нечасто, но приносил дары ромулов. А с тех пор, как у тебя появился этот мальчишка, ты и вовсе позабыл о нас – служителей Элуриан. Разве ты не знаешь, что мы исполняем ее волю?

Пророк разжал пальцы, и Тату осел на колени.

Гериан следил за происходящим. Он был готов броситься на площадь, но сдерживался ради отца.

– Как посмел ты и твой отпрыск унизить честь пророка Содомира? Как вы посмели ослушаться его просьбы, оскорбить его?

Содомир довольно улыбался. Кривые зубы подчеркивали безобразие его лица.

– Ваше Превосходительство… – прошептал Тату.

– Молчать! – Гомор ударил тростью о землю. Псы залаяли. – А еще твой последний дар – светило – перестал работать. Оно хорошо заменяло огонь, давало тепло и свет, но давно иссякло. Я все ждал, когда ты вспомнишь обо мне… или о моих милых пташках.

Пророк указал на псов. Они зарычали, обнажив зубы.

– Помнишь то лакомство, что заменяло им мясо? Жаль, быстро закончилось. Пташки были бодры, полны сил… И светило совсем погасло…

– Магия не вечна, Ваше Превосходительство, – прохрипел Тату.

– Поэтому нужно чаще являться к ромулам, мой дорогой Эркхам. Напоминать им, что следует радовать тех, кто ближе всех к Элуриан.

– В последние годы они не так щедры… и не рады меня видеть, – старик попытался подняться, упираясь руками в колени, но ноги не слушались то ли от страха, то ли от отчаяния. – Я посещал их затем, хм… чтобы составить писания для потомков.

Гомор нахмурился, покачал пальцем с тяжелым кольцом. Один из псов встал на задние лапы.

– Это никому не интересно, мой друг. Потомки сами разберутся с ромулами, а нам полагается думать о себе.

Голос пророка стал ниже, грубее.

– Я позволил тебе оставить мальчика, как домашнюю зверюшку. Думал, он не проживет долго. Я и сам люблю зверюшек, – он погладил пса за ухом. Тот рычал, несмотря на ласку.

– Хотя твоя зверюшка очень непослушная, – вмешался Содомир.

Тату вспомнил, как удары плети сотрясали его тело, когда он, вопреки приказу сжечь найденыша, осмелился сохранить ему жизнь. После мольбы и унижений ему позволили воспитывать мальчика. Ради сына он бы выдержал и тридцать ударов.

– Мой первый пес был таким. Я тогда был мальчишкой. Помнишь, Содомир? – сказал Гомор и рассмеялся.

– Помню ли я эту мерзкую тварь? Коварная сука, – Содомир скривился и тоже рассмеялся.

– Верно. Ее звали Элра. Хотя дохлые имен не заслуживают… – Гомор принял прежний суровый вид. – Так к чему это, друг мой? Пес не слушался. Сколько его ни корми, он огрызался и требовал еще. Я устал с ним возиться – взял палку и забил тварь до смерти. Прямо на глазах у щенят. С тех пор я так поступал со всеми своими псами, и их щенки вырастали тихими и послушными.

– С нойями это тоже работает, – вставил Содомир.

– От тебя должна быть польза. Вот что я пытаюсь донести. Понимаешь?

– Да, Ваше Превосходительство, – голос старика дрогнул.

– Отправляйся в путь немедленно. И с пустыми руками не возвращайся.

Пророк замахнулся. Земля под ногами Тату задрожала. Он прикрыл голову. Рука Гомора упала на морду пса. Тот заскулил, поджал хвост и отскочил в сторону.

– И найди себе замену. После твоей смерти кто-то должен стать Тату. Не говори мне, будто они никого не желают принимать в своей Обители. Или новый Тату, или мы придем вместе с моими пташками. Так им и передай.

Старик отчаялся. Разве можно объяснить слепцу, не открывавшему глаз, что за его веками скрыт иной мир?

– Вы кое-что забываете, – осмелился возразить старик. – Ромулы общаются на древнесидерийском.

– В городе хватит нойев, изучающих писания Древних Отцов. Как и мы, избранные самой Элуриан, они достойны перенять титул Тату… Поэтому иди с миром, Эркхам. Не забывай, кто ты есть, и принеси дары, которых я достоин.

Пророк встал. Слуга ухватился за край его одеяния. Каждое движение Гомора сопровождалось сипением и глухим кряхтением. Псы поплелись за пророками, бросив на прощание злобный рык.

Гериан помог отцу подняться, мягко провел рукой по плечу, и Тату едва не заплакал: так тронула его эта неожиданная нежность после жестоких слов пророка.

Гериан заметил, что Содомир наблюдает за ним. Он смотрел хищно, словно жаждал растерзать жертву на мелкие куски. Он облизнул губы и поманил мальчика. Гериан увел отца прочь.

Они шли молча. Гериан хотел знать, что тревожит Тату, но не решался спросить. Всему свое время. Дома старик опустился на мягкие подушки и, наконец, заговорил:

– Оставь меня. Мне надобно подумать. Хм. А ты много не работай: сходи за водой, да посмотри, как оттачивают Стену. Год Чудес – хороший праздник, все заняты полезным делом.

Тату закрыл глаза и погрузился в думы. Дыхание стало ровным. Несколько седых волосков упали с головы и легли на плечи.

– Спокойного сна, Татушка, – прошептал Гериан и вышел из дома.

Он брел по тропе, неся два ведра с чистой водой. С каждым шагом спина ныла все сильнее, пот струился по вискам. Гериан остановился, чтобы перевести дыхание, и посмотрел на Стену. Она сверкала в розовом свете и была столько же величественна, как в древних писаниях.

Как же Отцы смогли воздвигнуть ее? Сотня локтей! Наверное, они были великанами.

Нойи поднимались на Стену по многочисленным выступам. Некоторые забрались так высоко, что казались крошечными точками в небе.

Как же легко сорваться и познать силу полета… – замечтался Гериан.

Нойи были легкими, а притяжение Шара со времен Отцов ослабло. Некоторые падали со Стены и выживали. Но, разумеется, не с самой вершины.

Они ловко карабкались, находя опору в едва заметных трещинах и выступах, будто были рождены для этих высот. Среди них были Рай и бродяга Ачи. Гериан затаил дыхание, наблюдая, как Ачи без страха висел на кривом выступе, удерживаясь одной рукой, а другой полируя мрамор до ослепительного блеска.

Сквозь легкий ветер доносился скрежет инструментов: нойи оттачивали камень, доводя его до совершенной гладкости. Каждый старался захватить больше поверхности, чтобы Стена отражала свет угасающей звезды, словно зеркало. Лучи, касаясь отполированных участков, разливались радужным сиянием.

Гериан задержался, любуясь этим зрелищем. В Год Чудес нойи исполняли свою священную обязанность – превращали Стену в сверкающий щит. В это мгновение они были едины.

Вздохнув, Гериан снова взялся ведра и отправился за Стену. Скоро должен был начаться большой пир.

20

Дрош отпаивал Тату свежей водой. Старик сидел, привалившись к стене, без сознания – тело его застыло в неестественной позе. Дрош забрел в дом, чтобы пригласить Гериана покататься на тартарогах, а нашел его ослабевшего отца. Губы Тату дрожали, жадно втягивая воду. Измученный переживаниями, он забыл, что нужно пить.

Гериан застал их, когда Тату немного пришел в себя и вновь занялся письменами. Он хотел вырвать гнусный язык пророка – за слова, что так взволновали старика. Хотел потребовать у Тату объяснений… Но, встретив ласковый взгляд Дроша, сдержался. Ни к чему терять самообладание при друге. К тому же Тату и так расстроен.

– Я в порядке, мальчики, идите погуляйте, – сказал старик, вытирая лицо и хватаясь дрожащей рукой за перо.

– Я побуду с тобой, – сказал Гериан, но отец отмахнулся.

– Ни к чему. Хм, глупый старик забыл, что нужно утолять жажду. Вот беда-то! – Тату рассмеялся, но в голосе звучала усталость. – Идите, мальчики.

– Тату…

– Вы стали старше на год. Теперь уже совсем взрослые… Через год можно присматривать тебе невесту, сынок. Есть уже та, от которой трепещет твое сердечко?

Дрош запрокинул голову и разразился смехом, Гериан смущенно отвел взгляд.

– А что такого? Милмочка будет славной хозяйкой, – не унимался старик, поддразнивая Гериана.

– Тату… она же мне по пояс. Да и мала еще…

Дрош разрывался от смеха. Несколько нойев заглянули в окно, чтобы выяснить, что так развеселило мальчика. Гериан бросил на друга сердитый взгляд.

– А вот Дрошу она подойдет, – буркнул он. – Мигом займется его воспитанием.

Смех оборвался.

– Хм, и то верно. Спуску ему не даст. С ее-то характером, – поддержал старик, – Ты, мальчик, подумай. Девица-то видная.

– А…я… – Дрош беспомощно метался в поисках слов. Теперь уже смеялся Гериан.

– Я это… буду ждать у пастбища, – сказал Дрош и убежал.

– Много и других девиц, – улыбнулся Тату.

Гериан пожал плечами.

– Перестань, Тату. Кому я нужен?

– Высокий, сильный ной многим нужен. Хм, так что ты приглядись к кому-нибудь.

Гериан мысленно перебрал всех девиц, которых знал, и понял, что остальные были еще хуже Милмочки. Она хотя бы не глупа и хозяйственна. А те, что жили дальше от края, ни за что бы его не выбрали.

– Ага, – сказал он.

Да и зачем все это? Тату вот прожил один и принес много пользы. Разве обязательно жениться и обзаводиться потомством? Ему и так хлопот хватает.

– А почему ты сам не женился, Татушка? Неужели не хотелось?

Отец опустил голову и втянул плечи.

– Иди, мальчик. Празднуй со всеми.

Он снова занялся письменами – единственным, что приносило покой его душе.

Гериан отправился к Дрошу. По пути его встретил Лурий и обнял за плечи. Он был полон жизненных сил и все говорил, как хорошо там, в горах, и как здорово было бы Гериану отправиться вместе с ним – увидеть все своими глазами.

Ведь трава там зеленее, деревья выше, вода чище…

Гериан пообещал, что однажды так и сделает, и пошел прочь. Лурий кричал ему вслед о траве и воздухе.

Проходя мимо мастерской Милмочки, Гериан смущенно оглянулся. Она сидела за домом, замачивала ткани и разглядывала блестящий камешек. Гериан представил рядом испуганного Дроша и усмехнулся.

Недолго продлится этот брак.

Дрош вывел тартарогов на прогулку и стоял, поглаживая Рафу. Та довольно булькала в ответ. Тог валялся на солнце, а Шиш чесалась о бревно. Завидев Гериана, Дрош поспешил к нему.

– Я принес седла! Давай покатаемся! Ну давай… в честь пира.

Гериан не любил нагружать тартарогов. Эти ленивые животные потом могли долго не давать молока, поэтому катались они редко, и то пока были совсем маленькими.

– Не смотри так, Гериан. Я сяду на Рафу, а ты хватай Тога – он покрупнее будет.

Дрош протянул другу седло, а на Рафу надел свое. Он подал руку, ожидая помощи, чтобы взобраться на спину тартарожки. Гериан не хотел отдавать любимицу Дрошу, но еще меньше он хотел нагружать ее хрупкую спину собой. Он подхватил Дроша за талию и приподнял, демонстрируя свою силу, чтобы тот уселся.

– Ой, как бы не упасть… Разучился кататься, – сказал Дрош, заваливаясь вперед, когда Рафа опускала голову, чтобы пожевать траву.

Гериан почесал ее за ухом и шепнул:

– Будь хорошей девочкой, не обижай его. Ведь скоро этим займется другая девчонка.

Под громкие возмущения Дроша он направился к Тогу. Тог, недовольный, что его отвлекли от важного дела, встал и сердито раздул ноздри. Топая копытом, он резко выдыхал и упирался рогом в плечо Гериана.

Нацепив на Тога поводья, он запрыгнул на несносного тартарога. Тот брыкался и горбатился, стараясь сбросить тяжесть. Гериан звонко шлепнул его по заду. Тог вмиг успокоился и подчинился.

– Ну что, к лесу? – прокричал Дрош, натягивая ткань на голову.

– Вперед! – прогремел голос Гериана.

Тартароги побежали – сперва медленно, потом, под ударами маленьких пяток, быстрее и быстрее. Гериан и Дрош вдыхали сухой, горячий воздух леса, наполненный терпким ароматом пряных трав. Лучи Элуриан пробивались сквозь редкую листву и мерцали оранжевыми бликами. Тени деревьев ложились длинными полосами на потрескавшуюся землю.

Тартароги – прекрасные, но ленивые создания – вскоре устали от бега и перешли на шаг. Порой они останавливались, чтобы пожевать кусты или поскрести копытами в поисках чего-нибудь посочнее. Их шерсть не только согревала: стоило им выйти из тени, как шерсть приподнималась, пушилась, защищая от света Элуриан. Тартароги становились мягкими, как подушка.

Гериан с Дрошем подгоняли упрямцев командами, неохотно прерывая веселый разговор. Гериан похлопывал Тога по бокам, но тот отмахивался хвостом, будто стряхивая насекомое. Дрош тоже пытался подгонять Рафу. Для этого он сильно наклонился вперед и… перестарался.

Они были уже глубоко в лесу и потеряли счет времени, хотя нойи его, в сущности, и не вели. И Рафа вдруг остановилась – именно в тот миг, когда Дрош хотел ущипнуть ее в бок. Дрош потерял равновесие и свалился на землю, подняв в воздух облако пыли.

– Ой! – вскрикнул он.

Дрош ударился головой о камень и свернулся калачиком.

Гериан, испугавшись, спрыгнул с тартарога.

– Дрош! Эй, ты живой?

Дрош открыл глаза и слабым голосом прошептал:

– Бу! Испугался?

Он улыбался, стараясь скрыть боль.

– Ага, я не очень смелый, – ответил Гериан, склоняясь над другом. – Моя главная слабость. Тебе помочь?

– Я сам…

Дрош медленно сел и потер голову. Вставать не спешил.

– Больно ударился?

– Неа, – соврал он. – Нечего меня обхаживать. Можно подумать, ты такой добряк, – добавил Дрош с раздражением.

– Ты чего это?

– Ничего.

Гериан вдохнул поглубже.

– Что бы тебе про меня не наговорили, они врут.

– Замолчи!

Дрош встал, опираясь на плечо друга.

– Ну и упрямая же ты, скотина! – обратился он к Рафе.

Тартарожка, будто извиняясь, склонила голову, выпрашивая ласку. Дрош погладил ее.

– Ну хорошо, как я могу злиться на такую милашку!

Он повеселел, но двигался аккуратно, придерживая голову.

В лесу было тихо – лишь слабый шелест листьев да хруст сухих веток под копытами. Рафа и Тог рылись в кустах, щипая желтые и пурпурные цветы, выросшие в тени деревьев. Дрош молчал, а Гериан думал об отце. Что ждет его после смерти Тату? Как он будет жить?

Рафа решила привлечь к себе внимание, отложив большую влажную лепешку, которая рухнула на землю и разбрызгала капли во все стороны. Рафа булькнула и отряхнула задние лапы, чуть не сбросив Дроша снова. Тог, испугавшись резкого звука, шарахнулся и едва не врезался в дерево. Понадобилось время, чтобы усмирить бешеного тартарога. Рафа продолжала булькать, словно посмеивалась над другом. Дрош рассмеялся – громко, с надрывом, заразительно, как умел только он. Гериан тоже засмеялся, и теперь лес содрогался от их хохота. За смехом они не расслышали стук копыт, мчавшихся к ним.

Варзрах возник из ниоткуда. Верхом на Шише, без седла, он ловко управлял тартарогом одним лишь голосом. Шиш остановилась перед Герианом.

– Развлекаешься?! – рявкнул Варзрах.

Голос его пронзал воздух, как удар плети. Лицо пылало от гнева, плечи дрожали, глаза сверкали огнями Элуриан. Он держался за шерсть тартарога, тяжело дышавшего под ним.

– Варзрах, – начал оправдываться Гериан, – ты… обиделся, что мы не взяли тебя с собой? Но ведь Шиш неуправляемая. Я и не думал, что смогу заставить эту скотину слушаться.

– Ты потерял разум?! – перебил Варзрах, метнув на Гериана осуждающий взгляд. – Оставить тартарожку без присмотра! Она могла сбежать, ее могли украсть и пустить на корм псам!

Гериан устыдился, но не подал виду.

– Мы просто немного покатались. Раньше и ты это любил.

– Тартарог не наездный зверь. Они приносят молоко и помогают тебе выжить. А если Тату узнает, что ты бросил одного из них? – Варзрах впивался взглядом в Гериана, а пальцы сжимали шерсть. Шиш захрипела и дернулась.

– Хватит, – резко сказал Гериан. – Тату не трогай. Он нездоров.

– Я начинаю думать, что и ты тоже, – печально произнес Варзрах, отцепляя руки от тартарога.

И когда он успел стать таким нудным?

– Сам-то ты чего на тартароге прискакал? – не выдержал Дрош. – Раз животинка не наездная, мог бы пешком дойти.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Форма измерения длины у нойев.

Вернуться

2

Марена – травянистое растение, используется как природный краситель.

Вернуться

3

Послесон – то же, что день.

Вернуться

4

Тороши и капышки – местные овощи.

Вернуться