Лиза Гамаус
Чудовище в кашемире

Глава 1. Аренда

Маятник должен настраивать на размышления, медитации, но, честно говоря, напоминает, скорее, тиканье часов в комнате допроса. Собственно, так оно и есть. Я – следователь по делам разбитых идентичностей. В народе – стилист-шоппер.

Мой дубовый, солидный, призванный внушать доверие стол завален уликами: альбомами по искусству, вещественными доказательствами красоты, книгами по семиотике* и истории костюма. После уборки. Что было до уборки, лучше не вспоминать.

Я встаю и останавливаю маятник.

Пробковая доска на стене – мой личный архив кейсов. «До» и «После». Инсталляция под названием «Как я провела эти годы». Другими словами, там целая картина человеческих трансформаций. Десятки улыбающихся лиц. Иногда мне кажется, они шепчутся по ночам.

У меня и сейчас клиентка.

Елена, 37. Она смотрит на меня и улыбается.

– Прежде чем мы коснёмся вещей, – говорю я ей, – давайте забудем про слова «должна», «модно» и «возраст». Ваше тело, ваш голос, ваш взгляд уже рассказывают историю. Моя задача помочь вам переписать её начисто. Сейчас я задам странные вопросы. Говорите первое, что приходит в голову. Готовы?

– Да, конечно, – она нервно поправляет блузку. Её блузка – это грустная баллада. Фасон «офисный роман 2020-го», с застёжкой, сражающейся за жизнь, как последний защитник Трои. Только поэтому Елена сидит с прямой спиной и не расслабляется. – Просто я… после всего, что случилось, чувствую себя пустым местом. Как будто я стёрлась. Ластиком, знаете…

– «Пустое место» – это неплохо, это чистый лист, —киваю я ей. – Первый вопрос. Закройте глаза на секунду. Представьте, что вы не Елена, а персонаж в фильме. Вы только что вышли из здания суда, развод позади. Вы идёте по улице. Какая эта улица? Шумный мегаполис, тихий осенний парк, где шуршат листья под ногами, пустынная набережная с ветром?

– Набережная. Шум реки. Ветер, но не холодный. Свежий.

Мы продолжаем, я должна сменить ей образ и вернуть уверенность в себе.

– Какое животное или природное явление вы хотели бы, чтобы я почувствовала, глядя на вас?

– Ой, я не знаю… Дерево.

– Что происходит с этим деревом? Оно непоколебимо стоит столетия, или это молодая поросль после бури, гибкая и полная соков?

– Оно сбросило листву. Старый наряд. А теперь на нём новые, липкие, ярко-зелёные распускающиеся почки. Ещё не листья, но уже обещание.

– Прекрасно. Это и есть наша задача: одежда для почек. Не для пышной кроны, а для этой хрупкой и взрывной силы роста.

– Весна? – тихо спрашивает она, так тихо, что кажется, она себя спрашивает, а не меня.

Я иду дальше.

—Теперь самый неприятный вопрос. От чего вы хотите, чтобы ваш новый образ вас защищал? От взглядов бывшего мужа? От жалости подруг? От собственных сомнений?

– От жалости. Больше всего. Я ненавижу, когда на меня смотрят как на жертву.

Честно. Без прикрас.

– Значит, мы исключаем всё «трогательное»: пастельные тотальные луки, слишком мягкие силуэты. Вам нужна не броня, а достоинство. Материя, которая держит форму, но не душит. Цвет, который говорит: «Мой мир в порядке». Верно?

Телефон. Макар.

Бывший однокурсник, чья настойчивость – это отдельный жанр.

Я не отвечаю.

Мой телефон похож на ледовую арену финального хоккейного матча между долгом, деньгами и личной жизнью. Личная жизнь проигрывает с разгромным счётом.

– Последний вопрос на сегодня. Представьте, что через полгода вы встречаете в кафе знакомую, которая не видела вас с момента развода. Что она должна подумать, увидев вас, прежде чем вы произнесёте слово?

Елена молчит. Почти пол минуты.

– Она должна подумать: «Она занята чем-то важным. Интересным». И ей не будет до меня дела в хорошем смысле.

– Прекрасно. У нас есть всё. Улица, состояние, задача, материал и цель. Теперь я знаю, с чем мы работаем. Наша следующая встреча будет в вашем гардеробе. И мы начнём собирать ваш новый образ.

– Спасибо. Я уже чувствую себя немного иначе, – опять тихо произносит Елена. Боится громко говорить.

– Это только начало, Елена. Вы принесли самое важное – готовность меняться. Остальное – дело техники и текстиля.

Я не спрашиваю ни о размере, ни о любимом цвете, ни об обуви. Сначала я собираю эмоциональный и образный слепок. Мне нужна система невербальных сообщений, которые клиент будет транслировать. Меня не воспринимают только как стилиста-шоппера, ко мне идут за имиджем.

– И домашнее задание: посмотрите фильмы с героинями, которые вам импонируют. Импонируют той, которой вы хотите стать.

Елена уходит.

Я знаю, что я ей помогу, но мой гонорар в данном случае меня не спасёт.

Конец месяца. На счету мастерской сорок семь тысяч рублей. Через три дня аренда. Все накопления пришлось отдать на покрытие долгов отца, вернуть предоплаты. А это означает, что нет денег на фотосессии. Никаких топовых фотографов и моделей, которые создают «глянец» и привлекают нужного клиента из соцсетей.

Мой метод, на который я потратила не один год, требует сорок-пятьдесят часов работы на одного человека. Снижать цены и вставать на поток я не могу. Я не фаст-фуд, я – молекулярная кухня идентичности. Платят за это соответственно, но клиентов мало.

У меня сейчас не та целевая аудитория: интеллигенция, представители креативных индустрий, а бабки водятся среди акул бизнеса и бюрократических нарвалов. Им нужен не анализ, а бронежилет из глянца.

Опять Макар.

– Тиночка, ты свободна вечером?

– Нет, прости. Отец неважно себя чувствует, и был сложный день. В другой раз.

Разъединяюсь и кладу куда-то телефон с глаз долой. Давно хочется с Макаром закончить и обрубить все его надежды. А он всё долбит и долбит, как дятел. Короче, надо набраться смелости и свернуть этому дятлу голову.

Чем платить за аренду? А? Тина? В этот раз я не вылезу, чувствую.

Иду к новой кафе-машине, делаю кофе и думаю, что с ней придётся расстаться. Сколько, интересно, за неё дадут?

Опять звонок. Достал!

– Алло, это «Метаморфозы»?

– Слушаю. Елагина.

– Говорит помощник Демьяна Валерьевича Барсова. Нам рекомендовали вас как специалиста по комплексному решению имиджевых задач. Мы хотели бы обсудить срочный и конфиденциальный проект.

Замираю.

Сердце колотится сначала от вспыхнувшей надежды, а затем леденеет от волны ненависти.

Барсов. Не просто имя. Это целый концепт. Медийный образ «Хищника».

Тот самый «Барс», чья корпорация год назад через цепочку подставных лиц выкупила и похоронила отцовское издательство «Эйдос», специализировавшееся на научной эстетике. Это было дело жизни и страсти отца. Разорение подкосило папу, и я видела в этом не бизнес, а акт вандализма. В моём сознании Демьян Барсов не просто жёсткий бизнесмен. Он варвар, цинично растоптавший хрустальный мир отца.

Мой голос звучит неестественно ровно и холодно.

– Готовьте предоплату в пятьдесят процентов. Мой метод не терпит торга. Пришлите NDA** и техническое задание. И уточните для Демьяна Валерьевича: я не создаю маски. Я их анализирую и, если нужно, разбираю на молекулы. Ему придётся меня слушать и меняться. Его это устроит?

В этих словах и мой принцип, и вызов. Я беру проект не только из-за денег. Я даже про них забываю на время. Я беру его, чтобы изучить врага изнутри, разобрать его публичную личность на составные части и доказать себе, что за образом «Барса» скрывается не мифический зверь, а всего лишь человек и, вероятно, не без проблем. Моя месть будет не крикливой, а профессиональной. И тем более разрушительной.

– Спасибо. Перезвоню, – отвечает голос.

Может, я немного перебрала, и им не понравится моя чрезмерная смелость, граничащая с наглостью? Они не привыкли, что с ними так разговаривают. Такие, как Барс и его свита.

Телефон щёлкает пришедшим сообщением.

Документы на подпись.

Не прошло и двух минут.

С арендой порядок. Фух!

А вот с остальным…

Итак, арена подготовлена. Враг приглашён. Начинается работа. Операция «Чудовище в кашемире». Цель: профессионально разобрать медийного хищника на детали, изучить механизм и, возможно, ненароком найти инструкцию по сборке обратно, но уже в человеческой комплектации.

*Семиотика в маркетинге: метод, выявляющий универсальные алгоритмы мышления и возникновения смыслов.

**NDA (с англ. non-disclosure agreement) – соглашение о неразглашении конфиденциальной информации. Это юридическая гарантия того, что важная информация останется в тайне.

Глава 2. Почему я?

Когда это случилось с типографией отца, его близкий друг Андрей Петрович Мухин, работавший в органах, собрал на него досье и принёс отцу. Но тот уже не стал им интересоваться. Он был сломлен и не видел смысла бороться. Силы были неравные. Капитулировал.

Но досье осталось. И я его читаю.

Мало этого, я рассматриваю его как предварительный заказ на будущую месть.

Основал «Барсов Групп» отец Демьяна Валерий Владимирович Барсов, талантливый инженер, создавший в 90-е успешный бизнес по проектированию и строительству сложных инженерных объектов. Компания была известна надёжностью, инновациями и, что важно, честным именем. Валерий Барсов был уважаем. У Валерия был сын Демьян, подававший надежды стать продолжателем дела отца.

Всё изменила внезапная гибель родителей в авиакатастрофе, когда Демьяну было шестнадцать. Мир, державшийся на отцовском разуме и материнской любви, рухнул. И единственным опекуном, ментором и «спасителем» бизнеса стал родной брат отца – Евгений Владимирович Барсов, человек с абсолютно иным мировоззрением.

Бывший сотрудник силовых структур с обширными связями в «серых» зонах, он считал, что в диком капитализме 2000-х выживает не самый талантливый, а самый безжалостный.

Он взял опеку над племянником не из любви, а как над ключевым активом, законным наследником, лицом бренда, который можно лепить. Он видел в тихом, ранимом подростке идеальную глину. Скорее всего, это дядя-наставник придумал устоявшееся прозвище для племянника – Барс.

Так и слышу: «Мир – это зоопарк, а бизнес – кормление хищников, сынок.»

Он сменил окружение Демьяна, отправив его не в архитектурный, а на экономический факультет престижного вуза, а затем на жёсткую программу MBA* за границей. Он нанимал тренеров по ораторскому искусству, чтобы поставить низкий, властный голос. Специалистов по боевым искусствам, чтобы выработать «хищную» пластику и прямую осанку. Психологов, которые подавляли «слабость» – тоску по родителям, любовь к фотографии, к альбомам с проектами Ле Корбюзье и Гауди и подавляли сомнения.

Формального контракта с пунктами может и не существовать, как писал Мухин. Но у них наверняка есть договорённость, негласная система обязательств, созданная дядей.

Трудно сказать, что она в себя включает, но наверняка там упоминается то значение мифа о Барсе в бизнесе, которое трудно переоценить, и авторство которого приписывается дяде. Мухин считал, что контрольный пакет акций юридически может быть у Демьяна, но реальные рычаги, связи, «скелеты в шкафах» и медийная машина в руках Евгения и его команды.

Сейчас Демьяну тридцать два. Он никогда не был женат, что странно. Возможно, это связано с договорённостью с дядей, но проверить не могу.

Спасибо большое Андрею Петровичу, это явно мне пригодится.

Теперь вопрос. Что такого могло случиться, что Барс хочет поменять имидж? Почему он обратился ко мне?

Может быть, он настолько окреп, что хочет скинуть власть дяди? Поменять бизнес? Но успешный бизнес никто не трогает, это слишком рискованно. Может, он влюбился? И его возлюбленная не хочет видеть его таким: безупречным, дорогим, безличным, в тёмных костюмах и белых рубашках? Он хочет сменить униформу хищника, но не знает, как это сделать грамотно?

Я смотрю на его фотографии в интернете. Их полно. Он везде одинаковый, как манекен. Интересно, во что он хочет перевоплотиться?

– Тин, а кто тебе прислал заказ? – врывается отец со своей тревогой за дочь. Он доволен предоплатой, и у него отлегло, когда я ему сообщила, что я оплачу аренду на два месяца вперёд, и ещё хватит на портфолио, но подозревает неладное.

– Один шоумен с телевидения, но умолял никому не говорить, кто он. Прости, пап, я дала слово.

Он мне не очень верит, но ему некуда деваться, иначе бы продолжил докапываться и просить посмотреть договор, а он молчит.

– Что с Макаром? – меняет он тему на вечную сагу о Макаре.

– Ничего. Он мне не нравится, ты знаешь. Постараюсь ему это сказать.

– Напирай на дружбу и так далее, мужики этого не переносят и понимают сразу всё однозначно, – советует папа, – должен отстать.

– Да чего я только ему не говорила уже. Остаётся прямым текстом прямо в рожу сказать, – злюсь я.

У нас нет мамы. Я выросла с папой. Она есть, но я не хочу её знать. Бывшая художница. Она бросила меня, когда мне было три года, и уехала в Америку. Я не общаюсь с ней ещё и из-за отца. Ему это неприятно, я вижу, хоть он и говорит, что надо бы её простить. Не до неё сейчас. Да, и в душе ничего к ней нет.

В США она сменила имя с Анны на Энн. Замужем за Майлзом Баркером, одним из основателей венчурного фонда в Кремниевой долине. Биотехнологии какие-то. Финансово она более чем обеспечена.

Не сидит без дела – успешная владелица галереи современного искусства. Ирония в том, что её галерея специализируется на российском и восточноевропейском концептуальном искусстве. Она продаёт на Запад ту самую сложную, интеллектуальную эстетику, которую её бывший муж, мой отец, безуспешно пытался сохранить в своих научных изданиях. Она построила на этом бренд: изящная, загадочная русская эмигрантка, открывающая миру «неизвестных гениев с Востока». Её жизнь – это светские рауты, вернисажи, благотворительные аукционы, статьи в крутом глянце.

Она всегда была и есть необыкновенно красива. Когда я смотрю на её фото, а я иногда на них всё-таки смотрю, я чуть ли не любуюсь и не восторгаюсь. Представляю, каково было моему отцу. А и сейчас он не может на неё спокойно смотреть, как мне кажется. Он говорит, что я красивее, чем она, но папа мне льстит. У меня грубее лицо, я намного её выше, и я не блондинка с васильковыми глазами. Или ледяными, так точнее.

У неё и Майлза двое общих детей-подростков, София и Оливер. Брат с сестрой, которых я никогда не увижу. Понятия не имею, знают они обо мне или нет.

Я уверена, что мать за мной следит в интернете, я это чувствую. Она даже вступает в переписку иногда под чужими псевдами, как мне кажется, и ставит лайки.

Я вздрагиваю.

В телефоне щёлкает СМС.

«Уважаемая Тина! Демьян Валерьевич ждёт вас завтра в 14:00 в офисе по адресу…»

«Буду», – отвечаю я.

Ирония ситуации не ускользает от меня: я, дочь хранителя смыслов, иду делать ребрендинг человеку, которого вырастил вандал, разгромивший наш хрустальный мир. Это либо высшая форма терапии, либо изощрённое самоуничтожение. Главное – чтобы в гардеробе у «Чудовища» было что надеть на выход.

Программа MBA* (Master of Business Administration) – это обучение, на котором учат управлять бизнесом.

Глава 3. Знакомство

Это не кабинет. Это операционный зал из стекла, бетона и сплошной панорамы открывающей город как карту завоеваний.

Интерьер в духе тотального минимализма: монолитный бетонный пол, полированный до зеркального блеска стол из макоре, за ним кресло, больше похожее на трон. Ни книг, ни безделушек, ни признаков личной жизни.

И вдруг: огромная монстера, как взрыв, в большом расписном горшке со сложным орнаментом, явно этническим. Артефакт из магического реализма. Широкие листья, изрезанные причудливыми дырами так сильно выбиваются из окружающего стиля, что кажется, они кричат: «Вывезите меня отсюда!».

Я делаю несколько шагов внутрь, и дверь за мной закрывается. Барсов стоит спиной , силуэтом на фоне неба, как герой какого-то фильма, демонстрирующий власть. Встречает меня готовым штампом? Мне это жутко не нравится, ещё и потому, что так не встречают людей, кто бы не пришёл, для меня это верх неуважения и плохих манер.

Мощный, натренированный, высокий мужик в сером костюме, сшитом на заказ, и белой рубашке без галстука. Наконец он оборачивается, и я вижу лицо, которое выглядит моложе, чем на фото, будто его законсервировали в рассоле амбиций и дорогой косметики.

Идеальная кожа, коротко стриженные тёмные волосы с лёгкой проседью у висков, правильные, почти аристократические черты, светло серые глаза, в которых нет обыкновенного человеческого любопытства, только оценка. Они сканируют меня, как сканер сканирует товарный код.

– Елагина, вы опаздываете на четыре минуты. В моём мире это либо неуважение, либо некомпетентность. К чему отнести ваш визит?

Я слышу ровный низкий голос без интонации, если не считать, что это вопрос.

– В моём мире, Демьян Валерьевич, эти четыре минуты – время, потраченное на наблюдение за вашим лобби. Ваши охранники носят обувь на мягкой подошве, но ступают с давлением в 800 граммов. Это выдает режим постоянной готовности для мгновенной реакции. Ваша ресепшен-зона лишена личных вещей сотрудниц. Это не корпоративная культура. Это режимный объект. Для меня всё имеет значение. Я пришла работать с вашим образом, а он начинается не с галстука, а с порога. Четыре минуты – адекватная плата за эту информацию.

На мгновение в его глазах вспыхивает что-то. Не гнев. Интерес? Не может быть! Быстрая, как удар тока, переоценка.

– Цветисто. Значит, ставлю не на неуважение, а на претензию в компетентности, – отходит от окна, точнее стеклянной стены, медленно обходя стол. Его движения тихие, плавные, как у крупного хищника. И правда, барс. – Ваше досье говорит, что вы разбираете людей «на молекулы». Я не человек. Относитесь ко мне, как к бренду. У бренда есть проблема.

Он сам-то понимает, что говорит?

Будь, что будет!

– Вы не просто устали от образа «Барса». Вы в нём задыхаетесь. Каждый публичный выход для вас – это пятикилометровый кросс в бронежилете с полным обмундированием. Иначе вы бы позвали пиар-агентство, а не меня.

Он замирает. Бьюсь об заклад, как говорит отец, он не привык, чтобы с ним общались так прямо. И уж точно не ожидал, что его боль назовут с первого взгляда.

– Вы позволяете себе слишком много, Елагина, – его голос немного теряет ровность, и в нём появляется сдавленная нотка. – Ваша мастерская висит на волоске. Не превращайте этот волосок в свою висельную петлю.

Какую петлю? Ещё немного, и я брошу в него свой портфель, который и так еле держу в руке. У меня внутри всё начинает клокотать.

– Угрозы – часть имиджа «Барса». Они ожидаемы. И, если честно, скучны и предсказуемы. Я здесь не для того, чтобы вас бояться. Я здесь для того, чтобы вас разобрать. И собрать заново. Вам нужен результат. Вы хотите стать другим, бренд вы или человек, называйтесь, как вам угодно. Давайте не будем тратить время. Снимите пиджак!

У меня достаточный опыт в профессии, и сейчас я на работе. Мне не должно быть страшно, успокаиваю я себя.

Барсов не двигается. Он смотрит на меня, как на не дающую себе отчёт девушку из клининга. Он ошарашен. Я тоже.

Медленно, будто делая нечто немыслимое, он расстёгивает одну пуговицу пиджака.

– Вы будете сожалеть о каждой секунде, которую потратите на попытку меня «разобрать».

С чего бы?

Я достаю из портфеля телефон и включаю камеру.

– Сожалею я обычно о несделанной работе. Повернитесь к свету. И перестаньте сжимать челюсти. Или нет… продолжайте. Это тоже часть картины. Первая молекула: зажатая ярость.

Щелчок затвора звучит как выстрел в тишине офиса. Потом ещё и ещё.

– Должна задать вам важный вопрос, связанный с имиджем.

– Я могу вернуть пиджак на прежнее место?

Киваю.

– Что вы хотите от нового образа? Кем вы хотите казаться в глазах окружающих? Не Барсом, это я поняла.

Несколько секунд тишины. Я вижу, что в нём идёт борьба.

– Я не хочу «казаться», – говорит он наконец. Я не слышу в нём прежней стальной брони. – Казаться – значит продолжать обман. Это мне осточертело.

Он делает паузу, собираясь с мыслями. Если бы я могла влезть ему в голову, хоть на двадцать секунд.

– Мне нужно, – он произносит слова с трудом, будто вытаскивая их из-под тяжелого пресса, – чтобы меня воспринимали не как стихийное бедствие. А как… архитектора. Создателя. Человека, который строит, а не ломает. Он на секунду переводит на меня взгляд, проверяя, не смеюсь ли я. – Мне нужен образ, который вызывает не страх, а уважение. Тихий, но непоколебимый. Не для того, чтобы пугать, а для того, чтобы… договариваться.

Договариваться? С кем? Он ищет новое партнёрство в бизнесе? Или всё-таки любовь?

Он умолкает, как будто сказал уже слишком много. В его интонации нет просьбы. Это был сухой, деловой запрос, но в самой его формулировке, «не как стихийное бедствие», «человека, который строит», сквозит такая давняя, глубокая тоска, что её не спрятать. Он не даёт мне полную свободу. Он ставит жёсткие рамки цели: уважение, конструктив, диалог. Но внутри этих рамок – отчаянный крик о помощи. Он хочет, наконец, перестать играть роль монстра, навязанную ему дядей.

Как же хорошо, что я прочитала досье!

– Достаточно ясная задача? – возвращается в его голос лёгкая, привычная отстранённость, защитная реакция. Он как будто уже жалеет, что раскрылся на сантиметр дальше, чем планировал. – Не забывайте только о договоре о неразглашении, считаю правильным вам об этом напомнить.

– Жду вас у себя, это необходимо из-за некоторых технических моментов. Завтра в любое время.

– В одиннадцать вечера, вас устроит?

– У меня нет выбора.

– У нас две недели, уважаемый стилист.

Я делаю недовольное лицо. Не люблю, когда меня так называют.

– Домашнее задание скину вам на телефон. Вы не могли бы мне дать номер телефона, по которому мы могли бы общаться напрямую?

– Какое домашнее задание? – поднимает он брови.

– Выучить стихотворение наизусть. Даю пять на выбор. До завтра, шеф! – подмигиваю я ему, совершая легкомысленный жест.

Его система, кажется, на секунду зависает, пытаясь обработать этот неформальный ввод.

На этом встреча заканчивается.

Я выхожу. Первый раунд окончен. Я вошла как наемный специалист, а выхожу как соучастник потенциального преступления против имиджа. Он хотел бренд-терапии, а получил сеанс психоанализа через гардероб. И, кажется, мы оба не до конца понимаем, в какую именно игру мы только что начали играть. Но правила уже не будут прежними. Ведь когда начинаешь разбирать чудовище на молекулы, есть риск обнаружить, что некоторые из этих молекул – твои собственные.

Глава 4. Стихотворение

Целый день готовлюсь к визиту.

Не клиента.

Врага в моей крепости.

Мысленно перебираю клички.

Барс. Слишком грозно, даю ему слишком много власти и вообще отдаёт дешёвым трэшем.

Демьян. Слишком лично, почти интимно.

Барсов. Официально и безжизненно. Подходит для квитанции.

В голове, из глубин детской памяти, всплывает серый в полоску соседский кот Барсик. Фу-у-у! Нет. Это уже сдача позиций, переход в панибратство, которого нет и не будет. Пока я к такому не готова.

А к чему я готова? К тому, что он не приедет. К тому, что в 23:01 раздастся звонок от его гладкого как шёлк помощника: «Демьян Валерьевич сожалеет, но график изменился. Компенсацию перечислим». Они так делают. Так поступают с теми, кого считают ниже, чьё время не время, а расходный материал. У меня такого, правда, не было. Но с ним всё, что угодно может случиться.

Параллельно с раскладкой инструментов: ножниц, цветовых вееров, образцов тканей, я раскладываю по полочкам свою непроходящую злость. Её нельзя показывать. Её нужно превратить в холодную, безупречную проницательность. Мой единственный щит – профессионализм. И его слабость, в которую я пока не верю, но которую высчитала, как формулу: ему отчаянно нужен этот результат. Для какой-то там сделки. Не верю. У таких, как он, сделки – это ежедневная рутина. Значит, тут что-то глубже. Личное. Опасное.

Телефон вибрирует, вырывая из бесконечных размышлений. Макар. Его имя на экране, как упрёк. Сразу тошнит.

– Тиночка, ты выходишь? Я за тобой заеду. Все уже спрашивают.

Голос у него бархатный, заискивающе-напористый. Голос человека, который уже купил шампанское и придумал тост в мою честь.

– Макар, я же говорила. У меня сегодня важная консультация. Поздно. Я не смогу.

– Консультация? – в его интонации тут же появляются стальные нотки, точнее, из стали для гвоздей. – В одиннадцать вечера? Это что за сверхчеловек такой? Или это не человек?

Он пытается шутить. Шутка проваливается в пустоту и летит на дно.

– Клиент. У него такой график. У меня не так их много сейчас. С днём рождения! Передай всем привет.

– Тина, хватит! – бархат рвётся и становится брезентом. – Хватит водить меня за нос! Год я жду, надеюсь, терплю твои «папа неважно себя чувствует» и «срочный проект»! Ты просто бессердечная эгоистка! Чёрствая! Тебе лишь бы поиграть в свой кукольный театр с какими-то несчастными, которые платят тебе за иллюзию! А на живых людей, на тех, кто тебя любит, тебе плевать!

Любит? Этого ещё не хватало.

– Правильно Артём сделал, что тебя бросил, – добавляет со злостью Макар.

Вот ведь подлец! Выплюнул камешек.

Слова бьют, как град по крыше нового авто. Но это не моя машина, и вообще мне всё это надоело. В его крике я слышу накопленное дешёвое страдание и яд. Он любит не меня, а свою версию меня – несчастную девочку, которую можно спасти. Только не это!

Мой ответ тих и минималистичен, как японская поэзия:

– Макар, ты прав. Я чёрствая. И эгоистка. И играю в кукольный театр. И мне не до твоей любви. Мне не до тебя. Давай не будем больше встречаться. Это не игра. Это правда. Прощай!

Разъединяюсь. Нафиг! Тишина в мастерской становится вдруг не давящей, а освобождающей. Я глубоко вдыхаю, и будто выдыхаю целый год натужных улыбок и оправданий. Грусть? Нет. Огромное, всепоглощающее облегчение.

Кажется, справилась.

Едва телефон затихает, он звонит снова. На этот раз «Папа».

– Ты где? Что за консультация в ночное время? Это кто, актёр какой, на ночные съёмки с тобой собирается?

Его голос, обычно мягкий и рассеянный, звенит отцовской тревогой. Он знает мой график. Знает, что 23:00 – это за гранью.

– Пап, всё в порядке. Очень важный клиент. Деловой человек. У него окно только сейчас.

– Какой деловой человек в полночь делом занимается? Барсов, что ли?

Сердце замирает на секунду. Он шутит. Неуклюже, от беспокойства. Но бьет в самую точку. Чует.

– Пап, ты обещаешь мне, что не придёшь сюда? Ни под каким предлогом. Даже если тебе почудится, что мне режут горло. Обещаешь?

Молчание. Долгое.

– Обещаю, – наконец, сдаётся он. – Но ты позвонишь, как только… он уйдёт.

– Обязательно.

Разговор с отцом оставляет в воздухе слабый, горьковатый привкус вины, стандартный побочный эффект от его заботы. Он волнуется. А я жду у себя того самого варвара, который разрушил его мир. Ирония настолько чёрная, что от неё хочется либо смеяться, либо плакать.

Чтобы заглушить этот привкус, открываю соцсети. Пролистываю ленту. Улыбки, успехи, фейковые пастельные закаты. Пальцы сами выстукивают короткий пост, без фото, почти бестелесный:

«Иногда кажется, что поступок – это остров. Одинокий и забытый. Но это не так. Каждое решение – это камень, брошенный в воду будущего. Круги расходятся. Тихие. Невидимые. Но они достигают берегов, которых ты ещё не видишь. И однажды возвращаются к тебе отражённой волной. Ничего не проходит бесследно. Ничего».

Отправляю. Не для клиентов. Для себя. Напоминание. Проклятие? Или надежда?

Ещё одна заброшенная бутылка в океане цифрового шума.

23:00 ровно.

В дверь не звонят. Срабатывает код, который я выслала его помощнику утром. Дверь открывается, и входит он.

Тот же костюм, та же рубашка, та же прямая, негнущаяся спина. Его лицо – маска из холодного фарфора. Он несёт с собой не просто своё тело, а целое поле отрицательной гравитации, которое вмиг вытесняет из комнаты весь воздух, весь свет, оставляя только напряжённую пустоту.

Он останавливается в трёх шагах от меня, его взгляд скользит по стойкам с тканями, по пробковой доске с лицами, по кафе-машине. Оценивает, как таможенник оценивает багаж провинциального туриста. Не стоимость, конечно, зачем ему эти копейки, он оценивает значение этих вещей.

– Вы даёте мне последний шанс передумать, – говорит он, и его голос звучит так, будто резонирует где-то в стальных балках под полом. – Я всё ещё сомневаюсь, что вы справитесь.

Да. Ясно. Властный бизнесмен сомневается.

Я не отвечаю на вызов. Я задаю вопрос. Единственный, который важен прямо сейчас.

– Вы выучили стихотворение?

Он замирает. Кажется, даже его дыхание на секунду прерывается. Он не ожидал, что я начну не с эскизов, не с тканей, а с этого. С его «домашнего задания», которое было скорее психологическим щупом, издёвкой, как он мог подумать, проверкой на покорность.

Он медленно отводит взгляд от меня в сторону, в тень, к дальнему краю моего длинного стола. Его челюсть, та самая, вечно зажатая, чуть расслабляется. Он не произносит ни слова согласия или отказа. Он просто начинает говорить. Из-под синтезированного бархатного баритона проступает другой голос, тише, глубже, в нём пропадает свойственный ему металл. Появляется шероховатость, тёплая, живая, человеческая шероховатость.

«О счастье мы всегда лишь вспоминаем…»

Я слушаю. Забываю дышать. Он читает не на публику. Он читает внутрь себя. Каждое слово Бунина не заученная строфа, а свидетельство. Свидетельство о потерянном рае простых ощущений: запаха ржи, крика косарей, вечернего неба. В его устах это стихотворение не о счастье, а о ностальгии по способности быть счастливым. О тоске по тому времени, когда не нужно было быть «Барсом».

Как я рада, что он выбрал Бунина!*

Какая я всё-таки умница! Себе-то можно признаться.

Он заканчивает. Последнее слово растворяется в тишине мастерской. Он не смотрит на меня. Он смотрит в окно, в ночное чёрное стекло, где отражаемся мы оба – он в своей серой скорлупе, я, застывшая с беззащитным лицом.

А по моей щеке, предательски, против моей воли, катится слеза. Одна. Горячая и неудержимая. Я её даже не чувствую, пока она не падает мне на руку.

– Мне не пришлось ничего учить. Я просто его вспомнил. Вы довольны?

Барс меня перехитрил.

Я проиграла этот раунд. Не ему. Поэзии. И тому неуловимому «другому», что проговорило его голосом. Опасность больше не была абстрактной. Она обрела голос, способный цитировать Бунина. А с такой опасностью договориться куда сложнее. Ведь она перестаёт быть просто Чудовищем. Она становится Чудовищем с хорошим литературным вкусом.

Для тех, кто не помнит, о каком стихотворении речь.

Иван Бунин*

Вечер

О счастье мы всегда лишь вспоминаем.

А счастье всюду. Может быть, оно —

Вот этот сад осенний за сараем

И чистый воздух, льющийся в окно.

В бездонном небе легким белым краем

Встает, сияет облако. Давно

Слежу за ним… Мы мало видим, знаем,

А счастье только знающим дано.

Окно открыто. Пискнула и села

На подоконник птичка. И от книг

Усталый взгляд я отвожу на миг.

День вечереет, небо опустело.