Михаил Ланцов
Железный лев. Том 3. Падаванство

Пролог

1848, январь, 3. Санкт-Петербург

– Вы на меня так странно смотрите… – задумчиво произнесла Наталья Александровна.

– А что не так с моим взглядом?

– Словно вы пытаетесь во мне что-то сокрытое разглядеть.

– Спешу вас успокоить. Это обычное любопытство юности. Вполне обычное, тем более что вы моя невеста.

– Любопытство юности? – переспросила дочка графа Строганова.

– Да. Я смотрю на вас и пытаюсь представить обнаженной.

– Лев! – изрядно покраснев, воскликнула она.

Натурально так.

Как и положено особе ее возраста, статуса и воспитания при столь пикантных вопросах. Была бы в ней личность гостя из будущего, она бы вряд ли так отреагировала. Если совсем молодая и неопытная.

Паранойя.

Опять паранойя.

Впрочем, он и тогда, в карете, подумал, что в их болонку попала личность той невезучей сотрудницы… Но он так и не решился это проверить. Просто не понимал, что ему делать, если это все окажется правдой. Да и вообще Толстой регулярно ловил себя на подозрениях того или иного человека в «попаданстве». Ни разу, впрочем, не подтвердившихся.

– Вы любите собак? – сменил граф тему.

– Нет. Очень много шерсти, – чуть скривилась она.

– Особенно когда вылизываешь ее… – тихо пробурчал Толстой, чуть потупив взор. Но и этот заход опять провалился, она не поддалась на провокацию. Только нахмурилась и возмутилась:

– Что вы такое говорите?!

– Я говорю, что собакам, наверное, шерсть нравится еще меньше. Нам она одежду портит и всюду лезет, а им ее приходится вылизывать. Порой же и не только ее. Природа очень затейлива. Отчего меня всегда веселит, когда степенные матроны позволяют их собачкам лизать им руки и лицо… тем же самым языком, которым они только что чистили себе афедрон.

– Фу… – скривилась Наталья Александровна, но смешливо.

– Расскажите о себе. Чем вы увлекаетесь?

– Жизнью, Лев Николаевич. Я увлекаюсь жизнью, прежде всего красивой жизнью, как, полагаю, и все девушки моего круга. Вы разве этого не знали?

– Выходит, весь смысл вашей жизни сводится к растрате имущества вашего родителя? – максимально серьезно спросил Лев.

– Опасаетесь, что я вас разорю? Так поищите себе невесту попроще, если я вам не по карману. Уж и не знаю, что вы сказали моему папочке и почему он настолько решителен в вопросах нашего венчания, но будьте осторожны. Я ведь могу и отказать. Мои сестры умерли, и отец души во мне не чает.

– Чтобы что? – с усмешкой спросил Лев.

– Простите, но я не вполне вас понимаю.

– Чего вы этим шагом добьетесь? Или, как принято у юных особ, назло бабушке уши отморожу?

– Опять эти грубые шуточки…

– Донна Роза, я старый солдат и не знаю слов любви, – процитировал он крылатую фразу из одного фильма, который могла бы знать гостья из будущего.

– Что? Вы в себе? Какая еще донна Роза?

– М-да… – улыбнулся Лев Николаевич. – Вы меня разочаровываете все сильнее. Впрочем… Давайте еще раз. Наталья, будьте так любезны, расскажите мне, чего вы хотите?

– Отказать вам, – процедила она.

– Это сиюминутное ребячество, – отмахнулся Лев. – А что вы хотите на самом деле? К чему хотите прийти лет через двадцать, пятьдесят. Чего вы хотите добиться от жизни?

– Мне достаточно сложно ответить на этот вопрос, – после долгой паузы ответила она.

– Неужели вы никогда над этим не задумывались?

Она повела плечами в некой неуверенности и буркнула:

– Какое это все имеет значение? Вы берете меня в жены только из-за денег и влияния моего папочки. Зачем вы меня терзаете? Немного галантности, и мы бы обвенчались. Исполнили бы супружеский долг, родив кого-нибудь для наследства. А потом стали бы жить каждый своей жизнью, как и все приличные люди[1].

– Это глупо.

– Глупо?! – натурально ошалела молодая графиня Строганова.

– Зачем мне брать в жены вас в таком случае? Какой смысл? С вашим родителем мы и так договоримся, у нас много пересекающихся интересов. Мне было бы полезно с ним заключить такой союз, но не более. Денег у меня хватает. Семь лет назад я был сиротой, у которого из всего наследства имелись только долги родителей. В минувшем же году я уже имел доходов без четверти миллион. Доходов, Наталья Александровна. Которые, впрочем, я не собираюсь выбрасывать на ветер, как это принято у малолетних дебилов.

– ЧТО?! – вполне искренне возмутилась она.

– А вы как думали? Красивая жизнь за чужой счет – это как называется? Инфантильность, то есть у кого-то детство в афедроне еще не выветрилось. И слабоумие. Но согласитесь, это так модно. Впрочем, нет. Я эти деньги зарабатываю и пускаю в дело, строя себе будущее. Если хотите – маленькую семейную империю. И тратить время с ресурсами на предложенный вами фантом я не желаю. Уж лучше взять какую-нибудь бродячую цыганку в жены, чем вот так позориться.

– Позориться?! – ахнула она, натурально растерявшись. – Но все так делают!

– Я – не все, Наталья Александровна. Я лучше.

Девушка аж захлебнулась от этого заявления, эмоционально. Однако быстро взяла себя в руки. Чуть подумала и спросила:

– А чего вы хотите от жизни?

– У меня большие амбиции, Наталья Александровна. Ранее я уже сказал, что строю свою маленькую семейную империю. Выгрызая себе и своим людям место под солнцем. Касаемо супруги… хм… Я хочу, чтобы рядом со мной была та женщина, которая подавала бы мне патроны[2], даже если кругом враги и надежды не осталось. Та, с которой я смогу добиться многого. Очень много. Женщина с клыками. Львица. Которая была бы под стать мне – льву.

– Какое самолюбование… – медленно повторила она потрясенно.

– На то есть определенные основания. Узнайте у батюшки о моих делах. Он наслышан. Кроме того… хм… Вы слышали про историю с Калифорнией?

– Это ту, в которой ваш безумный дядюшка отправился куда-то на конец света?

– Да. Это моя идея. И часть моих задумок, направленных на возвышение.

– Но зачем?!

– Поклянитесь своей душой, что никому и никогда не скажете без моего разрешения.

– Вы серьезно?

– Поклянитесь. В это посвящены единицы, включая императора. Вам, как моей невесте, я сказать могу, но пустая, досужая болтовня мне ни к чему.

– Клянусь… – неуверенно произнесла она.

– Полностью. Скажите, что клянетесь своей душой никому без моего разрешения о том не говорить.

Она нехотя произнесла.

– Вас услышали, – максимально низким голосом произнес Лев, практически в формате горлового пения, а потом, вернувшись к обычному тембру, продолжил: – Золото. Там большое месторождение золота. И мы его уже разрабатываем. Мы отхватили у слабого государства большой кусок земли с золотом. И мы его удержали. И я знаю еще несколько таких вкусных местечек. В том числе крупнейшее месторождение в мире, хотя до него будет очень непросто добраться. И за него придется подраться.

– Но откуда?!

– Мои амбиции не на пустом месте возникли, Наталья Александровна. Подумайте над моим предложением. Мне нужна вы целиком. Вся. И тело, и душа, и совесть. Верный соратник. Доверенный человек. Тот, кому я смогу доверять даже тогда, когда больше верить нельзя будет никому. А не вертихвостка великосветская. Я даю вам трое суток, – произнес он, доставая часы и поглядев на них. – Ровно в это же время по их истечении я разрываю нашу помолвку, если вы не согласитесь на мои условия.

– А если я потом передумаю?

– Наталья Александровна, вы знаете историю о том несчастном стряпчем, который попытался меня обмануть и обокрасть? Который бегал по улицам и прятался за занавески от собачьего лая?

– Про это всякое говорят. Чему из этого мне стоит верить?

– Тому, что он умер. В моей игре ставки настолько высоки, что я не могу себе позволить прощать. Никого. Особенно тех, кто был ко мне близок. Если вы пойдете со мной по жизни, то либо вознесетесь очень высоко, либо…

Молодая графиня Строганова как-то ошарашенно покачала головой, словно бы не веря тому, что слышит. А потом наклонила голову, словно птица, и спросила:

– Я слышала, что у вас раньше была болонка. Будто бы она ходила за вами всюду. Ходили слухи, что вы неразлучны. Где же она?

– Попала под колесо телеги.

– Давно?

– В прошлой жизни… – грустно улыбнулся Лев Николаевич.

Впрочем, глаз от собеседницы не отводил. Надеялся на какую-то эмоциональную реакцию. Но она вновь не выдала себя, если там, конечно, было что выдавать.

– Как жаль.

– Действительно. Слушайте, а вам что-то говорит фраза: «Критическая вероятность сигма-сдвига с массовым распадом альфа-связей»?

– Боюсь, что нет. Какая-то тарабарщина.

– Ясно.

Они помолчали.

Наконец Лев достал часы еще раз и произнес:

– Время. Нам пора возвращаться, чтобы ваши родители не подумали, будто мы им уже внуков делаем.

– Лев Николаевич, это самая ужасная романтическая беседа в моей жизни! Что прикажете о ней рассказывать маме? Она ведь от меня не отступится.

– Расскажите ей о Бразилии, где много диких обезьян.

– Опять эти странные шуточки. Я серьезно!

– Сообщите, будто бы я вел себя самым пошлым образом и томным, романтичным голосом рассказывал на ушко о том, где и сколько я получаю доходов. Отчего вы млели, представляя, как это все спустите в нужник.

– Хам! – несколько резко выкрикнула девушка.

– Милая моя, вы хоть знаете, что означает это слово?

– Вы серьезно? – несколько опешила она и, видя невозмутимость, добавила: – Ну так просветите.

– Хам – это аббревиатура, слово, составленное из первых букв более сложного высказывания. В данном случае «хороший, аккуратный мальчик».

– Ах… – выдохнула она возмущенно.

Лев же послал ей воздушный поцелуй, чмокнув воздух перед собой, и, вставая, предложил свой локоть. Чтобы выйти чин по чину.

– Мальчишка… – буркнула Наталья Александровна, но за локоть взялась. И, как показалось графу, излишне крепко.

Лев с легким удивлением выгнул бровь, и она пояснила:

– Не обманите моих ожиданий… Лев.

Часть 1. Uno

Не пробуй. Делай или не делай. Нет никаких попыток.

Йода

Глава 1

1848, февраль, 3. Возле Казани

– На свете жил сеньор нестарый, хотя уже немолодой… – напевал тихонько Лев Николаевич песенку из фильма «Дуэнья» и мерно покачивался в своем возке. Несильно, так как тот шел на полозьях.

Морозный воздух освежал мысли, а тепло от мехов и химического обогревателя в ногах обеспечивало изрядный комфорт. Кучера[3] все эти песенки барина веселили, а порой и заставляли задуматься.

Ефим как прибился ко Льву во время того страшного пожара, так и не отходил. Юшковы охотно его отпустили к племяннику, а тот не только дал вольную, но и нанял, и хорошо платил. Вот и мотался Ефим вслед за барином. Читать, писать и считать выучился. Неплохо расширил кругозор и вообще на фоне иных слуг выглядел прям головой.

А все оттого, что слушать любил. И на ус мотать.

Вот и сейчас слушал он песенку Льва Николаевича и невольно задумывался, насколько поведение этого молодого аристократа не совпадает с его сверстниками. Словно под маской молодости скрывается немалый жизненный опыт. И подобного рода песни только подкрепляли его сомнения.

А ведь про Толстого еще и слухи о том, что он колдун, ходили. И Ефим прекрасно о них был осведомлен. Хуже того, в чем-то их разделял, не понимая, впрочем, отчего в церкви-то Льва Николаевича не корежит. И может, это не колдовство какое темное, а ведовство светлое? Раз Бог-то не карает…

Дивно.

Странно.

Любопытно.

Наконец Лев Николаевич завершил петь эту песенку и начал вообще дикую, по мнению Ефима, вещь исполнять, причем уже по которому разу:

– Оглянись, незнакомый прохожий, мне твой взгляд неподкупный знаком…

«Как молоды мы были» Александра Градского выходило у графа не очень. Не мог он тянуть все эти ноты. Но петь он любил, особенно когда коротал время, а то, что не получалось… да и к черту! Мог себе позволить и не собирался никого стесняться.

Минувший 1847 год, казавшийся на удивление удачным, закончился очередной подлянкой. Весьма, надо сказать, неприятной и совершенно неуместной.

Еще по сентябрю император личным письмом вызвал в столицу, оказывая великую честь хлопотами о поступлении в Николаевскую академию Генерального штаба. Так-то там требовался ценз в два года действительной службы, которых у Льва не имелось, но император распорядился закрыть на это глаза.

Милость?

Еще какая. Личное участие в судьбе. Вот только даром Толстому ненужная. Но и не откажешься. Заодно, как довольно скоро догадался Лев Николаевич, государь его к себе вытаскивал: посидеть – поболтать. Очень уж запала ему в душу песня о «Тревожной молодости».

Очень.

А вместе с тем к нему явно пришло понимание, что этот, без всякого сомнения, одаренный и везучий молодой офицер не только предан престолу, но и крайне полезен. Производство селитры-то в минувшем году достигло семи тысяч пудов[4] и продолжало увеличиваться. Отчего Николай Павлович натурально млел. Ведь если так продолжится – через несколько лет удастся полностью закрыть потребности империи в этом стратегически важном сырье, избавившись от опасного импорта, который в случае войны всегда можно было обрезать.

Вот и решил облагодетельствовать «мальчика».

Академия эта, к слову, была еще весьма специфической и весьма непопулярной в войсках. Каких-то явных льгот она пока не давала. Да, если выпуститься по первому разряду, можно было получить следующий чин. Однако на службе его взять выглядело попроще. Опозориться же в академии имелась масса возможностей. Вот человек по двадцать – двадцать пять с трудом ежегодно и находили.

Чуть ли не силком.

Учиться в Санкт-Петербурге Льву Николаевичу было не с руки. И это все отлично понимали, включая Николая Павловича. Так что ему в порядке исключения позволили сдать экзамены за первый класс экстерном. Чем он и занимался в первую очередь, явившись в конце 1847 года в столицу.

Вызов!

Серьезное дело.

Однако Лев Николаевич готовился всю осень. Плюс имел определенный «навес» знаний из будущего. Сумел вполне успешно защититься, местами даже ставя экзаменаторов в тупик, так как делал, по их мнению, парадоксальные, но верные и непривычные им выводы.

На этих экзаменах ведь не требовалось выдавать тарабарщину наизусть. Нет. Куда важнее было уметь это все анализировать и аргументированно докладывать. Например, на экзамене по стратегии разбирали некое сражение Наполеоновских войн или XVIII века и делали вывод о том, какая польза есть в этом сражении для предстоящих войн. Тут-то Лев Николаевич и отжигал, яко звезда.

Местами спорил.

Даже где-то на грани. Но сумел убедить в своей правоте, применяя в том числе и методы штабной игры. Знаменитый германский Kriegsspiel[5] уже появился, но имел тактический характер и применялся покамест крайне ограниченно. Лишь в Пруссии, где с 1824 года игра стала обязательной при подготовке офицеров. Во всех остальных странах этим пока в целом пренебрегали.

Толстой ничего про эту игру не знал.

Не удосужился.

Он был знаком с более поздними ее формами. Отчего немало поломал мозги своим экзаменаторам, явно не готовым к такому. Получил при этом самые высокие оценки. А его старый знакомый, Дмитрий Алексеевич Милютин, уже ставший к этому времени полковником, подарил графу эту самую германскую игру с самыми наилучшими пожеланиями. Он догадался. И немало повеселился, наблюдая за происходящим, о чем императору лично и доложил при случае.

Лев же теперь возвращался в Казань с ворохом практических заданий для защиты экзаменов второго года обучения… На первый взгляд – неподъемных. Было видно, что кто-то постарался нагрузить молодого графа вне всякой меры. Ведь в силу специфики защиты Льву Николаевичу предстояло выполнить объем практических работ куда больший, чем обычному учащемуся. Не говоря уже о том, что задания выглядели с подковыркой и даже провокацией. Но… но… но… После такой блистательной защиты за первый год учебы ему очень не хотелось провалиться на втором. Стыдно просто.

Наталья же Александровна оставалась в столице.

Официально они обручились.

И разбежались до будущей зимы. Просто в силу юности этой особы, чтобы ей уже стукнуло восемнадцать.

– Лев Николаевич, – крикнул Ефим. – Подъезжаем.

– Тихо все?

– Как есть тихо. Видать, не ждали.

– И то верно, – улыбнулся граф.

Он в этот раз часть пути проделал по Николаевской железной дороге, которую фрагментарно уже ввели в эксплуатацию. А другую часть шел вдоль нее, по наезженному зимнику, пользуясь переменными лошадьми.

Гнал.

В итоге успел опередить график ожидаемого прибытия на неделю, если не больше.

Зачем?

Видимо, какое-то внутреннее чувство паранойи. Он опасался засады. Лев Николаевич попросту не верил, что англичане от него отстали так легко. То награду за голову назначают, то выплачивают приличную сумму и забывают.

Нет.

Нет… Уж кто-кто, а они так точно никогда не поступили бы. Граф у них почти наверняка взят на карандаш и если не разрабатывается, то хотя бы отслеживается. И они выжидают удобный случай.

Для чего?

Поди тут угадай. Но едва ли для чего-то хорошего…

Пересекли Волгу по льду.

Начали подъем.

И тут конный поперек дороги.

– Куда прешь! – невольно воскликнул Ефим.

– Не ори! От губернатора.

– Что случилось? – крикнул Лев Николаевич, не высовываясь на мороз и невольно достав револьвер. Мало ли – засада.

– Просит к нему заехать.

Лев молча вышел и осмотрелся.

Улица как улица. Ничего примечательно. Лишних людей нет. Да и в окна на них мутные личности вроде как не пялятся.

Чуть еще подумал.

После чего кивнул своим людям, что ехали в двух последующих зимних каретах. И сел обратно.

Ефим тронул лошадей и последовал за всадником.

Граф же достал два револьвера и перевел их в боевой взвод, приготовившись к возможному бою. Он знал, жест, показанный скрытно бойцам охраны, ими был распознан. И они сейчас тоже готовы по первому окрику высыпать на улицу и открыть огонь.

Минута.

Пятая.

Вот минули ворота кремля. И… да обошлось вроде.

Кремль не выглядел гудящим роем, набитым солдатами. И все вокруг стояли весьма расслабленные и недовольные службой. Зима не тетка – касается морозом, а форма далеко не такая удобная и теплая, как хотелось бы.

Вышел.

Тишина.

Жестом приказал своей охране оставаться у особняка, сам же направился внутрь. Не снимая, впрочем, своего револьвера в кобуре с боевого взвода. И даже отстегнул «парковочный» ремешок для ускоренного выхватывания.

Приемная губернатора.

Приветливый, чуть нервный секретарь. Вон капелька пота на висках.

– Доброго дня. Как ваше самочувствие? – поздоровался с ним граф.

– Отменно. И вам здравствовать, Лев Николаевич.

– Все ли у вас ладно?

– Да вроде как не жалуюсь. А к чему вы спрашиваете?

– Как к чему? Чтобы порадоваться. Счастливый вы человек. А я вот захворал, да. От холода колено стало ныть, что сильно ушиб на Кавказе.

– Беда-беда, – покачал тот головой, впрочем, дополнительного волнения не выражая.

– Сергей Павлович у себя? Меня перехватил вестовой и сообщил, что он меня хочет видеть.

– Так и есть. Сейчас доложу, и заходите.

Минута.

Он вернулся из-за двери и широко ее распахнул, пропуская графа внутрь. Излишне услужливо. И капелька пота вторая появилась.

Лев вежливо ему улыбнулся.

И шагнул вперед.

Одновременно с тем выхватывая револьвер из своей «ковбойской» кобуры и направляя туда, где могли бы разместиться бойцы захвата. Заодно и сам резко сместился в сторону приставным шагом и повернулся.

Где-то рядом тихо упал секретарь.

Лев же уставился глаза в глаза с парочкой серьезных бойцов. У обоих в руках тоже револьверы. Его выпуска. Но в глазах явная неуверенность и отчетливая тревога. В отличие от графа, их оружие не было взведено, а значит, им требовалось время на выстрел. Толстой же не только уже изготовился, но и руку левую поднес так, чтобы быстро взвести револьвер снова.

Граф этих ребят видел. А они его… и то, как он в столице быстро высаживал весь барабан по бутылкам при демонстрации оружия.

– Медленно, не делая резких движений, опускаем оружие на пол, – произнес Толстой.

– Лев Николаевич, – донесся со спины голос губернатора, – вы очень прозорливы, но у меня тут еще два бойца с револьверами.

– Подбросим монетку? – оскалился граф.

– Зачем?

– Фортуна любит дерзких.

– Фортуна… – явно с сожалением произнес Шипов.

– Сергей Павлович, что вы устроили и зачем?

– Камни, Лев Николаевич, – произнес Леонтий Васильевич Дубельт, входя в кабинет.

– Рад вас видеть в здравии, – ничуть не смутившись, произнес граф.

– Хорошая выдержка. Будете стрелять в меня?

– Если они сдадут оружие – нет.

– Сдадут?

– У меня все шансы убить этих двоих быстрее, чем ваши люди успеют отреагировать. Вы встали так, что, сделав рывок, я закрою себя вашим силуэтом от огня. И пользуюсь вами, как щитом, добью остальных. По моим оценкам, две-три секунды, максимум пять. В идеале у меня еще останется два заряда в барабане.

– А если нет, то у вас собой как минимум два маленьких пистолета, несколько ножей, та жуткая штука на ключах и… как те палки на цепи называются?

– Дворянская ногайка.

– Опять ваши шуточки… – произнес, поежившись, Дубельт.

– Леонтий Васильевич, к чему все это? Какие камни?

– Индийские рубины. А я еще подумал, отчего англичане так легко уступили, – покачал он головой.

– Ваши бойцы кладут медленно оружие на пол и уходят. А мы разговариваем.

– Иначе что?

– Если меня так принимают, значит, меня оклеветали и мне терять нечего. Я просто начинаю убивать всех, кто оказывает мне сопротивление, и ухожу, – холодно и сухо ответил граф.

Глава Третьего отделения немного помедлил, после чего произнес:

– Они выйдут с оружием.

– Плохо, но терпимо. Я согласен.

– Медленно убрать револьверы. Выйти в приемную. Ждать дальнейших распоряжений, – чеканно произнес Дубельт.

И бойцы подчинились.

Вышли.

Леонтий Васильевич закрыл дверь и, уставившись на графа, спросил:

– Вам слово.

– Одно?

– Можете сказать больше. Меня безумно интересует, откуда у вас СТОЛЬКО индийских рубинов.

– И кто эти сведения вам сообщил?

– Это важно?

– Мне интересно, как именно англичане пытаются по мне ударить.

– Красиво, но не достоверно, – скривился Дубельт.

– Леонтий Васильевич, вы давно меня знаете. Сначала я хочу знать, от кого вы получили эту историю про камни. Кто вам ее направил. А потом я предоставлю вам всю исчерпывающие сведения, включая материальные доказательства.

Дубельт задумался, поигрывая желваками и играя в гляделки с графом.

– Ну же, Леонтий Васильевич. Если бы вы безоговорочно поверили этим словам, то сюда бы не приехали и вот так со мной не разговаривали. К чему эта игра?

– Вы весь в вашего дядюшку…

– Я даю вам слово.

– Хм…

Дубельт еще немного помедлил, после чего произнес:

– Королева Виктория сообщила, что Джон Блумфилд наткнулся на схему контрабанды индийских рубинов, в которой вы играли ключевую роль. Прямых доказательств у него не было, только показания людей, которые не смогли бы свидетельствовать против вас на суде. Он решил поступиться честью и затеял ту мрачную историю с наймом убийц. И что доказательства этого обнаружились в переписке бывшего посла, доставленной в Англию.

– Очень смешно, – расплылся в улыбке Лев и убрал револьвер в кобуру.

– Вам смешно?

– Никогда бы не подумал, что королева Виктория окажется такой мелочной лгунишкой.

– Выбирайте выражения!

– Поверьте, Леонтий Васильевич, я их и выбираю. Самым тщательным образом, – процедил граф.

– Значит, вы отрицаете ее обвинение?

– Разумеется. Это вранье от и до. И тому у меня есть самые неопровержимые доказательства.

– В самом деле, – очень нехорошо улыбнулся Дубельт. – Чьи-то письма? Свидетельства?

– Зачем? Это все тлен. Лучше. Оборудование. Я, Леонтий Васильевич, эти камни сам изготавливал и продавал потихоньку через одного ювелира нижегородского.

– Изготавливал? – встряхнув головой, переспросил Дубельт. – Подделки, что ли?

– Зачем? Самые что ни на есть настоящие рубины.

– Но… КАК?!

– Так же, как и селитру, – улыбнулся Толстой.

За своим столом сдавленно не то крякнул, не то хрюкнул губернатор. Явно пораженный новостью. И ладонью по столу хлопнул. Начальник же Третьего отделения натурально остолбенел, пребывая в ступоре, так как новость эта его совершенно выбила из колеи.

– Леонтий Васильевич, я вам все покажу и расскажу. Но после, вы уж не обессудьте, помогите уговорить Николая Павловича дать мне хотя бы полгода отпуска с выездом за границу.

– НЕТ! – излишне громко рявкнул Дубельт.

– Но вы сами видите – она плохой человек.

– НЕТ! Государь никогда этого не дозволит и не простит!

– Жаль. Ну хотя бы Палмерстона? Это ведь его затея. Только он такую мерзость мог придумать.

– Лев Николаевич, нельзя просто брать и вот так убивать высокородных аристократов?

– Почему? – с самым невинным видом спросил Лев. Даже глазами похлопал, словно малыш.

– Потому что они аристократы!

– Нет.

– Что? Почему нет?

– Они враг, – максимально холодно процедил Толстой. – А враг должен быть уничтожен. Раз спустишь – замучаешься отбиваться.

– Я… – замялся Дубельт. – Я, допустим, с вами соглашусь. В отношении лорда Палмерстона. Но вы должны понять, есть правила игры. Если мы начнем убивать их аристократов так, как вы желаете, то и они начнут убивать наших.

– Они уже пытались убить меня. Дважды. Сначала через Шамиля, потом вот так.

– Шамиль – это война. А вот это все… – сделал Дубельт широкий жест. – Никто вас убивать не собирался.

– Заключить пожизненно в какую-нибудь тюрьму, как Иоанна Антоновича? Ссылка? Каторга?

– Вы знаете про Иоанна Антоновича? – напрягся Дубельт.

– Леонтий Васильевич, ну что вы как маленький? Это давно секрет Полишинеля. Вы думаете, что всякий страждущий о том не знает? Ну же. Вы серьезно? Понимаю, бо́льшая часть наших дворян ныне выглядит слабоумно и убого. Но не все же.

Дубельт хмыкнул.

Достал платок, промокнул лоб. Явно вспотевший. Скосился на бледного как полотно губернатора, которому разговоры об Иоанне Антоновиче были явно не с руки.

– Что же… Резонно, – наконец ответил Дубельт. – Но, к сожалению, этот удар – интрига. И по неписаным правилам мы можем ответить только так же. Интригой.

– Дайте мне полгода подготовки и карт-бланш.

– И что же это изменит?

– Ответить никто не сможет, – кровожадно оскалился граф. – Я просто зайду с ребятами на какой-нибудь пышный прием в Букингемском дворце и убью всех.

– Соблазнительно, но нет, – нервно дернул подбородком Леонтий Васильевич.

– Почему? Вам нужно просто закрыть глаза на мои приготовления. А потом официально от меня откреститься, дескать, вы знать не знали и ни о чем не ведали. Я же укроюсь в Парагвае или на Гавайях.

– А если эта акция не сложится?

– Я погибну. И только.

– А если нет? Если вас захватят в плен? Ваша жертвенность похвальна, но мы не можем так рисковать. Особенно учитывая скрытое влияние англичан, которое все еще присутствует в нашей державе.

Лев промолчал.

– Покажите лучше установку. Признаться, я до сих пор не верю вашим словам…

Глава 2

1848, февраль, 20. Санкт-Петербург

– Вы его арестовали? – тихо и как-то подавленно спросил Николай Павлович, когда Дубельт вошел в кабинет.

– Никак нет, Ваше Императорское величество.

– Почему? – немало удивился император.

– С ним всегда очень сложно, Государь. Порой мне кажется, что он словно дикий зверь. Чует опасность и в любой момент готов драться насмерть без всяких оговорок. Невзирая на то, кто кидает ему вызов.

– Зверь… Дикий зверь… – медленно произнес Николай Павлович. – Да, пожалуй. В нем есть что-то такое. И что же произошло?

– Если не вдаваться в подробности, то лишь мое личное вмешательство и здравомыслие Льва Николаевича уберегло ситуацию от большого кровопролития. Арестовать его мы вряд ли смогли бы. Он скорее бы умер, чем дал себя пленить. И я склонен оценивать вероятность даже такого исхода не очень высоко. Зато теперь становится ясно, как он сумел пленить Шамиля, равно как и его твердая убежденность в возможности добраться до английского посла.

– Он настолько опасен? – удивленно выгнул бровь царь.

– Молодой Толстой сумел переплюнуть своего буйного дядюшку в этом плане. Однако в отличие от Федора Ивановича не терпит лишь ареста и, вероятно, сдачи в плен. Во всем остальном он сохраняет удивительное здравомыслие. Дядя же вполне позволял себя арестовывать, а вот в остальном…

– Я так понимаю, вы его отпустили, чтобы избежать кровопролития? – нахмурился Николай Павлович.

– Нет, – покачал головой Дубельт и спросил, приподняв в руке небольшой саквояж. – Вы позволите?

– Извольте, – махнул рукой император, указывая на стол.

Начальник Третьего отделения подошел.

Поставил этого «низкорослого и пузатого дедушку» чемодана на стол.

Открыл его.

И достал стеклянную «колбаску» рубинового цвета. Во всяком случае, непосвященные люди со стороны именно так ее и воспринимали.

– Что это? – поинтересовался император.

– Рубин.

– ЭТО?

– Я проверил у доверенного ювелира. Это совершенно точно рубин. А это, – произнес Дубельт, достав холщовый мешочек и открыв его, – он же, только наколотый и немного обтесанный.

– Поясните. Я, признаться, совершенно не понимаю.

– Лев придумал, как делать рубины. Самые что ни на есть настоящие. И ни о какой контрабанде речи никогда не шло. А первый его контакт с ювелиром для оценки и продажи случился заметно позже написания письма Джоном Блумфилдом к Шамилю. Иными словами, Ее Королевское величество соврала вам.

– Это точно? – ошарашенно спросил Николай Павлович.

– Абсолютно. Я все несколько раз перепроверил. Все сходится удивительным образом. А это, – кивнул Дубельт на рубиновую «колбаску», – Лев Николаевич сделал на моих глазах.

– Быть может, она не знала…

– Едва ли, Государь. Молодой Толстой придумал и запустил производство селитры. Достаточное для того, чтобы закрыть наши потребности. Он также развивает передовое оружейное производство и начал выпуск стали по новой методе. Если англичане знали о его характере, то это все выглядит как хорошо продуманный план. Мы чудом избежали перестрелки и его вероятного убийства. Даже если бы он смог спастись, вы бы при любом исходе лишились одного из самых преданных и деятельных своих подданных.

Николай поморщился и схватился за голову.

– Как же стыдно… – пробормотал он. – И глупо…

– Никто не застрахован от ошибок. И провидение небес позволило нам избежать непоправимого. Лев же очень просил дать ему отпуск, хотя бы на полгода.

– Зачем?

– Чтобы съездить в Лондон и всех убить, – оскалился хищной улыбкой Дубельт. – И мне потребовалось немало сил и времени его отговорить.

– Как всех? – растерялся Николай Павлович.

– Он считает, что если вырезать английскую королевскую семью и всех британских лордов, то все человечество вздохнет с облегчением. Ради чего он готов пожертвовать собой.

– Нет! Нет! Что за кровожадное безумие?!

– Они второй раз пытаются его убить. Хотя лично им он ничего дурного не сделал. Любой бы на его месте стал злиться. А, зная звериный нрав Толстого, я удивлен, что он вообще испрашивал разрешения. Вы уж предупредите Ее Королевское величество, что они играют с огнем.

– Пожалуй, – нехотя согласился император, рассматривая здоровенный рубин. – Но каков гусь! Придумал, как делать рубины, и молчок! И много он уже сделал?

– Не очень. На обратном пути я взял ювелира, с которым он сотрудничал. Пообщался. Они не спешили и осторожничали, чтобы не сбить цену.

– А как англичане узнали вообще?

– Этот ювелир связан с банковским домом Ротшильдов. С их агентами, которые занимались ювелирными делами.

– Понятно… – покивал император. О том, какую роль играли Ротшильды в политике Великобритании, он был наслышан очень хорошо.

– Англичане нанесли удар, государь. Сильный. И Лев Николаевич просит о разрешении отомстить за себя и за вас.

– Я запрещаю ему ехать в Англию и устраивать там резню! – выкрикнул Николай Павлович.

– К счастью, мне удалось успокоить его пыл. И он предложил иное.

– Что же?

– Ударить англичанам по самому нежному месту – по кошельку, – усмехнулся Леонтий Павлович.

– Да? И как же?

– Он предложил купить в глуши Казанской губернии усадьбу. Укрепить ее. И организовать на территории выпуск фальшивых фунтов-стерлингов. Бумажных, разумеется. По словам графа, их уровень защиты весьма посредственный, и если подойти с умом, то можно делать не хуже, чем в Банке Англии.

– Вы это говорите серьезно?

– Граф предлагает ежегодно печатать мелких купюр на несколько миллионов фунтов стерлингов[6], которые тратить, скупая в третьих странах разные товары. Разумеется, не от имени государства, а создав «компании-прокладки», как он выразился. Что позволит нам продавать купленные за фальшивки товары, а вырученные деньги направлять в бюджет.

– А ему какая польза?

– Месть. Ну и ваше расположение.

– И все?

– Кроме того, он рассчитывает на некоторое содействие по закупке промышленного оборудования в Европе, вербовке квалифицированных рабочих с последующим их перевозом. На эти деньги. Например, в Ирландии сейчас голод, и было бы неплохо перевезти хотя бы десяток-другой кораблей с беженцами. Крепкими, здоровыми и готовыми работать. Сразу семьями. Направив в Поволжье и на южное побережье.

– Это соблазнительно… Но ведь может вскрыться… – задумчиво произнес император.

– Лев Николаевич предлагает достаточно разумный способ предосторожности. Но даже если что-то вскроется, едва ли это удастся раздуть сильнее слухов. Доказательств-то не будет.

– Как не будет? Если вскроется, что эти компании расплачиваются фальшивками, а мы забираем их прибыли, то все всем станет очевидно!

– Это само по себе очень сложно узнать. Но чтобы такого не случилось даже в теории, граф предложил несколько, как он выразился, схем отмывания денег. На любой вкус. И все довольно интересные.

– Сколькие будут знать об этом всем?

– Я полагаю, что два-три десятка человек. Не более.

– А люди, которые станут изготавливать фальшивки?

– Толстой предлагает набрать их из преступников, осужденных на каторгу. По особому отбору, чтобы буйных и склонных к побегу или иным таким проказам туда не попадалось. Предлагает им спокойно, сытно и с комфортом дожить свою жизнь в усадьбе вместо мучительной смерти на рудниках.

– Признаться, я сам не верю, что слушаю вас сейчас. Это же кошмар – то, что вы мне сейчас предлагаете. Просто кошмар!

– Помните, как возмущался Егор Францевич количеством подделок наших ассигнаций?

– Да, конечно. Вы думаете, что это британские проказы?

– Прямых доказательств у меня нет, но это весьма очевидный шаг. И совсем не обязательно это только британские проказы, быть может, французы тоже участвовали. Во всяком случае, послушав графа, я в этом более чем утвердился. Слишком все сходится.

– Даже не знаю… – покачал головой император.

– Граф жаждет мести. Если не такой, то кровавой. Две попытки убить – это слишком.

– А рубины? Что нам с ними делать?

– Я предлагаю разместить их производство на той же усадьбе. А для объяснения их появления можно использовать Льва Николаевича. Пожаловать ему земли где-нибудь в самой гиблой глухомани. И проводить эти рубины официально, как казенные закупки, будто бы они добыты на рудниках его в тех краях.

– За них ведь придется платить.

– Придется. Но, я думаю, мы с графом договоримся. Частью выдадим ему векселями, частью кредитными рублями, частью облигациями.

– Облигациями? Это еще зачем?! – нахмурился император.

– Он порой просит странного. Вот пусть и оплачивает эти просьбы, возвращая облигации. Как итог – для казны рубины будут обходиться почти даром. И ему польза.

Император взял чуть растрескавшийся монокристалл рубина. Покрутил в руках. Поглядел. Подумал. И спросил:

– Леонтий Васильевич… Мне кажется… хм… Признайтесь, кто все это придумал? Это все он?

– От вас ничего не скрыть, – неловко улыбнулся Дубельт и достал из своего саквояжа довольно толстую брошюру. – Вот. Здесь он подробным образом это все описывает и объясняет.

– И как давно он ее написал? – спросил император, открыв и поглядев на листы, плотно исписанные знакомым лаконичным и хорошо читаемым почерком. – Это ведь не в спешке делалось?

– Еще в прошлом году, Государь. Он просто не знал, как вам это представить, полагая, что вы откажетесь.

– И сколько он планирует выручать с помощью своей затеи? – потряс брошюрой император.

– Если у него будет два года на подготовку и все наше содействие, то через два года он сможет вполне надежно печатать десять миллионов фунтов стерлингов мелкими купюрами, проводя их старение, дабы они не вызывали подозрений. В казну они смогут надежно приносить миллионов тридцать рублей, плюс закупка всяких полезностей. Например, он рекомендует сделать стратегические запасы свинца, меди и прочих важных для войны товаров. И продолжить скупать селитру для формирования запасов и так далее. В обход казны.

– А камни?

– Лев может выпускать рубины и сапфиры. Но не рекомендует увлекаться с количеством и делать поначалу больше сорока-пятидесяти фунтов. Пока. Что будет нам после огранки приносить три-четыре миллиона прибыли[7]. Позже можно увеличить хоть в десять, хоть в двадцать раз. Главное, чтобы мы под это сделали свое предприятие по огранке и массовому производству колец, серег, колье и прочих украшений. С увеличением количества рубинов и сапфиров на рынке цены на них упадут. Но не очень сильно, если подойти к делу с умом. Главное, не продавать чистое сырье.

– Осталось придумать, кто будет этим всем заниматься, – буркнул Николай Павлович.

– Этим может заняться тот самый ювелир, которого я взял в Нижнем Новгороде. Они с графом этот вопрос обсуждали. И даже кое-какие наработки сделали.

– Вы же говорили, что он связан с Ротшильдами.

– Он с ними вел дела, но не их человек. И он посвящен в то, что граф откуда-то «из воздуха» берет камни, однако англичане об этом не знают. Так что он не разболтал им. Просто они смогли выяснить источник камней, проследив цепочку до Льва Николаевича.

– Хм…

– Николай Павлович, выглядит все это скверно… Но если все выгорит, то в казну миллионов тридцать-сорок станет прибивать ежегодно. А лет через пять и того больше. Это дар небес, не иначе.

– Вы правы, это все выглядит крайне скверно.

– Неужели придется снова идти на поклон к этим кровопийцам из Hope&Co.?

Император нервно дернул подбородком и скривился.

Он к этому банку относился достаточно сложно. Они очень давно совали свой нос в разные серьезные дела и давали кредиты практически всем коронам Европы. Выступая заодно фигурантами в разного рода крупных сделках вроде кредитования покупки Луизианы[8].

Казалось бы, частный банк. Однако каждый раз он умудрялся находить совершенно невероятные суммы. Словно у него имелась какая-то бездонная бочка с ними. Здесь же, в России, еще Екатерина II начала пользоваться их услугами. И с годами долг перед ними только нарастал. А их просьбы становились все острее и неудобнее.

– Тридцать-сорок миллионов дохода ежегодно, – повторил Дубельт ключевые слова.

На фоне того, что бюджет составлял в среднем около двухсот миллионов, очень приличная прибавка. Достаточная для того, чтобы прекратить увеличивать долг и начать его уже гасить.

– Государь? – вновь произнес начальник Третьего отделения, видя его излишнее погружение в мысли.

– Да-да.

– Так как нам поступить?

– Какие он земли хочет?

– Васюганские болота, Государь. Это недалеко от Томска. Они большие и непролазные.

– Какой же рудник на болотах?

– Вот пускай они его и ищут, Николай Павлович, – улыбнулся Дубельт. – Чем больше там сгинет английских агентов, тем лучше. Опять же, вокруг непролазная тайга, и там их еще медвежий патруль немало задерет…

Глава 3

1848, март, 27. Казань

Лев стоял у окна кабинета и смотрел на реку Казанку. Отсюда на нее открывался отличный вид. Там как раз ломался лед. Все трещало, дыбилось и ломалось…

С того самого инцидента в доме губернатора его немало злило бездействие. А прямой запрет на устроение резни уважаемых англичан, который подтвердил Николай Павлович, так и вообще изрядно раздражал.

Граф понимал резоны императора.

И в чем-то даже их принимал.

Но лично он всех этих мерзавцев умыл бы кровью. Показательно. Чтобы на их примере донести остальным правила игра. И что, если слишком наглые джентльмены, по своему обыкновению, эти правила меняют, им самым бесхитростным образом до́лжно отрезать голову за это.

Да, Лев Николаевич придумал, как отплатить Лондону иначе. И немало удивился тому, что Николай Павлович его поддержал, судя по письму Дубельта. Видимо, деньги тому ОЧЕНЬ уж были нужны. Но на прямой удар до́лжно отвечать так же – прямо. Иначе не поймут. Иначе будут продолжать. Вот Лев Николаевич и думал, пытаясь найти схему как можно более болезненного асимметричного удара.

Именно так.

Если тебя ударили по одной щеке, ушатай обидчика битой по лицу, вложившись всем корпусом, а потом подставь ему вторую щеку. Смирение и миролюбие должны быть правильными. Тем более что с той стороны не праведники находились, и иначе они просто не понимали…

В дверь постучались.

– Войдите.

– Барин, там губернатор наш Сергей Павлович прибыл к вам.

– Проси, – безучастно ответил граф.

После того инцидента они не встречались более. И Толстой не испытывал никакого желания видеться лишний раз. Считая, что Шипов его предал и сдал.

Принимать целого губернатора вот так, в кабинете на третьем этаже флигеля, выглядело неуважительно. Но Льву Николаевичу было плевать. Он находился в настолько мрачном настроении, что вообще не желал никого видеть. Хотя отказывать такому человеку не стоило, как и рвать все отношения. Эмоции эмоциями, а дела делами.

– Доброго дня, Лев Николаевич, – раздалось от двери.

– Проходите, садитесь где пожелаете. Чая? Кофе? Вина? Ликера? Водки? Быть может, чистого спирта?

– Простите дурака, – тихо произнес Шипов.

– За что? – наигранно выгнув бровь в подчеркнутом равнодушии, спросил Толстой, повернувшись к гостю.

– Леонтий Васильевич прибыл за двое суток до вас и взял меня под арест. Да, домашний. Но я шага без его контроля ступить не мог. Всех людей в моем окружении заменили, так что и весточки никак не послать. Меня даже в кабинет привели только перед самым вашим появлением.

– А секретарь? Он мог бы и шепнуть что-то.

– А семья? А дети?

– Леонтий Васильевич не стал бы до такого опускаться.

– Это вы знаете. Я знаю. Для остальных же Дубельт – кровожадный пес режима.

– Тогда о чем вы просите прощения? Впрочем, неважно. Вы только ради этого пришли? – с нескрываемым раздражением поинтересовался граф. – Не стоило. Я не держу на вас зла.

Шипов закрыл глаза.

Он отлично увидел, что эти слова были сказаны из вежливости.

– Государь попросил вам передать это, – произнес он, протянув довольно пухлый конверт, извлеченный из-за пазухи.

Лев Николаевич нехотя взял.

Оглядел.

И небрежно бросил на стол.

– В ближайшее воскресенье я даю прием, – продолжил губернатор.

– Вы?!

– Да. Ваша тетушка пообещала помочь. И я очень хотел бы, чтобы вы навестили старика.

– Не уверен, Сергей Павлович, что смогу. Последнее время здоровье подводит. Голова стала что-то часто болеть. Видимо, чрезмерное переживание сказалось…

Разговор совсем не клеился, поэтому Шипов попрощался и откланялся. Ушел он, правда, недалеко. Дядюшка и тетушка успели подсуетиться и увлекли его в столовую для чаепития и приятных бесед, стараясь компенсировать колючесть племянника. В конце концов, сам Толстой им и словом не обмолвился о том, что произошло в доме губернатора, а тут такой отличный способ выудить хотя бы крохи информации.

Лев же скосился на конверт.

Сдержал в себе желание выкинуть его в мусорное ведро. Нехотя вскрыл и приступил к чтению.

Император извинялся.

Письменно. Обстоятельно. И, судя по формулировкам, вполне искренне. Для него оказалось совершенным ударом настолько наглое вранье королевы Виктории.

Лукавил?

Может быть.

Хотя Лев склонялся к той версии, что Николай Павлович просто никогда не ловил своих августейших собратьев вот так – на горячем. Обычно все получалось достаточно обтекаемо, и всегда оставалось поле для маневра, позволяющее «перевести стрелки». А тут, судя по письму, Дубельт разложил ситуацию так, что…

О да, он умел.

Леонтий Васильевич вообще умудрялся каким-то чудом удерживать в голове невероятную массу деталей и из обрывочных сведений восстанавливать сложные картинки. В тех же доносах, которые ему как слали, так и продолжали слать непрерывным потоком, ведь хватало вранья и утрирования. Чтобы во всем этом разобраться, нужно было уметь вычленять в этих зловонных потоках крупицы фактов и из них, как в судоку, восстанавливать ситуацию.

Не всегда получалось.

Однако тут сложилось как нельзя лучше. И Николай Павлович, судя по изложенному в письме, был в состоянии, близком к бешенству…

Завершив чтение, Толстой спустился.

– Вы, я вижу, переменились в настроении, – максимально благодушно произнес губернатор.

– Да, – кивнул граф. – Говно случается.

– Фу… Лев Николаевич, что за выражения?! – воскликнула Пелагея Ильинична.

– Увы, оно очень точно описывает ситуацию, – возразил Шипов, выдавая тот факт, что ему известно содержание письма, хотя бы примерно.

– Меня удивляет то, что он ей поверил, – заметил Лев.

– Отчего же? – улыбнулся Сергей Павлович. – Это же королева.

– И что? Как вообще взрослый, трезвый человек может верить англичанину на слово? Я понимаю, что Виктория – природная немка, но среда… Она же выросла в среде английской аристократии. Таким людям просто нет никакой возможности верить. Ибо лгуны они патологические! На этом вся их политика уже который век держится.

– Это вы, Лев Николаевич, питаете особую любовь к англичанам, – еще шире улыбнулся Шипов. – У России же издревле с этим народом довольно теплые отношения и много общих дел.

– Не так чтобы и издревле. Всего лишь со времен Ивана Грозного, прозванного за миролюбие Васильевичем, – вернул улыбку граф.

– Как-как? – хохотнул дядюшка.

– При Иване IV англичане в нас души не чаяли, – продолжил граф, – потому что захватили совершенно всю нашу внешнюю торговлю и наживались на ней. Да и во внутреннюю лезли, как мыши в амбар. Так до Алексея Михайловича и шло, когда он решил сделать ставку на голландцев, как впоследствии и Петр Великий. Но недолго музыка играла. Наследники Петра Алексеевича очень быстро попали практически в заложники к англичанам, и чем дальше, тем сильнее. Так что… – развел руками Толстой. – Англичане нас, в сущности, грабят и всячески вредят внутри державы. И эту любовь к островным лягушкам я могу понять у тех, кто прибыток от них великий получает. А у остальных? Что это за противоестественная тяга к унижению и страданию?

– Лев Николаевич… – покачал головой Шипов. – Вы неподражаемы!

– Очень лестно это слышать, но…

– Что случилось, то случилось, – развел руками Сергей Павлович.

– Признаться, я сильно удивлен письму.

– Зря. Вы, друг мой, для императора много значите. Он, очевидно, испытывает сильную неловкость из-за всей этой истории. Особенно теперь… По всей Европе начинает полыхать, как вы и предсказывали. Вы слышали, что случилось во Франции?

– Какая-то очередная революция, – отмахнулся Лев. – Совершенно падшие люди, которые с удивительной страстью разрушают свою страну. А что?

– Шарль Луи-Наполеон Бонапарт провозглашен императором Франции.

Лев нахмурился.

Он не очень хорошо разбирался в истории, но отдельные моменты помнил. Как, например, тот факт, что после свержения Луи Филиппа из Бурбонов установится республика. Ее возглавит родственник Наполеона. И уже позже, спустя сколько-то лет, он совершит переворот, провозгласив Вторую империю.

А тут…

– Интересно… – тихо пробормотал граф. – Это сколько же Лондону пришлось заплатить, чтобы это все провернуть?

– Дом Бонапартов исключен Венским конгрессом из числа тех, кто имеет право на корону Франции… – словно не слыша Льва, произнес генерал.

– Это неважно, – перебил его Толстой.

– Как неважно?

– Помните, что говорит нам церковь? Вся власть от Бога. Если Всевышний попустил утверждение этого прохиндея императором Франции, значит, такова его воля. А Венский конгресс та еще муть.

– Выбирайте выражения, молодой человек! – воскликнул Шипов.

– Россия вынесла на своих плечах всю тяжесть войны с Наполеоном. Как союзники наградили ее? Никак. Произведен был четвертый раздел Речи Посполитой, но сделан он был самым мерзким для России образом через создание Царства Польского. Как итог мы получили на своих западных границах незаживающий гнойный нарыв.

– Молодости свойственны резкие суждения.

– Разве? В ходе кампании 1812 года Россия смогла нанести поражение объединенной армии Европы. Ладно, я понимаю. Бо́льшая часть французских союзников сразу же перебежали на сторону победителей, поняв, что сила уже не за Парижем. И их трогать не стали из политических соображений. Поляки воевали за Наполеона до конца, поэтому их и поделили. Но что мы получили с самой Франции? Ведь мы именно ей нанесли поражение в первую очередь.

Шипов промолчал.

Дядюшка тоже.

И оба нахмурились, потому что в целом не могли возразить молодому человеку. Ведь действительно, за победу над Францией Россия не получила ничего, Царство же Польское выглядело скорее обузой, чем наградой. Во всяком случае, в том виде, в котором оно досталось России.

– Ни контрибуции, ни земель, – словно продолжая их мысли, сказал граф. – Мы не получили ничего с французов. Вынеся на своих плечах не только основную тяжесть войны, но и обслуживая все это время исключительно британские интересы.

– И какая нам польза от французских земель? – тихо спросил Шипов, попытавшийся увести тему разговора в другую плоскость.

– Отдали бы нам остров Корсика. Чем не база для русского флота? Это запад Средиземного моря, конечно. Но на безрыбье и рак неплох. Во всяком случае, оперировать против османов с Корсики всяко удобнее, чем с баз Балтийского моря. А французская Вест-Индия? Она нам разве бы помешала? Или земли во французской Африке? Например, Конго с Габоном. Но ладно земли. Почему мы не получили ничего? Хотя бы Версаль вывезли для приличия!

– Успокойтесь… Увы, былого не вернуть, – буркнул Шипов.

– И вот теперь пришел Шарль Луи-Наполеон… Вы знаете, что это значит?

– Ничего хорошего.

– О! Вы удивительно мягки. Сергей Павлович, нашему Шарлю теперь нужно будет всем вокруг доказать, что он настоящий Наполеон. На престол он, очевидно, попал благодаря Великобритании. Так что едва ли в первые годы станет их задирать. Австрия нужна Лондону против нас, так что ему ее не дадут кусать. А потому и в Италию он не сунется, ибо это конфликт с ней. Пруссия? Для нынешней Франции это опасный противник. Слишком опасный. На нем легко можно и зубы обломать. Испания же бесконечно убога. Самоутверждаться ему на ком? Так что…

– Остаемся мы…

– Да. Мы. Вопрос только в том, как именно и когда. А вот если бы мы Францию тогда отпинали ногами со всем старанием, то… Ладно. Сейчас мы уже по факту имеем коалицию из Франции и Англии. Да и у турок шансов это веселье избежать нет никаких. Эти двое держат султана за глотку очень крепко. Фактически османы их доминион в совместном управлении. Кто еще?

– Больше некому, – развел руками Шипов, а дядюшка кивнул, соглашаясь с ним.

– Вы зря так думаете. Пруссия уж точно будет наблюдать за тем, как дела идут. Ей откусить от нас кусочек земли всегда приятно. И не нужно на меня так смотреть! Ну король – брат нашей императрицы. И что? Когда и кого это останавливало? Этот брак заключался давно и в других целях. Едва ли сейчас он хоть на что-то повлияет. М-да. Кто еще? Австрия. Она наш старый друг и враг, который со времен Ивана III непрерывно воду мутит. Так что я не удивлюсь, если англичане подключат и их. Особенно в ситуации, когда в воздухе явственно запахнет нашим поражением.

– Снова поход в Россию? – мрачно спросил Владимир Иванович.

– Рискну предположить, что Великобритании нужны иные цели. Прежде всего это удар по нашей экономике, а также удары по морским базам. И к Кронштадту подойдут. И Соловки с Камчаткой попробуют забрать. И еще что-то учудить. Но главное – Крым. Как мне кажется, они постараются оторвать именно его от нас, лишив выхода к теплым морям.

– Вы шутите?! – воскликнул дядя. – Как?! КАК?!

– Если в Черное моря явятся флоты Англии и Франции, то их остановят наши моряки? – улыбнулся Лев. – Просто достаточно дать нашим войскам завязнуть на Балканах и Закавказье, после чего высадить десант на полуостров, блокируя всякое судоходство благодаря полному превосходству в море, по суше ведь в Крым почти ничего и не завезешь[9]…

Шипов и Юшков мрачно переглянулись.

– И удар по мне в связи с этим очень уместен, – продолжил граф. – Если сначала выбить меня, а потом снять вас, Сергей Павлович, например направив на повышение или даже в отставку, то дальше уже можно будет устроить пожар на селитряном заводике. Мы ведь так и не нашли тех, кто подорвал плотины.

– Если ваше предположение верно, Лев Николаевич, – предельно серьезно произнес Шипов, – то дело плохо.

– Плохо? Все выглядит совершеннейшей катастрофой! – воскликнул дядюшка. – Англия и Франция вместе совершенно непреодолимая сила на море!

– Или нет… – задумчиво произнес граф.

– В каком смысле? – не понял Владимир Иванович.

– Есть кое-какие мысли, – уклончиво ответил племянник.

– Лев Николаевич, что вы задумали?

– Я? Ничего. У меня своих дел за глаза, – отмахнулся граф.

– Вы знаете, как мы можем разгромить объединенные силы Англии и Франции на море? – с легким оттенком ужаса поинтересовался генерал.

– Да. Но для этого мне нужны три линейных корабля первого ранга. Самые свежие и сильные. Однотипные. И карт-бланш на их перестройку и переоборудование. Как вы понимаете, на это никто не пойдет. Ни сам Николай Павлович, ни тем более Михаил Петрович. Император попросту не рискнет, а Лазарев… Я для него что блоха. Даже не моряк. Он меня и слушать не станет. Так что все это неважно, – отмахнулся Лев Николаевич.

Его попробовали еще немного попытать, но Толстой хранил молчание и лишь таинственно улыбался.

Почему он молчал?

А зачем болтать? Задуманное им лучше не светить даже в узком кругу. Шипов, без всякого сомнения, напишет императору. Дальше же… Как тот отреагирует, так и нужно будет действовать. В интересах России, разумеется, но и не забывая о себе любимом…

Глава 4

1848, май, 18. Казань

– Не кочегары мы, не плотники, – напевал себе под нос Лев Николаевич, стоя на смотровой площадке и листая журнал плавок.

Маленькое опытное производство стали разрасталось.

Император не подвел и выделил по осени только под это дело аж пятьсот тысяч рублей векселями. Теми самыми, которые сам граф ему и присоветовал выпускать. Использовать их, конечно, получалось с немалым трудом. Все ж таки вещь новая. Однако все пошло на лад, когда в начале 1848 года ими удалось заплатить налоги с обещанной скидкой в десять процентов.

Вот тут-то спрос на них и нарисовался.

И не только у всякого рода делового люда в Казани и ее окрестностях. Нет. Много шире. Особенно оживились купцы, увидевшие в этом инструмент оптимизации расходов.

А вместе с тем появилось и желание сотрудничать.

За векселя.

Тут-то дело с мертвой точки и сдвинулось. Да, сам Толстой в это время находился в столице. Однако заранее достигнутые договоренности начали претворяться в жизнь.

– Я не вижу результатов за последние три дня, – произнес граф, завершив изучать журнал.

– Из университета еще не прислали ответа, Лев Николаевич, – ответил Мирон Ефимович Черепанов[10]. Сын Ефима Алексеевича, с которым они представляли знаменитую пару Черепановых.

Родитель его умер.

А он сам в свои сорок пять лет вид имел самый неважный. Но что хуже того, совершенно был подавлен морально. Из-за того, что Демидовы, которые владели тагильскими заводами, попали под влияние некого месье Кожуховского, дела там пошли довольно скверно. И в первую очередь стали всячески ущемлять местных специалистов, даже тех, которые зарекомендовали себя отлично. Этот Кожуховский убедил Демидовых в том, что нужно по возможности отказаться от местных специалистов и все построить на приглашенных иностранцах. И дела ставить «как у них». А учитывая то, что к 1840-м годам Демидовы частью пресеклись, частью почти безвылазно жили в Европе, это предложение им зашло замечательно.

Вот Мирон Ефимович и пребывал в печали, а точнее, в депрессии. Проект его парохода завернули, хотя никаких в том оснований не имелось. Паровоз, который ходил по чугунной дороге от Меднорудянского рудника до Выйского завода, заменили лошадьми. Да и вообще принижали его и ущемляли как могли, припоминая ему в том числе и происхождение.

Лев же подсуетился.

И сначала выдернул Мирона, которого охотно отпустили, разве что не сопроводив пинком под зад. А потом и другого бывшего крепостного – Фотия Ильича Шевцова[11], который заводами и управлял. Точнее, от управления его отстранили еще в 1847 году, вынудив написать о том прошение.

И теперь эти двое были тут.

– К вечеру обещались, – добавил Фотий Ильич.

– Хм… Ясно. А как полагаете, имеет смысл пытаться это все регулировать? – потряс журналом плавок Лев.

– Не думаю, Лев Николаевич, – покачал головой Шевцов.

– Горит углерод неравномерно, – продолжил Черепанов. – Из-за чего получается только одно предсказуемое положение – по его завершении.

– Как вы видите, – добавил Шевцов, – наши замеры показали разброс свойств металла на одной и той же минуте продува. Какие-то опыты, я полагаю, имеет смысл проводить. Но выпуск весь вести от полного выдувания.

– Так мы хотя бы будем представлять содержание углерода, – поддакнул Черепанов.

– А примеси?

– Слава богу, чугун добрый поступает, – вполне благодушно ответил Фотий Ильич. – Замеры в Казанском университете показывают очень добрую сталь. Опыты надо бы продолжить, но пока в том нет никакого особого смысла. Мы тут и так делаем металл изумительный.

– Меня тревожат рельсы, – задумчиво произнес Лев.

– А что рельсы? – напрягся Мирон Ефимович. – Прокатный стан уже почти готов.

– Тут я в вас не сомневаюсь, – улыбнулся Лев.

Уж что-что, а прокатные станы Мирон уже лет пятнадцать как научился строить. И под лист, и под профиль, и на воде, и на паровом приводе.

– Так в чем же дело?

– Мягкие они очень. Головку нашего рельса не закалить – сталь сильно выжжена. Отчего все станет стираться слишком быстро. И как следствие, рельсы придется чаще менять.

– А может, накладки делать? – почесав затылок, спросил Мирон. – Хотя нет, слишком сложно.

– Оснастку надо сделать, чтобы головки рельсов насыщать углеродом. Как при цементации, – заметил Шевцов. – В печь какую загружать партию рельсов так, чтобы головка в угольной пыли без доступа воздуха томилась. Потом доставать, подогревать до подходящей температуры и сразу закалять.

– И какие там будут градусы?

– Вполне подходящие для того, чтобы не жечь отдельно топлива. Вон после паровых машин дым достаточно горячий для цементации рельсов.

– И закалки?

– Нет, увы. Но цементация самая затратная по жару, она же долгая очень. Надо пробовать, однако сутки-другие там точно их придется выдерживать.

– Все это так не к месту… – устало вздохнув, произнес Лев.

– Отчего же? – поинтересовался Шевцов.

– Объем, нужен объем. С увеличением ковша точно не стоит связываться?

– Качество металла сильно падает. Мы пока не знаем из-за чего[12].

Лев покивал.

И вместе со всеми уставился на процесс очередной продувки.

От вагранки для плавки чугуна они уже отказались. Старый, проверенный минимум парой веков способ, но слишком долгий. Если с ковша сливать весь металл, очень быстро выходила из строя футеровка. Требовалось поддерживать его «в деле» постоянно, чтобы остаток не застывал, то есть ставить для обслуживания одного маленького ковша сразу несколько вагранок, что изрядно затрудняло организацию пространства и внутреннюю логистику.

На минуточку, никаких могучих лебедок еще и в помине не имелось, как и мостовых кранов под потолком, из-за чего требовалось держать плавку в непосредственной близости с местом продувки. А там еще и перепад высоты…

Так или иначе, но граф Толстой решил применить индукционную плавку чугуна. Ведь с генерацией электричества паровыми машинами он возился уже больше пяти лет. Причем успешно. Посему это решение и напрашивалось.

Индукционная плавка в этой ситуации – это что?

Чугун в тигле выступал вторичной обмоткой в один виток. Вокруг тигля шла медная трубка, выступавшей в роли первичной обмотки. А по ней бежала вода с циркуляцией термосифонным способом[13], чтобы не перегревалась[14]. Как итог – удалось запустить неплохо сбалансированный цикл, в котором один ковш конвертора в триста пудов наполнялся каждые полчаса, выдавая в сутки около двухсот тридцати пяти тонн[15] низкоуглеродистой стали. Да, случались простои из-за аварий и обслуживания. Но в среднем совокупно больше суток в неделю не получалось. Так что Шевцов с командой экстраполировали производительность получившейся установки в четыре – четыре с половины миллиона пудов стали в год. Иными словами, шестьдесят пять – семьдесят три тысячи тонн…

Много это или мало?

В России в это время совокупно выплавляли около двенадцати-тринадцати миллионов пудов чугуна ежегодною, то есть одна маленькая установка должна была переработать в сталь треть всего российского чугуна.

Причем дешево.

ОЧЕНЬ дешево.

Средняя наценка составляла чуть больше половины стоимости самого сырья – чугуна. В то время как даже пудлинговое железо выходило раз в пять дороже или больше, не говоря уже про кричный передел, который еще сохранялся.

В Англии, правда, и чугуна выплавляли вдесятеро больше, и стали изготавливали чуток обильнее: порядка восьмидесяти-ста тысяч тонн в год. И это англичане еще передел конверторный не запустили, то есть они находились на пороге настоящего промышленного взрыва.

Но на пороге – это на пороге.

А тут вот уже работало.

И главное, создавало потенциальный спрос на местную выплавку чугуна, запуская мотивационные цепочки уральских заводов.

Такой рывок, по идее, должен был переполнить рынок России, серьезно снизив прибыльность выделки стали. Однако Лев не собирался скидывать это все на рынок как есть.

Только целевые поставки.

И только под конкретное производство, вроде оговоренного снабжения Шамиля.

Ну и рельсы.

Они в текущий момент времени готовы были сожрать буквально все. Пока решили делать легкие в понимании Толстого рельсы. Метрическую систему официально ему применять пока не получалось – администрация императора и прочие структуры требовали все оформлять в привычных и понятных мерах. Ему пришлось «рисовать» все через сажень и пуд.

Так на свет и появился стандарт 3СП12, утвержденный императором. Суть его сводилась к тому, что стандартный рельс длиной в три сажени должен был весить дюжину пудов[16]. Что было эквивалентно примерно Р30 в более поздней классификации, которую пока еще не родили.

Их-то Лев Николаевич и готовился гнать для своей задумки как можно более быстрого охвата страны узкоколейными дорогами. Тоже не абы какими, а с колеей Д42, то есть сорок два дюйма. Из прошлой жизни Толстой помнил, что ее еще называли… будут называть то есть, Капской колеей[17] – самой удачной из узкоколеек. Хотя в этой реальности, судя по всему, именно она и станет русской.

Не так чтобы он в этом вопросе сильно разбирался. Просто слышал разные дебаты. Вот в голове и отложилось, что нужно либо ориентироваться на соседей и выстраивать с ними максимально совместимые сети, либо глядеть на экономику.

В Европе железных дорог было пока очень мало, и почти все они сосредотачивались в Англии. А экономика… Она стояла за Капской колеей, ну или очень близкой к ней метровой. Просто потому, что та выходила где-то на треть, а то и вполовину дешевле обычной. Особенно при возведении мостов и тоннелей. Позволяя при этом использовать вполне нормальные вагоны и иметь вполне адекватную пропускную способность.

А потом?

Это уже не так важно. В ближайшие годы требовалось как можно больше верст железки протянуть. Просто чтобы запустить побыстрее и посильнее экономику страны, чего без логистики сделать было бы просто невозможно.

– Сколько у вас рельсов в день должно прокатываться? – после долгой паузы спросил Лев у Черепанова.

– Пока сложно сказать, – неуверенно помявшись, ответил он.

– Приблизительно.

– Из отливок, ежели все сложится ладно… М-да… Рельсов сто в час будет выходить.

– А простой?

– Не знаю. Потому и не могу оценить.

– Ежели часов десять в сутки будет прокат работать, то… хм… Где-то тысяча верст путей ежегодно. И где-то шестая часть всей стали, что мы будем выплавлять.

– Может быть, больше выйдет, – встрял Шевцов.

– А в чем затык?

– Тут сложно сказать, – почесав затылок, произнес Черепанов. – Я никогда не делал прокатный стан, чтобы вот так непрерывно работал под полной загрузкой. Их обычно по случаю включали. Что может пойти не так? Да все что угодно.

– Надо будет до конца года этот довести до ума и второй запустить.

– Попробуем.

– А потом листовой прокат и пруток. Нам остро нужно котельное железо высокого качества.

– Если с рельсами все сладится, то и с остальным, – улыбнулся Фотий Ильич.

– Я могу как-то ускорить это все?

– Косвенно, – осторожно произнес Шевцов.

– Слушаю.

– Рабочих бы как-то устроить. Они же из Казани каждый раз ездят сюда, на завод. Мы пустили большие конные повозки, но сильно это не помогает. Пока доберутся, уже немало устанут, да и потом обратно идти.

– Они семейные?

– Разные, но в основном нет.

– Сколько?

– Вот тут точные сведения, – произнес управляющий, протягивая извлеченный из-за пазухи листок, сложенный вчетверо. – Сейчас у нас около двухсот пятидесяти человек трудится. Но до конца года их число может удвоиться. Семьи могут пойти.

– Угу, угу… – покивал Толстой, понимая, что прозевал очень важный вопрос. И требовалось за этот год хотя бы общаг коридорного типа настроить поблизости. Хотя бы… А по-хорошему, детские сады с яслями, поликлиники, школы, детские площадки. В общем, комплексную инфраструктуру.

Зачем?

Если отбросить чисто человеческое сочувствие, Лев Николаевич не имел ни малейшего желания бороться на своих предприятиях с подрывным действием всяких «борцов за народное счастье». А они заведутся. Точно заведутся. Толстой хорошо помнил, как англичане любили такого рода деятелей использовать в своих целях.

Но это так, цветочки.

Ягодки же заключались в том, что Демидовы, когда узнают объем стали, получаемой у Толстого, самым очевидным образом отреагируют. И не «если», а «когда» и «как».

Демидовы эти свои дела забросили в целом еще во второй половине XVIII века. И жили с прибытка от заводов и рудников своих. Конечно, что-то иногда делали, проявляя минимальное участие. Но так, факультативно, в свободное от фуа-гра с шампанским время. Хуже того, к середине XIX века они практически вымерли и совершенно выродились. Оставшиеся же представители дома жили в основном по заграницам, совершенно потеряв связь с землей, реальностью и бизнесом.

Лев-то изначально с ними хотел в союз вступать. Но просто не нашел, с кем бы из них можно было вести дела. Оттого со Строгановыми и связался, которые имели вес на Урале не в пример меньший, нежели Демидовы.

Так вот они не поймут и не простят.

Ибо то, что сотворил Лев Николаевич, било по их кошельку и очень существенно…

Глава 5

1848, май, 29. Казань

Лев медленно вышагивал по стройке.

В кои-то веке для себя.

Старый особняк стал снова тесен, даже после возведения пристройки, поэтому граф обратился к губернатору за помощью. И тот, все еще чувствуя вину за инцидент с попыткой ареста, охотно пошел Толстому навстречу, выделив под постройку одну из самых элитных площадок города.

Ну как выделил?

Тот страшный пожар начался у кремля в Гостином дворе, от которого и распространялся. И его удалось остановить буквально у самого университета. Во всяком случае, на этом направлении. Так что в первые пару лет между Казанским университетом и кремлем располагалось пожарище.

Да, потом его стали застраивать. Однако к началу 1848 года успели возвести лишь новый Гостиный двор и прилегающий к нему квартал. А все остальное пространство до университета только расчистили. Губернатор с подачи Льва хотел сделать этот район особенно нарядным и торжественным. Что совсем не способствовало скорости постройки.

Вот губернатор и помог получению графом большого участка земли в собственность. Рядом с университетом, с которым у него имелись очень тесные связи и часто приходилось мотаться. Где-то за денежку максимально скромную, а где-то и вообще даром.

И Толстой не подкачал.

Знакомый архитектор «накидал» Льву в чернь проект особняка, и он начал строиться сразу, как позволила погода. Благо, что ничего особенного граф не потребовал.

Поперек участка фасадом к главной улице города должно было встать основное здание в три этажа. При этом в центральной части еще и значительное расширение на треть длины здания, но выступающее уже к Волге. А над ним купол.

Банально.

Плюс-минус обычный ампир.

Который дополнялся крыльями из более ранней эпохи, формирующими прямоугольный двор с воротами, укрепленными башенками. Ну и центральное крыльцо, ведущее сразу на второй этаж.

Из еще более ранней эпохи пришло оформление внутреннего дворика. А там по уровню второго этажа шел балкон, смыкаясь с центральным крыльцом. Большой, широкий и выступающий хорошим навесом для нижнего яруса. А над балконом навес. Что в целом создавало флер испанской колониальной архитектуры или итальянского Возрождения.

Ну и декоративное оформление этого всего в стилистике Античности.

Настоящей.

Проще говоря, много всех этих колонн и прочих красивостей из мрамора. Раскрашенных, как в Античности и практиковали. Из-за чего эффект получался совершенно необычный.

И да, в центре двора планировался бассейн с фонтанчиком.

А та часть здания, что обращена к Волге, должна была заканчиваться здоровенным зимним садом и парково-архитектурным ансамблем, который еще не успели придумать. Но Лев очень хотел там какую-нибудь статую поставить большую и эффектную. Или две. Такие каркасные в духе чего-то Античного, чтобы завершить целостность комплекса. Или даже в чем-то учинить интригу, а то и культурную провокацию. Хотя с этим всем пока еще, увы, не имелось никакой определенности – слишком все спонтанно и на бегу делалось.

– Лев Николаевич, – окликнули его, – к вам гости.

Граф повернулся на зов одного из охранников. И почти сразу поймал взглядом среднего роста и плотного телосложения мужчину в адмиральском мундире. Решительного. Вон как ледокол пер вперед, игнорируя все и вся.

– Прошу любить и жаловать, – нашелся Ефим, бежавший все это время рядом с адмиралом и вроде бы пытавшийся его остановить словами, – граф Лев Николаевич Толстой собственной персоной.

– Адмирал Лазарев, – буркнул гость. – Мне нужно с вами поговорить.

– Михаил Петрович?

– Да-да. Морской министр. Думаю, вы прекрасно понимаете цель моего визита. И я, признаться, немало раздражен необходимостью ехать в Казань по делам флота.

– Для начала предлагаю поговорить с глазу на глаз. А потом уже сами решите, как стоит поступать. Может, и не зря ехали. Если же зря, то вместе подумаем над тем, чем я смогу быть полезен флоту. Чтобы впустую не ездили.

– Договорились, – чуть пожевав губами, ответил адмирал. И явственно повеселел.

Он жил флотом.

Флот для него было альфой и омегой.

Оттого и не найти было для него большей отрады, чем укрепление и улучшение кораблей, моряков или связанного хозяйства…

Прошли в чайную «Лукоморье».

Благо, что было недалеко.

– Проходите, Михаил Петрович, присаживайтесь. Это мой личный кабинет здесь, – сделал приглашающий жест граф.

– Личный? Просто держите за собой один из многих? Вон же сколько дверей.

– Видите, все как сделано? С улицы не разглядеть, есть кто внутри или нет. Да и размещение за столом вне прострела.

– Прострела? Вы опасаетесь, что в вас будут стрелять?

– Разумеется. Стекла, кстати, чрезвычайно толстые и закаленные. Тут три пакета. Каждый из десяти довольно тонких слоев, которые склеили. Опыты показали, что пехотное ружье едва один пробивает.

– Ого!

– Стены эти тоже укреплены. Вся эта комната, считай, короб из чугунных плит толщиной в два дюйма, стянутых болтами на каркасе в единое целое. Стоит на чугунных колоннах, закрытых декором. Изнутри эта коробка обклеена толстым слоем пробки и красиво облицована, а снаружи асбестом. Дверь такая же. Посему здесь достаточно безопасно и в пожар, и при обстреле, и при взрыве. Окна закрываются толстыми коваными ставнями. Вот за этот рычаг если дернуть, они мгновенно падают, перекрывая просвет. Там, – указал Лев, – механический привод вентиляции. На случай пожара можно поработать педалями и получить свежий воздух, который забирается довольно далеко отсюда. Что защитит от дыма и угара.

– М-да… – покачал головой адмирал. – А если педалями не работать?

– Есть три системы вентиляции, выходящие в разные места. Педали – это когда совсем беда. Вон там ведро для естественных нужд на случай осады. Здесь запас воды и продовольствия. В принципе, запасов должно хватить на неделю.

– Мне говорили, что вы человек увлекающийся, но чтобы настолько…

– Никакого увлечения, – грустно улыбнулся Лев. – Английская корона дважды уже пыталась меня убить. Кроме того, конкуренты и шпионы. Здесь достаточная звукоизоляция, чтобы наш разговор было совершенно невозможно подслушать.

– Хм…

– А что делать? Жизнь – это боль и борьба, – развел руками Толстой. – Но давайте перейдем к делу. Я правильно понимаю, что вас ко мне направил Николай Павлович?

– Именно так. Он обрисовал очень мрачную картину предстоящей войны на Черном море и сказал, что вы знаете, как это все изменить.

– Знаю.

– Я весь внимание.

– Может, сначала чаю?

– Лев Николаевич!

– Хорошо-хорошо. Мне потребуется три самых больших и сильных ваших линейных корабля. Вроде «Парижа». Я срежу с них верхнюю часть по уровню гондека[18].

– ЧТО?!

– Погодите. Так вот. Я срежу верхнюю часть корабля по уровню гондека. Поставлю в них подходящую паровую машину с приводом на гребной винт. Сверху сооружу из дуба каземат с наклонными стенками. Не очень большой в центральной части. Обошью их плитами железа в четыре дюйма. Чего более чем достаточно для защиты от самых сильных британских и французских пушек при стрельбе в упор. А внутрь поставлю нарезные орудия, стреляющие ударными гранатами[19]. Калибром дюймов в пять-шесть. Хотя тут пока не ясно, надо смотреть, что там с пушками получится.

Лазарев молчал.

– Любой такой броненосец будет совершенно неуязвим для огня английских или французских пушек. Брандер ему тоже не страшен, так как он покрыт металлом. Таран разве. Но для этого их и нужно три. И еще с таким вооружением, чтобы избежать тарана.

Адмирал продолжал молчать.

– Скажите уже что-нибудь, – улыбнулся граф.

– А паруса? Им что, постоянно под машинами идти?

– Да. Постоянно. Потому что броня будет весить немало, и для защиты от опрокидывания мачтами придется пожертвовать. Ну и в бою ими едва ли получится воспользоваться. Лучше попробовать воткнуть паровую машину посильнее и котлы получше.

– Какая у них будет скорость?

– Не меньше шести узлов.

– Мало…

– Для первого боя – за глаза. Разве англичане или французы знают о том, с чем столкнутся? Тем более что нарезные пушки с ударной гранатой станут их рвать буквально на куски.

– Легко сказать… – покачал головой Лазарев. – У вас они есть?

– Никак нет. Но я ими и не занимался.

– Отчего же?

– Наши ведомства протекают, как старая рассохшаяся лодка. Если я что-то подобное сделаю, наши враги о том узнают. Слышали про расширяющиеся пули? О них враги узнали раньше, чем их ввели у нас. Вот так же будет и с остальным. А нам нужно их подловить. Как там говорил Суворов? Удивишь – победишь?

– Но переделку не скрыть.

– Есть решение, – улыбнулся Толстой. – Можно отправить три линейных корабля в практическое плавание к Новороссийску поздней осенью. Заявить, что их повредил бора. И отправить на ремонт… Да куда угодно в глубинку. Например, довести в Таганрог. Там разоружить. Срезать мачты и отбуксировать в Воронеж, проведя по бумагам, что в силу повреждений они пригодны лишь как блокшивы.

– Думаете, поверят?

– А почему нет? У нас ведь ведомости текут, и документы эти точно убегут в Лондон и Париж. Шпионы же в Севастополе их наблюдать не смогут и ничего не опровергнут.

– А в Таганроге? Кстати, туда их будет сложно привести из-за осадки.

– Тогда нужно будет где-то в полевых условиях разоружать и срезать мачты. Чтобы в глаза бросалось как можно меньшему количеству людей.

– Даже не знаю, – покачал головой Лазарев. – А экипажи?

– Держать при кораблях, запретив переписку без перлюстрации. И перестраивать их силами среди прочего. В процессе – переучивать. Всех переучивать, чтобы у нас получились запасные экипажи для такого рода кораблей.

– Вы так легко это все говорите… – покачал Лазарев.

– Это реальный шанс.

– Или нет.

– Или да. Вы понимаете, что такой корабль сумеет часами сохранять ход под сосредоточенным огнем и крушить, крушить, крушить. Эти трое буквально растерзают английский и французский флот, которые придут в Черное море. Особенно если подловить их в штиль или слабый ветер, чтобы они не убежали.

– Вы так в этом уверены?

– Абсолютно.

– Вы сказали, что у вас пока нет пушек… А что вообще из потребного у вас имеется? Подходящие паровые машины? Железные плиты? Что?

– Я специально не делал ничего из указанного, но я подготавливал возможность для их изготовления. Кроме того, смотрите сами. Если с задуманными пушками случается беда, то броненосцы мы сможем вооружить уже имеющимися 68-фунтовками. Каземат я так и так планировал делать из очень прочного южноамериканского дерева – кебрачо[20]. Если увеличить толщину этого славного материала, то мы сможем уменьшить толщину плит брони вдвое. Что сильно все упростит.

– Допустим. А машины? Их где взять? В России их не производят, тем более такие мощные.

– Давайте зайдем издалека, – улыбнулся Лев Николаевич. – Изначально в 1844–1845 годах я закупал для селитряного завода слабосильные английские машины для привода фабричного оборудования. Но это были очень примитивные машины. Один цилиндр, один ход, примитивное газораспределение, котел простейший с одной или двумя дымогарными трубами. Ну и полное отсутствие теплоизоляции. Больше десяти-двадцати лошадей с них нельзя было снять.

– Вы же понимаете, что этого совершенно недостаточно для кораблей?

– Не спешите. В конце 1845-го и в начале 1846 года я их немного доработал. Самую малость. Поставил им прямоточное газораспределение и обложил добротно асбестом. Что позволило увеличить мощность тех же самых машин с тем же расходом топлива вдвое. Погодите, – поднял руку Лев, перебивая попытку Лазарева возразить. – За 1846 год мы освоили производство новых котлов. А в минувшем – еще и цельнотянутые трубки для них стали делать. Короткие, но очень прочные, бесшовные. Так вот. За 1846 и 1847 год мы наладили выпуск типового малого котла. Двухпроходного. Из топки жар шел по толстым трубам снизу, а потом разворачивался и шел поверху уже по тонким трубам. Причем в сами трубы мы ставим простые спиральки из самого простого железа. Это позволило сделать верхние трубки потоньше и поставить их побольше, так как сажа хорошо оседала снизу. Заодно поднять эффективность теплообмена[21].

– Давайте-ка я угадаю. Это удвоило ваши машины с двадцати-тридцати лошадей до сорока-шестидесяти?

– Приблизительно, – улыбнулся Лев.

– На самом деле отличный результат, но для кораблей этого мало, – серьезно произнес Лазарев.

– С начала 1847 года мы наладили выпуск малой паровой машины. Один цилиндр прямоточной системы двойного действия, которую обслуживали два котла. Мощностью целых сто лошадей. Все максимально стандартизировано и упрощено в ремонте. Их мы, например, начали ставить на земснаряды.

– Уже неплохо, но…

– Но и это еще не все, – перебил его Лев. – На базе этой малой машины мы сделали ее вариант тройного расширения. Более сложный, с наборным коленчатым валом. Прямо под минувшее Рождество первую машину изготовили. Увеличив ее мощность до двухсот лошадей.

– И насколько она велика?

– Все такая же небольшая. Мы решили ее сделать на стандартных цилиндрах. Сначала один высокого давления. Потом два среднего. И четыре низкого. И еще один воздушный компрессор для топки, который можно отключать. Собрали их на базе V-образного чугунного поддона[22]. С коленчатым валом пришлось повозиться и с балансировкой газораспределения, но в целом получилось достаточно аккуратно. А главное – все цилиндры стандартные. Их удобно менять и обслуживать.

– И почему, скажите на милость, все это ваше производство еще не гремит на всю Россию?

– А зачем? Я вообще стараюсь попусту не кричать. Бахвальство в этом деле опасно. Враг-то не дремлет. Мы пока для своих нужд их делаем и продавать на сторону не собираемся. А потом будет потом. Тем более что производство все еще налаживается.

– И где вы набрали работников? У нас же с такими дельными людьми беда.

– Беда. Но не такая страшная. Просто их не ценят обычно. А я ценю. И вот уже который год скупаю. Как самоцветы, по всей России собираю. Или вы думаете, что Якоби просто так ко мне приехал из столицы? Кроме того, у меня к каждому толковому работнику по ученику приставлено или по два.

– Я слышал, что у вас два предприятия механических. На одном вы пистолеты многозарядные делаете, а на втором карабины. Где-то производятся машины эти?

– Револьверы и карабины уже давненько Шарпс делает. А Игнат сосредоточен на выпуске классных станков для моих нужд, но в первую очередь – на машинах. Так, продвинутую малую машину в двести лошадей мы сделали к Рождеству минувшему. А к апрелю уже оснастили ими генераторный зал на производстве стали. Совокупно в шесть тысяч лошадей.

– Около тридцати машин! Меньше чем за полгода?

– Они маленькие и в основном на отработанных деталях. И цилиндры, и поршни, и прочее уже отработано было. Не все, но в основном.

– А мощнее пробовали?

– Пробуем. Прямо сейчас. На других размерах. Но раньше осени едва ли получится сделать. Много вопросов. Ожидаем ориентировочно к будущему Рождеству, край к Пасхе машину в тысячу лошадей. Заодно попробуем немного улучшить уже имеющиеся, введя подшипники качения. Заодно нам на будущий год нужно будет переоснащать предприятие, чтобы максимально увеличить производство селитры. Война на носу.

– Хм… – почесал затылок Лазарев, явно загруженный такими деталями.

– Видите? Даже если у нас вообще ничего не сложится из новинок, мы, используя только то, что есть, сумеем получить волшебную палочку. И с ее помощью попытаться избавиться от британской и французской эскадры.

– Скорее волшебную метлу, – усмехнулся Лазарев.

– Тут как вам будет угодно.

Замолчали.

Адмирал смотрел в пустоту перед собой и думал.

Почему Николай Павлович доверял этому молодому, прости господи, кавалерийскому офицеру, Лазарев не вполне понимал. Да, кое-что о нем знал. Но его мало тревожили дела вне флота, поэтому не вникал и особенно не интересовался, видя в молодом человеке очередного ловкого прожектера, который каким-то образом втерся в доверие к императору.

Так что сам он ему не доверял.

Говорил-то он, конечно, складно. Но как оно сложится на деле? Неясно. Отдавать в канун войны три самых сильных линейных корабля Черноморского флота очень не хотелось. Это слишком ослабляло его. С другой стороны, если против него выйдут флоты Великобритании и Франции да при поддержке турок – надежды нет. Никакой. А если нет? А если англичане с французами сами не сунутся и придется драться только против турок? Там-то эти корабли очень даже пригодятся…

Дилемма.

Как говорится, и хочется, и колется, и Ктулху не велит.

– Михаил Петрович, – нарушил тишину Лев Николаевич, – каково будет ваше положительное решение?

– Вы сказали, что если мы не договоримся, то вы предложите что-то для флота. Я хотел бы вас выслушать. О чем шла речь?

– Вы считаете, что броненосцы делать не стоит?

– Я не сказал вам «нет».

– Вы не сказали «да».

– Я хочу послушать, что вы можете предложить мне взамен потенциально утраченных сильнейших кораблей Черноморского флота. Скажу вам начистоту – вы кавалерист, а рассуждаете о кораблях. Никакой моряк вам бы попросту не поверил. Даже слушать бы не стал.

– Кроме вас.

– И я тоже. Но вы продолжайте. А я подумаю. Что еще вы можете предложить флоту?

– Компактную установку для очистки морской воды[23], что освободит корабли от необходимости возить большие запасы пресной воды с собой.

– И как скоро?

– Первые штук десять в течение года. Дальше – хоть по полсотни в год.

– Еще, – улыбнулся Лазарев.

– Электрическое освещение кораблей. Пожаробезопасное. Во всяком случае, по сравнению с открытыми источниками огня.

– У вас вон до сих пор керосиновая лампа.

– Мне тут так сильно проще. Там ведь потребуется хотя бы маленькую паровую машину ставить, чтобы приводить в движение электрический генератор. Оно тут совсем не нужно. Да и лампы будут жить совсем недолго. Если не верите мне – давайте сходим в Казанский университет. Там уже есть опытная установка.

– Опытная… – покачал адмирал головой.

– Я не спешу технически вооружать наших врагов.

– Что еще?

– Ледокол. Специальной постройки корабль для вскрытия льда и навигации на Балтике зимой.

– К-хм. Вы серьезно?

– Абсолютно. Это, кстати, несложно совсем. По сути, это винтовой пароход с толстой металлической обшивкой и особой формой корпуса.

– Ладно. Это все хорошо, даже если получится, но не то. Вы мне лучше скажите, чем мне отбиваться от врагов, если ваша история с броненосцами провалится.

– Якорные мины вам Якоби уже изобрел. Я могу помочь с их производством. Подводные электрические фугасы еще раньше стали известны. Что еще? Шестовые мины можно использовать, хоть это и безумие.

– Что сие?

– Катер какой быстроходный с выдвижным шестом, на котором мина с ударным взрывателем. Он подходит к кораблю и взрывает такую мину о борт. Но это, как я уже сказал, сущее безумие. Лучше их делать самодвижущимися.

– Они тоже безумие? – усмехнулся Лазарев.

– Нет. Зачем? Делаем герметичную «сигару» корпуса. В переднюю часть помещаем мину со взрывателем. Остальное – это баллон со сжатым воздухом и гребной винт, который вращает выпускаемый воздух. Запускать их можно с катеров, шхун и прочей мелочевки. Подошли в ночи на кабельтов или ближе в полной темноте. Пустили такие мины. И ушли. Можно даже на веслах подходить, чтобы мачта на фоне ночного неба не маячила. Что еще? Ну и пушки с ударными гранатами. Их можно много где поставить. Если с нуля их сделать не получится, можно будет в 36-фунтовые пушки помещать кованую трубку с нарезами под меньший калибр или еще чего выдумать…

Разговор их тянулся и тянулся.

Лев же генерировал всякого рода полезные идеи одну за другой, где-то вспоминая их в чистом виде, где-то адаптируя к ситуации. Лазарев же думал, много думал. Сохраняя, впрочем, скепсис. Ведь слова словами, а дела делами…

Глава 6

1848, июль, 19. Лондон

Королева Виктория медленно помешивала изящной ложечкой в чашке чай, безнадежно испорченный молоком. Деликатно и очень умело, умудряясь совершенно избегать постукивания по бортикам.

Рядом расположился ее муж, принц Альберт.

Просто сидел и смотрел с презрением на лорда Палмерстона, стоящего перед ними с видом совершенно неловким и растерянным. Так, словно он не добежал до уборной и крайне этого стеснялся.

– И как это понимать? – тихо спросил муж королевы.

– Меня ввели в заблуждение.

– И как часто вас вводят в заблуждение? Вы вообще в состоянии занимать свою должность, если вас так легко ввести в заблуждение?

– Это первый и единственный раз, сэр.

– Первый раз… – покачал головой Альберт. – Вам не кажется, что у вас какой-то нездоровый интерес к этому молодому человеку?

– Он выглядит слишком полезным для России.

– И что это оправдывает?

– Если позволите, я объясню.

– Попробуйте, – произнесла королева.

– У меня есть определенные основания считать, что именно этот человек стоит за входом России в Американо-мексиканскую войну.

– Вот как? Почему вы так решили?

– Его двоюродный дядя был снаряжен и отправлен им в Калифорнию незадолго до этого. А позже имперский корабль уже снабжал того оружием, припасами и продовольствием. Император далеко не сразу согласился во всем этом участвовать.

– Вы уверены?

– Как и в том, что этот молодой человек мало проводит времени в Санкт-Петербурге, однако за минувший год был приглашен на обед к императору свыше десятка раз. Буквально за пару месяцев. Это очень странно и необъяснимо.

– Соглашусь, пожалуй, это действительно странно, но ничего не доказывает. Мало ли о чем они говорили. У вас же нет этих сведений. Вот. Пока все, что вы сказали, – это домыслы. Что-то еще добавите?

– Этот молодой человек сумел организовать производство отличной селитры каким-то новым образом. Быстрым. Дешевым. Что обеспечило Россию порохом. И в случае войны мы не сможем ей навредить, перекрыв поставки селитры.

– Уже хуже, но не более. Мы вот чугуна много льем. И что же? Если с нами кто-то надумает воевать, он побежит убивать наших мастеров? Это же вздор!

– Сейчас этот молодой человек занимается организацией массового выпуска стали, рельсов и нарезного оружия в городе Казань. Получая на все это огромные деньги.

– И какой смысл? – хмуро спросил Альберт.

– Прошу прощения, какой смысл в чем?

– Если все так, как вы описали, то этот Лев – доверенный человек Николая. Из-за чего они много и беседуют. И даже если он занимается контрабандой рубинов из Индии, то император о том знает. А если нет, то едва ли им пожертвует из-за такой малости. На что вы вообще рассчитывали, прося Ее Величество написать то дурное письмо? В чем был смысл вашей затеи? Выставить нас дураками и врунами?

– Вам это удалось, – мрачно добавила Виктория, не давая лорду Палмерстону ответить.

– Ваше Величество…

– Ах оставьте! – махнула она рукой. – Возможно, вы не знаете, но по этому поводу уже пошло шутят в Париже, Берлине, Вене и других столицах. По-разному. Кто-то даже называет все это попытками мести отверженной женщины. Будто бы я влюблена в него. И это еще приличная сплетня. Меня просто полощут в помоях по вашей милости!

– Я… Приношу свои искренние извинения.

– Как будто от ваших извинений хоть что-то изменится, – фыркнул недовольно Альберт.

– Император вам ответил?

– О да! – с нескрываемым сарказмом ответила королева. – Поблагодарил за подсказку и заверил, что никакой контрабанды нет. Просто его подданный тайком копал рубины на каком-то руднике в Сибири. Понемногу. Теперь же он смог обязать его увеличить добычу и сдавать ее в казну по заниженным закупочным ценам.

– И все?

– А вам этого мало?

– Ваше Величество, я уверен, что скандал, происходящий в Европе, дело рук графа Орлова. Он достаточно умен для этого. Хотя, признаюсь, для него это нехарактерно.

– Это неважно, – отмахнулась королева. – Что вы собираетесь предпринять для прекращения этого фарса?

– Нужно ударить по сути слухов и сплетен. Уравновесить их. Если вас обвиняют в том, что вы мстите по обыкновению отверженной женщины, то нужно совершить некие поступки, обратные ожиданию. Например, наградить этого графа. Скажем, каким-нибудь почетным орденом за успехи перед человечеством. Там есть за что.

– Вы полагаете, что он согласится? – усмехнулся принц Альберт.

– Это великая честь!

– Вы представляете, какой будет скандал, если он откажется? Это ведь только усугубит ситуацию. А у этого молодого человека есть все основания нас не любить. Взять хотя бы эту совершенно вздорную выходку нашего посла.

– Но мы же его наказали, а Льву выплатили компенсацию в сто пятьдесят тысяч рублей.

– Едва ли его это удовлетворило. Особенно теперь, после нового выпада, – возразила королева Виктория.

– Ваше Величество, мне нужно некоторое время, чтобы найти его слабости и страсти.

– Времени-то как раз у нас и нет, – хмуро произнес Альберт. – Нужно срочно что-то предпринять для спасения репутации королевы.

– Если не реагировать, то они успокоятся сами, – осторожно произнес Палмерстон.

– А если нет? – процедила она. – Хотите превратить меня в еще большее посмешище?!

– Сколько времени у меня есть? – еще осторожнее спросил лорд Палмерстон.

– Трое суток. Не более. Люди этого Блумфилда в Лондоне?

– Они погибли. В Санкт-Петербурге была кратковременная вспышка оспы. И помощник Джона как раз контактировал с кораблем, прибывшим из Индии, откуда она и пришла. Так что… Их просто не осталось. Нам даже их тел не выдали из-за заразности. Сами похоронили. А Джон сейчас в Аргентине.

– Бумаги его поднимайте. Думайте. Завтра вечером доложите о том, что вам удалось.

– Слушаюсь. Я могу идти?

– Да, – произнесла королева.

– А что там с Калифорнией? – поинтересовался принц Альберт, когда тот было уже пошел.

– Судя по всему, ее заберут русские.

– Зачем она им?

– Мы пока не знаем. Идет война, а потому сведения отрывочны, особенно со столь удаленных театров.

– Хорошо. Тогда спрошу иначе. Зачем Калифорния этому молодому человеку?

– Увы, идет война, – развел руками лорд Палмерстон. – А это глухое местечко Тихого океана. Там даже населения нет. Буквально пара тысяч человек, не считая индейцев. Его мотивы сложно предположить. Он достаточно парадоксален. Я сегодня же распоряжусь отправить туда пару кораблей и толковых людей, чтобы они все разузнали. Основные силы флота у нас сейчас обеспечивают наше наступление из Канады на юг. Каждый корабль на счету. Но я полагаю, что-то изыскать получится.

– Хорошо, – кивнул принц Альберт.

– Вы, кстати, обдумайте: как можно было бы его переманить на нашу сторону, – произнесла королева. – Он ведь еще не женат?

– Пока нет, но обручен с дочкой графа Александра Строганова, – заметил Альберт. – Думаю, что вам известно, что сей граф очень близок с семьей императора. В особенности с его детьми. Одна из Великих княжон так и вообще живет тайным браком с сыном Строганова. Лев едва ли откажется от такой партии. Слишком уж сильно она его сближает с наследником престола.

– Хорошо, сэр, – произнесла королева Виктория, глядя в глаза лорду Палмерстону, – вы все это затеяли, вам и разгребать. Завтра доложите о ходе дел. Вам все ясно?

– Предельно ясно, Ваше Величество.

– Тогда я вас больше не задерживаю.

Он вышел.

Нет.

Вылетел пулей.

Дверь закрылась, и принц Альберт вяло произнес:

– Не слишком ли много времени мы уделяем всей этой истории?

– Этот мерзавец сумел поставить на кон мою честь!

– Надо бы написать нашему доброму другу в Париж, чтобы он уже угомонил своих шавок.

– Вряд ли они его послушаются, – фыркнула Виктория. – Он же никто без нас. И кстати, этот скандал бьет по его положению намного сильнее, чем по-нашему. Но намекнуть ему стоит, чтобы усилил свои попытки остановить эту вакханалию.

– Признаться, я совершенно устал от выходок этого человека. Почему мы не можем просто взять и выгнать лорда Палмерстона? Вы же, моя милая, сами видите, что творится в Европе. Это его рук дело. Скольким нашим родственникам он уже навредил? И ведь это не конец. Не скрою, Великобритании все это выгодно, но нам с вами, чисто по-человечески… – махнул он рукой.

– Увы… За ним стоят очень влиятельные люди, – развела она руками. – И моя честь их волнует едва ли.

– Тогда пусть они исправляют созданные ими трудности!

– Иначе что?

– Проклятье!

– Моя власть очень сильно ограничена их чрезвычайным влиянием. Палмерстон мерзавец, этого не отнять. Но он должен совершить куда более серьезную ошибку и связанную отнюдь не с моей репутацией. Люди, которых он представляет, должны усомниться в его полезности. Тут-то мы и сможем ударить, легким касанием завершив карьеру этого человека.

– Я очень опасаюсь того, чтобы не открылся ящик Пандоры, – тихо произнес Альберт.

– В каком смысле?

– Если лорду Палмерстону удастся убить этого молодого графа из России, остановится ли он на этом? Ответит ли нам Николай? И не начнется ли резня европейских аристократов? Сделал бы все быстро и тихо, но нет. Вон сколько шума! Это все так непрофессионально.

Королева поджала губы. Ей эта перспектива совсем не понравилась…

* * *

Тем временем Лев Николаевич просматривал комиксы.

В формате лубка.

Отдельные листки с нарезкой из нескольких графических эпизодов и короткими подписями. Обычно они делались кустарно и очень в невысоком качестве исполнения. Лев же подошел к вопросу серьезно. И привлек студентов-художников, чтобы они не только разработали образы всех персонажей, но и нарисовали грамотно сценки.

В нужном ему стиле.

Весьма, надо сказать, далеком от всего, что в те годы практиковали. Не аниме, разумеется, но достаточно близко. Просто не с такой гиперболизацией, хоть и в должной степени просто и без ненужных и совершенно избыточных деталей. Что, как ни странно, открывало дополнительные возможности для передачи эмоций и смыслов.

Нарисовали, значит.

Профессиональные молодые граверы все это вырезали. Ну и пошла жара. А точнее, многоцветная прокатка.

Лев Николаевич подходил к вопросу самым серьезным образом, поэтому размениваться на черно-белые лубки не желал. Экономия со спичку, а эффекта недобирается с вагон. Так что те самые граверы делали разбивку под стандартную в те годы литографию в восемь цветов. Для каждого из которых свой штамп.

Муторно.

Зато если печатать много – не сильно дороже черно-белых. А Толстой делал огромные тиражи по меркам тех лет. И ставил самые умеренные цены. Практически работал в ноль. Зато эффект от этих лубков превзошел все его самые смелые ожидания!

Сначала они шли ни шатко ни валко.

Но народ распробовал и, учитывая невысокую стоимость, начал покупать, покупать, покупать. Дворяне-то, кстати, не сильно, а вот люди попроще крайне охотно. Из-за чего пошли переиздания этих номерных лубков. Да-да. Номерных. Все они были связаны общей историей, хотя являлись самостоятельными и логически законченными эпизодами или сценками.

Их делали по двум книгам.

В первой Александр Фомич Вельтман рассказывал аналог приключений «Конана», только в формате апокрифической славянской древности. С колдунами и прочими сказочными элементами. А главный герой был молодым славянином, которого захватили в плен после набега, продали в рабство, но он вырвался на свободу и теперь наводил шороху в местной ойкумене.

Во второй книге Алексей Константинович Толстой разворачивал этакий Forgotten Realms на просторах откровенно сказочного Урала и Сибири с эльфами, гитьянками и прочими волшебными существами. Но в некоем отдаленном прошлом. Тут вообще огненные шары летали и каменную кожу в качестве защиты накладывали. А приключался сын павшего бога войны, который желал через него вернуться, возродившись…

Сами по себе эти книжки удались.

Ну по местным меркам.

И их получилось издать и распродать тиражом по пять тысяч экземпляров. Для этих лет очень прилично. Однако Льву это казалось мало. Так что он не только запустил создание настольных игр по этим книгам, в духе D&D, но и вот таких комиксов. Лубочных.

И вот они-то выстрелили.

Настолько хорошо, что сейчас готовилось новое большое переиздание обеих книг аж по десять тысяч. Что для середины XIX века выдающийся успех. Да, случались и совершенно невероятные книги, но в основном бо́льшая их часть ограничивалась смехотворными тиражами в России. В том числе и потому, что они были рассчитаны на дворян, а это не самая читающая публика.

– Надо бы отдельные листки собирать в журналы, – произнес, продолжая перебирать лубки, Лев.

– Надо, но пока сил нет. Игры как выпустим – сразу и займемся, – ответил Алексей Константинович.

– И конкурс какой стоит устроить.

– Что? Зачем? – удивился Вельтман.

– В журналах наших всяких, связанных с литературой, объявить о том, что проводится конкурс на лучший стихотворный образ по такому-то или такому-то персонажу. Деньги на награду победителю я выделю. Можно и пятьсот рублей положить.

– Не слишком много? – спросил Алексей Толстой.

– Думаете?

– Многие бросятся пробовать. Могут скандалы случиться и даже дуэли.

– Не случатся, – улыбнулся Лев. – Мы присланные тексты отберем комиссией какой-нибудь почетной. Кто у нас сейчас в авторитете среди поэтов? Вот их и пригласим за денежку. Чтобы отсеяли всякую дичь. А остальные опубликуем анонимно под номерами и предложим голосовать письмами. Так что победителя выберут читатели. На кого тут обижаться?

– На комиссию.

– Так сразу о том написать и указать, что комиссия станет проверять только соответствие правилам стихосложения и нормам приличия. Чтобы к нам потом не пришел Леонтий Васильевич Дубельт и не спросил.

– Ну… – пожал плечами Вельтман.

– Самое важное заключается в том, что сам по себе конкурс поднимет интерес к этим двум книгам и их продажи. Ну и лубок, само собой, тоже станет расходиться лучше. И запустит общественные дискуссии вокруг них. Широкие. Что нам и нужно.

– Опасная игра, ох и опасная, – покачал головой Алексей Константинович.

– Не переживайте вы так. Всю ответственность я беру на себя.

– Но авторы-то мы.

– Я лично буду отвечать перед императором, если что-то пойдет не так. Так что, делаем?

– А зачем? И так ведь все хорошо.

– Хорошо, но мало. Понимаете? Сначала мы годик-другой поэзией и малыми прозаическими миниатюрами публику станем разогревать. Потом перейдем к повестям по мотивам романов. А дальше начнем запускать франшизу.

– Чего? – хором переспросили они.

– Франшизу. Хм. По созданным вами мирам другие авторы будут писать свои истории. Вы их проверять. Если надо – редактировать или просить доработать. Рецензировать. И выпускать в соавторстве с указанием в названии отнесенности к вашим книгам. Это очень важно. Очень.

– Думаете?

– А через лет пять мы подготовим продолжение ваших историй, которые продвинут мир. Если к этому времени удастся сформировать большой творческий коллектив, то вообще мы всё и всех порвем. А главное, эти миры надежно и крепко войдут в мировоззрение подрастающего поколения. Где-то через книги, где-то через лубки, где-то через игры. Вот я и говорю: займитесь сборкой лубков в журналы. Их распространять на волне роста будет легче и выгоднее. Это вначале отдельные листки лучше продаются.

– Вас послушать, можно решить, что вы хотите захватить все внимание наших читателей.

– И не только наших, – улыбнулся Лев Николаевич. – Нужно готовиться к тому, чтобы начать переводить это на все на немецкий, французский, испанский и другие языки. Пока рано про это говорить, но мир нужно захватывать по кусочку.

– Мир… – фыркнул Алексей Константинович. – Скажете тоже.

– Мы должны давить и продвигать свою культуру, а вместе с ней и наши смыслы, наши идеи. В развлекательной, игровой, завуалированной форме, – максимально серьезно произнес Лев Николаевич. – А не ждать, пока к нам завезут какое-то очередное безумие. Лучше мы будем кормить весь мир своей сказкой, чем вкушать чужую. Здоровее окажемся.

– Разве мы справимся?

– А мы уже справляемся. – улыбнулся граф. – Вот два ваших романа пошли. И хорошо. Но я на них не остановился. Например, я сейчас работаю с Федором Михайловичем Достоевским. Знаете такого?

– Разумеется, – кивнули они оба.

– Мы сейчас с ним разрабатываем такую же большую историю о приключениях сыщика. Никакой мистики. Только натурализм, знание жизни и внимание к деталям, а также дедуктивный метод, позволяющий из нескольких неважных мелочей понять произошедшее.

– Признаться, я не ожидал, чтобы Достоевский писал о сыщике, после всего того, что с ним произошло, – покачал головой Алексей Константинович.

– Повествователь там поручик, прибывший с войны и поселившийся в Санкт-Петербурге на квартире с таким вот частным сыщиком. Частным. И все происходящее подается его глазами.

– Хм… Возможно, у такого подхода и есть будущее, но сыщик… – покачал головой Вельтман.

– Попробуем. Не выйдет – так и ладно. За другую историю возьмемся. Вот. Что еще? Николай Васильевич Гоголь. Вы его точно знаете. С ним мы сотрудничаем по поводу истории про Тайный Санкт-Петербург. Дескать, за ширмой обыденности в нем прячутся вампиры, гаргулии и прочая нечисть. И идет насыщенная тайная жизнь. Чуть ли не подковерная война. Просто незаметная человеку со стороны, так как ее тщательно скрывают.

– Жуть какая… – покачал головой Вельтман.

– Посмотрим. Те наброски, что получились, выглядят очень интригующе.

– А как же церковь к этому всему отнесется? – поинтересовался Алексей Константинович.

– Вряд ли плохо. Потому что главный герой, охотник на всю эту мерзость, тесно с церковью сотрудничает, и она ему помогает, например позволяет укрыться и спастись от тех взбесившихся вампиров. А святая вода для некоторых видов нечисти смертельна. Вульгарно, конечно. Но на обывательском уровне это очень неплохой способ вернуть веру простых людей в церковь. Связать на уровне бессознательного ее с добрыми делами, которые, может, и не видны, но они есть. И что она стоит на защите человечества от мрачных, темных сил.

– Возможно, возможно… – произнес Алексей Толстой. – Но это все так…

– Вульгарно, да. Вы правильно, Лев Николаевич, это обозвали. Однако очень занятно.

– Третью новую историю я начал с князем Одоевским, – кивнув, продолжил граф.

– Владимиром Федоровичем? – уточнил Вельтман.

– Да, с ним. Мы пытаемся придумать мир далекого будущего, когда человечество уже не просто вышло в космос, но и шагнуло за пределы нашей солнечной системы. Столкнувшись с инопланетными формами жизни.

– О… – удивился Вельтман.

– И он согласился?! – ахнул Алексей Толстой.

– Разумеется, – улыбнулся граф. – И вот тут со стороны церкви могут быть вопросы. Хотя мы сейчас думаем, как их обойти.

– А что у вас там происходит?

– Человечество научилось летать к другим планетам, обнаружив на Марсе руины старой цивилизации. И вместе с тем активировав межзвездный ретранслятор… Впрочем, не так важно. Мы еще не сильно продвинулись. Приходится придумывать очень многое и хоть как-то разумно объяснять. Здесь все, конечно, очень сыро.

– А еще? – максимально добродушно улыбнулся Вельтман.

– Четвертую и заключительную историю мы развиваем с Фаддеем Булгариным. Безумный ученый построил небольшой подводный город и там проводит всякие опыты, вляпываясь в разные истории. Путешествует на подводном корабле. Ставит опыты на людях, пытаясь их изменить. Ну и так далее. Несмотря на такой наукообразный флер, в основе своей это авантюрное приключение, так как главному герою приходится постоянно искать ресурсы. И он вынужден идти на всяческие ухищрения. Вот. Больше пока не могу потянуть. И так почти ежедневно по часу или более пишу письма. А ведь у меня и без того дел валом. На это-то я только из уважения к Фаддею Венедиктовичу решился. Очень уж князь Одоевский просил, говорил, что горит и хочет. Впрочем, идей в запасе лежит еще очень прилично.

– Нас уничтожат… – тихо произнес Алексей Константинович.

– Отчего же?

– Довольно многие критики немало раздражены нашими книгами. И всей этой шумихой. Если же вы сделаете задуманное, то мы всю остальную прозу просто выбросим на обочину.

– Да и леший с ней, – улыбнулся граф максимально жизнерадостно. – Фантастика – царица литературы. А если кто в этом сомневается, к нему придут ее легионы. Ну или в крайнем случае Джей и Молчаливый Боб.

– Кто это? – нахмурились оба.

– Духовные ее покровители… – загадочно улыбнулся Лев Николаевич, вспоминая эпизод, в котором эти два простых и доходчивых персонажа просто ездили по адресам интернет-критиков…

Глава 7

1848, август, 29. Санкт-Петербург

Николай Павлович стоял у окна и смотрел на Неву.

Погода была изумительная.

Вечерело.

Легкий ветерок чуть-чуть тревожил поверхность. Однако и жары особой не наблюдалось. Из-за чего находиться тут, внутри Зимнего дворца, не хотелось совершенно. Сейчас бы выйти да гулять до самого заката по набережным, а то и дольше. Ибо ночь обещала статься теплой и нежной.

Но дела…

Он никогда не позволял себе манкировать обязанностями императора. И очень ответственно к ним относился. Да и вообще был человеком строгих правил, которые спрашивал в первую очередь с себя. Так, он никогда не курил, считая это совершенно недопустимым. Да и пьяным его никогда не видели.

Но время…

Николай Павлович тяжело вздохнул и, оторвавшись от созерцания реки, направился в собственный малый кабинет.

Подошел к приемной.

Там уже собралось Политбюро, как с легкой руки Толстого стали называть ближайший круг императора. Прижилось. Поначалу-то он предлагал называть его Малый совет, но им не понравилось – слишком пресно. Да и быть «малым», пусть и советом никто не хотел.

Сейчас в Политбюро входили цесаревич, военный и морской министры, иностранных и внутренних дел министры, а также начальник Третьего отделения, которое давно заслужило статус отдельного министерства. И Лев Николаевич даже предлагал его таковым сделать, назвав Комитетом государственной безопасности. Чтобы всяких ненужных иллюзий ни у кого не возникало. В перспективе еще надо бы в Политбюро включить министра финансов, но он пока, опять же с легкой руки графа, числился кандидатом, как и Штиглиц – главный банкир России, считай, эрзац-версия главы Центрального банка.

Николаю это все очень пришлось по душе.

Он любил упорядочивать и раскладывать по полочкам все, с чем имел дело. И такой подход к ближайшему окружению более чем попал в точку.

– Давайте сразу к делу. Нас всех просил собраться Алексей Федорович. Ему и слово, – немного вяло и без всякого энтузиазма произнес император, когда все зашли внутрь и расселись.

– Господа, – произнес граф Орлов, – ситуация вокруг Соединенных Штатов Америки стремительно накаляется. Все меняется буквально на глазах. И требуется скорейшим образом решить, как нам поступать дальше.

– Что же там такого происходит?

– Наш экспедиционный корпус, уничтожив ядро полевой армии противника, сумел к текущему моменту освободить всю территорию Мексики. Сейчас он ведет боевые действия на территории Соединенных Штатов.

– Хорошо. Просто отлично! – воскликнул Николай Павлович.

– Большие потери? – встрял военный министр.

– Заметные. Около тысячи человек. Но в основном они санитарные. Климат-с. Бо́льшая часть вернется в строй в течение полугода.

– А в чем, собственно, накал обстановки?

– Про то, что Англия объявила войну и вторглась в Соединенные Штаты с севера, вы знаете. Каких-то значимых сил сопротивляться там у Вашингтона нет, поэтому продвигаются англичане неплохо.

– Относительно неплохо, – возразил Чернышев. – Местные жители устроили партизанскую войну.

– Что не помешало англичанам дойти до Вашингтона, взять его и держать, расширяя контроль земель на запад – к Великим озерам. Опираясь на морское снабжение. Партизан же они самым безжалостным образом истребляют. Назначили награду за сведения о них, чем и пользуются. Местные жители довольно алчные. Остальных же просто не трогают. Потому тылы толком разгореться и не могут, и вряд ли там что-то значимое произойдет. Видимо, сделали выводы с предыдущих кампаний.

– И к чему вы это нам говорите? – напряженно спросил Николай Павлович.

– К тому, что к войне против Соединенных Штатов присоединились Франция и Испания.

– Кто?! Испания?! – ахнули все присутствующие.

И это было неудивительно. После Наполеоновских войн эта страна пребывала в перманентном и весьма нешуточном кризисе. Они с 1830-х пытались модернизировать экономику, однако католическая церковь и дворянство сдерживали эти порывы. Даже примирение с церковью в 1846 году не дало облегчения.

Грубо говоря, внутри Испании шла холодная фаза гражданской войны. Когда вроде бы не стреляли и не резали никого, но страна находилась в натурально парализованном состоянии.

– Как? – с потрясенным видом спросил император. – Как они смогли это сделать?

– Королева сумела предложить многим обедневшим дворянам шанс улучшить свое положение, добыв плодородной земли, и спровадила их воевать за океан. Во Флориду. Чем они там успешно и занимаются, дело-то нехитрое – у Соединенных Штатов там и нескольких рот нет. А с мирным населением они и в Испании наловчились управляться. Уход же массы недовольных дворян совершенно ослабил позиции католической церкви, укрепив власть королевы и ее правительства.

– И много этих кабальеро туда поехало?

– Королева пытается выпроводить за океан все активное дворянство. Даже подняла знамя новой конкисты[24]. Испания натурально бурлит.

– А французы куда полезли?

– В Луизиану свою. Я опасаюсь, как бы туда не влез еще кто-то. Да и вообще дело идет к полному и окончательному разгрому Соединенных Штатов. Их попросту растерзают. А нам оно совсем не нужно.

– Только нам?

– Англичане тоже не в восторге. Южные и центральные штаты их вполне устраивали независимыми. Кроме того, как я прекратил распускать слухи про королеву Викторию, они стали удивительно покладистыми. Видимо, она в бешенстве от последствий и очень не хочет повторения этой неловкой ситуации, – улыбнулся граф Орлов с ехидным выражением лица.

– Луи-Наполеон ищет быстрых успехов для укрепления своего положения, – произнес цесаревич. – Он не отступится.

– Королева Изабелла тоже. Осталось определиться нам – как поступать в текущей ситуации. Мы можем продолжить войну. Но с какой целью? Мы защитили Мексику. Что дальше?

– А как вы видите дальнейший ход событий?

– До Рождества, скорее всего, наши войска займут Техас. Или как местные говорят – Тэксес. Старую провинцию Мексики, отколотую от нее Соединенными Штатами. И мы в состоянии присоединить ее к Мексике. Только зачем это нам? Можем и себе взять, но это сильно испортит отношения с Мехико – они видят в нас друзей, а не хищников, готовых растерзать и их самих при случае.

– А что Мексика может нам предложить взамен? – спросил цесаревич. – За помощь в возвращении этой провинции.

– Базу, – тихо произнес Дубельт, высказывая предложение Льва, которое он ему сообщал в переписке. А ее они вели насыщенную и много что обсуждали. По-дружески. Дубельту очень нравился необычный угол зрения графа на многие вопросы. Порой парадоксальный, но здравый.

– Что, простите? – переспросил граф Орлов.

– Мы можем у них попросить аренду лет на сто земли под военно-морскую базу за символическую плату. Чтобы гарантировать нашу торговлю с Мексикой.

– А западное побережье Соединенных Штатов? – поинтересовался Чернышев. – Может, нам стоит занять его?

– Зачем оно нам? Эти земли же практически лишены населения, – пожал плечами Орлов.

– Так и есть, зато у нас идет сокращение армии, и старых солдат можно заселять в те края, выделяя большие наделы. Только жен подыскивай и сели.

Все переглянулись.

– Доступ туда очень ограничен, – покачал головой цесаревич.

– Но там хорошие земли и можно выращивать еду. Нашу еду, – заметил Дубельт. – Всем вам хорошо известный Лев Толстой видит очень выгодным занятие Россией еще и Гавайев. Пока они никому не нужны. Но в будущем позволят контролировать Тихий океан. В связи с этим держать за собой западное побережье Северной Америки очень полезно. Это как предполье главной базы на Гавайях.

– Вы хоть представляете себе, как сложно снабжать базы в таких далях? – тяжело вздохнув, спросил Лазарев.

– Да. Потому нам нужно строить торговый флот, – ответил Дубельт. – Свой. Большой и сильный.

После чего буквально пересказал идеи Толстого на этот счет. Лазарев их слышал, цесаревич тоже. И они обсуждались тут. Так что ничего нового не было сказано. Однако повторить их лишний раз оказалось полезно.

– Вообще-то у нас набеги усиливаются, – как-то грустно произнес министр внутренних дел. – Америка – это замечательно. Но горят наши земли.

– Все-таки усиливаются? – мрачно переспросил император.

– Да. По нашим сведениям, из османов постоянно идут эмиссары в Хивинское, Кокандское и Бухарское ханства. И не с пустыми руками. Они везут деньги и оружие. Что и выливается в усиление набегов. Пока маленьких, но частых.

– А на Кавказской границе с турками что сейчас?

– Как ни странно, но там все тихо. Словно бабка отшептала. Даже в бывшем имамате. Шамиль организовал совместное патрулирование дорог. Стычки единичны. После парочки показательных акций Ермолова все резко притихли.

– Старый конь борозды не испортит, – хохотнул Чернышев.

– Вот уж точно, – покивал император. – Александр Иванович, подготовьте в самые сжатые сроки меры для предотвращения этих набегов со стороны ханств.

– Поход нужен, – поджав губы, произнес тот. – Но… это плохая идея.

– И вы опасаетесь, что он завершится так же, как и в сороковом[25]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Автор не нашел никаких описаний характера Натальи Александровны, поэтому опирался на характер ее матери, которая, вероятно, имела очень большое влияние на ее воспитание. Собственно, Наталья в этой реплике описала примерно то, как жили ее родители в эти годы. Мать еще и интриганкой была, и своего рода светской львицей.

Вернуться

2

Патроны уже существовали к 1848 году века два как. Бумажные. И Наталья прекрасно поняла, о чем говорил Лев.

Вернуться

3

Кучер – это личный сотрудник на извозе, в отличие от извозчика, который везет по разовому найму. В данном случае бывший дворовой из крепостных, освобожденный и нанятый на контракт.

Вернуться

4

7 000 пудов – это 114,66 тонны. Оценочно где-то от трети до половины всего объема селитры, потребляемого Россией в начале 1840-х.

Вернуться

5

Kriegsspiel – прадедушка всех варгеймов. Настольная игра, придуманная Георгом фон Рассевицем в 1812 году и опубликованная в 1824 году.

Вернуться

6

В рубле на 1848 год содержалось 17,995 грамма серебра, в 1 фунте стерлингов – 104,6 грамма. Так что 1 миллион фунтов стерлингов в рублях 5,8 миллиона. И несколько миллионов таких фальшивок очень крепко бы помогли в закрытии бюджетного дефицита и кредитных платежей.

Вернуться

7

40–50 фунтов – это 16 380–20 475 грамм (1 фунт = 409,5 грамма), то есть 81 900–10 2375 карат (1 грамм = 5 карат). При огранке уйдет³/₄, также выход 20 475–25 593 карат ограненных рубинов и сапфиров, которые будут продавать по цене 80–250 рублей за карат. Это дает вилку 1 638 000–6 398 250 рублей. Дубельт указал усредненное значение.

Вернуться

8

Французская колония Луизиана в момент покупки была размером с четверть современных США.

Вернуться

9

До появления железной дороги какие-то значимые грузы через степь в северном Крыму почти не возили из-за массы логистических трудностей. Почти все завозили каботажем.

Вернуться

10

Черепанов Мирон Ефимович (1803–1849, 5 октября) из крепостных. С 1842 года был главным механиком всех заводов Демидовых в Нижнем Тагиле, сменив на этом посту своего отца, учеником которого и был. Однако с 1845–1846 годов подвергался давлению из-за новой политики, которая и свела в конечном счете его в могилу в возрасте 46 лет. Ибо он-то к Демидовым всей душой, а они плевать на него хотели.

Вернуться

11

Швецов Фотий Ильич (1805–1855) – самородок из крепостных, после окончания Выйского училища в Нижнем Тагиле в 1821-м был направлен в Парижскую высшую горную школу в 1824 году, а в 1827–1828 годах стажировался на металлургических предприятиях Англии, Германии и Нидерландов. А потом и на заводе по производству паровых машин в Бельгии. В 1830-м получил вольную под давлением влиятельных лиц, так как до того Н. Н. Демидов отказывался наглухо. Много полезного внедрил на предприятиях Демидовых и наладил их работу, во многом запущенную. Со второй половины 1840-х из-за новой политики Демидовых в сложном положении, с 1847 года отстранен от управления и выполнял консультативные функции.

Вернуться

12

На предприятии Льва применяли малый бессемеровский процесс, когда чугун продували поверхностно в малом котле. При переходе к нормальному бессемеровскому процессу с погружной трубкой для дутья из-за увеличения размеров котлов сталь стала избыточно насыщаться азотом и кислородом, что заметно снижало ее качество.

Вернуться

13

Термосифонный способ заключается в том, что, нагреваясь, вода поднимается.

Вернуться

14

Для обеспечения работы этой печи потребовалось сосредоточить в машинном зале паровых машин совокупной мощностью 6000 л. с., которые приводили электрогенераторы.

Вернуться

15

300 пудов – это 4,91 тонны. 48 продувок в сутки (каждые полчаса) – это 14400 пудов, то есть 235 тонн.

Вернуться

16

Сажень была равна 7 английским футам, то есть 213,36 см, соответственно, 3 сажени – это 640,08 см. Пуд был равен 16,3807 кг, соответственно, 12 пудов – это 196,568 кг. Что давало 30,7 кг на метр, или Р30.

Вернуться

17

Капская колея – это 3,5 фута (42 дюйма) или 1067 мм.

Вернуться

18

Гондек – нижняя артиллерийская палуба на парусном корабле.

Вернуться

19

Лев предложил Лазареву переделать линкоры в типичнейшие казематные броненосцы, вроде тех, что строили массово южане в Гражданскую войну США (типа CSS Tennessee 1863 года). В первую очередь потому что так было проще и дешевле при невысокой технологической базе, а эффективности их было за глаза.

Вернуться

20

Древесина кебрачо (исп. quebracho от quiebra-hacha – «ломать топор») обладает плотностью (850–1200 кг на куб против 700–750 у дуба) и твердостью (9–10 НВ против 3–4 у дуба). О кебрачо очень быстро затупляются металлические инструменты при обработке. Из-за чего распустить куб кебрачо на той же технологической базе раз в пять сложнее, труднее и дольше, чем дуб.

Вернуться

21

Типовые котлы 1840-х представляли собой железную бочку на боку, через которую пропускали 1–3 толстые трубы снизу, куда выходили газы из топки. Это были времена, когда котлы были еще очень примитивные и малоэффективные.

Вернуться

22

1-я пара – цилиндр высокого давления и компрессор, 2-я пара – цилиндры среднего давления, 3 и 4-я пары – цилиндры низкого давления.

Вернуться

23

В 1852 году появилась первая компактная (вертикально-трубчатая) дистилляционная установка в Великобритании. Первая же серийная судовая опреснительная установка, основанная на принципе перегонки, появилась лишь в 1884 году. Опять же в Англии. Хотя самые первые установки начали появляться в 1675–1680-х, правда, были громоздкими и малопроизводительными.

Вернуться

24

После завершения освобождения (Реконкиста) Пиренейского полуострова от мусульман в 1492 году с некоторым лагом началась Конкиста, то есть завоевание мира и в первую очередь Нового Света.

Вернуться

25

Здесь имеется в виду Хивинский поход 1839–1840 годов отдельного Оренбургского корпуса Русской армии против Хивинского ханства, который закончился поражением России.

Вернуться