# Где-то рядом

Алексей Ашихмин

Иногда, чтобы увидеть чудо, достаточно просто остановиться.

Мы ищем смыслы и сюжеты где-то далеко, не замечая, что живём внутри самого настоящего эпоса. Его герои — люди, которых мы видим каждый день. Его декорации — наш двор, наш офис, наша улица.

Эта книга — коллекция моментов, выхваченных из гущи обыденности. Она — напоминание о том, что каждый человек, встреченный нами, несёт в себе целую вселенную, а рутина, которую мы так презираем, полна скрытой поэзии.

Прочитав её, вы выйдете на свою улицу и увидите её по-новому. Потому что самое ценное открытие ждёт не в дальних странах, а в умении разглядеть необыкновенное в самом обычном.

Предисловие

Если вы держите эту книгу в руках, значит, вы – часть той самой жизни, о которой здесь идет речь. Я не стремился написать великий, исторический, или коммерчески успешный сборник. Я просто хотел зафиксировать то, что обычно пролистывается – моменты, которые кажутся слишком обыденными, чтобы стать литературой. Но именно они, как отдельные кадры старой кинопленки, создают подлинный, не приукрашенный эпос нашей с вами жизни.


В мире так много «шума»: он летит из новостных сводок, из рекламных роликов, из социальных сетей.

Нас учат, что ценно только то, что ярко, громко

и недоступно. В этом потоке легко забыть, что самые честные и пронзительные истории разыгрываются рядом: в вагоне старого трамвая, на лавочке

у подъезда, в душном офисе, и даже в глазах продавца, который мечтает о чём-то большем, чем просто сдать смену.


Эта книга – моя попытка посмотреть на нашу общую жизнь без фильтров и ретуши. Она о людях, которые не стали героями, но продолжают каждый день совершать свой маленький, будничный подвиг. Они ищут счастье в моменте, справляются одиночеством и иногда, совсем ненадолго, встречаются в пути.

И самое главное: этой книги не было бы без вашей поддержки. Вы – та невидимая, но крепкая стена, которая позволяла мне быть наблюдателем, чувство- вать, ошибаться и снова подниматься. Ваши слова, ваша вера, ваше терпение – это и есть тот самый

«катализатор», который запустил эти истории. Поэтому, если вы, читая эти страницы, узнаете в случайном прохожем своего соседа, а в грустном охраннике – себя самого в понедельник утром, знайте: это получилось благодаря вам.


А в самой последней части я открою для вас Личное дело. Это пять историй – моих, невыдуманных, которые стали фундаментом для всех остальных наблюдений. Я верю, что, узнав, откуда я смотрю

на этот мир, вы лучше поймете то, что я увидел. Спасибо. Просто читайте. Просто живите.

Введение

Давайте будем честны: наша жизнь на 90% состоит из рутины. Это ожидание трамвая, ежедневный запах кофе, разговор с таксистом, который знает о нас больше, чем близкие, и бесконечная очередь к кассе. Нас приучили, что рутина это скучно. Что настоящая, достойная пера жизнь должна быть приключением, подвигом или, на худой конец, драмой.


Но именно в этой повторяемости и обыденности скрыт самый глубокий, самый невыдуманный эпос. Это тот ландшафт, по которому мы ходим каждый день, не замечая его красоты и опасности. А ведь каждый человек, которого мы встречаем, – это целая непрочитанная вселенная, запертая внутри серого пальто или униформы.


За улыбкой продавца может скрываться мечта о великих географических открытиях. Ворчливый архивариус может быть последним рыцарем, отчаянно ищущим справедливость в забытых бумагах.

Мы с вами живем не в декорациях, а в гуще подлин- ных, ежедневных событий, где драма разыгрывается в тишине.


Мы привыкли думать – чтобы увидеть что-то ценное, нужно уехать далеко, отправиться в дальние страны. Но истина в том, что все, что нужно, – это

остановиться на минуту на своей скамейке и просто посмотреть. Посмотреть на трещину в асфальте,

из которой упорно пробивается росток, на ворону, которая ведет себя как завкафедрой, на влюбленных, которые боятся сказать «пока».


Эта книга – не о том, как изменить мир. Она о том, как, не меняя ничего вокруг, увидеть в нем что-то прекрасное, удивительное и очень человеческое.

Она – карта той самой географии повседневности, по которой мы вместе путешествуем. И я приглашаю вас пройти этот путь, чтобы убедиться: каждый из нас – главный герой своей, особенной и, в общем-то, очень интересной истории.

Часть I

Археология повседневности: Экзистенциальный этюд


Счастье в моменте


Всю свою жизнь я очень любил провинциальные дворики спальных районов. Это те места, где не вершатся судьбы целых стран или народов, где не развязываются войны и не заключаются мирные соглашения грузными и чёрствыми политиками.


Это те места, где взрослеют поколения, где происходят самые счастливые и самые грустные моменты одной, какой-то неповторимой и оригинальной жизни. И таких жизней там – сотни.


Сегодня я забрёл в один такой двор. Он был окружён глыбами девятиэтажных «панелек» со всех сторон. Дома создавали собой квадрат, вход и выход в который осуществлялся через небольшие арки между домами. Там мог проехать ровно один автомобиль и пройти ровно два человека рядом, за руку.


Сами дома выглядели как коробки из-под обуви, только грязнее. Ветер шевелил пакет у мусорки – то ли «Белочка», то ли «Макфа». Асфальт в трещинах, в одной из них увязла жвачка, и теперь она напоминает абстрактное искусство.


Усевшись на лавочку и достав из пачки одну сигарету (именно столько нужно человеку, чтобы в полной мере испытать катарсис в нашем информационно-клиповом мире), я стал наблюдать.


Напротив меня сидели три старушки. Вид стандартный – разноцветные халаты в цветочек (цветы у всех разные), рядом – маленькая пухлая собачонка, которая живёт в этом дворе уже двенадцать лет и считает каждый куст «своим», а также лица, как у партийных деятелей на закате СССР – полные вселенской усталости и ненависти ко всяким «мимо проходящим» личностям вроде меня.


Я чувствовал, как их взгляды прожигают меня насквозь, как они обсуждают между собой:


– Гляди, Петровна, опять зашёл какой-то проходимец. И ведь сидит, чего-то ждёт, наркоман, может.

– Да, может, очередной хахаль Людкин, я за эту неделю четверых насчитала.


И вот я уже напрягся от того, что одна из них – именно та, около которой крутилась собачонка – решила подойти и спросить у меня, «когда же сударь изволит с лавочки откланяться».


Спасла меня та самая Людка, которая, пошатываясь (видимо, после довольно бурной и бессонной ночи), вышла из-за поворота и направилась к входной двери в подъезд. Вектор внимания и осуждения был направлен с моей скромной персоны на неё.


– Вот, полюбуйтесь! Плывёт.

– Да-а… Не видит тебя твой прадед. А ведь он – фронтовик, уважаемый человек. А внучка-то… Боже.


Людка отмахнулась, с язвительной улыбкой так, что остатки съеденной кем-то помады расплылись по губам:


– Не ваше дело, Антонина Петровна. Вы за своим лучше Мишкой следите. Вон, третью «Столичную» за домом допивает.


Антонина Петровна явно была не рада смене обсуждаемого героя:


– А ты про Мишку моего ничего не говори! Он парень работящий, мне помогает, на даче работает. Да, выпивает иногда – надо же отдыхать мужику.


Людка, не останавливаясь, зашла в подъезд, и я понял, что про меня благополучно забыли. Людкина персона – сейчас главная новость на ближайшие пару часов, точно.


И ведь вот так, сидя каждый день перед родным подъездом и находя счастье в этих бесчисленных разговорах, они говорят о чём-то важном. Очень важном. Настолько важном, что через пять минут забудут. Но сейчас – священнодействуют.


Я вдруг понимаю, что это их ритуал. Они не ругаются – они живут.


Тем и интересны подобные места: они наполнены событиями, которые не важны в масштабах мира, страны или, на худой конец, города. От событий, происходящих тут, ничего не поменяется во вселенском круговороте жизни. Но в масштабах одной конкретной жизни тут происходит что-то крайне важное, что-то, что мне, обычному прохожему, не суждено понять.


Двери одного из подъездов с шумом открываются. Оттуда вылетает мужчина лет тридцати в синих потрёпанных штанах и куртке, расстёгнутой нараспашку. Он несётся к автобусу, зажав подмышкой прозрачный пакет с батоном. Он бежит, как олимпийский спринтер, но автобус, возможно, специально закрывает двери и тихонько стартует.


Мужик останавливается, тяжело дышит, смотрит вслед уходящему транспорту. Потом пожимает плечами:


– Да и чёрт бы с ним. Правильно в гороскопе говорили: «Раки – сегодня не спешите».


Он откусывает кусок батона и идёт назад. Видимо, решил, что раз уж опоздал – можно и поесть.


Бабушки с материнской печалью смотрят ему вслед:


– Юрка-то, бедолага… Какой был работящий. А как жена ушла – всё у него наперекосяк.


Закурив вторую сигарету и постепенно прирастая к лавочке, я вижу, как из арки выходит мальчишка с огромным рюкзаком. Взгляд серьёзно направлен в сторону располагающейся во дворе секции самбо. Лицо у него такое, будто он идёт на Голгофу, а вместо рюкзака тащит на спине тяжелый крест.


Но из дверей секции выходит мужчина размером с бурого медведя и с усами, как щётка для обуви. Он улыбается добродушно и машет мальчишке.


– Привет, Сергей Иваныч! – кричит тот, и в голосе столько радости, что даже бабушки на секунду замолкают.


– Давай, боец, раз-два, раз-два. Тебя только и ждём, – улыбаясь, говорит тренер, кладя огромную руку на рюкзак и помогая ему его взять.


Они скрываются за дверью с надписью: «Секция самбо "Упал – вставай"».


Тут я поймал себя на мысли, что вот оно – это странное, почти предательское чувство радости. Как будто где-то внутри ещё теплится надежда, что мир не совсем безнадёжен. Что если есть люди, способные встречать тебя с улыбкой, то, может, и каторга – не каторга, а просто ещё одна тренировка.


На улице начинает появляться закатное зарево. Уже собираясь вставать (к облегчению бабушек), я замечаю пару влюблённых на такой же скамейке, как и та, что является моим недвижимым объектом спокойствия.


Девушка в лёгкой белой юбке, скинув туфельки и подогнув ноги под себя, что-то шепчет, парень рядом краснеет. Они уже час сидят в двух сантиметрах друг от друга так тихо, что я не сразу их заметил.


Этот двор – для них единственное значимое место на земле. Им уже давно пора, но никто не решается сказать заветное «пока». Я поймал себя на мысли, что вот она – вечная история. Люди не могут расстаться не потому, что им есть что сказать, а потому, что боятся этой последней фразы, за которой – пустота.


Они обнялись. Он что-то бормотал, она засмеялась невпопад. Потом наступило молчание, но ни один из них не сделал движения уйти.


Он держал в руках сумку, она теребила край платья. Казалось, ещё секунда – и один из них встанет. Но проходили минуты, а они всё сидели, будто прикованные невидимой цепью.


Интересно, – подумал я, – сколько времени можно так просидеть? В моей практике рекорд был три часа сорок минут – потом начался дождь.


А эти двое, похоже, были готовы продержаться до утра.


Ко мне подходит бродячий пёс, обнюхивает кроссовки и, не найдя ничего съедобного, уходит.


Сминая пустую сигаретную пачку, ловлю себя на мысли:


Счастье – в моменте.


Счастье – это когда ты понимаешь, что все эти люди, включая тебя, – часть одного большого, нелепого, но уютного мира.


Завтра всё повторится: бабушки будут ругаться, кто-то опоздает на автобус, влюблённые снова будут сидеть на скамейке. И это хорошо. Потому что если что-то из этого исчезнет – двор перестанет быть двором.


А я, наверное, снова приду сюда, сяду на кривую скамейку и буду ждать, когда тот самый пёс снова обнюхает мои кроссовки.


Надеюсь, в этот раз я принесу ему бутерброд.

### Общая орбита


Суббота застала Сергея в его естественной среде обитания – в кресле, с книгой о путешествиях Магеллана. Он мысленно огибал мыс Горн, когда в комнату влетела Лена.


Она не просто вошла – она ворвалась, словно норд-ост, неся в одной руке сумку с овощами, в другой – только что купленный горшок с геранью, а шарф зажав в зубах, который трепетал на сквозняке, словно боевой стяг.


Она напоминает мне не юлу, – подумал Сергей, откладывая книгу, – а скорее заводную обезьянку с тарелками. Такие в детстве были. Завел – и она полчаса стучит, пока не сломается. Только Лена, кажется, не ломалась никогда. Она была вечным двигателем, существом, чья энергия нарушала все известные мне законы физики и здравого смысла.


– Серж, привет! Ты не поверишь! – слова вырывались у нее пулеметной очередью, пока она пыталась освободить рот от шарфа. – Встретила Марину, помнишь, из моего йога-курса? У нее муж открыл кондитерскую, и мы договорились, что в следующую субботу ты поможешь им разобраться с налогами! Они такие милые! И потом мы можем…


– Подожди, – осторожно перебил Сергей. – С какого перепуга я стал налоговым консультантом?


– Ну, ты же разбираешься! Ты умный! – заявила Лена, как нечто само собой разумеющееся. – А еще в парке сегодня открывается какая-то выставка ледяных скульптур! И погода! Смотри, какая погода!


Она широким жестом указала на окно, за которым и впрямь светило мартовское солнце, еще слабое, но уже настойчивое.


Сергей вздохнул. Ее энергия была осязаемой субстанцией, она заполняла комнату, вытесняя воздух. Ему стало душно.


Ее предложения сыпались, как конфетти, – яркие, бессвязные, осыпающие тебя с головы до ног. И так же, как конфетти, они не имели никакой практической ценности, кроме создания ощущения бестолкового праздника. А потом их придется подметать. Я же предпочитал коллекционировать не конфетти, а отдельные, выверенные кадры. Один за день – и то устаешь.


– Лен, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал мягко. – Ледышки таять будут. Народу – толпа. Шум, гам. А насчет налогов… Я бухгалтер, а не волшебник. Я свои отчеты с трудом делаю.


– Не ной! – отрезала она, но без злобы. В ее лексиконе это было синонимом «давай обсудим». – Выход есть всегда! Можно поехать за город! Или в тот новый антикафе с котами! Или… просто пройтись!


– Выход из квартиры – да, – согласился Сергей. – Ну а вход обратно? Ты не думаешь о входе. А ведь именно там, на пороге, выясняется, что ты потратил весь запас бодрости, отдал последние силы чужим ледышкам и котам, а дома тебя ждет лишь опустошение и гора немытой посуды.


Лена замерла с горшком в руках и посмотрела на него с искренним недоумением. Они говорили на разных языках. Его язык был языком бережливого расходования душевных сил. Ее – языком безрассудного расточительства.


Мы, как две разные кометы, – размышлял он, глядя на ее хмурое лицо. – Она – та, что несет на своем хвосте воду, аминокислоты и семена будущей жизни. Я – та, что несет лед, тишину и красоту одинокого полета. Столкнуться – значит уничтожить друг друга.


Спор длился еще полчаса. Лена предлагала, Сергей находил изящные, на его взгляд, контраргументы. Он чувствовал, что побеждает, но победа эта была горьковатой.


И тут Лена сдалась. Не с криком, не со слезами. Она просто поставила герань на подоконник, и ее плечи обмякли.


Опять, – пронеслось у нее в голове с внезапной, тоскливой ясностью. – Каждый раз, когда я приношу в его жизнь кусочек солнца, он достает из шкафа дождевик и зонт. Неужели он не видит, что мне тоже нужно это тепло? Что я не просто хочу развлекаться, я пытаюсь растопить этот лед, в котором он заморозил себя… и, кажется, сама начинаю замерзать. Я так устала стучаться в его дверь. Может, просто посидеть тихонько под окном?


– Хорошо, – сказала она глухо, и в ее голосе не было прежнего задора. – Давай по-твоему.


Она распахнула балконную дверь и вышла. Сергей приготовился к скандалу, к ультиматуму. Но ничего не произошло. Она стояла, облокотившись о перила, и смотрела вниз, на двор.

Прошло пять минут. Десять. Сергею стало не по себе. Тишина со стороны Лены была тревожнее любого крика.


– Лен? – окликнул он.


– Тихо, – сказала она, не оборачиваясь. – Смотри. Работаем.


Он встал и присоединился к ней.


– Вон тот мужчина, – указала она подбородком на щуплого человека в клетчатой куртке, выгуливавшего таксу в одинаковом с ним клетчатом жилете. – Он не просто гуляет. Он только что поссорился с женой. И вышел, чтобы остыть. Он проходит ровно десять кругов вокруг детской площадки, прежде чем решиться вернуться. Сейчас был седьмой.


Сергей смотрел на мужчину, и образ вдруг ожил. Он даже почувствовал что-то вроде жалости.


– А вон та девушка, – продолжила Лена тихим, повествовательным голосом. – С мороженым. Она его не ест, а репетирует. У нее первое свидание через час. Она прикидывает, как будет его есть – кокетливо облизывая или откусывая смелыми кусками. Сейчас, кажется, склоняется к облизыванию.


И тут Сергея осенило, он думал о Лене, смотря, как девушка с мороженым делала нерешительное движение языком. – Это же ее жертва. Весь этот шумный, пестрый карнавал жизни, в котором она рвалась участвовать, она добровольно превратила в тихий, черно-белый немой фильм. И стала его закадровым голосом. Ради меня. Потому что знала – я люблю тишину и истории. Она, всегда будучи актрисой, ушла в суфлеры. И суфлировала она для одного-единственного зрителя. Она пыталась пробиться ко мне через дверь, а когда не вышло – нашла крошечное окошко. Это было так тонко и так тихо, что оказалось громче любого скандала. Он почувствовал не просто любовь, а вину – холодный, липкий ком в груди. Он заставил ее, вечное солнце, стать луной, отражающей его собственный сумрак. И это осознание было тяжелее всех его одиноких вечеров, вместе взятых.


Он положил руку ей на плечо. Она вздрогнула, но не убрала его.


Вечер они провели тихо. Читали. Смотрели старый фильм. Легли спать рано. Но Сергею не спалось. Он лежал и смотрел в потолок, слушая ровное дыхание Лены.


Любовь, думал он, как выяснилось, – это не только страсть и поездки в парк. Это, в первую очередь, работа. Ежедневная, кропотливая, часто неблагодарная. Работа переводчика. Она переводила мой язык одиночества на свой язык общительности. А я… а я и не пытался даже заглянуть в ее разговорник. Мне было удобно в роли непонятого меланхолика. Я не могу позволить, чтобы она вечно жила в моем черно-белом фильме. Она принесла мне жизнь, а я даю ей только тишину. Пора перестать быть кометой, несущей только лед, и попробовать стать орбитой, которая держит нас обоих. Пора и мне начать переводить.


Под утро он уснул, приняв решение.


Лена проснулась от странных звуков на кухне. Она вышла из спальни и замерла на пороге. Сергей, обычно ковылявший до кофеварки как зомби, был уже одет, брит и невероятно бодр. На столе кипел чайник, и он намазывал масло на бутерброды.


– Что случилось? – спросила она, опасливо. – Ты увольняешься? Кто-то поиезжает?


Сергей улыбнулся. Улыбка вышла немного натянутой, но искренней.


– Ничего страшного. Погода хорошая. Решил, сходим в парк. На ледышки посмотрим.


Лена молча села на стул, не в силах поверить.


– Но… ты же ненавидишь толпу. Ты говорил, что ледяные скульптуры – это китч и напрасная трата воды и электричества.


– Да, – согласился он. – Но, возможно, я был не прав. А вечером… – он достал из кармана и с некоторым торжеством положил на стол два распечатанных билета. – Я взял в театр. Говорят, комедия.


Лена взяла билеты, как археолог берет древний артефакт.


– Комедию? Ты считаешь комедии слишком легкомысленными. Ты говорил, что смех без трагической подоплеки – это физиологический рефлекс, не достойный высокого искусства.


Сергей вздохнул, глядя на ее изумленное лицо. Он подошел, взял ее руки.


– Это не комедия, Лен. Это – работа. В первую очередь над собой.


Пока она одевалась, он вышел на балкон, чтобы подышать. Воздух был холодным и свежим. Он смотрел на тот самый двор, на площадку, где накануне ходил несчастный муж в клетчатой куртке. Сегодня его там не было. Наверное, помирился с женой.


Мы были двумя разными кометами, – думал Сергей. – Она – та, что несет жизнь, суету и тепло. Я – та, что несет тишину, размышления и вечный холод одиночества. И наша любовь была не точкой столкновения, а сложной, хрупкой орбитой, которую нужно было вычислять заново каждый день. Я сделал шаг в ее шумный, яркий мир. А она, как опытный штурман, заперла за мной дверь моего одиночества, оставив его в неприкосновенности. Не как убежище, а как музейный экспонат – чтобы помнить, откуда мы начали. Чтобы было куда вернуться. Работа, знаете ли. Самая важная на свете работа – построить общий мир, где ее солнце и моя тень находят общий баланс, где ее энергия и моя созерцательность не воюют, а танцуют.


Он обернулся, чтобы позвать Лену, и увидел, что она уже стоит в дверях, закутанная в тот самый шарф, и смотрит на него с улыбкой, в которой читались и любовь, и понимание, и безудержное ожидание приключения, которое вот-вот начнется для них обоих.

### В общем-то


Музей просыпался, как старый пес – нехотя, с хрустом суставов. Сначала скрипели половицы, потом, с опозданием на полчаса, включались лампы под потолком, их свет дрожал, будто музей боялся яркого дня. Даже пыль здесь оседала медленнее, чем в других местах – словно время в залах №5–7 текло гуще, как засахарившийся мед. Наконец, я входил в своё царство – зал №7, «Крестьянский быт и дворянский уклад XIX века». Работа смотрителя – не трудная, не тяжёлая. Простая. Стоишь, смотришь, чтобы никто ничего не трогал. Иногда отвечаешь на вопросы. Чаще – просто ждёшь конца смены.


Мой зал пах стариной. Не благородным запахом старых книг, а чем-то затхлым, как подвал, где годами лежат вещи, которые уже никому не нужны, но выбросить жалко. Чугунные утюги, потемневшие от времени, выстроились в витрине, словно солдаты, забытые на поле боя. Самовары, некогда блестящие, теперь покрылись матовой патиной, будто стыдясь своего потускневшего величия. А на стенах – портреты помещиков. Они смотрели на меня одинаково уныло, будто спрашивали: «Ну и зачем ты нас тут держишь?»


Особенно выделялся Кондратий Прокопьевич Скворцов. Усатый, с надменным взглядом. Официально – меценат, благотворитель, основатель богадельни. В 1859 году Скворцов подал прошение о «благотворительном приюте для сирот». Губернатор одобрил, выделил землю. Через год выяснилось: приют – крошечная изба на пять детей, а на остальной земле уже стоит винокурня. Крестьяне писали жалобы, но их «затеряли». А портрет для музея Скворцов заказал сразу после суда – художнику велел изобразить себя с Библией в руках. Подлинник хранится в запаснике: там Библии нет, зато на столе – графин с вином. Но история стерла грехи, оставив лишь парадный портрет и сухую справку в музейном каталоге.


Посетителей почти не было. Изредка забегал школьник, тыкал в телефон, даже не взглянув на экспонаты, и исчезал, будто его и не было. Пенсионерки охали над «тяжкой долей крестьян», но их больше интересовало, почему в музее нет туалета на втором этаже.


А потом пришла она.


-–


Во вторник, после обеда, когда я уже дремал под монотонное тиканье музейных часов, в зал вошла старушка. Невысокая, сухонькая, в цветастом платке и с авоськой, которая позвякивала так, будто в ней перекатывались пустые бутылки.


Она остановилась у портрета Скворцова, прищурилась.


– Меценат, говорите? – внезапно спросила, даже не обернувшись.


Я вздрогнул.


– По документам – да, – осторожно ответил я.


– А по глазам – нет, – отрезала она. – Смотрит, как на говно под сапогом. Или это художник так подловил?


Я закашлялся. Обычно спрашивали про годы жизни или «а это настоящий?».


– Нина Павловна, – представилась она, протягивая руку. Сухую, с узловатыми пальцами, будто выточенными из старого дерева.


Её глаза блестели, как у вороны, которая только что стащила что-то блестящее и теперь решает – гордиться или прятать.


– Вам не кажется, что вся эта ваша история – она немножко… приукрашенная? – Она ткнула пальцем в сторону Скворцова. – Вот этот, например. На портрете – барин, а в жизни с крестьян последнюю рубаху драл. А теперь висит – герой.


– Мой прадед у Скворцова в батраках был, – сказала она неожиданно. – Бежал от него зимой, босой. Отморозил пальцы, но выжил. А вы его тут героем выставляете.


Она вдруг замолчала на мгновение, но снова продолжила:


– Есть свидетельство о смерти прадеда – «от чахотки». Только чахотка эта началась после того, как скворцовские приказчики ему рёбра сломали. Хранится у нас в семье. А у вас что хранится? Портрет этот заказной?


Я хотел возразить, но… что я мог сказать? Архивы молчали.


– Ну, – говорю, – по историческим данным, Кондратий Прокопьевич Скворцов был… весьма неоднозначной фигурой. Время такое было.


– Время, время, – махнула рукой Нина Павловна. – Время – оно во всем виновато, да? Вот у меня соседка. Зовут Валентина. Тоже «время» у нее виновато. То в доме шум стоит, то мусор выставит на площадку, а потом говорит: «Ой, время такое, Павловна, нервы». А нервы тут при чем? Нервы – они у всех. У меня тоже. А мусор я в бак выношу.


Я промолчал. Мысли о времени и мусоре на фоне помещика Скворцова заставили мой мозг слегка поплыть. Вроде бы говорим о меценатстве, а уже дошли до соседки Валентины и бытового мусора. Это было так по-довлатовски, так по-нашему: когда великое неизбежно скатывается в мелочное.


– Вот вы живете здесь, в этом музее, – продолжила она, не дожидаясь ответа. – Среди этой… – она обвела рукой экспонаты, – …старины. Вы, наверное, думаете, что все тогда было как-то серьезнее? Чище? Благороднее?


– Ну, – осторожно начал я. – Не без этого.


– Вот и моя бабушка так думала, – перебила она. – А потом рассказывала, как у них в деревне куры в избе жили, а сапоги чинили один раз в год. И никто не жаловался.


-–


Нина Павловна подошла к витрине с утюгами, приложила ладонь к стеклу.


– Вот. Тяжёлый, грелся полдня. А сейчас – раз, и готово. Прогресс! А счастья – ни на грош.


– Вы ностальгируете? – спросил я.


– Нет. Просто раньше всё было… понятнее. Вот, например, квас. Бабка моя делала – густой, с хреном. Выпьешь – и сразу ясно: вот это – квас. А сейчас? Газировка какая-то. Вроде и квас, а вроде и нет.


– А вы, – вдруг спросила она, наклонившись ко мне так, что я почувствовал запах нафталина и чего-то очень домашнего, – счастливы?


Вопрос прозвучал так неожиданно, будто старый колокол внезапно ударил прямо над ухом. Я, человек, чья жизнь состояла из регламентов и расписаний, вдруг оказался лицом к лицу с этим простым, неудобным вопросом.


– Ну, – промямлил я, пытаясь найти подходящее слово. – В общем-то… В меру.


– Вот и я так, – кивнула Нина Павловна. – В общем-то. Это как тот квас, магазинский. Вроде пьешь, а вроде и не пьешь. Допиваешь до конца, а все равно чего-то не хватает. Вроде жизнь, а вроде и нет. Просто… в общем-то.


Она постояла ещё немного, посмотрела на портрет Скворцова, на утюги, потом махнула рукой.


– Ладно, пойду. Спасибо, что выслушали.


Нина Павловна кивнула и зашагала к выходу, позвякивая авоськой. Я так и не узнал, что в ней лежало. Может, и правда пустые бутылки.


-–


Я остался один среди своих экспонатов. Скворцов с портрета смотрел на меня с тем же презрением.


И вдруг мне дико захотелось кваса. Настоящего. Чтобы от него щипало в носу и кружилась голова.


После её ухода я открыл служебный шкаф, где хранились неописанные экспонаты. Достал тот самый подлинный портрет Скворцова – с вином, без Библии. Поставил его рядом с официальным. И написал от руки табличку: «Два портрета. Какой настоящий?»


На следующий день экскурсоводы ругались, директор требовал убрать «самодеятельность». Но посетители задерживались у витрины дольше обычного. А я впервые за годы почувствовал: музей – не склеп. Он жив, пока кто-то решает стереть пыль с правды.


Нина Павловна ушла, но её слова остались. Они теперь тоже часть экспозиции. Как чугунный утюг, который уже никто не использует, но без которого зал будет неполным.


Может, вся жизнь так и устроена. Мы собираем вещи, истории, разговоры – и они медленно покрываются пылью. Но иногда, совсем редко, кто-то приходит, смахивает её одним неловким вопросом – и вдруг оказывается, что под ней всё ещё есть что-то живое.


Что-то настоящее.


Хотя бы на мгновение.

### Я и моё дерево


Всё началось в тот дождливый октябрь, когда я окончательно понял, что больше не могу разговаривать с людьми. Притворяться и улыбаться мне уже стало тошно. Во дворе моего дома стоял старый, кривой ясень с облезлой корой, точь-в-точь как мой бывший завкафедрой – Сергей Викторович, в честь которого я его и назвал.


У всех есть что-то своё: у соседа – собака, у начальника – иномарка, у бывших друзей – дети и семьи. А у меня – дерево. Не то чтобы я его сажал или оно было редким. Просто однажды я заметил:


Мы были похожи. Весной он покрывался листьями – я надеждами. Осенью терял их – я иллюзии. Зимой стоял голый, но не гнулся – я пил, но не падал. Однажды я заметил, что трещина на его коре повторяет шрам у меня на колене – оба от неудачных встреч с автомобилем.


– Сергей Викторович, – сказал я, присаживаясь на корни, – сегодня мне опять сказали, что я слишком много анализирую. Ты же понимаешь?


Дерево ответило тем, что сбросило мне на голову сухую ветку.


По утрам я приносил ему кофе в жестяной кружке – выливал под корни, пока соседи не видели.


– Сегодня опять тот мерзавец Гаврилов на совещании говорил про «оптимизацию кадров», – жаловался я, облокачиваясь на шершавый ствол.


Сергей Викторович отвечал тем, что ронял на меня капли росы – то ли сочувствуя, то ли просто стряхивая лишнюю влагу.


Особенно хорошо мы общались в пятницу вечером. Я приносил две бутылки – пиво для себя, воду для него.


– Знаешь, Сергей Викторович, – говорил я, разглядывая узоры на его коре, – мы с тобой одинаковые. Во многих смыслах.


В ответ он шелестел листвой, будто соглашался, а иногда выползал муравей и кусал меня за руку – видимо, когда я слишком уж занудствовал.


В дождь мы молчали. Я сидел под его раскидистыми ветвями, он прикрывал меня от непогоды, как старый профессор – нерадивого студента.


– Спасибо, – шептал я, – ты единственный, кто меня укрывает.


Капли стекали по его стволу, будто дерево плакало. Или просто намокало – я никогда не был уверен.


Когда я рассказывал ему о своих неудачах, он иногда ронял свои «крылатые» семечки мне прямо в карман – как будто говорил: «Вот, посадишь новый смысл, когда этот окончательно сгниёт».


Во дворе думали, что я сумасшедший. Бабки у подъезда крестились, когда я обнимал ствол. Дети дразнили:


– Дядя, а дерево твой друг?


– Да, – отвечал я, – но, по большей части, он меня терпит.


Баба Таня с третьего этажа, проходя мимо, покачала головой:


– Опять со своим деревом разговаривает. В молодости бы женился – не пришлось бы с растениями общаться.


– Он не растение, – поправил я, – он доцент. По крайней мере, был.


В очередной день философских размышлений во дворе появилась Марина – местная экоактивистка с розовыми волосами и значком «Спаси дерево».


– Вы знаете, что этому ясеню минимум сто лет? – восторженно спросила она.


– Сто пятьдесят, – соврал я. – Он помнит ещё царя-батюшку.


– Мы должны его защитить!


– От кого?


– Например, от таких, как вы. Это что, остатки кофе на корнях?


– Он любит флэт уайт.


С тех пор на Сергее Викторовиче висела табличка «Памятник природы», а Марина ежедневно приходила измерять его обхват.


– Он сегодня на полсантиметра толще, – радостно докладывала она.


– Это от пива, – объяснял я. – Вчера мы с ним отмечали день рождения Чехова.


Однажды вечером я заметил, как Марина сидела напротив дерева и что-то активно ему рассказывала. Оказывается, он не только меня слушал и понимал.


Спустя время Сергей Викторович стал местной достопримечательностью:


– Дети играли под ним, называя «деревом-великаном».

– Пенсионеры ставили рядом лавочку (но сидели на ней редко – «корни мешают»).

– Я продолжал приходить по вечерам, когда все расходились.


– Слушай, – шептал я, – они думают, что ты – памятник. А ты просто мой друг.


Он сбрасывал мне на голову листья. Похоже на: «Да и чёрт с ними».


На верхней ветке поселилась ворона. Чёрная, с одним белым пером, как галстук у декана филфака. Смотрела на меня, как бухгалтер на неучтённую расходную накладную. Она наблюдала за нами свысока и временами вставляла своё «карр» в самые паузы.


– Карр! – сказала она, когда я признался Сергею Викторовичу, что боюсь старости.


– Вот видите, даже она согласна, – заметил я.


Однажды во двор въехал оранжевый грузовик с бензопилами. Из кабины вылезли двое рабочих в касках, потягиваясь и равнодушно оглядывая наш ясень.


– Аварийное, – буркнул один, постучав костяшками по стволу. – Гниль пошла, смотри-ка.


Я подскочил к ним, как ошпаренный:


– Какое аварийное?! Он же живой!


Марина, услышав шум, выбежала в одних тапочках на босу ногу, с телефоном у уха:


– Я уже звоню в управу! Троньте его – и я вас засужу! У меня справка из минприроды!


Бабки с лавочки загалдели:


– Да спилите вы его уже, он же весь покосился!

– А вдруг на дом упадёт?


Ворона, словно почуяв недоброе, закаркала с верхушки, перелетая с ветки на ветку.


Приехал чиновник – плотный мужчина с кожанным портфелем.


– Решение принято, – сказал он, доставая бумагу с печатью. – Дерево представляет угрозу.


И в этот момент Сергей Викторович, будто в последнем порыве, сбросил сухую ветку. Та шлёпнулась чиновнику прямо на голову, сбив очки.


Воцарилась мёртвая тишина.


– Ну всё, – сказал рабочий, заводит бензопилу. – Теперь точно спиливаем.


Я обнял ствол, чувствуя под пальцами шершавую кору. Сергей Викторович слегка дрожал – или это мне казалось.


Первый надрез. Опилки полетели мне в лицо.


– Прости, – прошептал я.


Марина плакала. Бабки крестились. Ворона вдруг замолчала и улетела, выронив белое перо.


Когда ствол с грохотом рухнул, чиновник, всё ещё потирая макушку, сказал:


– Ну и дерево… Даже в последний момент гадость сделало.


Я подобрал перо и сунул в карман. На пне остались только годичные кольца – как страницы дневника, который больше никто не прочтёт.


Подобрал горсть семечек и положил в карман. В немом молчании побрёл домой.


Теперь я выращиваю нового Сергея Викторовича в кофейной банке. Он пока маленький, но уже с характером – если забываю полить, тут же сбрасывает листики. Иногда мне кажется, он нарочно вянет, когда я рассказываю ему про работу. То ли ревнует, то ли просто, как все Викторовичи, не выносит глупостей.


– Карр! – раздаётся иногда за окном.


Я выхожу на балкон, но во дворе никого – только белое перышко качается на ветру.


– Сергей Викторович, – говорю я банке, – кажется, нас по-прежнему слушают.

### Несвоевременный человек


Иван Яковлевич проснулся от странного ощущения – в комнате было слишком тихо. Тридцать пять лет в институте – сначала аспирантом, потом доцентом, наконец профессором – приучили его к утреннему гулу коридоров, смеху студентов за дверью кафедры. Теперь даже сосед за стеной, обычно начинавший свой день с бранных криков, сегодня молчал – будто в насмешку. Он лежал, вслушиваясь в эту непривычную тишину, и ловил себя на мысли, что в ней есть что-то зловещее, как в той самой «зловещей тишине», о которой писал Хайдеггер, описывая экзистенциальную тревогу перед лицом Ничто.


Он лежал, вспоминая, как еще месяц назад читал свою последнюю лекцию. «Кант и проблемы метафизики» – аудитория на 150 человек, а слушателей шесть. Четверо из них переписывали конспекты, один спал, шестой – пожилой ветеран – внимательно кивал, но Иван Яковлевич подозревал, что тот просто «проводит время». А ведь когда-то его лекции гремели. В 90-е студенты сидели на подоконниках, спорили до хрипоты о «Бытии и времени», а одна девушка с горящими глазами даже назвала его «последним рыцарем метафизики». Куда она пропала? То ли уехала на Запад, то ли, как многие, променяла философию на курсы маркетинга. Он вдруг резко кашлянул – в горле запершило от давней привычки курить «Беломор», брошенной, но не забытой.


Поднявшись с кровати с привычным хрустом в коленях (тело, этот вечный предатель духа, напоминало о себе с каждым годом все настойчивее), он поймал себя на мысли, что сегодня впервые за тридцать лет ему не нужно спешить на лекцию. В ящике комода пылились три медали «За трудовую доблесть», в шкафу висел потертый, но добротный профессорский костюм – теперь исключительно для визитов в поликлинику. Он подошел к окну. Двор, заваленный осенними листьями, выглядел уныло, но в этом унынии была своя эстетика – словно живая иллюстрация к шопенгауэровским размышлениям о мировой воле. «Да, – подумал Иван Яковлевич, – осень действительно самое философское время года. Весна обманывает надеждами, лето усыпляет, зима убивает, а осень… осень позволяет видеть вещи такими, какие они есть».


Кофеварка, доставшаяся ему на какой-то дворовой распродаже, хрипло зашипела, наполняя крохотную кухню ароматом, который Иван Яковлевич всегда находил слишком грубым для утонченной души философа, но слишком дорогим, чтобы от него отказываться. Он вдруг заметил, что автоматически ставит вторую чашку – для воображаемого собеседника. Старая привычка времён, когда по утрам заходил Сергей, его единственный друг-математик, с которым они спорили о «Критике чистого разума» до хрипоты. Сергея не стало пять лет назад – инфаркт в метро. «Символично», – подумал тогда Иван Яковлевич, – «даже смерть у него была не метафизической, а сугубо материальной». Кружка наполнилась горячим напитком, Иван Яковлевич сделал пару глотков. «Какая ирония, – размышлял он, потягивая кофе, – мы стремимся к возвышенному, но вынуждены довольствоваться малым. Как тот самый платоновский человек в пещере, принимающий тени за реальность».


Письмо из института лежало на столе, аккуратно сложенное пополам. «В связи с оптимизацией…» – он даже не стал дочитывать. Молодой декан, бывший его студент, а ныне – «эффективный менеджер», говорил что-то про «новые образовательные стандарты» и «актуальные компетенции». Иван Яковлевич тогда только спросил: «А как же поиск истины?» В ответ услышал: «Послушайте, истина – это то, что востребовано на рынке». После этого стало ясно – его время прошло.


Иван Яковлевич подошёл к книжной полке, где стояли томики Канта, Гегеля, Хайдеггера. Пальцы его дрогнули, когда он взял в руки «Критику чистого разума». «Истина не может быть рыночной категорией», – прошептал он, но тут же усмехнулся собственной наивности. Ведь даже Сократу приходилось брать деньги за обучение, а Аристотель воспитывал Александра Македонского за хорошее вознаграждение.


Он посмотрел в окно, где спешили по своим делам люди с озабоченными лицами. «Они все куда-то бегут, – подумал он, – а я остался на обочине этого бега». Кошелёк, лежавший на комоде, напоминал о том, что философия – философией, но за квартиру надо платить, а пенсии едва хватает на хлеб и тот самый дешёвый кофе, который он, скрепя сердце, продолжал пить по утрам.


«Платон был прав, – размышлял Иван Яковлевич, расхаживая по комнате, – философ должен спускаться в пещеру к обычным людям. Вот только в его времена не было такого понятия, как резюме». Он вздохнул и подошёл к старенькому ноутбуку. «Работа… Какое грубое слово для того, кто всю жизнь занимался чистым умозрением. Но, как говорил Маркс, бытие определяет сознание».


Первым делом он открыл сайт с вакансиями. «Преподаватель философии» – таких объявлений не оказалось. «Менеджер», «продавец», «грузчик» – эти слова резали глаза своей утилитарностью. «Куда же податься человеку, вся ценность которого – в способности мыслить?» – спрашивал он себя, листая страницу за страницей. Вдруг взгляд его зацепился за объявление: «Требуется сторож в автосервис. Ночные смены. Без вредных привычек».


Иван Яковлевич задумался. «Ночь… Время для размышлений. Автосервис… Современный эквивалент кузницы Гефеста. Почему бы и нет?» Он даже улыбнулся этой неожиданной аналогии. «Если Гераклит мог жить в храме, то почему я не могу сторожить автомобили?»

Он аккуратно сложил ноутбук, поправил галстук (привычка, от которой никак не мог избавиться) и твёрдо решил: завтра же отправится устраиваться на работу. В шкафу, за потрёпанными томами, лежала бутылка коньяка – подарок к защите докторской. «Выпью, когда найду Истину», – пошутил он тогда. Рука потянулась к ней сама собой, но он одёрнул себя: «Не сейчас. Возможно, это и есть та самая истина – умение глотать горькое, не запивая». Впервые за долгие годы мысль о предстоящем трудоустройстве не вызывала в нём отторжения, а скорее любопытство – как антрополога, изучающего племя аборигенов. «Интересно, – размышлял он, засыпая, – что скажет Кант о моём новом социальном статусе?»


Первой попыткой «вписаться в новые реалии» стала работа ночным сторожем в автосервисе. Хозяин, грузный мужчина с лицом, напоминающим гоголевского городничего, долго разглядывал его заявление, потом посмотрел на него самого и спросил:

– А ты хоть раз в жизни молоток в руках держал?


Иван Яковлевич честно признался, что нет, но зато может цитировать наизусть «Мир как воля и представление». Работу ему все равно дали – видимо, отчаявшись найти кого-то более подходящего.


Ночная смена превратилась для него в странный ритуал. Пока за окнами бушевала осенняя непогода, он сидел в крохотной будке, освещенной мерцающей лампой, и вел воображаемые диалоги с великими философами. «Что сказал бы Кант о современных автомобилях? – размышлял он. – Наверное, увидел бы в них пример антиномии: с одной стороны, они дают свободу передвижения, с другой – заковывают человека в железные рамки кредитов и страховок». Однажды ночью, обнаружив вора, копошащегося в инструментах, он вместо того, чтобы звать на помощь, завел с ним разговор о нравственном императиве. Вор, ошарашенный таким поворотом событий, сначала замер, потом осторожно спросил:

– Дед, ты чего?


А когда Иван Яковлевич начал объяснять разницу между гипотетическим и категорическим императивами, просто развернулся и ушел, оставив на месте кучу инструментов и явное ощущение, что столкнулся с чем-то совершенно иррациональным.


Хозяин, выслушал его рассказ, потом расхохотался:

– Ну ты даёшь, дед! Вора моралью пугать! Да он, может, школу-то не кончил, а ты ему про какого-то Канта!


Иван Яковлевич почувствовал, как в висках застучало.

– Кант, – сказал он тихо, – писал, что даже преступник сохраняет достоинство разумного существа.


Хозяин усмехнулся:

– Ну вот, опять за своё. Ладно, ступай, получай расчёт. Ты, может, и умный, но тут работать надо, а не умничать.


– Работать? – Иван Яковлевич не узнал собственный голос. – Аристотель говорил, что даже раб, лишённый разума, – лишь орудие.


Хозяин нахмурился:

– Это ещё что за намёки? Иди-ка ты, профессор отсюда, пока я силу не применил. Держи деньги за смену, за то, что предотвратил кражу, но больше не приходи.


На улице моросил дождь. Иван Яковлевич шёл, не замечая, как вода затекает за воротник. Он вдруг вспомнил, как в юности спорил с другом-математиком: «Философия – царица наук!» Теперь он стоял под дождём, мокрый и ненужный, с мятыми купюрами в кармане. «Царица наук», – усмехнулся он себе и плюнул в лужу.


Следующей попыткой стала работа курьером. «Хотя бы не придется сидеть всю ночь, главное – скорость и пунктуальность», – подумал он, заполняя анкету в приложении. Оказалось, что это было наивное заблуждение. Первый же заказ он опоздал доставить на сорок минут. По дороге, остановившись у старого дуба в парке, он глубоко задумался. Дерево, в отличие от человека, просто есть, не задаваясь вопросами о смысле своего существования. «Дуб не рефлексирует о своём бытии, – размышлял он. – Он просто проявляет себя, не испытывая тревоги или заботы о том, кем ему быть. Возможно, Хайдеггер был прав, указывая на то, что мы, люди, могли бы многому научиться у такой бесхитростной явленности сущего, чтобы глубже понять собственное бытие в мире и не сводить всё к утилитарному».


Второй заказ он все-таки доставил вовремя, но не смог удержаться от комментария, вручая пиццу молодому человеку в очках:

– Знаете, пицца – это удивительный феномен современной культуры. С одной стороны, она удовлетворяет базовую потребность в пище, с другой – стала символом общества потребления.


Клиент, вместо того чтобы возмутиться, улыбнулся:

– Вы, случаем, не философ?


Оказалось, что молодой человек когда-то посещал его лекции в университете. Эта встреча оставила у Ивана Яковлевича странное чувство – одновременно и радость от того, что его помнят, и горечь от осознания, что сам он уже стал частью чьего-то прошлого.


После очередного опоздания (на этот раз он задержался, наблюдая, как стайка воробьев делит крошки у памятника, и размышляя о природе социальной справедливости) его аккаунт заблокировали. «Нарушение временных рамок доставки», – гласило автоматическое сообщение. Иван Яковлевич взял ноутбук, хотел было написать в поддержку, что время – это всего лишь форма чувственного созерцания, но передумал. Казалось, сам Кант с грустью смотрел на него с портрета на стене.


Он вздохнул, встал – и вдруг комната поплыла перед глазами. Сердце бешено колотилось, в висках стучало. «Давление», – мелькнула мысль. Он опустился на стул, судорожно глотая воздух. В голове пронеслось: «Инфаркт. Как у Сергея».

Но нет, просто стресс, просто усталость. Он налил воды, руки дрожали. Вышел во двор. Засунул руку в карман, нащупал монеты. Они со звоном высыпались из кармана. Он наклонился, но пальцы не слушались – мелкие рублевые монетки ускользали, как капли ртути.


– Держите, дедушка, – вдруг сказал детский голос. Маленькая девочка, лет пяти, подняла монетку и протянула ему.


– Спасибо, – прошептал он.


– Вы больной? – спросила девочка.


– Нет, просто… старый.


Она кивнула серьёзно и побежала к маме. Иван Яковлевич сжал монетку в кулаке. «Старый», – повторил он про себя. Не «профессор», не «философ» – просто старик, который не может даже поднять мелочь с пола.


Вечером того же дня, бродя по парку (теперь уже без спешки, ведь спешить было некуда), он наткнулся на компанию молодых людей. Они сидели на лавочке, уткнувшись в телефоны, из динамиков раздавались резкие звуки какой-то музыки. Иван Яковлевич хотел было пройти мимо, но вдруг услышал обрывок фразы:

– …и вообще, все это бессмысленно.


Это заставило его остановиться.

– Извините, – вежливо обратился он, – я невольно услышал ваш разговор. Вы говорили о бессмысленности?


Молодые люди подняли на него удивленные взгляды. Один, с синими волосами и кольцом в носу, усмехнулся:

– Ага. Вся эта жизнь – полная бессмыслица.


Иван Яковлевич почувствовал, как в груди что-то екнуло.

– Знаете, – сказал он, – Камю считал, что именно осознание абсурдности бытия делает человека по-настоящему свободным.


Молодые люди переглянулись.

– Кто такой Камю? – спросила девушка с розовыми волосами.


– Французский философ, – ответил Иван Яковлевич. – Он писал, что надо представить себе Сизифа счастливым.


– А кто такой Сизиф? – поинтересовался третий.


Иван Яковлевич вздохнул. В этот момент он почувствовал себя именно тем самым Сизифом, обреченным вечно катить в гору камень, который все равно скатывается вниз.


Он уже хотел уйти, но парень с синими волосами вдруг спросил:

– А вы кто вообще?


– Бывший преподаватель философии, – ответил Иван Яковлевич. – А ныне – просто человек, который пытается понять, зачем все это.


И тут произошло неожиданное – молодые люди вдруг оживились.

– О, это круто! – воскликнула девушка. – Мы как раз проходим в универе какого-то Ницше. Он тоже про бессмыслицу писал?


Иван Яковлевич не мог поверить своим ушам.

– Не совсем, – осторожно сказал он. – Ницше говорил, что Бог умер, и теперь человек должен сам создавать свои ценности.


– Воу, – протянул парень. – Это мощно.


Они проговорили до темноты. Оказалось, что эти молодые люди, при всей их внешней вызывающей, на самом деле отчаянно искали ответы на те же вечные вопросы, что и он сам. Просто говорили об этом другим языком. Когда Иван Яковлевич наконец собрался уходить, парень с синими волосами вдруг сказал:

– Знаете, вы классный. Жаль, что у нас таких преподавателей нет.


Эта простая фраза согрела его больше, чем все пенсионные начисления за последние месяцы.


На следующее утро его разбудил звонок. Незнакомый голос представился Алексеем – тем самым, кому он доставлял пиццу с философским комментарием.

– Иван Яковлевич, – сказал Алексей, – мы тут в IT-компании подумали… Нам как раз не хватает человека, который мог бы иногда проводить для команды что-то вроде философских бесед. Не для галочки, а для души, понимаете? Вы не против попробовать?


Иван Яковлевич стоял у окна, держа в руке старую фарфоровую чашку (единственную уцелевшую из сервиза его бабушки), и смотрел, как первые лучи солнца пробиваются сквозь осенние тучи.

– Знаете, – сказал он после паузы, – Платон считал, что истина подобна солнцу: она всегда есть, даже когда мы ее не видим. Спасибо за предложение. Я согласен.


Когда разговор закончился, Иван Яковлевич вышел на улицу. Осенний ветер рвал с деревьев последние листья, шуршал обёртками от фастфуда. Он застегнул пиджак – тот самый, профессорский, поношенный, но ещё приличный.

«IT-компания, – думал он. – Будет ли им интересно, почему Кант считал звёздное небо главным доказательством морального закона? Или я снова стану для них просто экзотикой, вроде граммофона на фоне смартфонов?»


Солнце, пробивающееся сквозь тучи, было тёплым, но в его свете Иван Яковлевич видел не только надежду, но и вечную, неизменную цикличность бытия. От кафедры к автосервису, от курьера к философским беседам для айтишников – это был не просто путь, это был вечный поиск смысла в меняющемся мире.


«Хорошо, – подумал он. – Пусть камень снова покатится вниз. Сизиф хотя бы знал, зачем он это делает». И в этом знании, в этом постоянном движении, даже если оно казалось бессмысленным для других, заключалась его собственная, глубокая, экзистенциальная свобода. Он был «несвоевременным», но именно в этом была его сила, его неуловимая актуальность. И, возможно, это был не последний луч, а просто новый рассвет для философа, который наконец-то нашёл свой путь обратно в мир, который так отчаянно нуждался в его вопросах.

### Эпос собственного детства


Гостиница «Аквилон» была не столько гостиницей, сколько точкой сборки вселенной для семилетнего Павлика. Вернее, вселенных. Их было ровно девять, по числу этажей, и каждая отделялась от другой зеркальными дверьми лифта, который двигался с ленивой, обреченной плавностью, а на середине пути между пятым и шестым этажами всегда вздрагивал, словно вспоминая что-то очень важное и тут же это забывая. Родители, сдав его на временное попечение этого заведения, отбыли на некий «арт-фестиваль» – словосочетание, которое Павлик представлял себе как огромную, шумную ярмарку, где взрослые торгуют своими снами, самыми скучными и неинтересными, а на сдачу получают пластиковые стаканчики с теплым вином. Перед отъездом мама, в длинных серебряных сережках и пахнущая незнакомыми духами, рассеянно погладила его по голове и сказала: «Будь паинькой, мы привезем тебе что-нибудь очень концептуальное». Папа, не отрываясь от телефона, добавил: «Да, сынок, главное – не вздумай скучать. Скука – это ментальная тюрьма для тех, кто не умеет видеть квантовую поэзию в бытии». Они говорили на своем языке, странном и колючем, как папье-маше. Павлик не понимал слов, но чувствовал их смысл: их мир был полон чего-то важного и красивого, но для него в нем не было места. Они унесли с собой суету и оставили взамен тишину, полную неизведанных возможностей.

Оставшись один в номере 408, Павлик первым делом провел инвентаризацию волшебства. Ковер с геометрическим узором, въевшимся в память поколений постояльцев, был не ковром, а картой лабиринтов Минотавра, только Минотавр здесь давно вымер, и теперь в его коридорах обитали пылевые суслики, существа тихие и пугливые, выдававшие свое присутствие лишь легким чиханием по утрам, когда горничная стучала в дверь. Телефон с кнопочным набором, издававший при нажатии на цифры удовлетворенный щелчок, был, конечно же, пультом управления для активации спутникового щита, защищавшего дом от космических угроз. Павлик поднял трубку и набрал секретный код: «Зевс, это Геркулес. Подтвердите орбитальную стабильность. Прием». В ответ раздались лишь короткие гудки, полные космического безразличия. Видимо, на командном пункте был перерыв на обед.

Главным же артефактом, ключом ко всем дверям восприятия, был, безусловно, унитаз. Не тот скучный унитаз, что стоял дома, а величественный, тронный экземпляр из слоновой кости (на самом деле давно пожелтевшего пластика) с рычагом смыва, похожим на ручку катапульты. Смыв воды был актом колоссальной мощи – настоящий водопад, низвергающийся в подземное озеро, уносящий с собой не только всё лишнее, но и детские обиды, и скуку, и даже родительские упреки, сказанные перед отъездом. Павлик нажал на ручку и, затаив дыхание, наблюдал, как водный смерч с гулким вздохом исполняет свою вечную работу. Это было зрелище, достойное повелителя стихий.

Жажда приключений, однако, звала за пределы номера. Мир манил, и мир этот лежал за дверью, в коридоре, пахнущем ароматизатором «Морской бриз», жареным луком из ресторана и тайной. Павлик вышел, приняв важный и слегка озабоченный вид, который, как он полагал, соответствует постояльцу, отправившемуся на инспекцию своих владений.

Первым на его пути встал, точнее, сидел, дед Порфирий, портье. Он обитал в своей кабине за стойкой, как отшельник в скальной расщелине, если бы отшельник носил пиджак с выцветшим логотипом и имел при себе брелок с ключами-карточками, которые он перебирал, словно четки, отмаливая грехи всех постояльцев разом. Лицо его напоминало печеное яблоко, на котором кто-то старательно вывел морщины-иероглифы, рассказывающие историю всей мировой скорби, накопленной в стенах «Аквилона».

– Павлик, тебе куда? – голос у деда Порфирия был хриплым, будто прошедшим сквозь сито всех этажных сквозняков и телевизионных новостей. —Инспектирую, – важно сообщил Павлик. —Инспектируй, инспектируй, – безразлично отозвался дед и потянулся к панели вызова лифта. – Только без хулиганства. А то менеджер Сергей Петрович… – он не договорил, лишь многозначительно качнул головой, и ключи-карточки на его поясе зловеще зашуршали.

Для Павлика дед Порфирий был не человеком, а самим духом гостиницы. Древним божеством, которое одной проведенной ключ-картой могло низвергнуть тебя в преисподнюю подвала, где гудели прачечные машины и хранились запасы мини-шампуней, либо вознести на священную гору четырнадцатого этажа, откуда открывался вид на спальные районы – мир столь же далекий и загадочный, как иные галактики. Павлик пристроился на стуле рядом со стойкой, и они наблюдали за лифтами. Дед Порфирий комментировал жизнь этажей с неспешным, ритуальным величием.

– Второй… Там у нас офисы. Клерки сидят. Бумажки перекладывают с места на место. В десять утра кофе пьют, в три – снова. Жизнь. —Четвертый… Иностранцы. Итальянцы. Шумят, руками машут. Кондиционер у них вечно включен на полную, будто у них там, в номере, вулкан бушует. —Шестой… – тут дед понизил голос, – шестой… сам понимаешь… бизнес номера. Один так вообще в шубе летом приехал. С девушкой. Так что не стучись, коли что.

Павлик ловил каждое слово, переводя его на свой язык. Офисы – пещеры Бумажных Демонов, вечно занятых бессмысленным колдовством. Иностранцы – послы из жарких, неспокойных королевств. А шестой этаж был оплотом Тёмного Властелина, того самого менеджера Сергея Петровича, чье имя дед Порфирий произносил с придыханием, в котором смешивались страх и почти профессиональное восхищение.

Сам менеджер Сергей Петрович обитал в своем стеклянном офисе на первом этаже. Это была цитадель власти. Павлик, проходя мимо, украдкой заглядывал внутрь. Сергей Петрович сидел за стеклянным столом, перед ним стоял новенький компьютер с огромным монитором, но сам он при этом что-то яростно зачеркивал в толстом блокноте. Он был гладкий, подтянутый, в дорогом костюме, и лицо его обычно было искажено гримасой вселенской усталости и отвращения ко всему сущему, особенно к тому, что мешало гостинице соответствовать её рейтингу на Booking.com. Павлик видел в нем не просто злодея, а трагического стража порядка, который так боялся хаоса, что сам стал его источником – хаоса тихих упреков и внезапных грозовых вспышек гнева.

– Опять в лифте молоко пролили? Порфирий! Почему не докладываете?.. Нет, я не кричу! Я требую оперативности!.. Руководителю хозяйственной службы? Ребенок, говорите? Какой еще ребенок? А, те… художники, богема… Словом, чтобы к вечеру было сухо! И пахнет «Морским бризом»!

Сергей Петрович для Павлика был воплощением чистой, технологичной злобы. Драконом нового времени, который охранял не золото, а рейтинги, отзывы в интернете и безупречность фискальных отчетов. Он не извергал пламя, но мог одним взглядом заставить горничную забыть английские фразы из разговорника, а деда Порфирия – поправить галстук. Его логово было напичкано магией, но магией нового времени: компьютером, который мертвым светом подсвечивал его лицо, принтером, безжалостно пожиравшим бумагу, и пачкой пресс-релизов, которые были заклинаниями, призывающими интуристов.

Прямой противоположностью ему была швейцар – тетя Катя, женщина исполинского роста и такой же исполинской доброты, заключенной, впрочем, в жесткие рамки корпоративного дресс-кода. Она стояла у входных дверей, облаченная в шитый золотом мундир (Павлик был уверен, что это доспехи древней воительницы), и ее обязанностью было открывать тяжеленную стеклянную дверь, впуская и выпуская миры.

– Павлик, куда это ты опять? – гремел ее грудной голос. – На улице дождь, промокнешь. Иди-ка лучше в номер, я тебе журнал «Караван историй» с картинками дам.

Но Павлик не хотел «Каравана историй». Он хотел наблюдать за тетей Катей. Она была повелительницей пространства перед гостиницей. Водители такси, завидев ее, замирали в почтительном оцепенении. Продвинутые подростки, обходили «Аквилон» стороной. Она беседовала с участковым, и тот слушал ее, почтительно склонив голову, как паж при королеве. Павлик лишь смутно догадывался, что в реальности участковый, краснея, рассказывал ей о своих семейных проблемах и просил совета, но для мальчика это было несомненным знаком вассальной верности. Павлик решил, что тетя Катя – великанша, последняя из рода титанов, нанятая для защиты границ от внешних угроз, коими являлись в основном непрошеные рекламщики и голуби.

А потом были они. Горничные. Три девицы, или, как мысленно называл их Павлик, три феи-хранительницы. Они были не просто уборщицами. Они были жрицами чистоты, носительницами тайных знаний о свойствах «Доместоса» и волшебных тряпок из микрофибры. Их звали Люда, Зина и Света. Они были молоды, вечно взвинчены сплетнями и мечтами о замужестве, и в их мире Павлик был милым, немного надоедливым существом, вроде ручного хомячка.

Люда, самая старшая и язвительная, с наведенными стрелками и вечно поджатыми губами, находила в его присутствии практическую пользу. —Павлик, беги к деду Порфирию, спроси, не видел ли он моего телефона. Старый хрен вечно всё подбирает, будто у него музей нашего хлама. Она видела в работе место своей временной, унизительной ссылки перед встречей с принцем в образе либо богатого клиента, либо владельца сети салонов красоты. Ее цинизм был для Павлика не злобой, а особой магией – защитной броней от скучного мира.

Зина, полная и румяная, с сияющим телефоном в блестящем стразиках чехле, была к Павлику добра и подкармливала его то шоколадкой из мини-бара, то печеньем из приветственного набора. —Кушай, растешь мальчик. Только никому не говори, а то Сергей Петрович меня за хищение расстреляет, – шептала она, и Павлик свято хранил ее тайну, мысленно возведя ее в ранг феи Изобилия, чья тележка полна не просто чистыми полотенцами, а дарами волшебной корзинки.

Света, младшая, наивная и романтичная, с начесом на голове, часто брала его с собой во время обхода, поручая нести ключи. Для нее он был слушателем, доверенным лицом. —Вот в шестьсот двенадцатом,– тараторила она, надирая тряпкой пыль с бра, – менеджер из Питера остановился. Такой стильный! И он на меня посмотрел. Два раза. Говорит: «Спасибо, девочка, за чистоту». А у него телефон… самый новый! Павлик кивал, понимая, что стал свидетелем начала великой и прекрасной любви, которую, впрочем, на следующий день испортил сам менеджер, пожаловавшийся на недостаток туалетной бумаги.

Так и текли дни в этом маленьком мире. Павлик был его центром, его всевидящим оком. Он знал, что в шесть вечера дед Порфирий засыпал перед маленьким телевизором с новостями, и стойка на пятнадцать минут оставалась без своего стража. Он изучил расписание гнева менеджера Сергея Петровича (пик приходился на 11:00, после утреннего планерки, и на 17:00, когда приходили отчеты о загрузке). Он знал, когда тетя Катя уходила на перекур в подсобку, и мир на десять минут оставался без своей защитницы. Он был в курсе, что Люда фотографировалась в элитных номерах гостиницы и выкладывала свои фото в соцсеть, что Зина смотрела сериалы на телефоне, а Света заводила романы с гостями, пользуясь данными из их анкет.

Все эти миры существовали параллельно, почти не пересекаясь. Дед Порфирий презирал менеджера Сергея Петровича за его напускной лоск, видя в нем выскочку, который «книжек по управлению начитался, а жизни не нюхал». Сергей Петрович терпеть не мог «этого старого балбеса, который путает века и протоколы». Горничные побаивались и того, и другого, но за глаза смеялись над обоими. Тетя Катя свысока посматривала на всю эту суету, будучи уверена, что именно она, держащая на себе дверь и весь фасад, и есть истинный стержень всего заведения. Их связывала только общая работа и общее же чувство легкой, привычной безысходности.

Все изменилось в одно дождливое воскресенье. Родители Павлика задержались на своем фестивале. Скука достигла критической массы. И Павлик, проводя плановую инспекцию санузла в номере родителей, совершил роковую ошибку. Он устроил мега-смыв. Делал подношение духу воды. В унитаз полетело всё: гофрированная трубочка от сока, сделанная им в виде подзорной трубы, фломастер, мыльница в форме дельфина и, что стало катастрофой, небольшое полотенце, которое он представил себе парусом для корабля.

Раздался жадный, захлебывающийся глоток, скрежет, и могучий водоворот замер. Наступила зловещая тишина, которую тут же заполнил тихий, булькающий стон, похожий на предсмертный хрип подземного чудовища. Затем из глубины, медленно и неумолимо, поползла вода. Темная, несущая в себе обломки былых цивилизаций (волосы, ржавчину, ошметки чего-то неопознанного), она выплеснулась на белый кафель. Холодная влага тут же обожгла ему ступни. Павлик отпрянул, но было поздно – вода, словно живая, уже заливала пол, подступая к ковру-лабиринту и устремляясь к коридору. Его мир, такой прочный и волшебный, рушился на его глазах с тихим, булькающим звуком апокалипсиса.

Павлик замер в ужасе. Он не просто засорил унитаз. Он оскорбил самого духа вод, разгневал божество сантехники. Это был конец. Его заключат в тюрьму. Менеджер Сергей Петрович лично его заблокирует во всех системах гостиницы, и его лицо будет красоваться на стойке в разделе «Персона нон грата».

Дрожа, он выскочил в коридор. Первой на его пути оказалась Света, протиравшая пыль на подоконнике. —Там…там потоп… – прошептал он, и голос его предательски задрожал. Света заглянула в номер,вскрикнула и, побледнев, помчалась за подмогой. Через минуту на месте катастрофы уже стояли все три горничные. —Боже ж мой!– ахнула Зина. – Да это ж… —Это ж Сергею Петровичу конец!– с каким-то странным злорадством в голосе закончила Люда, уже доставая телефон, чтобы сделать фото для истории. – У него же сверху проверка из головного офиса на днях! Он сейчас взбесится!

Была вызвана тетя Катя. Она прибыла, сняв один золотой мундир и оставшись в другом, синем, что означало переход на военное положение. Осмотрев место ЧП, она изрекла: —Щас мужиков надо.Сантехника. Порфирия.

Деда Порфирия разбудили. Он прибыл, ворча и оправляя пиджак. —Опять дите нахулиганило? Я говорил – без хулиганства. Щас Сергей Петрович… Он заглянул в помещение и присвистнул. —Ну,малец, ты даешь. Это не лифт заело, это ты всю систему здания под угрозу поставил. Вода пойдет вниз, на второй этаж, к офисам. Они там с ума сойдут, сервера намокнут.

Мысль о том, что потоп грозит пещерам Бумажных Демонов и их магическим серверам, придала ситуации эпический размах. Павлик мысленно прощался со свободой.

И тут, как Саурон, почуяв неладное, явился он. Менеджер Сергей Петрович. Он не бежал, он надвигался. Лицо его было цвета плохого кофе из автомата в лобби. —Что здесь происходит?!– прогремел его голос, от которого, казалось, задрожало зеркало. – Опять ребенок? Где родители? Я их… Я… Он увидел лужу,медленно, но верно расширяющую свои владения. Его взгляд перешел с испуганного Павлика на горничных, на тетю Катю, на деда Порфирия. И случилось нечто удивительное. Весь гнев, вся ярость, казалось, вышли из него одним долгим, шипящим выдохом. Он вдруг… сник. Обмяк. Рухнул в сознании. Это было страшнее любой истерики.

– Всё, – простонал он, глядя на свой дорогой телефон, как будто ожидая плохих новостей. – Конец. Проверка завтра с утра. Акт о списании… нет, акт о затоплении… Страховка… Увольнение… Всё.

И в этот момент произошло чудо. Не то чтобы они все вдруг полюбили друг друга. Нет. Но их общий враг – абсурд бытия, воплощенный в лице льющейся из унитаза воды и грядущей проверки из головного офиса, – объединил их.

Дед Порфирий, хмыкнув, первым нарушил молчание: —Чего раскис, Сергей Петрович? Не впервой. Помнишь, в двухтысячном, тут целая делегация нефтяников… так у них не то что полотенце, целый холодильник мини-барный туда чуть не спустили. Выковыривали трое суток. —То нефтяники, а это… дитя арт-фестиваля, – мрачно буркнул Сергей Петрович, но в голосе его уже появилась слабая надежда.

Тетя Катя решительно вступила в дело: —Хватит нюни распускать. Зина, беги в подсобку, тащи швабры, тряпки, всё что есть. Люда, Света – за ней. Перекрываем воду на стояке. Я знаю, где вентиль. Порфирий, ты у нас мастер на все руки, соображаешь что-к чему. Иди вниз, предупреди клерков, пускай бумаги повыше кладут, компьютеры отключают. Да скажи, что мы всё ликвидируем.

Сергей Петрович смотрел на нее с немым изумлением. —Катя, ты же… —Я что? Я швейцар. Я за порядок отвечаю. А вы, Сергей Петрович, не стойте столбом. Идите в свой офис, звоните сантехникам. Кричите, ругайтесь, говорите, что у вас ЧП федерального масштаба. А то сами не приедут.

Это был стратегический гений. Павлик, наблюдая, как все они – дракон, феи и дух гостиницы – бросились выполнять приказы тети Кати, понял, что стал свидетелем великой битвы. Битвы не со стихией, а с обыденностью.

Работа закипела. Зина и Света таскали тряпки, Люда, ворча, но ловко орудуя шваброй, отгоняла воду обратно в санузел. Дед Порфирий, вернувшись из офисов, куда-то пропал и вернулся с каким-то стальным прутом с крюком на конце – своим магическим артефактом на все случаи жизни. Тетя Катя руководила, стоя по щиколотку в воде, как адмирал на капитанском мостике во время шторма. Сергей Петрович из кабинета орал в телефон: —Я не спрашиваю, где ваш сантехник! Он должен быть здесь! Сию минуту! Иначе я… я напишу разгромный отзыв на вашем сайте!

В разгар суеты произошел еще один удивительный момент. Сергей Петрович, проходя мимо с телефоном у уха, вдруг остановился, снял свой идеально сидящий пиджак и, не говоря ни слова, бросил его на единственный сухой стул. Затем он с силой закатал рукава дорогой рубашки, подошел к ведру с грязной водой, которое не могла сдвинуть с места Зина, и молча, одним уверенным движением, отнес его в ванную. Это был жест настолько неожиданный, что все на секунду замерли. Он не умел обращаться со шваброй, но он мог нести тяжести. Он вступил в бой.