Михаил Ланцов
Железный лев. Том 2. Юношество

Пролог

1845, январь, 9. Санкт-Петербург

– Вы хотите, чтобы я поверил в эти сказки? – поинтересовался благообразно выглядевший мужчина.

– Я все перепроверил много раз. Слишком много совпадений.

– Вы готовы поставить на это, – Джон Блумфилд потряс пачкой листов, – свою репутацию и карьеру?

– Да, сэр.

– Даже так?

– Смерть этого несчастного стряпчего насквозь удивительна. Я не представляю, как можно было ТАК запугать человека.

– Мы все чего-то не знаем в этой жизни, – пожал плечами посланник Великобритании в России. – То, что вы тут описали, вполне укладывается в одержимость бесами или душевное расстройство.

– Так и есть. Одержимость. Но согласитесь – очень своевременная и уместная. Он ведь вернул графу украденное. И даже сверх того. Логично предположить, что именно граф причастен к этой одержимости… И что именно граф управлял тем бесом, который и сгубил несчастного.

Посланник задумчиво пожевал губами, никак не реагируя на это высказывание. Его собеседник же продолжил:

– Я разговаривал с Герценом, и, судя по всему, он для нас потерян.

– Вы думаете?

– Он боится, понимаете? Боится этого юного графа и напрочь отказывается писать про него пасквили. А что будет дальше? Он, очевидно, пытается вырваться из-под нашей дружеской опеки.

– Ну что же, – пожал плечами Джон Блумфилд, – игрушки иногда ломаются.

– Именно так.

– Вы уже подобрали ему замену?

Собеседник молча кивнул на пачку листов в руках у британского посланника.

– Вы шутите?

– Нет.

– Вы считаете этого юношу чуть ли не колдуном. И вы предлагаете сделать ставку на него?

– Именно, – улыбнулся собеседник. – Потому что его конфликт с императором неизбежен. Особенно если нам чуть-чуть помочь. И денег не потребуется ему платить.

– И как вы его собираетесь контролировать?

– Если я правильно понимаю замысел, – произнес собеседник посланника, подняв глаза вверх, – то наша задача сдержать эту страну. Любой ценой. И провоцировать в ней максимальный внутренний раздрай и смуту. Это так?

– Да. Но император раздавит эту блоху походя.

– А если нет? Что мешает нам попробовать? Чем мы рискуем, если не действовать напрямую? Юношу ведь нужно просто спровоцировать, настроив его на нужный лад, не более того.

– Нам мешает вот это! – потряс Джон Блумфилд пачкой бумаги. – Если высказанные тут предположения являются правдой, то нам надлежит избавить мир от чудовища.

– Разве нашей благословенной земле станет угрожать тот факт, что в далеком и глухом медвежьем углу живет колдун? Он же одним своим присутствием отравляет тут все.

– Пока я не вижу этого, – хмуро произнес посланник. – Историю с Лобачевским он разрешил к чьей пользе? Можно ли такой поступок назвать отравой?

– Здесь нет ничего необычного. Он создает себе логово и защищает тех, кто нужен для этого. Но тем интереснее, сэр. Вы же сами мне много раз говорили, что император ценит дисциплину прежде иных качеств, и те, кто проявляет слишком много самостоятельности, вызывают в нем страшное раздражение.

– А еще Николай Павлович ценит тех, кто достигает успеха.

– Едва ли он сможет воспринимать этого мальчишку с такой точки зрения.

– Отчего же?

– Почтение. В нем его нету. Герцен убежден, что юноша – последователь Вольтера. Не просто вольнодумец, к каковым, в сущности, вся молодежь относится, а именно сторонник той, старой философии. И потому не только умен и деятелен, но и остер на язык, не имея никакого почтения ни перед кем. Как вы думаете, сможет Николай Павлович терпеть такого человека? Инициатива, циничность, едкость… А его шутки с кондомами? А выходка с Великой княгиней? Я уверен, что этот юноша уже раздражает императора одним фактом своего существования. Их конфликт неизбежен.

– А если нет? Если мы невольно подтолкнем этого колдуна в ближний круг императора?

– Все мы смертны. И он тоже. Вы ведь верно сказали: для нас дело чести – избавить мир от этого чудовища.

– Вот только какой ценой? Из вашего отчета следует, что к нему уже посылали людей, дабы если не убить, то избить и унизить. И чем это для них закончилось?

– Этим юноша меня и зацепил. Я так тоскую по одной яркой личности, что вечно баламутила всю Россию. Не находилось ни одного мало-мальски образованного прапорщика, чтобы он не знал его вольнодумных стихов наизусть. И вот та персона тоже очень любила лезть на рожон. Это же удивительная возможность, сэр! Можно раз за разом помогать ему избегать гибели, приучая к удаче. А потом, когда нам потребуется, просто отвернуться. Если же еще чуть-чуть подсыпать соли на разные раны, то его фиаско может оказаться настоящей карой небес…

Посланник задумался.

Он прибыл в Санкт-Петербург после упомянутой истории, так что знал немного. Но слышал о том, что в последние годы тот поэт, делавший немало для раздражения общества, стал меняться, быстро переходя к совершенно неуместной для них позиции. А ведь в него вложили столько сил, чтобы этот самый «каждый прапорщик» о нем вообще знал…

– Сэр? – произнес собеседник, глядя на напряженно думающего посланника.

– Этот юноша не поэт.

– А и не надо. С ним даже проще. Нам ведь нужно спровоцировать этого колдуна на активные действия. Юноши же… Они всегда такие вспыльчивые и поверхностные. Доверьтесь мне…

Часть 1. Над пропастью не ржи

– Ты, Васятка, из-под низа бери капустку-то… там посочней.

К/ф «Ширли-Мырли»

Глава 1

1845, январь, 12. Казань

Лев Николаевич, по своему обыкновению, стоял возле окна и наблюдал за гостями, в то время как очередной прием, который давала его тетушка, шел своим чередом.

Люди пили.

Люди болтали.

Люди играли в карты.

Этакие клубные вечеринки для закрытой аудитории. Пелагея Ильинична Юшкова очень трепетно ко всему этому относилась и вдумчиво выбирала, кого и когда приглашать. И сколько Лев ни пытался, но понять ее мотивацию порой попросту был не в состоянии.

Расспрашивал.

Разумеется, расспрашивал. Однако там получался каждый раз такой многослойный букет ничего не значащих вещей, что он едва ли мог в нем разобраться. Да и не хотел. Не его это все.

Нет, конечно, прийти и поучаствовать – да, пожалуй. Подобного рода «институты связей» были чрезвычайно полезны. Только они позволяли если не спаивать, то хоть как-то связывать промеж себя всякий дворянский и аристократический контингент.

Одна беда – дуэли.

Хотя они почти сошли на нет. В былые-то годы постоянно кто-то кого-то вызывал. А сейчас… Лев Николаевич скучал, думая об этом и вспоминая песенку из советской экранизации «Трех мушкетеров». Ту самую, где Бог запретил дуэли и Арамис искренне сожалеет о том…

– Лев Николаевич, – позвали его, вырывая из задумчивости. – Идите к нам! Чего вы скучаете в одиночестве?

– Сыграйте с нами!

– Господа, – вежливо ответил несколько недовольный граф, – я играю всегда без азарта. Едва ли вас это устроит.

– Просим!

– Просим! – зазвучала многоголосица.

Толстому это рвение не понравилось, однако отказывать было в этой ситуации невежливо. Да и сам он слишком уж погрузился в пустые размышления.

– Господа, не более трех партий.

– Но отчего же?!

– У меня такое правило. В день более трех партий не играю, независимо от их исхода[1].

– Так, может, по крупной хотите? – спросил молодой корнет, судя по мундиру – кто-то из гусар, причем графу незнакомый.

– Для меня неважно – по крупной ли, по маленькой ли. Только три партии, и точка. Любых.

– Сыграете со мной по крупной?

– В этом салоне есть свои правила, – начал Лев Николаевич, присаживаясь к корнету за стол. – Не играть по крупной. Посему мы можем выбрать максимальную ставку из тех, которые еще не считаются крупными…

Корнет попытался задеть графа, зацепив за слабо. Но не вышло. Прямо оскорблять он явно опасался, а на подначки уже Лев Николаевич не велся.

Пелагея Ильинична не любила игру по крупной из-за последствий. Дуэли, банкротства и прочие глупости она считала ребячеством. И не желала ими портить уютные вечера в ее салоне.

И к ней прислушивались.

Вопрос-то принципиальный для нее. А связи, которыми она обладала, могли испортить жизнь очень и очень многим. Что Лев Николаевич гусару и донес. А когда тот начал важничать и провоцировать, подпустил жалости. Прям чуть-чуть. Чтобы его слова оказались восприняты как опека. От чего гусар нервно фыркнул, но уступил и принял условия молодого графа.

Три партии с максимальной оговоренной ставкой, которая, по общему мнению, была достаточно велика, но все еще не относилась к игре по крупной. И… надо же так случиться, что по жребию на банк сел метать Толстой, и он же выиграл все партии подряд.

– Еще! – рявкнул разгоряченный корнет.

– Три партии, – пожал плечами Лев Николаевич. – Я не играю в день более трех партий. О чем я вам сразу и сказал.

– Вы не посмеете отказать! – взвился корнет.

– Почему же? – с мягкой улыбкой поинтересовался граф.

– Не по обычаю! Вы должны дать мне отыграться!

– Разумеется, я дам вам возможность отыграться, – охотно согласился с ним Лев Николаевич. – Но не ранее чем завтра. Приходите. Сыграем еще на тех же условиях.

– Но я уезжаю завтра!

– Лев Николаевич, просим, – начали доноситься голос зевак. – Дайте ему шанс.

Лев устало вздохнул и, глядя корнету в глаза, произнес:

– Свои правила я обозначил сразу. Вы согласились. А теперь что устраиваете? Ваше поведение выглядит оскорбительным, будто бы вы считаете меня пустопорожним болтуном. Или, быть может, дело в деньгах? Я выиграл у вас последние деньги? Так я подарю их вам. Мне не жалко.

В зале почти мгновенно повисла тишина.

С формальной точки зрения возврат денег нарушал неписаные правила карточных долгов, которые в дворянской среде ценились выше юридических обязательств. И такой вот возврат являлся серьезным оскорблением. Достаточным для вызова на дуэль. Вот и корнет побагровел лицом, бешено вращая глазами.

– Мерзавец! – наконец рявкнул он на весь зал.

– Сначала вы меня назвали болтуном, теперь мерзавцем. Если я правильно понимаю – выбор оружия остается за мной, как за оскорбленной стороной?

– Да! – не то выкрикнул, не то выплюнул корнет в лицо Льву Николаевичу.

– Хорошо. Тогда будем драться на кулаках. Немедленно. Господа, кто желает помочь нам, выступив нашими секундантами?

– На каких кулаках?! – нервно выкрикнул корнет, немало обескураженный выбором графа.

– Ну вот смотрите. У вас есть руки. Они заканчиваются ладонями. Сожмите их. Вот. Умничка. Это и есть кулаки. У вас – свои, у меня – свои.

– Но на кулаках драться нельзя! – выкрикнул кто-то.

– Почему? – удивился Лев Николаевич.

– Они же не оружие! Это часть тела[2]!

– Да.

– Да! – посыпалось со всех сторон.

– Ну хорошо, – перебил этот поток возмущения Лев Николаевич. – Уговорили. Будем драться на канделябрах[3],[4].

– Зачем на канделябрах? – с еще бо́льшим удивлением спросил корнет. – Отчего не стреляться?

– А вы не читали той любопытной заметки? В Индии один офицер выдал обезьяне заряженный пистолет. И что вы думаете? Она выстрелила. Мало того – ранила офицера, который сам ее и вооружил. Так что стреляться – обезьянам уподобляться. Смешно и убого.

– Почему же тогда не выбрать честный клинок?

– Слишком банально. Согласитесь – дуэль на канделябрах будут обсуждать не только всей Россией, но и у народов, живущих за нашим западным забором. Шуму будет! Обсуждения! Славы! М-м-м…

– Лева, – произнес дядюшка, – ну какие канделябры?

– Вот это уже вопрос для обсуждения. Можно большие, чтобы с двух рук работать. Но, как по мне, куда сподручнее махать обычным, свечек на пять-шесть.

– Боже… – покачал головой Владимир Иванович.

Лев же продолжал обесценивать предстоящую дуэль и превращать ее в балаган. Но недолго. Услышав про дуэль, из дальней комнаты показался подполковник. Он там задремал на кресле, немного перебрав. И оказался разбужен гамом и бурными дебатами.

Зашел в комнату, где играли в штосс.

Окинул все взором.

Задал пару наводящих вопросов.

И… заорал.

Матом. Громко. Потому что этот корнет сопровождал его в поездке и догадался сыграть на их командировочные деньги. Спустив почти все их остатки в штосс.

– Господин подполковник, может, я этому деятелю просто ноги переломаю? – осторожно поинтересовался Лев Николаевич. – Ну чтобы он в будущем не путал собственную шерсть с государственной.

– К-хм… – сбился с мысли Дмитрий Алексеевич.

– А то еще потом злые языки скажут, что он и дуэль-то затеял, не желая возвращать украденные деньги. Поиздержался и на тот свет «рыбкой» юркнул. Очень популярное решение в среде малодушных дворян. Чтобы этого не произошло, я ему и предложил драться на канделябрах. Как говорится – и вдоволь, и без греха. Полагаю, что без смертоубийства обойдемся. Просто немного его отоварю исключительно в лекарственных целях и объемах.

– К-хм… На канделябрах? – переспросил подполковник.

– Как есть на канделябрах. Вот поможете нам их и подобрать хотя бы из этого зала…

Тут же нашлись секунданты после отмашки подполковника. Репутация ведь у Льва имелась подходящая, а потому на его возраст никто не стал смотреть.

Подобрали «оружие».

Выдали.

Вышли во двор. Прямо всей толпой.

И тут обнаружился первый подводный камень.

Это Лев Николаевич с 1841 года качался и тренировался. А этот корнет, по обыкновению местному, такой привычки не имел. Отчего бронзовый канделябр в добрых два с гаком килограмма держал с превеликим трудом в обычной для рапир стойке. Чуть взял – и ручки поплыли, задрожали.

– Какая прелесть, – улыбнулся граф. – Вы не слышали эту историю про поединок богатыря и королевского мушкетера, господа?

– Нет, – вполне серьезно ответил подполковник.

– Говорят, что на том свете как-то повздорил Илюша наш Муромец с королевским мушкетером самого Людовика Солнце. Ну того, что на туфлях с высоким каблуком ходил и имел обыкновение гадить за гобеленами.

Лев Николаевич сделал паузу, отслеживая реакцию.

Народ заулыбался.

– И говорит тут мушкетер секунданту, – продолжил граф, – чтобы тот крестик напротив сердца у Илюши поставил. Дескать, он поразит его туда своим клинком. На что Муромец попросил обсыпать мушкетера мелом с головы до ног.

– Это еще зачем? – удивился подполковник.

– Как зачем? У него же имелась ВОТ такая дубинка, – оскалился Толстой, показав жестом заядлого рыбака ее размеры. Причем у него в руках тяжелый канделябр казался если не игрушкой, то близко к этому – со стороны и не приметить, что он массу имел. Оперировал им граф словно пушинкой.

Шутка его была воспринята умеренно.

Грубо.

Провокационно. Однако улыбки все одно вызвала у многих на лице…

Наконец завершили все формальные процедуры.

Дали отмашку.

И корнет попытался рывком достать графа. Ловко и умело нанеся колющий удар, норовя пырнуть его штырями, на которые надевались свечи. Но массу оружия он не учел. Так что Лев вальяжно пропустил этот удар, уходя с траектории.

Еще выпад.

Еще.

И на четвертый раз граф завершил маневр уклонения коротким, но хлестким ударом кулаком в нос. С левой руки. Несильным таким. Аккуратным, но ощутимым[5].

Раз.

И корнет отступил на несколько шагов назад, совершенно обескураженный и с расквашенным хрюкальцем.

– Ну же, корнет, смелее… – подзадорил его Лев Николаевич.

Новая атака.

И опять маневр уклонения закончился тем же самым ударом, только уже не в нос, а в зубы. Отчего вновь отшатнувшийся молодой мужчина сплюнул выбитый кусочек жевательного аппарата.

Пять минут спустя корнет уже с трудом стоял на ногах.

Лев специально работал аккуратно.

Можно даже сказать, деликатно, стараясь отделать противника как резиновую грушу. Вон на лице живого места уже не было. Но без каких-либо фатальных последствий. Просто больно, стыдно и очень обидно.

– Завершите уже, не стерплю позора… – прошептал этот корнет, с трудом удерживая канделябр двумя руками. Судя по тому, как он стоял, смотрел и говорил – сознание его было близко к уплывающему. Такое пограничное.

– Я предлагаю примирение сторон, – улыбнулся граф, решив воспользоваться моментом.

– Что? – сразу не понял этот мужчина.

– Вы признаете, что были неправы, начав играть на командировочные деньги, и даете зарок три года не брать карт в руки. А я возвращаю вам долг.

– Нет! Это мой долг! Это долг чести! – вскинулся корнет, явно отреагировав на это слово-маркер.

– Хорошо. Все то же самое, а долг по обычаям.

– Согласен, – после несколько затянувшейся паузы произнес корнет и обессиленно опустил руки, выронив канделябр.

– Это не дуэль, а какое-то безумие, – устало произнес корнет, добрую четверть часа спустя, когда немного отошел.

– А мне кажется, что все дуэли только так и нужно проводить. Или лучше даже сразу на кулаках. Чтобы и честь защитить, и не выбивать у императора его верных дворян.

– Скажете тоже, на кулаках… – усмехнулся корнет и застонал. Очень уж его добротно отделали.

– Кулак – это оружие, которое всегда с тобой! – назидательно произнес граф. – Кроме того, навык драться голыми руками развивает уверенность в себе и формирует крепкое тело. Особенно если добавить к этому делу борьбу или хотя бы ее элементы.

– Лев Николаевич, а вам не кажется, что дуэли на кулаках – это слишком низко? – спокойным тоном поинтересовался подполковник. – Ведь купцы на кулаках сходятся и простолюдины.

– В Античной Элладе сходиться на кулаках считалось незазорным для самых великих героев. Это даже в «Илиаде» описано. А знаменитый Пифагор был чемпионом по кулачным боям на Олимпийских играх. Вы считаете Пифагора или Александра Македонского настолько недостойными людьми?

– Александр Македонский? – удивился подполковник.

– Кулачный бой входил в обязательную подготовку юношей из благородных семей. И великий полководец едва ли мог избежать плотного и вдумчивого занятия им. К тому же его воспитатель Аристотель, наравне с Сократом и Платоном, считал кулачный бой эстетически красивым видом упражнений для смелых и сильных людей. Согласитесь, это весьма здравая традиция.

Подполковник задумался.

Этот корнет был неплохим фехтовальщиком и отменно стрелял из пистолета. Однако его отделали так, что диво. А значит, в рукопашной схватке кулачный бой действительно может дать определенное преимущество. Например, когда ружье со штыком или клинок заблокировали. Умение бить вот так с левой выглядело крайне полезным и практичным.

Мысль эта его зацепила.

Заинтересовала. Да так, что весь оставшийся вечер проболтал со Львом Николаевича, а потом, на следующий день, чуть задержался, чтобы посетить учебно-тренировочную площадку ДОСААФ и поглядеть на занятия ребят.

Не обошлось без пыли в глаза, конечно.

Несколько показательных вещей ребята изобразили вроде штурма двухэтажного домика с преодолением высокой изгороди. Да и вообще по полосе препятствий прошлись. На что подполковник смотрел с особым интересом, однако ему требовалось двигаться дальше, отчего едва час сумел уделить этому шоу.

Командировка, увы, была неумолима.

Милютин взял денег у губернатора под расписку для компенсации утраченных командировочных и отправился дальше. Долг звал.

Леонтий Васильевич Дубельт продолжал проверять слова молодого графа. В частности, те самые, в которых Лев Николаевич «нарезал» зоны европейской части державы, выделяя Волго-Камский бассейн в самый безопасный и защищенный от врага регион. Для проверки чего управляющий Третьим отделением направил аж целого профессора Императорской военной академии по кафедре военной географии для изысканий на месте и кое-каких проверок, из-за чего Дмитрий Алексеевич уже добрых несколько месяцев катался по матушке-России…

Глава 2

1845, февраль, 23. Санкт-Петербург

Николай Павлович дочитал письмо и положил его на стол, непроизвольно разгладив. После чего поднял взгляд на Леонтия Васильевича Дубельта, который терпеливо сидел и ждал.

– Значит, дуэль на канделябрах.

– Формально – да. Но Лев Николаевич его ни разу канделябром так и не ударил и сам ни одной раны от оппонента не получил.

– Но в письме Дмитрий Алексеевич ясно изложил, будто бы корнета настолько избили прилюдно, что наказания сверху он очень просил не накладывать. Ни на него, ни на Льва Николаевича, которого вообще выгораживает.

– Все верно. Лев Николаевич, держа для видимости канделябр, бил корнета кулаком по лицу. Ему, если говорить по-простому, морду набили за воровство казенных денег и недостойное поведение при игре в карты. Да так, что его лицо сплошной синяк теперь. Словно кто ногами пинал. А потом еще заставили поклясться своей честью впредь «не путать свою шерсть с государственной»[6]. Позорище. Хорошо, что это произошло не в столице. Бедный корнет бы застрелился после такого или повесился.

– А вы думаете, что в столице об этом не узнают? – вполне серьезно спросил император.

– Разумеются, узнают. Но я уже распорядился описать эту историю в газетах, выдавая его под вымышленным именем. В каждой – под своим. Специально для того, чтобы началась путаница. Новости же такого толка больше нескольких дней не живут, если их не подогревать свежими выходками. А с корнетом я поговорю, как он вернется, и, если надо, подержу его в лазарете от глаз подальше.

– Да-с… Странное дело, – чуть помедлив, произнес Николай Павлович. – По хорошему-то их надо наказать, но вроде бы не за что – ни смертей, ни увечий. Да и мерзавец, который решил проиграть в карты командировочные деньги, наказан.

– Вы позволите, Государь?

– Говори.

– Я думаю, что Льва Николаевича нужно поощрить, а его предложение принять.

– Это какое же?

– Прямо запретить использовать на дуэлях оружие под страхом смертной казни. Убил на дуэли кого-то оружием – расстрел. Ранил – каторга. И там, и там – с лишением дворянского достоинства. При этом разрешить проводить поединки чести без оружия, утвердив для того новый дуэльный кодекс. По принципу: не можешь противостоять, так возглавь и поверни куда надобно. Так эти дурни и пар выпустят, и живы останутся. Кроме того, это позволит хоть немного отвлечь дворянство от бесконечных гулянок. Драться голыми руками мало кто из них умеет. Начнут учиться. Что всяко лучше, чем пить да по актрискам бегать.

– Воя будет… – покачал головой император.

– Так и написать в манифесте, что если Александру Македонскому, Аристотелю, Сократу, Платону и Пифагору было не зазорно, то и дворянам ущерба чести в том нет. Да-с. Мне такое предложение видится очень здравым. Получится как в поговорке: и волки сыты, и овцы целы.

– Пожалуй, пожалуй… А это что? – кивнул император на толстый томик журнала, который приволок с собой Дубельт.

– Раз мы обсуждали с вами выходку этого молодого графа, то я рискнул принести свежий январский номер журнала «Отечественные записки». Закладкой я обозначил статью Герцена, которая могла бы вас заинтересовать.

– Герцена? Этого, прости господи, болтуна и демагога?! – немало удивился император.

– Сам пока не знаю, с чем это связано, но он очень сильно поменял свою позицию. Прошу вас, взгляните на статью. Она весьма занимательна.

– Но какое она имеет отношение к этому графу?

– Так она о нем. Притом в совершенно вульгарном и непривычном для нас обычае, имеющем хождение только в бывших английских колониях за океаном. Называется интервью[7]. Это словно бы беседа Герцена с Толстым, записанная на бумаге в форме, близкой к пьесе…

Император взглянул на толстенный том журнала. Прямо-таки «кирпич», притом мелким шрифтом. Тяжело вздохнул и толкнул его в сторону Дубельта, дескать, так и быть – читай.

Второе приглашение управляющему Третьим отделением не потребовалось.

Он взял его.

Открыл на закладке и начал с выражением декламировать, стараясь обыграть отличия в голосах и манере речи…

– Лев Николаевич, что для вас быть дворянином?

– В далеком XV веке Иоанн Васильевич[8] начал плодить и множить дворянство как служилую корпорацию. Тех, на кого он всегда мог бы положиться в любых делах. С тех пор много воды утекло. Но главное, на мой взгляд, осталось неизменным. Дворянин рожден для службы.

– А о службе кому именно вы говорите?

– Разумеется, о службе державе, то есть монарху, который является ее персональным, личным воплощением. Я рожден для службы царской, я люблю кровавый бой – именно в таком горниле и было выковано дворянство. И я не считаю разумным макать этот клинок в выгребную яму праздности.

– Но ведь Государь не всегда нуждается в службе всех своих дворян.

– Ничего страшного в этом нет. Есть такое понятие – солдат империи. На нем, как на становом хребте, держится Британская империя. Это подход, при котором ты в строю всегда и всюду. Призвал тебя император или ты коротаешь свои дни в поместье – разницы никакой. Главное, не сидеть без дела и в трудах своих всегда помнить об интересах державы, ну или как минимум ей не вредить. Не состоишь на службе государя? Укрепляй сельское хозяйство. Строй дороги, фабрики и пароходы. Изучай что-нибудь, открывая новые горизонты в науке. Преподавай. Лови разбойников и предателей. Пиши стихи и романы. Исследую Россию и мир. Неси интересы державы на острие своего клинка, пера и ума. Куда бы ты ни пошел, где бы ты ни оказался – ты часть империи, ты представляешь ее интересы, ты ее авангард.

– А ежели дворянин не желает жить такой жизнью? Такое же встречается сплошь и рядом.

– Ну какой же он после этого дворянин? Так – бледная тень отца Гамлета, которая славна лишь стараниями пращуров. Он сам-то чего стоит, дворянин такой? В чем его дворянство заключается? В иллюзорной чести, которая зачастую едва ли отличима от дурного кривляния? В спускании трудов праотеческих за карточным столом? В пьянстве и наркомании? В беспорядочных половых связях и разорении имений на потеху актрисок? Чем он лучше быдла? В чем его соль державная? У Симеона Полоцкого была выведена прекрасная формула для таких бездельников: «Родителей на сына честь не прехождает, аще добродетелей их не подражает. Лучше честь собою комуждо стяжати, нежели предков си честию сияти».

– Как интересно! Вы увлекаетесь древней поэзией?

– Не такая уж она и древняя. Двух веков не минуло. Но нет, меня скорее интересуют времена, когда наша страна смогла из «северного индийского княжества» превратиться в Великую державу. И сия формула очень ярко отражает суть происходивших тогда процессов. Конечно, дураков хватало. Их всегда у нас в избытке. Хоть на экспорт поставляй. Злые языки говорят, будто бы они суть нашего национального достояния и основной прибавочный продукт. Врут, конечно. Иначе бы мы не выковали державу от Тихого океана до Балтики и Черного моря. Но мы отвлеклись. Дело первыми Романовыми было проделано превеликое. К моменту, когда Михаил Федорович взошел на трон, Россия не распадалась по швам только лишь потому, что ее мухи крепко загадили. На чем и держались. К завершению правления Петра Алексеевича мы уже занимали если не третье, то четвертое место среди самых могущественных держав всего земного шара. Это невероятно! Это волшебно! И это вдохновляет меня.

– Значит, вы, как и Петр Алексеевич, ищете для России будущего на Западе?

– А он его там не искал.

– Но как же? Окно в Европу же прорубал!

– Окно в Европу, а не дверь! Он предлагал у Европы учиться, но выбирать лишь полезное для нас, а не слепо подражать им, бездумно копируя все подряд. Учиться, учиться и еще раз учиться! У всех, кто смог достигнуть успеха. У кого-то что-то получается лучше всех? Отлично! Поглядим, как он это делает, и применим у себя, ежели сие полезно. В этом своем подходе Петр Великий находился в полной синергии с Фридрихом Великим и Екатериной Великой – самыми выдающимися правителями минувшего века. И все вместе они вполне укладывались в философию Вольтера, выраженную в формуле: «Возделывай свой сад…»

– Вольтера?! – вскинулся Николай Павлович.

– Лев Николаевич достаточно образован и способен широко цитировать разных мыслителей. Вольтера он здесь приводит для того, чтобы молодежь не отворачивалась от его слов. Специально для того, чтобы идеи служения у этих балбесов не вызывали такого отторжения. Он ведь очень осторожно выбирает цитаты. Видите: «Возделывай свой сад», то есть занимайся делом, порученным тебе.

– Ясно, – чуть помедлив, кивнул император.

Такое пояснение его вполне удовлетворило. И Дубельт продолжил чтение. Впрочем, до конца интервью оставалось не так уж и далеко.

– Николай Павлович, вы не находите, что это очень занятно?

Император молча кивнул.

Текст интервью оказался для него сложноват, из-за чего он не вполне сумел его охватить и осознать целиком, отреагировав только на слова-маркеры. Из всего интервью у него в голове осталось лишь то, что молодой граф нахваливал его предков и зачем-то вспомнил увлечение бабки Вольтером.

В остальном же звенящая пустота.

Дубельт уже давно с ним работал и прекрасно понимал, как император воспринимает информацию, поэтому сразу начал давать развернутые и простые пояснения. Выворачивая все так, будто бы Лев в красивый фантик для молодежи решил поместить идеи верности долгу и служению императору.

Николаю Павловичу это зашло.

С трудом, но и возразить было сложно. Хотелось. Очень хотелось. Так как форма подачи вызывала в нем отторжение…

– Таким образом, получается, что это интервью – настоящий манифест.

– Манифест чему?

– Службе вам, Николай Павлович. А также тому, что каждый дворянин, даже не состоящий на действительной службе, должен прикладывать все усилия, дабы укреплять вверенную вам небесами державу.

– Хорошо, – с некоторой заминкой произнес император, который уже потерял нить. – Он честный человек, если так думает.

– И смелый, так как высказал публично непопулярное мнение. Почти что наверняка теперь на него пойдет шквал критики и всяких обвинений.

– Лев Николаевич знал, на что шел?

– Абсолютно. Во всяком случае, в сопроводительном письме он сам об этом пишет.

– И что вы хотите от меня?

– Ваше Императорское величество. Пока скандал с дуэлью на канделябрах не утих, нужно успеть воспользоваться общественным интересом и издать манифест.

– Какой еще манифест?!

– Вот этот, – произнес Дубельт, доставая из папочки всего один лист, да и тот с небольшим количеством текста.

– Они мне этого не простят, – потряс бумажкой Николай Павлович.

– Этот манифест суть послабление. Ведь на текущий момент всякие дуэли запрещены вовсе. А тут – можно, но соблюдая определенные условия. Я проконсультировался со Священным синодом и с нашими законниками, а также кое с кем из уважаемых людей. Вот их заключения.

Император взял эти бумаги и принялся внимательно вчитываться.

Самостоятельно такое решение ему принимать ой как не хотелось, вот он и желал хотя бы заочно проконсультироваться. Но какой-то яркой и решительной позиции в бумагах не находил. Все обтекаемо-одобрительно. Хотя даже граф Орлов и князь Чернышев, которые прямо сейчас хворали, изволили дать письменное согласие.

Император закончил чтение и покосился на наследника, который сидел у окна и внимательно их слушал. Николай Павлович обычно обращался за советом в таких делах к своему ближайшему окружению. Но так сложилось, что кто-то болел, кто-то был в отъезде, бумагам же он как-то не сильно доверял. Вряд ли Леонтий Васильевич стал бы их подделывать, но уж больно обтекаемые формулировки. Так-то, положа руку на сердце, и сыну он не особо доверял. Знал – тот живет иным, либерал-с. Однако обратиться за советом в моменте ему было просто не к кому. Тянуть же с принятием решения не хотелось. Леонтий Васильевич прав – слишком уж подходящий момент…

Александр Николаевич почувствовал взгляд отца и, повернувшись к нему, пожал плечами:

– Я не знаю, что и сказать. Дуэли – зло. Но легализовать их в форме мордобоя – чересчур, как мне кажется. Впрочем, я не против. Если это позволит сохранить жизни дельных офицеров да чиновников, то пускай кулаками машут. Быть может, удастся в будущем защитить новых Пушкиных и Лермонтовых от глупой смерти.

– Они сами виноваты, – с нажимом произнес император.

– Заложники чести, – развел руками цесаревич.

– Хорошо, – кивнул Николай Павлович и, взяв перо, подписал этот манифест, а потом уточнил, протягивая его Дубельту: – Что-то еще?

– Прошу дозволения перепечатать интервью Толстого Герцену во всех крупных изданиях наших, чтобы распространить его среди как можно большего количества дворян.

– Дозволяю, – ответил император и с некоторым раздражением подписал протянутый ему листок. Леонтий Васильевич перестраховывался. Ничего лично ему не грозило, но он не любил попусту рисковать в таких делах.

– И Льва Николаевича бы надо как-то поощрить. Он не ждет ничего и действует бескорыстно. Но он старается.

– Орден ему дать? Но за что? За эту драку и статейку?

– Орден – чрезмерно. Что-нибудь кабинетное. Самоцветов каких к перстню, запонки или часы с вензелем. Трость, быть может.

– А вы сами бы что посоветовали?

– Трость хорошую. Можно с серебряным набалдашником позолоченным. А то он ходит вооруженным до зубов, даже трость – и та с клинком да упрочненными ножнами, чтобы как дубинкой пользоваться. Сами понимаете, в приличное место с такой не зайти.

– Хорошо, тогда так и поступим, – ответил Николай Павлович и подписал третий листок.

Прием на этом завершился.

Дубельт вышел и на некоторое время застрял в приемной, укладывая бумаги.

– Леонтий Васильевич, можно вас на пару слов? – произнес цесаревич негромко.

– Да-да, конечно, – вполне доброжелательно произнес управляющий Третьим отделением.

Он собрал свои бумаги в папку, и они немного прогулялись по Зимнему дворцу, пока не нашли тихое местечко.

– Леонтий Васильевич, вы ведь явно продвигаете этого юношу. Зачем?

– Александр Николаевич, разве я хоть в чем-то погрешил против истины или здравого смысла касательно Льва Николаевича?

– Мы с вами оба понимаем, как тяжело папе порой донести даже простые вещи. А вы стараетесь. В чем ваш интерес? Скажите начистоту. Обещаю – наш разговор останется нашей тайной. Меня тревожит этот юноша. Ходят слухи, что он колдун.

– Полноте вам, Александр Николаевич, – улыбнулся Дубельт. – Скажете тоже, колдун. Всем известно, что ни один колдун не в состоянии зайти в храм и сохранять спокойствие. Молодой Толстой же не только каждое воскресенье службу посещает, но и время от времени помогает алтарником на службе.

– Хорошо. Пусть так. Но что движет вами?

Леонтий Васильевич осторожно огляделся.

– Скажите, прошу! – прошептал цесаревич.

– Это очень удобный юноша для того, чтобы ему, – кивнул Дубельт в сторону кабинета императора, – осторожно подводить мысли о реформах. Сами понимаете, насколько это сложно.

– Так он простая пустышка?

– О нет! В этом и прелесть. Он же сам придумал назвать кондомы «Парламентом», чтобы их не запретил ваш родитель. И сейчас думает о том, как поставить заводик, чтобы хотя бы офицеров ими обеспечить и снизить степень зараженности срамными болезнями. Понимаете? Он действует сам. И толково действует.

– А история с моей сестрой?

– Чистая случайность. Графиня его подставила, вот он и вспылил.

– И как вы видите разрешение поручения, данного мне?

– Марию Николаевну, – произнес, оглядываясь, Дубельт, – обвиняют в том, что она не заплатила по счетам в щекотливых вещах. Перед всеми не оправдаешься. Посему, даже если заплатить долг графини, это едва ли устранит слухи. Лучшим способом станется найти им общее дело, в котором они окажутся союзниками.

– Какое же?

– Влезать в историю с этими женскими штучками Марии Николаевне не с руки. Во всяком случае, открыто. А вот история с чайной «Лукоморье» подходит отлично. Граф хотел бы поставить такие в каждом крупном городе России, ну или хотя бы здесь, в столице. Почему бы ей не принять это под свою руку?

– Вы думаете? А он на это согласится?

– Я уверен, что можно будет договориться. Да и вообще, Александр Николаевич, если случится такая оказия – познакомьтесь с ним. Это чрезвычайно интересный и полезный человек. Для вас, пожалуй, в большей степени, чем для вашего родителя.

– Вы так легко мне это говорите?

– Я верен Николаю Павловичу, но мне понравились слова Льва Николаевича о том, что император – это персонализация державы, а значит, мне и о ней печься надлежит, помогая государю… и его наследнику.

Цесаревич с трудом сдержал усмешку.

Хватило ума.

Ведь если ТАКОЕ ему, пусть и приватно, говорил сам Дубельт, то затевается что-то занятное. Уж кто-кто, а Леонтий Васильевич никогда не совершал необдуманных поступков. Да и даже заподозрить его в измене Николаю Павловичу было немыслимо… Тогда что? Цесаревич немало загрузился.

Очень.

Управляющий же проводил его мягкой, чуть лукавой улыбкой. Ему крайне не нравилась складывавшаяся вокруг Александра Николаевича композиция. Фактический лидер либеральной оппозиции, которая в чиновничьей среде всецело саботировала все, что могла. Да и он сам принимал участие весьма условное. Перекос же влияния Чернышева и Меншикова требовалось чем-то определенно компенсировать…

Глава 3

1845, март, 11. Казань

Молодой граф сидел в своем кабинете и работал с бумагами.

В дверь постучались.

– Войдите.

– Ваш кофий, Лев Николаевич, – произнесла служанка.

– Спасибо, Марфуша, – приветливо ответил мужчина. – Тетушка еще злится?

– Ох и злится, Лев Николаевич! Если бы не ваша находка про мышей, которые, дескать, в запасы овса нассали, она бы точно велела кого-нибудь с кухни пороть до беспамятства.

– Славно, славно, – покивал он.

– Хорошо, что никто не пострадал.

– Пострадала только ваша гордость… и тетина одержимость овсянкой, – улыбнулся граф.

– Мы переживем, не впервой, – вернула она улыбку. А по глазам было видно – точно знала, кто так напроказничал, и рада, что граф включился и выгородил слуг от неизбежного наказания. – Это же надо было выдумать – залить весь овес ссаками…

– Т-с-с-с, – приложил Лев палец к губам. – Мыши такие ссыкливые…

– Конечно. И мы все видели, как они туда по малой нужде бегали. Все-все, – сдерживая смех, ответила служанка. – Говорят, что у нас особые мыши завелись, которые жить не могут без того, чтобы мочиться в овес.

– Ужасные мыши, просто ужасные. Тетушка будет страдать. Но ничего, гречка с молоком намного вкуснее. Али вообще диковинка – кукурузная каша с тыквой, говорят, что ее вкушали древние правители инков и ацтеков, жившие до ста лет, если их раньше не убивали…

Еще немного побалагурили, и служанка удалилась.

А Лев вернулся к делам.

Он и раньше старался налаживать хорошие отношения со слугами, а после того, как стал хозяином этого особняка, и подавно. Ну то есть с начала лета прошлого года, когда выкупил его у потомственного почетного гражданина Горталова за двенадцать тысяч рублей[9].

Слишком уж тесно им тут стало.

В этом особняке ведь и другие арендаторы имелись, из-за чего Юшковы занимали его далеко не весь. Не говоря про возросшие требования. Договориться не получилось – и так скандалы постоянные из-за полностью занятого заднего двора. Вот Лев Николаевич и пошел на экстренные меры – купил. Да еще надавил с помощью губернатора, чтобы владелец не завышал цену и не ломался.

А как купил – сразу занялся расширением, то есть возвел пристройку в виде башенки в три этажа.

Просторную. Кирпичную.

С довольно толстыми стенами и огромными окнами, чтобы больше света. Но из-за холодных зим разнес внешнюю и внутреннюю рамы на добрые полметра. В остальном – ничего необычного. Он старался не выходить за пределы местных обычаев и приемов, чтобы строители могли работать как можно скорее. Вот они до зимы мало-мало и успели. И уже по холодам отделкой занялись.

Здесь на первом этаже устроили залу для приемов, так любимых тетушкой. Просто потому, что размер его оказался самым внушительным в особняке. Не бальная зала, но даже потанцевать при случае можно.

Помещения же сверху Лев забрал себе.

Ну а почему нет?

Братьев и сестер после выселения других арендаторов получилось разместить с комфортом. Всем отдельные комнаты нашлись, да еще и гостевые образовались. Так что без всякого стеснения Лев Николаевич занял эти площади под свои нужды.

На втором этаже он расположил библиотеку. Пока полупустую, но ему все одно требовалось место, куда можно складывать нужные ему книги, журналы и газеты. Чтобы постоянно не мотаться в университет или еще куда.

Третий же он отвел под свою спальню, опытовую лабораторию с вытяжкой и кабинет с сейфом. Да-да, с сейфом. Этот «железный ящик» был первым в своем роде – настоящей гордостью Льва Николаевича. Который, впрочем, не спешил им хвастаться раньше времени, опасаясь нездорового интереса.

Прочный корпус граф заказал у Строгановых на Кыновском железоделательном заводе. Где его выковали из стали, соединив не на заклепках, а кузнечной сваркой. Больше мороки, но и прочнее. В мастерской же у Игната в него положили обкладку из асбеста, чтобы защитить от огня, и вставили внутренний тонкий короб с полками. А также навесили такую же двухслойную дверь, оснащенную кодовым замком.

Да-да.

Именно кодовым.

Не первым в мире, но вполне себе рабочим и, что очень важно, самодельным и достаточно самобытным. Во всяком случае, Лев Николаевич не имел никакого понятия о том, как такие замки устроены. Ну разве что какие-то впечатления от фильмов. Хотя на выходе и получил вариант барабанного, причем не самого плохого.

Шесть пар колесиков. Первый диск каждого большого диаметра и с гравировкой цифр, второй, меньший диск имел ступенчатую форму: словно десять конусов разной высоты собраны в единую фигуру. Под ними короб с плоскими шпеньками, которые, встав правильно, образовывали ромбические отверстия для «ножек» запорной скобы.

Надо открыть?

Выставил колесики как надо и повернул первую ручку на полный оборот. Она сначала шпеньки поджимала плоскими пружинами, не нагруженными в остальное время, а потом сдвигала запорную скобу. Если все получилось, то появлялась возможность крутить вторую ручку, которой и смещался привод личины. Тоже непростой – она выдвигала в разные стороны штыри: по паре на сторону дверцы. Благодаря чему буквально прижимала изнутри кованую дверцу к прочному корпусу.

Для тех лет уровень запредельный!

Но и мороки…

Лев Николаевич бы просто купил себе сейф, если бы его продавали. Ну или хотя бы кодовый замок. Однако не срослось. Оказалось, что про них только лишь в газетах да журналах европейских писали. Производства же никто пока не наладил[10], да и то, что гипотетически можно было заказать, имело слишком впечатляющие габариты.

Вот и пришлось крутиться…

Вдруг с улицы раздались крики.

Лев Николаевич даже обрадовался этому. А то уже все утро не разгибался, корпя над бумагами. Так что с нескрываемой улыбкой он встал, потянулся и направился поглазеть.

– Беда! Беда! – встретив его на полпути, крикнул голова одной из строительных артелей, что трудились на Киндерке.

– Что за беда? Говори по делу.

– Плотины разворотило.

– Как так? – ахнул граф.

– А вот так! Мои люди вчера вечером обход сделали и ушли. А сегодня после службы, стало быть, воскресной, решили проверить, что там да как. Слухи поползли недобрые. Ну и оказалось, что те плотины прорвало.

– Паводком?

– Может, и паводком – вон как солнце жарит, снег сильно тает. Но странно очень… Там сейчас здоровенные промоины сразу в нескольких местах у каждой из плотин каскада…

Лев Николаевич быстро оделся и, сев в коляску, отправился к очевидно не состоявшейся первой ГЭС этого мира. А пока ехал – думал.

Дело в том, что к концу минувшей осени удалось наконец-то приблизительно оценить мощность потока Киндерки. И он, прямо скажем, разочаровал. Граф рассчитывал хотя бы на три куба в секунду, а там наблюдалось в десять раз меньше. Из-за чего на совокупном перепаде каскада плотин под сорок метров не получалось никак вырабатывать более девятисот пудов в год, ну тысячи. По расчетам. Хотя на самом деле вышло бы пятьсот-шестьсот, вряд ли больше.

Нет, конечно, при цене хорошей селитры в восемнадцать рублей за пуд даже такая производительность выглядела недурно. Особенно учитывая очень низкие издержки и скромную амортизацию.

Но дурные головы-то раструбили о другом.

И в столице едва ли удовлетворились бы столь скромными результатами. Граф даже и не знал – радоваться этому инциденту или грустить. Слишком все неоднозначно получалось…

– Лев Николаевич, горе-то какое! – крикнул подъезжающий губернатор.

– А я, знаете ли, любуюсь, Сергей Павлович.

– Чем же?

– Поглядите вон туда. Видите? Там снег словно землей засыпало. Такое не могло случиться, если бы плотины прорвало водой. Ну там, внизу, еще ладно. Там в теории мог быть удар. Но верхнюю едва ли.

Губернатор молча подъехал к указанному месту. Спустился на немного рыхлый, но все еще плотный весенний снег. И начал все это буйство осматривать.

– Обратите внимание на то, что комья земли сухие. Это не подмоченные комья земли и уже точно не грязь. А вон там, под деревом, обломки, кажется, бочки. Фрагмент доски с характерным изгибом и торцом. Думаю, что здесь имел место не прорыв, а саперные работы с подрывом.

– Кто? – глухо, прямо с хрипом спросил губернатор.

Шипов обычно был спокоен и уравновешен, но прямо сейчас было видно – с трудом себя контролировал. Да что и говорить: был близок к впадению в ярость, сродни древнему берсерку.

– Для этого нужно ответить, откуда здесь могло оказаться столько пороха?

Губернатор снова промолчал.

Сел в коляску.

И самым полным ходом рванул в город…

– Итак, что мы имеем, – спустя пару часов произнес молодой граф на рабочем совещании. – Пропали солдаты, что стояли на карауле у порохового погреба. Вместе с ними и бочки пороха в подходящем для подрыва плотин объеме.

– Больше половины наших запасов! – прошептал губернатор, качая головой. – Государь нам этого не простит!

– Следов драки или крови у поста не обнаружили. Значит, солдат либо сняли чисто, либо подкупили. Скорее всего, последнее, потому что в противном случае тела бы находились где-то поблизости.

– Их уже ищут, – мрачно, но решительно произнес глава губернской полиции.

– Весьма вероятно, что их нужно искать где-нибудь в реке или в лесном овраге.

– Вы думаете?

– Я почти уверен, что от них избавились. Меня другое смущает. Как за вечер субботы и ночь злоумышленники сумели выкопать ямы в плотинах для закладки пороха. Это и шум, и много людей нужно, чтобы мерзлую землю долбить. Если только накануне в искомых местах костры не развели, чтобы грунт оттаял.

– Мы уже опросили жителей окрестных поселений. В ту ночь никто ничего не видел и не слышал до самых взрывов.

– Врут, – улыбнулся Лев Николаевич.

– Могут и не врать. Что им ночью на улице делать?

– Надо бы кого к ним подослать, чтобы на колодце сплетни послушал. Кто жить стал сытнее и лучше. К таким и присмотреться. Внезапное богатство всегда подозрительно.

– Сделаем, – произнес глава полиции после одобрительного кивка губернатора.

– Даже если мы злодеев найдем, Государь с нас голову за это снимет, – тихо заметил Шипов. – Он мне уже дважды писал, интересуясь ходом работ. Ему явно кто-то там шепчет в уши какой-то вздор. И нам теперь совсем не оправдаться. Он не простит обмана своих ожиданий.

– Сергей Павлович, я, пожалуй, знаю, как помочь нашему горю.

– Вы?! – немало он удивился.

– Вы еще ничего в столицу не отсылали?

– Нет.

– Тогда я предлагаю изменить саму суть подачи. Что у нас произошло? Разрушение производства, имеющего важное государственное значение. Признаться, не знаю, как кратко это назвать. Пусть будет диверсия, – произнес Лев Николаевич.

Он-то точно знал, как это назвать, да только в привычном ему смысле слово «диверсия» стало употребляться лишь в начале XX века. В эти же годы им называли какой-либо отвлекающий маневр на поле боя.

– Ну пусть будет так, – нехотя кивнул губернатор. – Только что нам это даст?

– Нужно особенно подчеркнуть, что злоумышленники пытались уничтожить передовое производство. И что плотины хоть и взорвали, но фабрику на паровых машинах удалось отстоять. Да, мы понесли потери в этой драке, но все еще держим позиции. Фабрика-то за нами.

– Ну даже не знаю, – покачал головой Сергей Павлович.

– А чтобы впредь этого не происходило, – продолжил Лев Николаевич, – нам надо попросить его разрешить учредить частную экспедицию для охраны ценных предприятий в этих краях и сопровождения дорогих грузов.

– Почему частную? – немного удивился губернатор.

– Чтобы Государь не подумал, будто мы на казну покушаемся. Нужно до Николая Павловича донести мысль, что мы сами справимся. Нам бы только от него дозволение на это и разрешение вооружать служащих экспедиции.

– Зачем разрешение-то? Стражу можно же вооружать.

– Холодным оружием. А я хочу пистолетами и ружьями. В том числе военного образца. Сами понимаете, без прямого дозволения Государя такого делать нельзя.

– Все так. Но Николай Павлович не согласится.

– Даже если узнает, что удержанная нами фабрика производит ежедневно по двенадцать пудов отличной селитры?

– Уже производит?! – ахнул Шипов.

– Уже. Хотя я не спешил с докладом. Ждал, пока накопится статистика за месяц хотя бы. Ну и сдать ее на наш пороховой завод. Думаю, что с учетом простоев эта фабрика станет производить порядка четырех тысяч пудов селитры ежегодно. Для начала. О чем можно Государя и проинформировать.

– Четыре тысячи пудов… – задумчиво произнес Шипов. – Это точно?

– Это пессимистичные ожидания. Но даже так – очень прилично. Очень. Стоит ли такое защищать?

– Несомненно, стоит. Однако с армейским оружием, скажем прямо, будут трудности, – серьезно произнес губернатор. – Заводы не справляются. Для линейных частей его едва хватает.

– С этим тоже не будет никаких проблем.

– Да? – настороженно переспросил губернатор.

– Нам наше армейское оружие и не нужно. Он же довольно сильно устарело. Мой стряпчий, который сейчас находится в бывших колониях Великобритании в Новом Свете, недавно прислал письмо, где описал много интересного местного оружия. Да и вообще массу любопытного. Например, регулярная армия Соединительных государств Америки поголовно вооружена не просто нарезным оружием, а заряжаемым с казны. Сами понимаете – это другой уровень совсем. Вот его я и хочу закупить. А потом и наладить выпуск в мастерской. Если получится высочайшее дозволение получить. Порох же… Я думаю, Государь изыщет способ выделить нам долю малую от продукции Казанского порохового завода.

– Я не уверен, что Николай Павлович пойдет навстречу, – покачал головой Шипов. – Сами понимаете, эта оценка нашего вооружения может ударить по его самолюбию и по князю Чернышеву, которому он безраздельно доверяет.

– А вы письмо пишите не прямо Государю, а Леонтию Васильевичу, с просьбой посодействовать. Как мне кажется, он с удовольствием спихнет охрану этого заводика на нас. Особенно если получится договориться с архиепископом о некотором изменении условий. Чтобы Леонтий Васильевич смог войти в долю малую. Да и не только его. Фабрику-то не лишним будет и расширить…

– А что с плотинами делать?

– Не спешить, Сергей Павлович. Не спешить. Здесь нужно крепко все обдумать и посчитать. Но и медлить с письмом не стоит. Потому как надо упредить желание Николая Павловича найти виновных. Право первого никто не отменял…

Шипов нахмурился.

Грубовато, конечно. Однако намек получился чрезвычайно прозрачным. И что отвратительно – генерал с этим выводом юнца был совершенно согласен. Сами плотины императора едва ли тревожили, а вот хищение казенного пороха в таком количестве, вылезшее наружу, очень даже. Так что и глава полиции, и губернатор Казани вполне могли бы потерять свои должности. И это еще гуманный, оптимистичный расклад. А то, кто знает, что там императору нашепчут на ушко в этих столицах?

Так что Сергей Павлович, чуть помедлив, достал чистый лист бумаги. Взял карандаш. И начал сочинять правильные формулировки. Шапку-то он потом сам напишет. В ней хитростей не имелось – все стандартно, да и читали ее разве что секретари. А вот содержательная часть письма, с ней бы не напортачить. Заодно прикидывал смету и источники финансирования. Отдавать этому юноше в руки небольшой, но хорошо вооруженный отряд не очень-то и хотелось…

Глава 4

1845, апрель, 12. Казань

– Филипп Аркадьевич, я очень рад вас видеть, – радушно произнес Лев Николаевич своему гостю. – Прошу, проходите. Присаживайтесь. Как вы добрались?

– Благодарю, Лев Николаевич, отвратительно. Расшиву всю дорогу болтало на мелкой поперечной волне, да и шли едва-едва из-за вредного тому ветра.

– Печально, печально, – покивал граф. – Пора нам пароходы заводить, чтобы таких страданий более не испытывать. А то сплошное мучение для честных людей.

– И не говорите. Мучения, как есть мучения. Словно дочка моя накаркала.

– Дочка?

– Так и есть. Настасья Филипповна моя каждый раз ревет в три ручья, когда я отъезжаю по делам.

– Неужели так тоскует?

– Истово! Я ведь ей денег оставляю в самую малую меру. А она страсть как всякие безделушки любит покупать. Вот и рыдает, ждет любимого родителя.

– А супружница ваша не возражает против таких суровых, но справедливых мер?

– Так она родами преставилась. Сам доченьку воспитываю. В строгости. А то и родителя по миру пустит, и мужа своего будущего, то есть отца моих внуков. Кто же их содержать и растить станет? Вот и приучаю ее умерять свой пыл.

– То же верно, – улыбнувшись, кивнул граф, до конца не понимая – шутит ли его собеседник, или действительно такой крохобор, да и вообще к чему он дочку поминает. Он решил сменить тему: – Что ж, тогда предлагаю отобедать и перейти к делам.

– Если вы не против, то давайте сначала к делам, а потом уже обедать.

– Отчего же?

– Чтобы времени зря не тратить. Вы сумели меня заинтересовать. И если предложение стоящее, то у нас будет о чем поговорить за обедом.

– Делу время, – покивал Толстой.

– Нет ничего ценнее времени, Лев Николаевич. Здоровье вы сможете поправить. Деньги подкопить. Дом построить. Репутацию очистить. А времени не вернуть. Не успел оглянуться, а жизни-то и нет – уже старость вон стоит.

– Мудрые слова, Филипп Аркадьевич. Поглядите на это, – произнес граф, достав из кармана небольшой бархатный мешочек, перетянутый кожаным шнурком.

Ювелир из Нижнего Новгорода принял его.

Открыл.

И высыпал себе на ладонь несколько красных камешков.

Нахмурился.

Ссыпал их обратно в мешочек и начал раскладываться, доставая из кофра разные приспособления. После чего добрые полчаса над камешками корпел – то так, то этак пытаясь проверить и выявить подвох.

– Как вам? – наконец спросил граф, когда ювелир откинулся на спинку кресла, очевидно завершив проверку.

– По всем признакам это рубины. Но меня что-то гложет. Я чую подвох, но не понимаю, в чем он.

– Если желаете, вы можете взять камни на более детальное изучение.

– Это, – указал ювелир ладонью на стол, – безусловно, рубины. Мой опыт позволяет судить о таких вещах достаточно уверенно.

– Тогда что вас тревожит?

– Их форма, Лев Николаевич. Их форма. Эти выглядят так, словно их раскололи из чего-то более крупного, а потом немного обили, чтобы смягчить края и придать им более привычный вид.

– Рубины встречаются разные. Это единственное, что вас волнует?

– Второй вопрос, если позволите, откуда они у вас?

– Это так важно?

– Для меня – важно. Поймите меня правильно. Ни вы, ни ваша семья не занимаетесь горной добычей. А в наследство дикие рубины едва ли кто положит. Неужели выиграли в карты? Так вы по-крупному не играете, я узнавал. Да и вообще почти что не играете.

– Мир полон чудес, – развел руками Толстой.

– Вы не ответите мне на мой вопрос?

– Понимаете… Ответ будет касаться щекотливых тем. Я хотел бы предварительно условиться. Вы готовы взять эти камни для огранки, оставляя себе десятую долю от выручки?

– Половину.

– Филипп Аркадьевич, побойтесь бога! За половину я сам освою ваше ремесло.

– Обычно я беру указанные вами десять процентов, но ваши камни просто пахнут проблемами. Я рискую, поэтому и прошу половину.

– Двадцать процентов.

– Половину.

Лев Николаевич пожал плечами и, протянув руку, взял со стола кошелек и начал собирать в него рубины.

– Двадцать пять, – не выдержал ювелир, когда последний камешек скрылся в мешочке.

– По рукам, – чуть помедлив, ответил граф.

– Так что это за камни? Откуда? На них кровь?

– Вы, наверное, наслышаны о судьбе одного непутевого стряпчего, который решил меня ограбить?

– Кто же не слышал о трагедии Виссариона Прокофьевича? – заискивающе улыбнулся Филипп Аркадьевич. – Он даже меня сумел обхитрить, взяв денег в долг перед тем, как преставиться. Полагаю, именно вам он их отвез.

– Все может быть. Но его долги на его совести.

– Так и есть, так и есть. Хотя я даже не стал судиться в попытке вернуть свои деньги. Там образовалось столько желающих, что я едва ли на что-то значимое мог рассчитывать. М-да. А при чем здесь этот несчастный?

– То, что я сейчас скажу, должно остаться только между нами.

– Я нем как рыба.

– Поклянитесь своей душой, что станете молчать.

Ювелир замер.

Добрую минуту думал, внимательно разглядывая невозмутимого юношу, сидящего напротив него. Пока наконец не произнес клятву.

– Хозяйка пепла вас услышала, – как можно более замогильным и странным голосом сказал граф, а потом встряхнулся и немного поморгал, потирая глаза. Так, словно бы приходил в себя после странного состояния.

– Кто, простите?

– Хозяйка пепла. Теперь, если станете болтать, после смерти ваша душа попадет к ней и будет скормлена псам Анубиса. Их тоже нужно кормить, хотя бы время от времени.

– Так это правда! – аж привстав, воскликнул ювелир. – Вы колдун?

– Вы спрашивали о том, откуда эти камни, – проигнорировал его вопрос Лев Николаевич. – После того как душу Виссариона Прокофьевича растерзали псы Анубиса, я получил приятную возможность время от времени добывать самоцветы. Подробностей раскрыть не могу. Поверьте, не всякое знание стоит той цены, которую за него попросят, – произнес Лев и протянул ювелиру мешочек с рубинами.

Филипп Аркадьевич его осторожно принял, уставившись на собеседника. Рубины стояли дорого – от восьмидесяти до двухсот пятидесяти рублей за карат в огранке. И здесь, если на выпуклый взгляд, камней около двухсот штук. Приблизительно. Довольно небольших в основе своей, редко крупнее пяти каратов[11], но качества очень неплохого.

Сколько это могло стоить?

Ему сложно было вот так просто взять и предположить. Нужно поработать с каждым камешком. Осмотреть его. Проверить на мутность и трещины, а также удобства для огранки. Но, допустив утрату трех четвертей на огранку материала, меньше чем на двадцать тысяч этот кошелек не тянул. И ведь это не последние…

А это много.

И соблазнительно.

ОЧЕНЬ соблазнительно.

Но страшно, как же страшно…

– Филипп Аркадьевич, ну что вы так меня смотрите?

– Я хорошо помню Виссариона Прокофьевича в последние его дни.

– Ведите со мной дела честно, и вы никогда не узнаете, что с ним произошло. Строго говоря, это мое главное и основное условие сотрудничества. Честность. Это не так сложно. Главное, не поддаваться соблазну демона жадности.

– А вы можете достать только рубины?

– Возможно, еще сапфиры, но пока только рубины.

– И сколько?

– А сколько вам нужно? Фунт? Пуд? Ласт[12]?

– Вы можете достать и ласт рубинов?! – ошалел ювелир.

– Полагаю, что да, если это потребуется. Хотя для этого придется подготовиться. Другой вопрос – нужно ли? Вы ведь понимаете, что, вывалив такое количество рубинов на рынок, мы сильно потеряем из-за падения их стоимости.

– Разумеется, – кивнул ювелир.

– Я предлагаю для начала работать «по маленькой». Сколько рубинов Россия «переварит», не заметив, если их распихать по вашим связям и знакомствам?

– Это очень непростой вопрос, – кивнул Филипп Аркадьевич.

– Фунт?

– Да, давайте начнем с фунта. Когда вы сможете его мне предоставить?

– Как только вы завершите проверку этих камней и дадите их оценку, – кивнул Лев Николаевич. – Понимаю ваши страхи, но никакой связи с чертовщиной тут нет. Упомянутые силы имеют иную природу. А вы можете эти камни замочить в святой воде и хоть три дня читать над ним Псалтырь. Но мои слова – это мои слова. Честность нуждается в доверии, а доверие – в проверках. Иначе откуда ему взяться? Так что я готов дать вам эти камни на проверку.

– А если я уже через неделю сообщу вам, что все нормально?

– То еще через неделю, думаю, я буду готов передать вам фунт рубинов. Относительно мелких. Крупные слишком опасны. Вы же понимаете это? Чем крупнее рубин, тем больше шанс, что в нем поселится какая-нибудь неприятная потусторонняя сущность.

– Пожалуй, – кивнул Филипп Аркадьевич, немного побледнев. – Эти камни получены расколом большого?

– Да.

– А если будет ОЧЕНЬ нужно, вы сможете достать крупные рубины?

– До двадцати пяти – тридцати карат почти наверняка. Крупнее – не знаю. Впрочем, желательно этого избегать. Я не люблю работать с крупными драгоценными камнями и вам не советую. Рубины очень уважают ифриты, и будьте уверены – вам не хочется с ними встречаться. Как и с прочими планарными сущностями.

– А сапфиры?

– Давайте для начала решим вопросы с рубинами. Вы же понимаете – деньги большие, равно как и риски. И нам нужно придумать, как продавать их сколь можно много, не уронив при этом цены. Я потому к вам и обратился, как к человеку, который умеет не продешевить, но и не потерять возможность…

Дальше ювелир несколько часов оценивал и описывал каждый камешек. Написал итоговую записку. И удалился, отобедав. Притом сразу на расшиву, которая ждала его с самого утра. Загодя договорился, на случай проблем. Знал, к кому ехал. Заодно нанял десяток еще крепких отставных солдат, каждый из которых с опытом войны на Кавказе. Не молодые, волки, но все равно – личности опасные.

Лев Николаевич же устало вернулся в свой кабинет.

Измотал его этот разговор. Измотал.

Положил расписку в папку и убрал ее в сейф. Допил чашечку холодного кофе. Потер виски, а потом отправился в опытовую лабораторию. Предстояло немного потрудиться и сделать подходящий объем камешков. Да-да. Именно сделать.

Уже осенью минувшего года Лев Николаевич осознал: с селитрой у него ничего не выходит. Точнее, производить ее получится – да, а вот заработать – нет. И азотную кислоту для нитрокраски едва ли кто-то позволит производить в подходящем количестве.

А деньги утекали.

Причем на удивление быстро, поэтому требовалось что-то, что позволит получить быструю финансовую подпитку. Хорошую и лишенного лишнего шума. Вот ему в голову и пришел метод Огюста Вернейля.

Никогда в прошлой жизни он ничем подобным не занимался. Однако довелось как-то попасть на предприятие, производящее драгоценные камни гидротермальным методом. Вот там-то ему экскурсию и провели, а также рассказали о том, как в стародавние времена поступали.

А он запомнил.

Так получилось.

Очень уж изящным оказался этот метод.

Обычный насыпной бункер с порошком. Оттуда он просыпается прямо в горелку кислородно-водородную. Там плавится и накапливается на керамической подложке, где и кристаллизуется, медленно остывая. Сам порошок – оксид алюминия с примесями-красителями.

Ну и все.

Вообще все.

Вся установка по площади с компьютерный стол и высотой ну метра в два – два с половиной. При этом собиралась установка из говна и палок, но давала в день более тысячи карат корундов. Да, не все хорошие и даже удовлетворительные. Однако карат двести добрых рубинов с выработки суточной снимать было вполне реально. Что за год позволяло накопить десять-пятнадцать килограмм рубинов. Минимум. А если все наладить и отстроить, то три-четыре пуда.

Одна беда – где брать реагенты?

Но было бы желание…

Оксид алюминия, оказывается, был даже в обычной красной глине. О нем уже знали, хоть и не понимали природу. Однако же в химическом кабинете Казанского университета Льву Николаевичу его «намыли» достаточно быстро и в подходящем количестве. По схеме: и ему приятно, и лаборантам, и Зинину приработок.

Оксид хрома удалось просто купить по линии университета. Стоил он изрядно, но его и требовались доли процента от общей массы.

Кислород с водородом же получались способом, вполне известным в эти годы. Достаточно простым, но рисковым. И совершенно не пригодным для полноценного промышленного применения. Только вот так – в лабораторных условиях[13]…

Разрешил, значит, Лев Николаевич сырьевые проблемы.

Собрал установку.

Ну и пошли опыты.

Много опытов.

Очень много.

Плавка за плавкой, которые начались еще до Нового года. С фиксацией каждого подхода в журнал. Поначалу-то даже и плавить не получалось. Но потом приловчился. Эмпирическим путем нащупал пропорции водорода с кислородом и скорость подачи порошка из бункера.

Несколько месяцев опытов даром не прошли, и рубины у него таки стали получаться. Монолит их, правда, трескался при остывании. Из-за чего эти рубины в массе оказывались довольно маленькими, хоть и частью вполне пригодными для ювелирного дела. Но граф и не тревожился. С такими намного спокойнее работать, чем с большими.

Параллельно Толстой начал искать перспективного партнера.

Не просто ювелира. Нет. Ему требовался такой, который был бы так или иначе связан с какой-то крупной европейской конторой. Просто потому, что иначе не получилось бы реализовать достаточно много камней, а также возрастали риски. Ведь к одиночке пришли бы. Обязательно пришли бы…

И вот пробный шар.

Лев Николаевич нервничал. Конечно, ему ничего не грозило. Пока. Он всегда мог бы сказать, что нашел этот кошелек. И поди опровергни…

М-да.

А вообще от таких игр становилось тревожно. Из-за чего он мистики и плеснул в их разговор. Полкило рубинов – серьезный аргумент. Если на таком примут – не отвертишься. Хотя едва ли этот Филипп Аркадьевич побежит его сдавать. Но все равно – подумать над тем, как прикрыться, следовало уже сейчас. И кого включить в этот бизнес, и как. Ну и легализовывать это как-то все требовалось, чтобы у Николая Павловича нехороших тревог не возникало…

Глава 5

1845, май, 3. Казань

– На морском песочке я Марусю встретил, – бурчал себе под нос песенку Попандопуло Лев Николаевич, въезжая в кремль.

Новость о прибытии в Казань цесаревича разлетелась по городу, словно ударная волна. Казалось, не прошло и пятнадцати минут, как каждый обыватель об этом узнал. А буквально через несколько часов пришел в особняк Юшковых, точнее, уже Толстого, и вызов к губернатору.

Срочный.

Два плюс два молодой граф складывать умел неплохо.

Да и после того, что Лев Николаевич сделал, было бы странно не пригласить его для личного знакомства. Это с одной стороны, а с другой – цель визита наследника империи в провинциальный городок выглядела совершенно неясной.

Что он тут забыл?

С презервативами, то есть кондомами, ситуация пока не развернулась. Тем более что Анне Евграфовне он теперь ничего не отправлял, ставя свою нечистоплотную подельницу под удар общества.

Селитра пошла, но пока еще не вышла на нормальный уровень. Да, потенциально много и вкусно, но едва ли это все имело сейчас интерес для таких крупных фигур, как цесаревич.

Что еще?

Про рубины тот практически наверняка не знал.

Про револьверы – тоже. Строго говоря, Лев Николаевич на свой страх и риск занимался опытами с револьверами, пока шло оформление разрешения на оружейное ремесло. Да, губернатор все знал, как и начальник полиции Казани. Через что только и удавалось избегать ухода доносов наверх. А народ писал, все ж таки дело серьезное[14] и очень приятное: донос многим души греет и улучшает пищеварение. Как там пелось в песне? У дятла не болит башка, в порядке печень и кишка…

А все остальное, оно совсем мелочи и не имело никакого политического или тем более геополитического значения. Так что цель визита Александра Николаевича находилась за пределами понимания молодого графа. Не из-за чайной же он приехал в самом деле?

Вот Лев Николаевич и напевал себе эту песенку, стараясь как-то успокоиться.

Было нервно.

Опыт прошлой жизни показал – начальство не всегда адекватно, даже если оно толковое. А тут, насколько молодой граф знал, имелась и личная заинтересованность: Александр Николаевич был близок со своей сестрой, которую из-за Льва под домашний арест сажали. Так что радости от потенциальной встречи не испытывал ни малейшей…

Коляска остановилась у особняка губернатора.

Лев Николаевич вышел из нее и, с трудом удерживая маску равнодушия, отметил приличное количество военных. Причем не местных, а столичных. У цесаревича-то свита все ж немаленькая имелась. Включая силовое крыло. Не сказать, что прям толковое, но их много. А ему нельзя даже нормальное оружие открыто носить.

Вон трость свою с клинком оставил дома.

Знал – не пустят.

Взял самую обычную, выбрав покрепче, с бронзовым утяжелителем в рукоятке. Да и пистолетов малых прихватил максимум, рассовав их вместе с ножами по всем доступным местам. Не перегибая, разумеется. Стараясь сделать так, чтобы со стороны наличие этого арсенала было ненаблюдаемо. Для местных…

Вошел он, значит.

Доложился.

И остался стоять, ожидая вызова. Заодно поглядывая на окна и прикидывая перспективы. Так-то он для себя давно решил. Если пойдет что-то не так – уйдет в подполье и устроит им тут всем «Кузькину мать». А то расслабились элиты, расслабились. Давно их никто не щипал за вымя кусачками.

Долго, конечно, не пробегает.

Но он рассчитывал, как в фильме «Законопослушный гражданин», вправить этим самым элитам мозги своим рок-н-роллом. Ну хоть немного.

Из-за этих мыслей взгляд у него был, видимо, занятный.

Вон как столичные офицеры на него поглядывали и хмурились. Ну а что? Высокий, крепкий, сильно крепче любого из них. Все ж столько лет «качалки» не прошли даром на фоне отличного питания. Держится уверенно, смотрит волком. Да и вообще от него просто пахло проблемами.

А казачий есаул, сидящий чуть в сторонке на подоконнике, так и вообще ухмылялся. Причем не на молодого графа поглядывая, а на дежурного и находящихся при нем людей. Видимо, о чем-то догадывается или чувствовал. Вон руку-то с эфеса сабли не убирал.

Сабли.

Шашки им уже ввели, но он держался за старое оружие[15].

– Лев Николаевич, вас ожидают, – произнес чопорный слуга, выйдя из дверей приемной губернатора. Неместный, кстати. Натолкнулся на волчий взгляд и выдержал его с удивительным равнодушием. Остальные же выдохнули, ощутив, как обстановка сразу разрядилась.

Граф подошел к двери.

Поравнялся с дежурным офицером и молча вошел внутрь.

А внутри никого.

Вообще никого, кроме губернатора и цесаревича. Отчего Толстой даже как-то растерялся.

– Вот, Ваше Императорское высочество, тот самый молодой человек, о котором мы разговаривали. Лев Николаевич, подойдите ближе.

– Действительно, он выглядит старше своих лет.

– Как вы думаете, насколько хорошо он вооружен? – оскалился Сергей Павлович.

– Он вооружен? Хм. Ну, быть может, трость.

– И все?

– Пожалуй.

– Лев Николаевич, будьте так любезны, положите на этот стол все оружие, которое сейчас с вами.

– Сергей Павлович! – с обиженными интонациями воскликнул Толстой.

– Мой друг, мы с вами давно знаем друг друга, вы полагаете, я не приметил вашу страсть к вооружению? Будьте любезны. Очень вас прошу. Специально для Александра Николаевича. Уверяю вас – никто не собирается ни задерживать, ни причинять вам какого-либо вреда. Клянусь честью!

Лев пару секунд помедлил, но отказать не смог. Наносить оскорбление недоверием тому, от которого зависел весь его бизнес в Казани, он не решился.

Цесаревич, кстати, аж удивился, услышав слова Шипова. Однако уточнять ничего не стал, деликатно промолчав. А уж когда на стол перед ним стали ложиться пистолет за пистолетом, нож за ножом и даже нунчаки с двумя куботанами и кастетом. Ну и трость, как же без нее?

– Это все? – с лукавой улыбкой поинтересовался генерал, когда Лев остановился.

И молодой граф нехотя выложил на стол еще три ножа. Маленьких, которые находились в складках одежды. А также последний пистолетик, из маленькой кобуры с ноги.

Александр Николаевич только головой качал все это время.

– Но зачем? – спросил он, когда Лев закончил.

– Мир полон неожиданностей. А я предпочитаю сам быть неожиданностью для мира.

– Ха-ха-ха! – не выдержал Шипов.

Да и цесаревич невольно улыбнулся.

– К слову сказать, Александр Николаевич, этот молодой человек обладает очень приличными навыками рукопашного боя без оружия. Так что он сам по себе серьезное оружие.

– Да уж наслышан, – еще шире улыбнулся цесаревич. – А та дуэль на канделябрах? О ней судачат все не только в столице, но и даже в Париже, как мне шепнули.

– Мне приятно, что мы смогли их хоть в чем-то обскакать, – щелкнув каблуками, произнес Лев.

– И все же зачем вам столько оружия с собой?

– Рискну предположить, Ваше Императорское высочество, что он полагал, будто вы решите его арестовать из-за того инцидента с Ее Императорским высочеством.

– И вы бы дали бой?

– Если я начну это отрицать, то буду выглядеть смешно. Если подтверждать – еще смешнее, – ответил Лев, сохраняя внешнюю невозмутимость.

– Пожалуй… – произнес Александр Николаевич, разглядывая заряженные пистолетики, остро отточенные ножи и прочие изделия. И видимо, прикидывая последствия их применения в силу своего разумения.

Вязкая пауза завершилась, и беседа продолжалась.

Ни о чем.

Минута за минутой. Толстой оставался собран и колюч, так как не понимал, что от него хотят, и оружие больше не грело его душу. Цесаревич же вместе с губернатором пытались пробиться через эту стену льда и отчуждения. Что Льва только сильнее напрягало.

– Александр Николаевич, – наконец он не выдержал, – я, признаться, все сильнее и сильнее теряюсь в догадках. Скажите, что такой человек, как вы, забыл в этом маленьком городке на краю цивилизованного мира? И главное – зачем вам я? Простой дворянин без кола и двора, который даже на службе не состоит.

– Однако! – ахнул цесаревич.

Такого наглого нарушения этикета он еще не встречал. Толстой же продолжил:

– Ваше Императорское высочество, прошу простить мою грубость, но я не привык к столичным ритуалам и просто не знаю, как правильно себя с вами вести. Вот и спросил прямо. А то мы уже четверть часа беседуем ни о чем, словно какие-то купцы, ходя вдоль да около и не решаясь начать разговор о деле. Это, конечно, безумно приятно, однако едва ли наследник империи нуждается в таких беседах с провинциальными обывателями. Значит, вам что-то нужно от меня. Что?

– Грубо, очень грубо, – произнес цесаревич, усмехнувшись, а потом сменил тему: – Мне говорили, что вы увлекаетесь Вольтером. Это так?

– Не то чтобы я им увлекался. Нет. Просто отдельные его высказывания мне кажутся разумными. И уж точно менее разрушительными, чем вся эта беготня с идеалистами.

– И в чем же разумность его высказываний?

– С конца прошлого века начинает набирать темп научно-техническая революция. Вы слышали о пудлинговании и коксовании каменного угля?

– Разумеется.

– Вот с этих двух вещей она и запустилась. Еще сто лет назад Англия закупала железо и чугун у других стран, в первую голову у Швеции и России. А сейчас она уже этого всего производит чуть ли не больше и лучше остальной Европы. Используя не только для своих промышленных нужд, но и для поставок нам. Можно, конечно, копнуть еще дальше и вспомнить внедрение в той же Англии ткацких станков с машинным приводом, благодаря чему она смогла получить много дешевых тканей для торговли. Но глобально что-то изменили лишь пудлингование и коксование.

– Допустим, но какова связь этих процессов с Вольтером?

– Прямая. Он ставил во главу угла науку, здравый смысл и практическую деятельность, предлагая не мир спасать в морально-этических дебатах, а возделывать свой сад. И нам надо так же. Потому что если мы Россию не вытащим за волосы из болота, в котором она все сильнее вязнет, то случится катастрофа.

– Катастрофа? – с легкой насмешливой улыбкой переспросил цесаревич. – И какая же?

– Революция, которая в 1825-м лишь чудом сорвалась. Царскую семью уже тогда собирались пустить под нож, а державу распилить на кусочки по надуманным поводам, – произнес Лев, наблюдая за резко нахмурившейся мордой лица наследника. И, дав чуть-чуть ему это все переварить, продолжил: – Да-да, Александр Николаевич, и вашего отца, и вашу мать, и вас с прочими собирались убить. Англичане отреза́ли голову только королю, французы на следующем уровне – уже и королю, и королеве. У нас бы пошли дальше. Просто потому, что если правящую семью вырезать, то силы роялистов окажутся натурально обезглавлены.

– Лев Николаевич! – одернул его губернатор… Попытался.

– А все для того, чтобы расчленить державу. Польшу и Финляндию, безусловно, отрежут. Тут и говорить нечего. Их обособление и хороводы, которые вокруг них водят, сами за себя говорят. Они нас ненавидят, а нашу слабость и нерешительность презирают, не ценя доброту. Как поделят остальную Россию – загадка. Но весьма вероятно постараются сыграть на старых трещинах, вбивая туда клинья. Например, постаравшись отделить Великое княжество Литовское, а также отрезать Ливонию, какие-то земли казаков с татарами и еще что-нибудь. В любом случае постаравшись как можно сильнее расчленить Россию любыми правдами и неправдами. Ибо они опасаются России и ее огромности.

– Вам бы сказки на ночь рассказывать, – резюмировал цесаревич, впрочем, улыбки на его лице более не было. – Страшные.

– В моих сказках, Ваше Императорское высочество, англичане устраивают революцию во Франции в отместку за организованное французами восстание в североамериканских колониях. А потом десятилетиями собирают коалиции, чтобы руками других держав вытирать себе обосранную жопку. В моих сказках лорд Пальмерстон с подачи королевы Виктории всячески разгоняет по Европе революции, стремясь через это как можно сильнее ослабить континентальные державы. И у нас в первую голову. Памятуя о том, как гладко и ладно прошло устроенное англичанами убийство русского царя табакеркой.

– Про табакерку никому не говорите, хорошо? – произнес посеревший Александр Николаевич.

– Разве вам и вашему августейшему семейству будет легче от того, что жопа есть, а слова, обозначающего ее, нету? Они убили русского царя! Убили! А мы с ними в десны целуемся, – скрипнул зубами Лев Николаевич, а взгляд его стал настолько жутким, что цесаревич аж перекрестился и отпрянул. Однако несколько секунд спустя граф закончил шоу и демонстративно «взял себя в руки». – Впрочем, как вам будет угодно. Это ваша семья, ваш позор и ваша месть.

– Месть?! Лев Николаевич, как может честный христианин говорить о таком?! – воскликнул цесаревич.

– Иисус сказал нам возлюбить врагов своих, но он не стал уточнять, когда именно это нужно сделать – до того, как ты им глотку перережешь, или после. Да и с тем, чтобы подставить вторую щеку, есть известная неопределенность. Как по мне – ударили тебя по щеке. Сломал обе руки нападающему. А потом подставил вторую щеку. Любя.

– Бить врага вы предлагаете тоже с любовью? – оскалился Шипов, с трудом сдерживая смех.

– А то как же! Нужно быть осторожным и не дать ненависти захватить себя. Бить нужно с любовью и только с любовью.

– Экий вы затейник… – усмехнулся цесаревич, но как-то мрачно и грустно. – А как же «блаженны кроткие»?

– Я не хочу быть блаженным, – пожал плечами граф.

– Отчего же?

– Проверочным словом к «блаженному» я вижу слово «блажь». Из-за чего «блаженный» в моих глазах не «счастливый», как ныне принято думать, а «дурной», «сумасбродный», «бредовый», «нелепый», «юродивый» наконец.

– Хм… к-хм… – поперхнулся Александр Николаевич. – Я слышал, что вы служите алтарником при архиепископе. Вы с ним не хотите это обсудить?

– Мне же Вольтер по душе, – оскалился Толстой. – А он ценил здравый смысл, иначе бы при Фридрихе Великом он не выжил. Как вы думаете, чем, кроме епитимьи, это обсуждение может закончиться для меня? Просто я для себя решил, что мне быть юродивым без надобности.

– Но… Лев Николаевич, вы же понимаете, что при таком подходе у Нагорной проповеди совершенно теряется смысл?

– Отчего же?

– Блаженны кроткие, ибо примут они в наследие землю. Как этот тезис понимать с вашим подходом?

– Дурны кроткие, ибо их закопают.

– О как! – ахнул Александр Николаевич. – И почему?

– Про «блаженных» я уже сказал. А принятие в наследие земли – это аллегоричный образ. Строго говоря, все Святое Писание построено на них, ибо так тогда писали. Вспомните «Илиаду» и «Одиссею», в которых практически ничего не говорится прямо. Или скальдическую поэзию, которую сочиняли тысячу лет спустя. Там то же самое. Я полагаю, что «примут в наследие землю» – это иносказательный образ. Явно чего-то в духе «приказали долго жить» или как-то так. И ближайшим смысловым аналогом мне видится погребение в землю.

– Хм, хм… – покачал головой Александр Николаевич. – А «Блаженны гонимые за правду, ибо их есть Царствие небесное»? Как это понимать?

– Тут не сказано, что они будут править в Царствии небесном, – пожал плечами Лев Толстой. – Скорее всего, это развернутая аллегория, для более привычных нам фраз «преставился» или «бог прибрал», то есть отправился на небеса. Так что фраза сия переводится на нормальный русский язык, как «Дурны гонимые за правду, ибо они отойдут в лучший мир». И в этом есть своя сермяжная правда. Или вы скажите, что за правду не убивают как у нас, так и в Париже с Англией?

– Ну… Лев Николаевич… Я даже не знаю, что сказать.

– Это не так уж и плохо, – впервые улыбнулся граф. – Быть может, вы и архиепископу не расскажете. Убить не убьет за такое, но приголубит посохом уж точно. А мне моя спина дорога.

– Вот теперь я вижу – натурально вольтерьянец, – расплылся в улыбке Александр Николаевич.

– Ваш вольтерьянец, – заметил Шипов.

– Я уже понял, – кивнул цесаревич в сторону оружия, разложенного перед ним. – Впрочем, я все же должен отреагировать на ваши рассуждения о христианстве, Лев Николаевич.

– Они вас заинтересовали?

– Скорее они меня ужаснули. И я очень надеюсь, что вы более никому их не расскажете.

– Но почему?

– Потому что это ересь! – излишне жестко произнес, почти что рявкнул Александр Николаевич. – Если вы прочтете всю Нагорную проповедь как единое произведение, то, без всякого сомнения, это увидите. Все эти ваши игры со словами – пустое. Занятное, может быть, даже веселое, но пустое. И опасное! Будь я так же набожен, как мой отец, вас бы за такие слова уже в железо заковывали.

Лев промолчал.

Устраивать религиозные дебаты он не собирался. Себе дороже.

Цесаревич же воспринял это по-своему.

– Я передам архиепископу, чтобы он наложил на вас епитимью за злословие. Скажу – много ругались. Почитаете молитвы месяц. Подумаете над своим поведением. И чтобы я больше таких слов от вас не слышал! Ясно ли?!

– Так точно, – равнодушно произнес молодой граф.

Он не злился.

Провоцируя собеседника, он думал об еще более жесткой и агрессивной реакции, хотя в душе и надеялся на то, что этой придумкой получится увлечь цесаревича. Но… получилось так, как получилось.

– Александр Николаевич, и все же, зачем вы меня вызвали? Досужие разговоры о житье-бытье вас не интересуют. Религиозные споры тоже. Тогда что?

– Мне надо, чтобы вы примирились с Анной Евграфовной и моей сестрой.

– Я с вашей сестрой не ссорился. Мы даже не знакомы.

– Однако она по вашей милости пострадала.

– Насколько я знаю, пострадала она по своей дурости. Уж простите мне мой язык, но идти к вашему родителю с такими вопросами – это перебор. Она на что рассчитывала? Что он одобрит ей интимное белье для внебрачных приключений? Ну что вы на меня так смотрите? Неужели моя ересь все же оказалась достаточно правдивой?

– Вы, Лев Николаевич, умеете провоцировать, – нервно хмыкнул цесаревич.

– Я могу позволить себе роскошь говорить правду в лицо.

– А почему вы так считаете? – заинтересовался Александр Николаевич.

– Я служу России и вашему родителю как ее персонализации. По доброй воле и искреннему убеждению. Без принуждения и подкупа. Из-за чего и делаю то, что считаю правильным. Мне без разницы чины и награды. Я делаю то, что должно.

– Даже если это будет стоить вам жизни или свободы?

– А почему нет? – чуть подумав, ответил Лев Николаевич.

– Интересно… – задумчиво произнес цесаревич.

На этом их разговор завершился.

Наследник взял паузу, чтобы разложить по полочкам то, что услышал. Молодой же граф отправился к архиепископу с запиской от старшего сына царя. Каким бы ты ни был веселым и находчивым, но за свои слова порою отвечать было нужно…

Глава 6

1845, май, 5. Казань

Лев Николаевич пил чай.

Ароматный.

Вприкуску с вареньем из молодых сосновых шишек в сахарном сиропе. Но его настроение было ни к черту.

Архиепископ развернулся на всю катушку, и вот уже вторые сутки молодой граф увлеченно читал молитвы. Что там цесаревич написал – Лев так и не узнал, но теперь ему было не до шуток. Да, каким-то явным страданием это не назвать. Просто слишком много времени уходило и сил. Полная утренняя служба, а потом еще сотня покаянных молитв. И вечерняя туда же. Это утомляло. Психологически. И филонить было нельзя, так как к нему приставили человечка, который приглядывал и галочки ставил. Старого. Который уже о душе печется, а потому не пойдет на сговор.

Одна радовало – такое всего на месяц.

Плюс пост.

Не строгий, но неприятный. И Лев Николаевич был уверен – уж что-что, а проконтролировать его выполнение архиепископ в состоянии.

Вообще ситуация с наказанием выглядела крайне раздражающе.

В эти самые годы почти весь высший свет увлекался мистическими кружками, в том числе спиритическими. Однако никто и слова им не говорил. А как Лев Николаевич знал, отдельные такие встречи посещал и лично император, не говоря про его детей.

Вот и злился.

Да, что дозволено Юпитеру, не позволено быку. Однако это все равно выглядело мерзко. Причем к архиепископу у него вопросов не было. Он сделал как сказали. И даже провел с Толстым вполне полюбовную беседу о спасении души и сквернословии. А вот цесаревич…

Либерал ведь.

До мозга костей либерал.

А поди ж ты, какая цаца. Обиделся. Ведь не из-за трактовки христианства он наказал, а за сказанную ему в лицо правду. Здесь так было не принято, тем более такие вещи. Вот и заело… Задело…

Звякнул колокольчик, пропуская посетителей.

И все притихло.

Лев Николаевич сидел в своем кабинете на втором этаже и даже как-то напрягся. Такое редко происходило.

Невольно взял капсюльный револьвер – один из первых экземпляров. Взвел курок. И, заняв более удобную позицию, приготовился стрелять. Да, вопрос самовзвода нормально пока решить не удавалось. Но некое подобие Remington 1858 у него уже имелось.

Штучно.

С рамкой, изготовленной из латуни[16].

Но имелось.

Причем барабан откидывался вбок, что позволяло очень быстро менять заранее снаряженные барабаны. Их-то молодой граф перед собой и выставил.

Послышались приближающиеся шаги.

Несколько человек. И на слух – кто-то не из служащих заведения. У них всех другая обувь.

Подошли.

Остановились.

Раздался стук в дверь и голос администраторши:

– Лев Николаевич, к вам гости.

– Войдите. Не заперто.

Дверь беззвучно открылась, и на дуло револьвера уставился Александр Николаевич. Нервно сглотнул. И вяло улыбнулся:

– Вы всех гостей встречаете пистолетом? Как вы так живете?

– Вашими молитвами… Хотя нет. Моими. Со вчерашнего дня.

– Неужто вы обиделись?

– На обиженных воду возят, – пожал плечами граф, опуская пистолет и чуть отворачивая его в сторону, но курок не снимая с боевого взвода. – Нет, Александр Николаевич. Просто устал.

– Какой странный у вас пистолет. Никогда таких не видел.

– Это револьвер. Впрочем, на его разработку и изготовление я пока еще не получил высочайшего дозволения от вашего августейшего родителя. Так что его еще не существует в природе. То ли мой запрос где-то утонул в ворохе бумаг, то ли Николай Павлович не считает нужным производить в России такое оружие, то ли еще чего-то.

– Вы позволите взглянуть?

– Мы в мир принесем чистоту и гармонию… – начал Лев декламировать известное стихотворение Дмитрия Климовского, параллельно убирая револьвер с боевого взвода и, развернув стволом к себе, пододвигая по столу к цесаревичу. – Все будет проделано быстро и слажено. Так, это не трогать – это заряжено.

От дверей хохотнул Шипов.

– А вы поэт! – воскликнул Александр Николаевич, утирая выступивший пот рукой.

– Это не мои стихи. К счастью.

– Почему же к счастью?

– Наделать карточных долгов и умереть в дурной перестрелке – не верх моих мечтаний. А в нашей стране это уже почти что крепкая поэтическая традиция. Так что я, пожалуй, воздержусь…

Дальше они некоторое время беседовали про револьвер, который чрезвычайно заинтересовал цесаревича. В сущности, американский Colt он еще не видел и даже не слышал о нем. О «перечницах» тоже. Да и по пыльным коробам Оружейной палаты да Эрмитажа не лазил, выискивая старые образцы. Так что он держал первое в своей жизни многозарядное оружие, исключая двухстволки.

Ну и впечатлялся.

Вон как глазки блестели…

– Вы ведь специально ко мне шли, не так ли? Для чего? Могли бы вызвать, – наконец вернулся в русло интересующего его вопроса Толстой, забирая револьвер.

– О вашей чайной столько слухов… Как я мог пропустить возможность и не зайти в нее?

– Это отрадно слышать, – кивнул граф. – Но, простите, не верю. Понимаю, что вы снова обидитесь и я получу еще епитимью или чего похуже, но не вижу смысла вам врать в лицо. Оттого прямо и говорю. Вы зашли в чайную и сразу пошли ко мне, не уделив чайной и минуты.

– Лев Николаевич! – обиженно воскликнул цесаревич, но глаза его смеялись.

– А что Лев Николаевич? Вы еще скажите, что в Санкт-Петербурге большая часть света не увлекается всякой мистикой, в том числе каббалического или спиритического толка? Я-то думал, что вы либерал, а оказалось, что «это другое».

– В каком смысле? – нахмурился цесаревич.

– В прямом. Это суть либерализма. Обычная тоталитарная секта. Если кто-то говорит что-то выходящее за рамки приятного ее носителям – ему нужно затыкать рот и наказывать. В либерализме приветствуется свобода слова, но для своих и своя.

– Лев Николаевич, у любого терпения есть пределы, – произнес с металлом в голосе цесаревич.

– Именно так, Александр Николаевич. Именно так. Вот я сижу и думаю – куда мне стоит переехать. Как прочел покаянные молитвы сегодня, так и начал размышлять. Россию я люблю, но и терпеть это все не желаю. К врагам России ехать не хочу, а другие страны настолько ничтожны, что я не знаю, чем там заняться. Классическая дилемма с выбором меньшего зла… Может, в Парагвай отправиться и помочь иезуитам удержать там власть, заодно отбив у Аргентины выход в море? Ну и Уругвай присоединить, чтобы два раза не вставать.

Повисло молчание.

Тягостное.

– Лев Николаевич, давайте не будем спешить, – осторожно произнес губернатор.

– Спешить с чем? Карьеры мне не построить у нас тут. Это очевидно. Я слишком колючий и острый на язык. Бизнесом толком не заняться. Меня не только третируют, но и открыто грабят, получая в том покровительство на самом высоком уровне. Теперь еще и публичные унижения пошли. Куда уж яснее и прозрачнее все? Я не уехал покамест только из-за селитры. России в предстоящей войне, которую едва ли возможно избежать, она будет очень нужна, и я хочу завершить начатое дело, отладив ее выпуск. А потом надо уезжать. Останусь – мне либо голову проломят, либо в крепость упекут.

– Мы как раз хотели поговорить о ваших делах с моей супругой, – нахмурился губернатор.

– Нет там никаких дел. Я перестал ей даже отвечать на письма и высылать что-либо.

– Мы с отцом решили, что ее долги перед вами выкуплю я и погашу, – вкрадчиво произнес цесаревич.

После чего поставил на стол кофр, принесенный его спутником в мундире Третьего отделения. И открыл его.

– Это перепись долгового обязательства. А это деньги и полагающиеся за задержку проценты, – добавил он и начал выкладывать пачки кредитных билетов.

Получилось прилично.

Прямо очень.

На выпуклый глаз около ста тысяч или даже несколько побольше.

– И как это понимать?

– Анна Евграфовна теперь должна лично мне. О чем я ее известил письмом. А свой долг этот я подарил любимой сестре Марии Николаевне. Так что будьте уверены – жизнь ее теперь малиной не будет.

– Судя по сумме, – кивнул Лев на пачку кредитных билетов, – именно ваша сестра теперь владелец салона Анны Евграфовны. Это так?

– Так. Хотя дела продолжит вести графиня. Кроме того, мы рассчитываем, что вы возобновите поставки кондомов и позволите Марии Николаевне поучаствовать в делах вашей чайной. Мы хотим, чтобы чайные стали, как вы и предлагали в частных разговорах тому же Хомякову, популярны. И планируем поставить минимум по одной в каждом крупном городе.

– Это занятно, но что было сказано, то сказано, – произнес Лев Николаевич.

– Я вас не виню, – улыбнулся цесаревич. – Вы человек колючий, но дельный. Хотя прошу вас – не увлекайтесь. Ваши слова могут услышать не те люди и использовать против всех нас.

– Ваш родитель уже больше года тянет с выдачей высочайшего дозволения на выпуск селитры, разработку и выпуск оружия и так далее. У меня десятка полтора запросов, и все они утонули. Хотя, казалось бы, он внимательно следит за происходящим здесь, в Казани.

– Какой вы торопливый, – улыбнулся цесаревич, доставая из кофра бумаги. Целую пачку. – Это они?

– Торопливый? Время – это единственный ресурс, который нельзя терять даром.

– Вы очень ворчливы.

– Я не люблю волокиты и нацелен на результат.

– И поэтому вы сознательно нарушали законы и обычаи Российской Империи? – улыбнулся цесаревич, кивнув на револьвер.

– Только там и тогда, когда это влекло к пущему благополучию державы.

– И вы, без всякого сомнения, уверены в своем знании того, что лучше для нее, а что хуже? – улыбнулся Александр Николаевич.

– Не до такой степени, но в вопросах прогресса и научно-технического развития – безусловно.

– Даже вот так? – хохотнул цесаревич.

– А может быть, вы опишете прогресс в стрелковом вооружении лет этак на сто-двести? – поинтересовался с той же слегка насмешливой улыбкой губернатор.

– Это как раз самое простое, – невозмутимо ответил граф. – Сейчас все европейские страны вооружены гладкоствольным оружием, которое только-только стали переводить на ударно-капсюльные замки. Однако в Пруссии разработана винтовка Дрейзе. Это заряжаемая с казны винтовка. Их уже накапливают на складах. А в бывших североамериканских колониях Великобритании вся регулярная армия вооружена заряжаемыми с казны винтовками Холла. Но Пруссия засекретила свою винтовку. Опыт колоний не указ. А европейские армии безумно не любят тратить деньги на вооружение солдат, поэтому через несколько лет начнут переходить массово на заряжаемые с дула винтовки под расширительные пули, вроде тех, которые мы с Остроградским выдумали.

– Они же засекречены!

– Они очевидны. Да и что значит «засекречены» в России в наши дни? Просто чуть больше цена. Уверен, в Лондоне, Париже, Вене и Берлине все о них уже давно известно. Впрочем, дело не в этом. Перейдут, значит, все европейские армии на дульнозарядные винтовки, что даст очень серьезное преимущество на поле боя. Но столкновение с Пруссией вынудит все страны думать о подражании. И следующим этапом пойдут делать заряжаемые с казны винтовки под бумажный патрон. Слишком уж они дают значительное преимущество перед дульнозарядными. Игольчатые образцы, впрочем, довольно дурные. Но всякие ладные идеи, появляющиеся за пределами старушки Европы, местные генералы станут отметать.

– Вы думаете?

– Да. Причины просты и известны: наркотики, алкоголь и запредельное самомнение, – пожал плечами Толстой. – У нас в Европе все государственное управление такое, не считая коррупции и головотяпства. Так что ничего удивительного. Но не суть. Это горизонт всего лет двадцати. Дальше пойдет переход на унитарный патрон с металлической гильзой. Потом на каком-то этапе займутся магазинными образцами. Ну а далее наступит эра самозарядного и автоматического оружия. Причем каждый новый этап будет увеличивать расход боеприпасов и стоимость войны. Особенно на фоне перехода на массовую призывную армию, которая будет традиционно едва подготовленная и полноценно новое оружие применять не сможет. Плюс генералы. Быстрый прогресс вообще создаст с ними курьез, когда, образно говоря, оружие уже получит нарезы, а мозги генералов – нет.

– Почему же? – нахмурился Шипов, которого это прям задело.

– Потому что генералы всегда готовятся к прошедшей войне. Если прогресс неспешный – это здраво. Когда прогресс летит вперед галопирующим осликом – это катастрофа. Каждая последующая война уже отличается от предыдущей и сильно.

– А это? – кивнул Александр Николаевич на револьверы.

– Это пистолет с барабанным магазином. Сначала они будут такого толка. Потом перейдут на унитарные патроны. А потом, весьма вероятно, обретут какие-нибудь легкие быстросменные магазины, например коробчатые. Что повысит их практическую скорострельность. Где-то там они станут самозарядными и автоматическими, последние весьма вероятно разовьются в свое отдельное направление.

– Вы говорите с такой уверенностью… Откуда?

– Некий общий прогресс можно понять уже сейчас, – улыбнулся Лев Николаевич. – А дальше нужно его наложить на аппарат управления, который в европейских странах везде одинаковый. Чиновники будут стараться как можно дольше лениться и как можно сильнее экономить деньги на вооружении, рассчитывая их в ином… хм… освоить. Так уже несколько веков подряд идет.

– Не любите вы брата-чиновника, – оскалился губернатор.

– Вы никогда не наблюдали за тем, как обычно проходит нервный импульс принятия решения?

– Что, простите? – переспросил цесаревич.

– Вот случилась беда где-нибудь на низовом уровне. Чиновник, который за нее отвечает, скорее всего, будет до последнего ее замалчивать. Все потому, что начальство нигде и никогда не любит плохих донесений. И чиновник, который их подает, редко получает повышение. Так вот – замалчивает. Но проблема не рассосалась, и ее прорвало наверх. Думаете, пойдет дальше? Едва ли. Ее на каждом этапе станут замалчивать и тянуть время.

– Но рано или поздно сведения доходят на самый верх, – грустно улыбнулся Александр Николаевич, который был отлично знаком с этой проблемой. Да и губернатор вот не то ухмылялся, не то улыбался, не то кривился, как от зубной боли.

– Да. В максимально искаженном виде, порой до неузнаваемости, и тогда, когда мелкая проблема уже превратилась в настоящий нарыв.

– Се ля ви, – развел руками цесаревич.

– Самое интересное наступает потом, – оскалился Толстой. – Идя сверху вниз, задача на всех уровнях проходит одну и ту же процедуру. Сначала ее пытаются спихнуть на кого-то: или на коллегу, или на другое ведомство. Когда это не получается, то предпринимаются исключительно привычные и стандартные шаги, даже если они совершенно не подходят. Могут просто тянуть время, в надежде, что или осел сдохнет, или шах, как в притче Ходжи Насреддина. И только тогда, когда совсем все пропало, включают мозг и начинают думать. Но как вы понимаете, это происходит тогда, когда уже совсем поздно. И утрачена не только возможность купировать проблему малой кровью, но и вообще едва ли возможно ее разрешить хоть как-то адекватно. А учитывая отвратительную обратную связь, при которой все, что можно, замалчивают, мы получаем управленческую катастрофу. И это я еще не сказал ничего про отрицательный отбор, когда карьеру легче делают не те люди, что лучше работают, а которые удобнее…

– Мрачно, очень мрачно… – покачал головой цесаревич.

– Се ля ви, – пожал Лев плечами. – Одно хорошо – эта беда в управлении типична не только и не столько для России. У нас всегда есть шанс. Да и вообще, эта битва увечных на всю голову титанов была бы порой удивительна веселой. Если бы люди при этом не гибли пачками, конечно.

– И вы знаете, как эту беду преодолеть? – спросил губернатор.

– Полностью – никак. Такова природа человека – он ленивая скотина в массе. И если есть возможность что-то не делать – он будет это не делать. А уж думать и подавно. Даже умные частенько ленятся шевелить мозгами. Исключая очень незначительный процент людей с отклонениями, которым до всего есть дело. Но снизить эту до разумного уровня проблему можно. Формула достаточно проста, хоть и мерзка до крайности. В базе ее лежит философия Вольтера с его приматом здравого смысла, науки и практической деятельности, которая является мерилом всего. И если не в обычном виде, то в эксперименте. Ему в помощь всплывает Макиавелли с его философией, бесценной на инструментальном уровне.

– Ужас какой… – покачал головой Александр Николаевич.

– Фридрих Великий, как мог, ругал Макиавелли, но нигде и ни в чем ему не противоречил. Мне даже кажется, что он специально его ругал, для отвода глаз. Трудно найти в истории более последовательного поклонника этого итальянца. Хотя, конечно, у него имелись и трудности, вроде стремления зарегулировать все до мельчайших деталей. Однако в целом – прям образцовый макиавеллист.

– Ваша мысль понятна, но как она позволит преодолеть замалчивание?

– Я же сказал: главным мерилом является практическая деятельность. В том числе руководителей. Нужно время от времени делать проверки и лично, притом внезапно навещать разные производства и беседовать с простыми работягами или там инженерами. К крестьянам на огонек заходить – слушать их. И долбать чиновников, которые замалчивают. Вот как всплыло – так всю ветку и долбать. Самому так делать и подчиненных приучать к стратагеме: доверяй, но проверяй. Даже за самыми доверенными людьми. Не всё. Всё проверять здоровья не хватит. Выборочно. Но внезапно. Чтобы постоянно их всех держать в возбуждении.

– Так не останется чиновников, если их увольнять за такое головотяпство. Кто работать будет? – улыбнулся цесаревич.

– А я не сказал увольнять. Я сказал «долбать». Здесь удивительно продуктивной выглядит методика Петра Великого, который практиковал массаж палкой по спине. Зарвался какой-то чиновник – так и выдать ему палок. Генералу – лично, чтобы не стыдно. Дальше – уже сами разберутся. Не понял? Сломал ногу или руку. Ну и так далее. А кто увлекаться станет с палками без дела, тому и самому вдвое выдавать.

– Экий вы затейник… – ошалел Шипов.

– Бить палкой? Генералов? – ахнул Александр Николаевич.

– И министров. А что? Иной раз один хорошо поставленный удар заменяет два часа воспитательной беседы. Впрочем, постоянно бить и не надо. Достаточно это практиковать время от времени, чтобы все старались. Кроме того, я бы еще институт имперских комиссаров ввел, набирая туда тех самых дурных людей, которым до всего есть дело. Чтобы они постоянно ездили по стране и смотрели – кто чем живет, подавая регулярные отчеты в имперскую канцелярию лично монарху. Например, раз в квартал или даже год.

– Будут брать взятки…

– Платить очень хорошо, полностью оплачивая командировки. А за подтвержденные взятки или перегибы вешать. Отбирая среди молодежи тех, кто горит и радеет за справедливость. В идеале из сирот, или из бедных родов, или вообще не дворян, а, например, из пытливых и сметливых крестьян, от зоркого глаза которых ничего не укроется. Возводя их при вступлении в должность в дворянское достоинство. При этом за вызов комиссаров на дуэль лишать чинов и состояния, ссылая на пожизненную каторгу. Ну и назначать их всего лет на пять после обучения, чтобы связями обрасти не успели. Гонять по стране. А потом выплачивать пенсию пожизненно и использовать, например, как внешних агентов. Чтобы собирали сведения о том, чем живут другие страны, в чем их сила, в чем слабость и что нам можно у них перенять. Если же где такой комиссар окажется убит или еще как-то притеснен – высылать целую бригаду для разборок. Включая других комиссаров.

Александр Николаевич и Сергей Павлович промолчали, переваривая.

– Тяжело вам живется, – наконец произнес цесаревич.

– Отчего же?

– Ходите вооруженный до зубов и всегда готовы драться. Даже смертным боем. Думаете о делах, которые едва ли вам нужны и полезны.

– Отнюдь нет. Дела эти вообще не лежат в такой плоскости, – отмахнулся Лев Николаевич. – Семья – это маленькое государство. Собственно, из семьи держава и вырастает. Так что все эти вещи, о которых я говорил, мне очень полезны. Их ведь и в семье можно применять, и в своем заводчицком деле. Всюду. Они универсальны.

– Прямо вот совсем универсальны?

– Конечно.

– Вот вы сказали, что в Соединенных штатах Америки вся регулярная армия вооружена нарезным и заряжаемым с казны оружием. Но она маленькая. Мы едва ли себе можем такое себе позволить. И как это решить?

– Какова численность нашей армии?

– Это секретная информация, – серьезно произнес Шипов, а цесаревич кивнул.

– Побойтесь бога! Какая, к черту, секретная?! Есть же альбомы мундиров по полкам, в которых перечислены ВСЕ полки. Понимаете? ВСЕ! А их штаты тоже утверждены и упорядочены. Берешь такой альбом и упражняешься в арифметике. Навскидку у нас получается миллион двести – миллион триста. Я сильно ошибся?

Александр Николаевич, округлив глаза, уставился на молодого графа.

– Я сильно ошибся? – повторил свой вопрос Толстой.

– Нет.

– Вот. Это азы разведки вообще-то. В открытых источниках, если их сопоставлять и анализировать, порой много всего секретного. Или вы думаете, как я про винтовку Дрейзе узнал? – оскалился Лев Николаевич. – Но не суть. Вот представьте. Миллион двести. Куда нам столько? У нас есть четыре потенциальных театра боевых действий: против Пруссии, против Австрии, против турок в Европе и Кавказ, где нужны большие и сильные контингенты. Ну и столица. Нужно просто проложить несколько железных дорог, чтобы можно было осуществлять маневр войсками. Ну или хотя бы макадамы[17]. Ну и сократить армию в три раза, отправив остальных в запас, откуда в случае войны набирать пополнения. Остальных же толково вооружить. Ведь при тех же расходах мы сможем более чем втрое больше платить за оружие. Оно ведь не главная статья расходов. Куда тяжелее ведь банальное содержание и обмундирование. Особенно по офицерам. При этом перевооружать сразу полками. Сначала на Кавказе, потом гвардию, потом там, где будет гореть.

– Государь никогда на это не пойдет.

– Вот поэтому и имеет сильный дефицит бюджета, – усмехнулся Лев Николаевич. – Который рано или поздно загонит Россию сначала в тяжелую долговую яму, а потом и совершенно расстроит ее экономику.

– Вы и это знаете… – как-то глухо произнес цесаревич.

– Анализ открытых источников творит чудеса, – оскалился Толстой. – Ему ежегодно около пятидесяти миллионов не хватает. Так что сокращение армии втрое – благо. Сколько здоровых мужчин вернутся в народное хозяйство? А если еще чуть-чуть докрутить экономику – песня будет. Например, оборот оружия. Нам нужно много оружейного производства для будущих войн. Сколько у нас людей? Сто двадцать – сто тридцать миллионов? Половина – мужчины. Треть от них – взрослые мужчины. Если каждый купит по ружью – это уже двадцать миллионов стволов. Если с каждого по рублю взять в казну – польза какая! А если он по два ружья? А если пистолеты? А порох? А свинец? На всем этом, если разогреть наш внутренний рынок, можно миллионов по пятнадцать собирать в казну ежегодно. А на внешний рынок если поставлять? В тот же Китай и Персию? Они легко проглотят и сто миллионов ружей. Даже устаревших. А у нас ни разрабатывать, ни производить, ни носить, ни применять для защиты жизни и имущества… – покачал он головой. – Сидим на золотой бочке и сами ее не открываем.

– А восстания? – нахмурился Шипов.

– У нас отличное Третье отделение, да и полиция добро работает. Пускай трудятся и дальше так…

Разговор длился еще очень долго.

Лев Николаевич ходил по краю. Раз за разом высказывая вещи, слишком опасные для этих лет. Однако с каждым шагом укреплял собеседников в том убеждении, что они имеют дело с настоящим вольтерьянцем той, старой закалки. Вроде Потемкина или Суворова с Ушаковым.

Насмешливым и едким, но умным, ориентированным на результат и весьма находчивым. Вплоть до самых неожиданных крайностей. Например, он не постеснялся Александру Николаевичу предложить создать небольшую «мастерскую», в которой печатать мелкие купюры европейских стран. Потому как к ним особого внимания нет, как и защиты. И на эти деньги через агентов закупать всякое, компенсируя перекос внешнеторгового баланса.

Цесаревич от такого предложения аж вскинулся.

Чуть ли не копытом забил.

Но выслушал. Внимательно выслушал. И не стал осуждать. Просто буркнул что-то в духе: «Государь не одобрит». Хотя было видно, оценил способ получения лишних десяти-двадцати миллионов рублей ежегодных казенных доходов.

В дело шло все.

Вообще все.

Начиная с таких крайне нечистоплотных шагов и заканчивая созданием крупных латифундий в Малороссии и Новороссии по выращиванию новых культур, таких как кукуруза с подсолнечником. С приемом туда крепостных «по старинному обычаю»: к государю на службу – в государственные крестьяне. И массовое производство картофеля по ирландской схеме для прокорма населения. И внедрение комбайнов и прочих технических новинок. И использование топинамбура, высаженного по неудобьям, для выгона из него спирта на экспорт, и…

Лев Николаевич грузил собеседников.

Вдумчиво.

Основательно.

Опираясь практически исключительно на местные сведения и почти не уходя в знание будущего. Разве что для оценки полезности. Со стороны же выглядело, словно он, как фокусник, достает то пять, то десять, то двадцать миллионов доходов. И если поначалу у цесаревича сквозил скепсис, то мало-помалу он сменялся заинтересованностью. Особенно когда вопросы пошли про деньги и молодой граф смог накидать вариантов, как разогнать доходы державы вдвое в горизонте лет двадцати, снизив при этом нагрузку крестьян…

Глава 7

1845, июнь, 4. Казань

Лев Николаевич стоял у открытого окна и с радостью смотрел на солнышко.

Первый день без епитимьи.

Цесаревич не стал отменять свое наказание. Но архиепископ по его приказу отозвал своего наблюдателя сразу после того приснопамятного разговора в чайной. А потом и покаянные молитвы можно стало совершать дома в красном уголке. Из-за чего епитимья превратилась в формальность.

Да, она осталась.

Но по факту – спущена на тормозах. Хотя и так тяготила. Давая понять, что будет, если он увлечется со своими религиозными игрищами. И если оригинальный Лев Николаевич, буквально утопавший в долгах до Крымской войны, позже обрел совершенно внезапно покровителя или покровителей, что покрывали его во всем и даже закрывали долги[18], то тут… намек получился НАСТОЛЬКО прозрачный, что едва ли отличался от угрозы прямым текстом.

Посему лезть в дела церкви молодому Толстому расхотелось совершенно.

Даже в приватных разговорах.

Архиепископ же, несмотря на строгое и педантичное выполнение приказа цесаревича, отношений с молодым графом не портил и вел себя прилично. Более того, продолжал регулярное общение в приятельском, если не сказать дружеском, ключе.

Он вообще оказался хорошим человеком, пусть и строгим.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Оригинальный Лев Николаевич устанавливал сумму, которую он разрешал себе ежедневно проигрывать. Но в его случае это никогда не работало, он был весьма азартным, увлекающимся человеком.

Вернуться

2

Здесь общество осуждает дуэль на кулаках, так как кулак, будучи частью тела, оружием не являлся. А по имеющимся обычаям драться надлежало каким-либо оружием. Речь шла только об этом.

Вернуться

3

По обычаям дуэлянтам драться дозволялось тем оружием, которое устраивало обе стороны, то есть теоретически хоть на вилках, хоть на подушках, хоть на кухонных ножах. Была, конечно, устоявшаяся норма в виде парных пистолетов, которые разбавлялись саблями, рапирами или эспадронами. Но Лев был в своем праве предлагать драться на канделябрах.

Вернуться

4

В 1843 году во Франции случилась дуэль между двумя дворянами, которые решили драться на бильярдных шарах, которые бросали друг в друга с 12 шагов. Один из участников погиб от удара шаром по голове. Второго судили, так как дуэли во Франции были строго запрещены. Это к вопросу о допустимости канделябров.

Вернуться

5

Использование тела для нанесения дополнительных ударов во время поединка на любом холодном оружии традиционно не было запрещено. Более того, этому активно обучали. Правда, к середине XIX века сильные фехтовальные школы стали смещаться в спорт, и там подобное было уже не актуально, поэтому к концу XIX века ушло. Как, впрочем, и сами клинки из боевых превратились в чисто спортивные снаряды.

Вернуться

6

Здесь Милютин немного приукрасил.

Вернуться

7

Первое интервью в журналистике было сделано в 1836 году в США. Сведения о том, кого интервьюировали и в каком издании, утрачено. Расцвет интервью пришелся на годы гражданской войны в США (1861–1865). В Европу интервью пришли в 1870-е и более-менее стали распространяться лишь в 1880-е.

Вернуться

8

Речь идет об Иване III Васильевиче, а не о его внуке и полном тезке Иване IV Васильевиче.

Вернуться

9

Стоимость дома приблизительная. Что автор нашел в сети. Хотя особой веры источнику нет, но порядок цен он отражает плюс-минус.

Вернуться

10

Первые барабанные замки пошли в серию в 1860-е годы в США, где применялись в банковской сфере.

Вернуться

11

5 карат – это примерно 1 грамм.

Вернуться

12

В бытовавшей системе исчисления в России 1845 года фунт – это 0,4095 кг, пуд – 16,38 кг (40 фунтов), ласт – 1172,36 кг (72 пуда).

Вернуться

13

Кислород получался нагревом оксида ртути, водород – подачей водяного пара на разогретый цинк. Пары ртути в первом случае осаждались при прохождении кислорода по стеклянному змеевику холодильника. Сырье можно было повторно использовать, восстанавливая цинк из оксида и окисляя ртуть заново. Подробно описывать не стал во избежание.

Вернуться

14

В Российской Империи тех лет было нельзя разрабатывать, производить и продавать оружие без высочайшего одобрения. Да и вообще запретов всяких, связанных с оружием, было намного больше, чем даже в России XXI века. Сильное послабление пошло только с воцарения Александра II, которое показало, что никакими проблемами это не грозит.

Вернуться

15

В 1838 году был введен образец казачьей шашки образца 1838 года (везде, кроме Кавказского и Сибирского линейных казачьих войск). Однако на нее жаловались, отмечалось, что шашка была тяжела в руке и легка на удар, то есть обладала обратными свойствами, необходимыми для казачьих шашек. Результатом ее работы была не эффективная рубка, а всего лишь нанесение болезненных синяков. Из-за чего, кто мог, старались от нее уклоняться.

Вернуться

16

Pietta выпускает реплику Remington 1858 с такой рамкой. Ресурс падает до 2–3 тысяч выстрелов с 5, в остальном же работает вполне надежно.

Вернуться

17

Макадамы – это шоссированные дороги, то есть грунтовки, оборудованные водоотводными канавами, полотно которых покрыто щебенкой, укатанной катком. Появились еще в XVIII веке в Великобритании. До появления асфальтовых и/или железобетонных дорог – основной тип дорог с твердым покрытием. Именно их на рубеже XIX–XX веков покрывали асфальтом, порой просто проливая варом.

Вернуться

18

К 1854 году оригинальный Лев Николаевич Толстой был должен от 9 до 10 тысяч рублей, не включая недавно покрытые 5 тысяч, вырученные от продажи дома в Ясной поляне. Иными словами, к окончанию Крымской войны Толстой не только был должен весьма впечатляющую по тем временам сумму, но и не имел никаких возможностей ее выплатить. Все, что можно было, либо продано, либо заложено, либо заложено перед продажей. Жил же он сам с довольно скромного жалования, продолжая играть… точнее, проигрываться в долг. Однако же, выйдя в отставку в 1856 году, чудесным образом сократил долги до 1,5 тысяч рублей, а потом и с тем рассчитался, проиграв в процессе еще несколько тысяч…

Вернуться