# C любовью, Шерил

Майя Устюжанина

Середина 19 века, сельская глубинка. Хозяйка маленькой фермы, что стоит на краю леса, влюбляется в своего необычного служащего. Вот только кто же он такой и что скрывается в его прошлом, ей еще предстоит узнать.

## Пролог

Они все уходили осенью. Точно засыпали заодно с природой. Кто-то из них выбирал дождливый, теплый день. Мрачный из-за низких серых туч, протяжно-тоскливый от сырого марева, размывающего на горизонте серые холмы. В такой день на дорожках становится грязно, но густая, серо-зеленая трава все еще живет, а в воздухе пляшут крохотные полупрозрачные мошки.

Кто-то из них уходил в день, схваченный слабым утренним бесснежным заморозком, в день сухой и, кажется, даже солнечный. Наверное, это было правильно. Ей казалось, что иначе и быть не могло, ведь слишком странно уходить весной, в то время, когда теплыми вечерами пробуют свои голоса соловьи. Или же жарким летом, в разгар огородных работ, когда земля только отдает, но никак не принимает в себя.

Днем было ветрено и дождливо. После полудня она добавила в печь несколько сухих поленьев. Огонь за толстой металлической решеткой разошелся, затрещал. Пока вино грелось, она, поглядывая в окошко, нарезала на дольки яблоко, достала из навесного шкафчика остро и пряно пахнущую гвоздику, а еще мускатный орех и сухую маленькую палочку корицы. Задумалась, смотря на то, как из-за дверцы печи полыхает красным. Нужно успеть до темноты, иначе потом будет велика вероятность промокнуть под дождем или споткнуться и упасть на пригорке.

Поверх домашнего простого синего платья она надела коричневый короткий шерстяной плащ с объёмным капюшоном. Перекинула через локоть сумочку, сшитую из остатков старого серого твида. В сумочке лежали ломоть хлеба, спички, серебряная ложка. С навесной полки она захватила старую свечу, а после, подхватив остывающий глиняный котелок с вином, вышла за порог. Было уже довольно поздно. Сырой осенний день плавно скатывался в мрачные сумерки.

Идти нужно было по дороге, ведущей к ферме. У прозрачной рощи свернуть направо, пройти сквозь нее, и выйти к кладбищу, где на крохотном клочке земли спали четыре поколения ее семьи.

Она была совершенно одна. И, словно дерево, крепко держащее ветви, она так же крепко держала в себе воспоминания. Свое неживое фамильное древо. Она до мелочей: до вздоха, звука шагов, запаха, помнила людей, связанных с ней узами крови, любви. Она берегла эту память как самое ценное свое сокровище и каждый раз, посещая место упокоения, прислушивалась: все ли она помнит? Ничего ли не забыла?

Шла неспешно. Стройная высокая фигура в широком плаще словно плыла вдоль сколоченного из неровных длинных палок забора, который ограждал поле от скота. Дорога была покрыта липкой грязью и травой. Ветер уже утих. Дождь моросил мелко, часто, и вскоре незаметно перешел в теплый уютный туман.

Кладбище заросло густой травой. Сейчас трава была уже неживой, желтой, с неопрятными мокрыми метелками на длинных тонких стеблях. Из нее торчали, точно выглядывали, серые плоские камни – надгробия.

Она остановилась. Опустила котелок на землю. Затем достала из сумки свечу, зажгла, опустила на ближайший камень. Света от нее почти не было, но он и не был ей нужен, ведь по этим дорожкам она могла бы пройтись, закрыв глаза. Наклонившись, она взяла котелок и неспешно начала обходить могилы. Это был ее собственный осенний ритуал, потому что они все уходили осенью. Остатки вина она относила домой и выпивала сама, сидя на своей кухне перед пылающей печью, возле черного ночного окна, в абсолютной тишине и одиночестве.

Глава 1

На ярмарку ехали с управляющим и его женой. Купленный отцом Шерил несколько лет назад тильбюри с откидной гибкой крышей, вмещал троих, не слишком плотных людей. Друг другу они не мешали. Лошадью, послушной и неторопливой коричневой кобылой, правил управляющий.

Они не торопились, потому что выехали заранее. Схваченный слабым утренним морозом воздух чуть искрился в тусклых лучах поднимающегося над лесом солнца. Дышалось легко. У всех троих было радостно на душе. Впереди была зима, а это означало, что будет чуть меньше работы, будут праздники, вкусная и сытная еда и долгие, уютные вечера у домашнего очага. А ночами за окном будет свистеть и завывать ледяной северный ветер. В их прибрежных краях бывало мало снега, да и температура опускалась не так уж низко. Но именно приход холодного сырого ветра говорил о том, что осень перешла в зиму.

Лес засыпал. Последние, ярко-желтые и бурые листья, меланхолично парили среди голых веток, навевали дремоту. Не было слышно ни шороха, ни пения птиц. Природное безмолвие нарушали лишь механические и человеческие звуки: мерное цоканье железных подков о дорожные камни, стук колес, скрип мощных пружин, да еще низкий, грудной голос жены управляющего. Соскучившаяся на домашнем хозяйстве женщина все не могла наговориться. Муж, худой и маленький мужчина, периодически пихал ее острым локтем в бок.

– Мисс Коутс устала от тебя, Марта. Ну почему ты не можешь ехать молча? Даже сорока не стрекочет так быстро, как умудряешься это делать ты!

– Простите, мисс Шерил, я слишком шумлю? – встревожилась та.

Шерил, чуть улыбаясь, покачала головой. Она не вслушивалась, чужая болтовня ей не мешала. От сидевшей рядом Марты сладко пахло молоком. Видимо она стряпала с утра, возилась со сливками или варила кашу. Шерил чувствовала спокойствие, находясь рядом с этими людьми. Она смотрела на дорогу и на лес вокруг. Порою кроны старых дубов смыкались над их головами. Деревья тянули навстречу друг-другу длинные, крепкие, уже оголившиеся ветви. Дорога через лес была хороша. И особенно она была красива весной, когда лесная земля, напитавшаяся растаявшим снегом, покрывалась желтыми, голубыми и белыми первоцветами. Солнце пригревало, и тогда сладкий медовый запах цветов, заставлял жадно вдыхать воздух полной грудью.

– Уокер, как ты думаешь, нам лучше купить одну корову или две? Или, может быть, все-таки взять молодую лошадь? – спросила после долгого молчания Шерил.

Голос у нее был низким, грудным, мягким. Говорила она мало, обычно коротко и сдержанно, а вопросы задавала лишь по делу. Управляющий задумчиво уставился на лоснящийся, поблескивающий на солнце капельками пота, темный лошадиный круп.

– Для чего нужна новая лошадь, хозяйка?

– Мне жаль Агату. Хочу забрать ее к себе. Она была любимицей отца.

– Лошадь должна работать. Простой сильно навредит ей. Ведь это не комнатная собачка, чтобы баловать и жалеть ее.

На это Шерил ничего не ответила, и управляющий продолжил.

– Если только вы будете ежедневно ее объезжать. Но чтобы ухаживать за ней, при доме должен быть конюх. К тому же, новая лошадь, это большие расходы. Прибыли не так много, вы сами знаете.

– Видимо, я не из тех леди, которые могут позволить себе конные прогулки по парку. Так, Уокер?

Управляющий улыбнулся. По лицу Шерил трудно было угадать ее настроение и мысли. Она всегда оставалась спокойной, в меру холодной, здравомыслящей. И она редко по-настоящему сердилась. Работники фермы уважали ее за сдержанность и деликатность, но, при этом не особо слушались и совсем не боялись.

– Я думаю, чуть позже можно будет перевести Агату в ваш двор. Когда она постареет, вы сможете жалеть ее. Кормить хлебом, сахаром и морковью. Она хорошая, послушная девочка и заслужила это. Ну а пока она еще может родить жеребенка, и не одного. Тогда у нас появится молодая лошадь. Так что лучше купить породистую молодую корову. А лучше – две. Проку будет больше.

Шерил перевела взгляд на жену управляющего.

– Скажи, Марта, как там поживает моя крестница?

Марта вздохнула. Ее грудь, все еще высокая и налитая, несмотря на большое количество рожденных и выкормленных детей, плавно приподнялась и опустилась.

– Алисия старательная и послушная. Она рукодельничает и много чего делает по дому. Хорошо шьет, стежки у нее один к одному. Вот что значит молодые глаза. Хозяйка она будет хорошая. Вот только куковать ей весь век с нами. Но это и не плохо. Будет кому позаботиться о нас в старости.

– Ну ты тоже! – перебил Марту ее муж. -Может и выйдет замуж еще. Даром, что хромая. Душа у нее добрая и лицо красивое. Ей-то всего шестнадцать лет.

– Дома ей, конечно, грустно. Сестры ее и другие девушки, бывает, гуляют по улице, смеются промеж собой. А она не может пойти с ними. Как от дома отойдет, так схватывает ей ногу. Дальше двора, считай, никуда и не выходит.

– Привезите ее ко мне.

– К вам, мисс Шерил? Вы хотите забрать Алисию к себе? В прислуги? – растерянно спросила Марта.

– В компаньонки. Если она сама захочет, то пусть перебирается жить ко мне. Я попрошу Грейс приготовить для нее комнату на первом этаже. Самую чистую и теплую. А когда будет нужно, мы будем садиться в коляску и выезжать. Пусть она подумает над этим. Скажите, что я буду ее ждать.

Шерил улыбнулась Марте и перевела взгляд на дорогу. Лес заканчивался. Дальше шли просторные, плоские ветренные луга, за которыми вот-вот должны были показаться коричневые городские крыши.

***

Поздняя осенняя ярмарка в Уорентоне привлекала людей из соседних мелких городков и деревень. В эти дни в город стекались торговцы, фермеры, наемные рабочие, ищущие себе место. Повозки, телеги и коляски заполонили улицы. Они все двигались в едином направлении. Пешеходы вынужденно жались к стенам домов. Было шумно. Повозки грохотали и тряслись. От колес во все стороны летели комья глинистой земли, и вся шершавая серая городская брусчатка была, точно сельская дорога, покрыта грязью.

Шерил Коутс и ее спутники проехали по широкой центральной улице, вдоль ряда старых конюшен и кожевенных мастерских, из которых пахло дурно и сладко. Миновали старую мукомольню и маленькую столетнюю пекарню. Промчались мимо утопленной посреди высоких жилых домов, старинной церкви. Остановились они у площади.

Каменная площадь имела круглую форму. По центру ее располагался небольшой деревянный помост. Невысокие, по большей части, двухэтажные каменные дома с маленькими окнами, были расположены полукругом, а улицы расходились от площади в разные стороны, как лучи.

Площадь носила имя Джека Расмуса. Достоверно не было известно, но кажется, лет двести назад, в этом месте находился общественный колодец. Ходила легенда, что однажды в него упал ребенок. И тогда некий Джек Расмус спустился по веревке на самое дно и вытащил его. Прошло много лет. Колодец давно исчез, однако же, легенда, как и имя этого храброго мужчины, продолжали жить.

С раннего утра на площади было не протолкнуться. Торговцы и фермеры выставили в ряд телеги, раскладные дощатые столы, заняли каждый свободный угол. И даже на каменные лестничные ступени помоста вывалили ярусами свой товар. Мешки с зерном, крупой и мукой, кованый и деревянный инструмент, простую глиняную посуду, выделанные кожи и шкуры, всякую обувь и ношеную одежду, привезенную из города. На телегах горой лежали наваленные картофель, морковь, капуста, брюква, тыквы, яблоки. Огромные куски мяса и кости лежали на телегах, укрытые соломой, а рядом находились живые животные: козы, бараны. Куры и гуси, сидя в плетеных клетках, подавали громкие голоса. Здесь же продавалась готовая еда и напитки. Торговля велась бойко, шумно, суетливо. Под ногами, на каменной мостовой, валялись искромсанные капустные листья, солома, навоз, щепки и рваная бумага. Все это втаптывалось в щербатую мостовую сотнями ног.

Шерил Коутс вышла у текстильной лавки. Времени у нее было немного, но она не могла отказать себе в этой единственной своей слабости. Ей нужна была ткань. Платья всегда были ее лучшими игрушками и самыми преданными друзьями. Добротное, теплое, красивое платье давало ощущение защищенности, уюта и поддержки. Поэтому раз в полгода, а в скудные времена, и того реже, она ездила в город и покупала в лавке какую-нибудь простую материю. А после, не спеша, кропотливо и тщательно шила себе новое платье. Платья ее были все на один манер, достаточно простые, шить других фасонов она не умела, да и не хотела этому учиться. Но зато она не экономила на отделке. Покупала красивые пуговицы и шнурки, красивые крепкие кружева, такие, какие могла себе позволить.

Две текстильные лавки, что снабжали городок разного вида тканями, на любой вкус и кошелек, располагались рядом. Маленькие, темные, с одинаковыми крохотными тусклыми витринами и несуразными вывесками. В одной из них торговали, кроме прочего, готовым нижним бельем и поношенной, уже вышедшей из моды, мужской и женской одеждой.

Шерил любила побыть в каждой из них подольше. Тщательно выбирая материал для простыней, скатертей, пошива сорочек и нижних юбок, пуговицы и шнурки, она выглядела спокойной и довольной. Убогая обстановка ее не смущала, поскольку дальше Уорентона она не выезжала ни разу за всю свою жизнь. Она никогда не видела огромных столичных магазинов. В несколько этажей, просторных, как центральная улица Уорентона, роскошных и полных света, льющегося на посетителей из больших, переливающихся хрустальных люстр.

В лавках, которые посещали жители Уорентона, низкий деревянный полоток с закопчёнными темными балками угрожающе низко нависал над головой. Маленькие пыльные окна давали недостаточно света. Было душно и тесно. Ткани в толстых рулонах лежали на деревянных, чуть прогнувшихся полках. Они были выложены по цветам и сезонам, приятно пахли новизной, шерстью и краской. Женщины в объёмных шляпках теснились вокруг образцов. Обступив прилавок, они шумно разговаривали, смеялись, щупали и рассматривали товар. Шерил уже знала, что ей нужно. Она жестом подозвала к себе бледного низкорослого продавца. Тот, с помощью деревянной линейки, шустро отмерил для нее кусок темной коричневой шерстяной материи, лязгнул огромными ножницами и так же ловко превратил большой плотный отрез в аккуратный ровненький сверток. Шерил достала из кармана кошелек, расплатилась и вышла на улицу.

Погода менялась. Этот осенний день стал переломным. Как коридор, соединяющий сырую теплую осень и промозглую зиму. Уже изменил свое направление ветер и воздух стал пахнуть снегом. Солнце лишь изредка пробивалось сквозь сизую пелену. Оно мимолетно освещало короткими тусклыми желтыми вспышками покатые черепичные крыши, холодную и грязную каменную мостовую, беспокойные, суетящиеся человеческие головы и плечи.

Шерил Коутс быстрым шагом пересекла улицу и оказалась на площади, посреди шума и грандиозной толчеи. Осматриваясь по сторонам, она рассчитывала пройти насквозь, через торговые ряды. Но протиснуться в толпе становилось нелегко. Площадь была перекрыта телегами и прилавками, а все проходы были заполнены хаотично движущимися людьми. Ее толкали и задевали, и в итоге, какой-то грузный старик, тяжело навалившись, больно наступил ей на ногу. Шерил выдернула ступню из-под чужой подошвы. Прижимая к себе бумажный сверток, второй рукой она приподняла подол платья, чтобы его не оборвали, и решительно двинулась в обратную сторону – в обход всех торговых рядов.

Громко присвистнул торговец свининой, крепкий бородатый молодчик, надеясь, видимо, что эта статная женщина обернется. Но она уходила все дальше, лавируя в разномастном людском потоке, высокая, стройная и гибкая, как молодая лоза. Ее гордо посаженная голова в сером атласном капоре и узкие, обтянутые темно-красным бархатом плечи мелькали среди коричневого, серого и тускло-зеленого.

В то самое время, когда Шерил Коутс быстрым шагом удалялась от центра площади, мелкие, оборванные мальчишки, громко вопя, неслись к ее центру. Точно стайка воробьев, они ловко проскочили под ногами прохожих, не задев при этом никого из них.

– «Нечистому» будут пилить рога!!

– Черта накажут! Скорее!

– Рогатый человек в городе! Спешите видеть!

Детские голоса звенели над площадью. Люди оборачивались и Шерил, пройдя еще немного, тоже остановилась и посмотрела им вслед. Такие маленькие глашатаи никогда не врали. И действительно, за рядами из высоких темных кибиток, кривых навесов и наспех сколоченных прилавков, началось странное оживление. Бросив свои дела, люди двигались в одном направлении, потоком стекаясь к центру. На помосте уже находились вооруженные служители закона. Издалека было видно, как через людской коридор ведут заключенного. Мужчина был высок ростом. Его черная голова и белая сорочка ярко выделялись на фоне тусклых серых домов.

– Мисс, скажите, а что, в Уорентоне и в правду живут рогатые люди?

Шерил обернулась. К ней обращался деревенский подросток, одетый в одну лишь поношенную рубаху и черный лоснящийся жилет, невероятно для него широкий. Глаза паренька горели болезненным любопытством. Переведя взгляд за его спину, она увидела, что мальчик охраняет телегу полную готовой к продаже конной упряжи.

– Никогда их здесь не было. Скорее всего вышла какая-то путаница. Думаю, полицейские сейчас быстро во всем разберутся.

– Да какая же путаница, мисс? Все только и кричат про рогатого. Хоть бы одним глазком посмотреть на такого! Говорят, что они умеют даже колдовать. Эх, так жаль, что я не могу бросить телегу!

– Какие глупости ты говоришь. Умей человек творить такие дела – думаешь он позволил бы так с собою обращаться?

– Смотрите сами, мисс, вон он стоит! Руки у него связаны. Стало быть, для того, чтобы ничего не натворил над людьми. Сейчас его начнут сечь. Эх, жаль отсюда ничего не рассмотреть! Вы не видите, мисс, если у него на голове какие-нибудь рога?

Заключенного уже возвели на помост, и теперь он стоял там, со всех сторон окруженный полицейскими. Его темноволосая голова возвышалась над овальными черными форменными кепками.

– Я ничего не вижу, – раздраженно ответила Шерил. – Мне нужно идти. Прости, но мне нечего тебе рассказать.

Люди торопливо шли ей навстречу. Все теперь стремились попасть поближе к центру. Разговоры в толпе еще больше разжигали всеобщие интерес и тревогу.

– Как же повезло фермеру Хадсону, что этот нелюдь не убил ни его, ни кого-то из его семьи!

– Так это он его сюда приволок?

– Нет. Его привезли констебли. Никто не знал, но его держали в тюрьме почти целую неделю.

– Что же он тут забыл? Таких как он, тут отродясь не водилось.

– Он, видимо, шел к морю.

– Ну, вплавь ему домой точно не добраться.

– Смотри-ка! Смотри, он дерется с констеблем! Вот ведь ужас! А если он все-таки вырвется, что же тогда будет?

Шерил услышала выкрики и обернулась. Было видно, что на помосте идет борьба. Толпа вокруг гудела.

– Идемте с нами, мисс. Не бойтесь. Опасность нам не грозит. Всего лишь один рогатый. В нашем городке нечасто увидишь такое.

К ней обратился отец большого семейства. Он и его жена, люди крепкие и размеренные, шагали не спеша, вели за руки детей. Испуганный и растерянный вид, с каким эта хорошенькая молодая женщина стояла посреди пощади, вызывал сочувствие.

– Для чего это все? Что они собираются с ним сделать?

– Думаю, отпилят рога. В наказание. Прежде в столице с ними часто так поступали. Идите с нами, мисс, посмотрите сами. Редкое, по нынешним временам, зрелище.

Шерил нерешительно смотрела в сторону помоста.

– Они очень интересные, эти рогатые. Не такие, как мы. Идите и взгляните, не пожалеете. Он уже не опасен. Его скоро уведут, закинут обратно за решетку. Он будет сидеть в тюрьме покуда не отыщется его хозяин.

Шерил не хотела идти. Но теперь она не могла перестать смотреть на старый помост, завороженная, как и все остальные люди. Была во всей этой ситуации какая-то нелепая дикость. Что-то неправильное происходило. И очень опасное. Как массовое безумие или средневековая, пришедшая в город, чума.

Заключенного пытались поставить на колени. Он не поддавался, упираясь изо всех сил, молча и яростно. Разозленные служители закона гнули ему голову, били по спине и шее веревкам, выкручивали ему руки. Стоял ужасный шум, люди кричали, свистели и даже смеялись.

– Ты посмотри, как он борется. Видать, он сильный и здоровый. Что же он такого натворил? Надеюсь, мы это узнаем.

Семейство двинулось дальше. Шерил продолжала смотреть в центр площади. Заключенный не поддавался. Он боролся и сопротивлялся до тех пор, пока кто-то из карателей не догадался, наконец, стукнуть прикладом ружья под его колени. Тогда ноги у него подломились, он рухнул вниз.

Она сорвалась с места и быстрым шагом, обогнав большое семейство, направилась к центру площади.

Со всех сторон слышались крики, свист, улюлюканье. Где-то рядом громко орал испуганный младенец. Хмурые констебли в застегнутых до горла мундирах, стояли неподвижно с застывшими лицами и не сводили с заключенного глаз. Их овальные кепки с рельефным гербом и начищенные пуговицы на мундирах сверкали. Шерил, не замечая недовольных взглядов, расталкивая людей, протиснулась ближе. Она была высока ростом, поэтому хорошо видела все по над чужими головами. Стоящий на коленях заключенный был бос. Руки его были связаны за спиной. Белая тонкая рубашка на спине надувалась от ветра. И на его макушке, под темными волнистыми волосами, действительно находились небольшие черные рожки.

Шерил почувствовала себя дурно. Едва она увидела его голову, как мир ее разом перевернулся. Встал с ног на голову. И все вокруг нее стало иным: изменились цвета и формы. Мягкое стало твердым, а воздух превратился в пепел. Она чувствовала, что под ногами у нее теперь вода и что она плещется, играет, а ей самой никак не устоять. Все звуки, доносящиеся до ее слуха, стали похожи на отдаленный скрежет. Она на время перестала понимать человеческую речь и впервые ощутила на своей коже холодное и черное дыхание смерти. Ее детство, все прочитанные ею книги, ее впечатления, все страхи и горести, что пришлось пережить, разом всколыхнулись, как будто в последний раз. То, что она перед собой видела, было невозможным. Этот человек не был создан тем богом, которого она знала. Такого, как он, просто не должно было существовать.

Но, все-таки, она его видела и продолжала смотреть не отрываясь. Это был человек. С руками, ногами. С вполне обыкновенными человеческими ладонями и ступнями. Высокий, кажется, еще молодой. Он продолжал молча сопротивлялся, делал безуспешные попытки подняться. Очень бледный, с кровоподтеками вокруг рта и носа. Плотно сжав губы, он смотрел на людей из-под упавших на лицо волос. Кажется, он глазами искал кого-то в толпе, искал помощи.

Мистер Зонгер, помощник судьи, человек уже немолодой, уважаемый и хорошо известный в городе, окинул столпившихся у помоста людей пристальным взглядом. После этого он демонстративно обратился к рогатому с речью. Зонгер говорил тихо, склонившись к самому его лицу. "Нечистый" ничего не ответил, он даже не посмотрел на него. Сразу после этого, соблюдая, очевидно, все церемонии, на помост поднялся другой констебль. Перед собой он нес на дощечке небольшую садовую пилу.

Некоторые женщины в толпе, увидев пилу, вскрикнули. Послышался громкий свист, а вслед за этим раздался смелый выкрик.

– Зонгер, за что вы его так? Оставьте мужику его рога! Он же без них умрет! Или вы так глупы, что перепутали его с чертовым деревом?!

– А может, бедняге просто не повезло с женой?!

По толпе волной прокатился громкий смех. И тут же с разных сторон посыпалось:

– А что он такого сделал? Скажите, мы тоже хотим про это знать!

– Мистер Зонгер, так за что же его все-таки судят? Мы про это ничего и не слышали!

– А то глядишь, завтра приметесь и за нас! А у нас-то рогов – нет! Начнете пилить сразу с шеи?

Помощник судьи вскинул голову и сверкнул белками выпученных от напряжения глаз.

– Исполняется закон. По приказу судьи! Публичное наказание беглого корнуанца за неповиновение закону. Моррис, давай сюда пилу. Быстрее! – зло и нервно приказал он.

Джим Моррис, под осуждающий свист, протянул помощнику судьи пилу, которую тот, в свою очередь вручил стоящему рядом констеблю.

– Не трогайте меня!

Голос у заключенного был громким и сильным. После его выкрика все остальные голоса разом смолкли. Стоящий над ним, с пилой в руке, констебль, замер. Сотни глаз впились в этого человека, а он, сделав какое-то неимоверное усилие, приподнялся с деревянной лавки, поднял голову. Его обескровленное лицо казалось фарфоровым, ненастоящим. Оно не было искажено ни страхом, ни злобой. Он всего лишь пристально и строго смотрел на собравшихся вокруг помоста людей. В его взгляде читалась большая сила.

Кто-то из охраны шагнул вперед и поднял приклад ружья над его головой. Шерил Коутс увидела это первой. Она вскинула вверх правую руку и выкрикнула.

Собственный голос, сильный и звонкий, показался ей в тот момент незнакомым. Уже гораздо позже, раздумывая над тем, как все это случилось, она решила, что кто-то ей помог. Кто-то потянул ее за руку и сдавил грудь, заставив кричать. У нее самой бы на это не хватило духу. И, вполне возможно, это были те, кто лежал в эту пору на тихом семейном кладбище, заросшем высокой тонкой лесной травой. Уж они-то точно встали бы на ее сторону – она это знала.

Как бы то ни было, она это сделала. И внезапно оказалась одна. На секунду, в полной тишине, среди заполненной людьми площади, она почувствовала себя так, словно находится на пустынном острове.

– Кто это сказал? – суровым басом поинтересовался Джозеф Зонгер. Помощник судьи свирепо рыскал глазами по лицам.

– Право «вето»! – сильным и уверенным голосом повторила она. – Меня зовут Шерил Ринна Коутс. Я использую семейное право «вето». Я отдаю его за этого человека!

***

Пыльный узкий коридор, в котором ему приходилось ждать, был холодным, пустым и темным. Узкие старые лавки, страшно неудобные, жёсткие и скользкие, как будто специально были созданы для того, чтобы посетители посильней измучились и устали. Или же вообще, ушли, передумав решать свои насущные дела.

От этого всего у него испортилось настроение. Джейсон Марек, человек знающий цену времени и деньгам, остро чувствовал любое неуважение к себе и воспринимал его очень болезненно. Кроме этого, он ощущал глухое недовольство и тоску. На него, словно тяжелый камень, давила стопка купюр, взятая недавно в банке и хранящаяся теперь в кармане жилета. Она казалась ему слишком тяжелой для бумажных денег. Как человек, собственным трудом выбивающийся из бедности, он расставался с деньгами болезненно. А сейчас он принес в это неуважительное и холодное место целую пачку своих денег.

– Жуткий сегодня денек. Эта ярмарка и этот рогатый. Будь он проклят. Народ точно с цепи сорвался. Джозеф, кто бы мог подумать, что Куотсы имеют какие-то права. Я и фамилии-то такой до сего дня не слыхал. Ты что-нибудь знаешь про них?

– Нет, господин Кентлер, я ничего не слышал про их «право». Семья живет далеко, за городом. Кажется, бедные фермеры, ничего особенного. Да и то, как стало известно, эта семья почти вся вымерла.

– Хм… А вроде бы прадед этой Шарлотты был членом парламента. Или я ошибаюсь?

Было слышно, как в кабинете шуршат старыми ссохшимися бумагами.

– Девушку зовут Шерил. Господин Кентлер, я поднял кое-какие документы и, смотрите, нашел его фамилию в списках. Да, действительно некий Коутс служил в парламенте. На незначительной, впрочем, должности. И было это еще в середине прошлого века. А вот и его сын… Тут указано, что он всю жизнь служил священником в одном из местных приходов.

– В Уорентоне?

– Нет, тут в окрестностях, в Лесной долине. У него было в собственности довольно много земли. И был еще лес. Видимо, он сдавал все это в аренду и на эти деньги содержал приход. Я припоминаю его… Землю он оставил своим сыновьям. Один из них потом уехал в столицу. А второй остался на родине. Он-то как раз и построил ферму.

– Получается, Шерил Коутс – дочь того самого фермера?

– Именно так.

– Ну и девица! Очень странная. Видно, что выросла в лесу. В окно видел – завопила так громко – народ от нее в стороны шарахнулся.

– Но про свои права, она, между тем, знает. Стало быть, образованная.

– И кто же это позволил женщинам учиться?

Судья Кентлер некоторое время молчал. А затем устало и шумно вздохнул.

– Неужели она сделала это из жалости? Я не очень-то в это верю. Но зачем тогда он ей сдался? Да неужели она сладит с ним? Зонгер, ты же сам его видел. Этот рогатый черт ничего не боится. Он не поддается полиции. Дьявол во плоти, не иначе.

– Подозреваю, она просто не соображает, что делает. Женщины бывают такими упертыми и глупыми. Был бы у нее хотя бы муж, так он бы выбил из нее всю дурь одним махом.

Помощник судьи негромко засмеялся.

– Боюсь, разговаривать с ней придется нам.

– Ты прав, Зонгер, муж не позволил бы ей такое сотворить. А теперь – что? Зарежет ее ночью этот рогатый, как пить даст. И потом убежит. И кем после этого окажемся мы?

– Я тоже подумал об этом. Проблем у нас только прибавится.

– Поделом ей будет. – Судья, кажется, стукнул по столу кулаком. – Уж как я устал от него за эту неделю! Думать ни о чем больше не могу. Этот рогатый дьявол навевает жуть. Хочу закрыть это дело и забыть о нем. Пусть разбирается с ним сама. Если он сбежит еще раз, то я отдам распоряжение застрелить его. Столько проблем из-за него, что у меня уже пухнет голова. Но с ней, этой Коутс, все равно нужно хорошо поговорить. И при свидетелях.

– А народ на площади, господин Кентлер? Почему-то они сочувствовали ему. Я это видел. Может, оно и к лучшему, что так сложилось. Время покажет, как оно будет. Давно наши люди горя не знали. Живут в мире и покое под хорошей защитой и сочувствуют всяким… Со стороны-то, оно хорошо быть добренькими и справедливыми.

Джейсон Марек с кислым выражением лица слушал доносящиеся из-за неплотно прикрытой двери кабинета глухие мужские голоса. Он ощущал бессилие и усталость. Сидя на деревянной скамье и ожидая пока его пригласят, он лишь крепко сжимал кулаки в карманах пальто. Он ждал, когда придет Шерил. Все что он мог сейчас, так это вытерпеть все это до конца, помочь ей выкупить рогатого человека и затем увезти ее домой.

***

Возвращались уже в сумерках. Этот день казался бесконечно долгим и все никак не заканчивался. Шерил молчала. Поначалу Джейсон тоже сидел тихо. Он лишь цокал языком, мягко подгоняя свою ленивую, ухоженную кобылу. Коляска его не издавала ни скрипа, ни треска. На дороге в это время суток было пусто. Все давно уже сидели по домам и лишь они одни ехали через поля, в сторону леса, все дальше и дальше от теплых и чужих городских огней. Ветер на лугах уже утих, но воздух стал холодным. Он пах прелой травой, сыростью и болотом.

Казалось, что-то изменилось с утра. С того самого момента, как взволнованный Джон Уокер примчался на своей коляске к дому фермера Марека. Шерил нужна была помощь. Она что-то там натворила в городе и теперь ждет его в полицейском участке. Джейсон Марек бросил свои дела, велел запрячь коляску, наспех переоделся в чистое и помчался в Уорентон.

Он все устроил, он помог ей. Он не ждал благодарности, но жаждал от нее другого. На этой темной дороге, в уединенности, в таинственности приближающейся ночи, ощущалась романтика. Джейсон чувствовал это, как чувствовал запах ее волос, тепло ее тела. Она сидела с ним рядом, очень близко, касаясь его локтем и бедром. И это делало его счастливым. В голове его роилось множество мыслей, шея и руки были напряжены. Но он молчал. Шерил Коутс не знала того, как сильно этот человек боится задеть или обидеть ее. Начать разговор ему было сложно еще и потому, что он не мог понять ее настроения. Но молчать всю дорогу ему было трудно и Джейсон все-таки заговорил:

– Шерил, я только хотел сказать… Ты должна понимать, что такие маленькие фермы, как твоя и моя, совсем скоро станут убыточны. Ведь я уже говорил тебе, промышленность в городах развивается стремительно. А эти проклятые монополисты захватывают рынок. Очень скоро они придут и сюда. Я уверен, так и будет. Стоит только открыть газету, как на тебя сразу же валится вся эта истерия. Нашей спокойной жизни скоро придет конец. Железная дорога меняет наш мир. Ты думала о том, как будешь платить налог? Теперь нам придется беспокоиться еще и о том, как удержать свои земли.

Он высказал все это тихим и нежным, заботливым и, как ему казалось, романтично звучащим голосом. Возможно, он и хотел бы сказать ей что-то более приятное, но сейчас все его мысли вертелись лишь вокруг ее пошатнувшихся дел и туманного будущего.

– Я даже не знала, что могу воспользоваться этим правом в личных целях. Мне всегда казалось, что оно касается только дел общественных, – задумчиво ответила она.

Джейсон Марек, услышав это, чуть было не застонал.

– Я вообще не знал, что ты его имеешь. То есть, имела в прошлом. На самом деле, ведь твои давние родственники были куда умнее и образованнее моих. Узнай я об этом чуть раньше… Но что теперь говорить? Теперь уже поздно.

– Чем ты так взволнован, Джейсон? Я купила себе рогатого слугу. Ничего особенного не произошло.

– Это был бездумный поступок, Шерил. Ты только не думай, я не осуждаю тебя…

– Не нужно меня обманывать. Не старайся. Но, знай, что я очень благодарна. Спасибо. Ты очень мне помог.

Шерил подняла голову и, едва коснувшись, легко поцеловала его в небритую щеку. Джейсон в ответ потянулся к ней всем телом, но она уже отвернулась, опустила свое лицо. А он смирился со всем произошедшим. С ее безрассудством, своим бестолково проведенным днем, и тем, как он впустую потратил деньги. Большую сумму, которую, как он догадывался, она вряд ли когда-то сможет ему вернуть. Он многое ей прощал и, наверное, мог бы простить еще больше. За ласковый взгляд, за один поцелуй. Порой ему становилось тошно от собственной слабости. Но и в такие моменты он лишь ненавидел сам себя, но никогда не думал плохо о ней.

Они въехали в лес, где их окружила чернильная темнота. Джейсон на время передал своей спутнице поводья, а сам достал из-под сидения масляный светильник, чиркнул спичкой. Со светом стало немного теплее. Лошадь бежала шустро, чувствуя, что скоро окажется дома.

– Законы, касающиеся рогатых людей запутанны и двусмысленны. Насколько я знаю, беглый «нечистый» считается преступником, который после поимки попадает под власть того, кто его поймал? – спросила она.

– Да, именно так. Прежде эти переселенцы бунтовали и творили всякое беззаконие. Хозяева не желали нести ответственность за их проступки. Бывало такое, что, не сумев сладить, хозяева их выгоняли, и тогда никто не знал, чей же это рогатый человек. Так что закон не запрещает купить его. Поэтому тебе и позволили это сделать. Ох, милая… Знай я, что ты сегодня поехала в город с Уокером, я присоединился бы к вам. И я бы сумел удержать тебя от этого поступка. Сейчас ты вела бы домой пару отличных молодых коров. Ну а теперь? Поселишь его на ферме? И дальше? Я не знаю… Может быть, мы с тобой попробуем его продать? В другой город. Или отвезем его в столицу. Там его точно купят. Как ты думаешь?

– Я не знаю. Я очень устала, Джейсон. И ничего не ела с самого утра. Я не могу сейчас ни о чем думать.

Он тут же послушно замолчал. И старался теперь ехать тише. Она была рядом и сидела, опустив голову на широкое мужское плечо, измученная тяжелым днем, укутанная в теплое чужое пальто. Джейсон был спокоен и счастлив.

Шерил не спала. Она притворялась, чтобы не разговаривать со своим спутником. Коляска плавно покачивалась. И хотя ее веки были закрыты, она все еще отчетливо видела, как с деревянного помоста, вниз по ступеням, ведут высокого темноволосого мужчину в белой рубашке. Эта картина крепко отпечаталась в ее памяти. Этот человек поразил ее своим видом до самых глубин души и сердца. И странное наваждение теперь ее не отпускало. Чувство было сильное, живое. Болезненное и тянущее. Оно чем-то напоминало зарождающуюся болезнь. Шерил изо всех сил старалась не думать ни о чем и все сваливала на сильную усталость.

Глава 2

Утром следующего дня Шерил Коутс проснулась на рассвете, в своей спальне, на втором этаже старого большого дома. Из-за хмурой погоды в доме было сумрачно. Она лежала на спине, укрывшись пуховым стеганым одеялом по самый подбородок. Ее темные длинные волосы разметались по подушке, потому что спала она беспокойно. В спальне, несмотря на обилие вещей: одежды, всяческих покрывал и подушек, было довольно холодно. Тепло было только под ее одеялом. Шерил пошевелила ногой, чувствуя онемение в обеих ступнях. Лежа в кровати, она ощущала, как ее лба то и дело касается гулящий по комнате сквозняк.

Нужно было начинать новый день. Не вылезая из-под одеяла, она наощупь натянула чулки, которые висели на придвинутом к кровати стуле. Села, спустила ноги с кровати и всунула ступни в теплые, обитые кроличьим мехом домашние туфли. Быстро скинула с себя теплую шерстяную сорочку и натянула холодящую, тонкую, вышитую голубым узором, нижнюю рубашку. Затем влезла в теплую серую нижнюю юбку и взяла со стула уже изрядно потертый белый корсет. Двигаясь, Шерил постепенно согревалась.

Умывшись холодной водой, она растерла онемевшее от холода лицо полотенцем, протерла мятным эликсиром зубы, пригладила треснувшей деревянной щеткой, скрутила и убрала наверх волосы. И вот щеки ее раскраснелись, глаза заблестели. Она улыбнулась, довольная отражением в старом, темном зеркале.

Приходящая служанка уже гремела на кухне кастрюлями, слышался треск поленьев в печи и звон льющейся в жестяное ведро воды. Чуть позже, наспех выпив горячего травяного чаю и хорошенько согревшись, хозяйка фермы взяла связку ключей и снова поднялась по старой узкой лестнице на второй этаж. Ей нужно было попасть во вторую половину дома. В той, старой части, каменные стены не были обшиты деревом и прикрывались лишь ветхими, доставшимися ей по наследству от прадеда гобеленами, да выцветшими коврами. Несколько заброшенных комнат были просторны, светлы и по-своему красивы, но жить в них было нельзя. Старые деревянные рамы в окнах прогнили и от того совсем не держали тепла. Зимою внутрь комнат, на подоконники и даже на пол, сквозь щели наметало ветром снеговые кучи. От этого заводилась сырость, портились доски пола, зеркала и мебель. Но прогревать и ремонтировать нежилые комнаты ей было не на что.

Шерил отперла тяжелую, темно-коричневую дверь отцовского кабинета. В лицо тут же ударило сыростью. Она замерла на несколько секунд, пытаясь уловить хотя бы остатки тех запахов, что витали здесь прежде. Аромат отцовских сигар, выделанной кожи, запах множества книг, что хранились здесь прежде. Но нет… Эти знакомые, родные запахи растворились, за прошедшие годы, без остатка.

Отстукивая по полу деревянными подошвами, она прошла к окнам, одернула тяжелые старые портьеры. В нежилую, серую комнату полился холодный дневной свет. Солнце поднималось. Скрытое за небесной пеленой, оно слабо светилось над темным лесом бледным лимонным пятном. За стеной свистел ветер. Через маленькие оконные стекла, дрожащие в ссохшихся рамах, была видна холмистая долина, перемежавшаяся кое-где островками прозрачно-серых зарослей. Эти просторные пастбища принадлежали когда-то деду Шерил Коутс, Александру Патрику. Позже они были проданы соседу, Эдуарду Мареку, а ныне владельцем их был его сын Джейсон. Летом пастухи бесконечно перегоняли по этим холмам стада овец, и поэтому, с раннего утра до позднего вечера, с пастбищ доносились блеяние, звон колокольчиков и звонкий лай пастушьих собак. Сейчас же луга и холмы были пусты. Ни движения, ни звука. Только на деревьях чернели пятнами пустые вороньи гнезда.

Шерил отошла от окна и принялась стягивать с комода сшитый из старых тряпок чехол. Пыль полетела ей в лицо, и она несколько раз громко чихнула. На глазах выступили слезы. Справившись с чехлом, она распахнула узкие дверцы. Вещей было немного, но все самое нужное: жестяная, покрытая черной эмалью коробочка с бритвенными принадлежностями и маленьким зеркалом в кожаной раме, новые зимние ботинки, которые отец так и не успел сносить, его зимний шерстяной коверкот, вязаный жилет, серая фетровая шляпа. И стопка рубашек. Все это Шерил сложила в одну большую стопку.

Довольно скоро за ней должен был заехать Уокер. Хозяйка дома вышла из старого кабинета и прикрыла дверь. Кто знает, как скоро ей понадобится войти сюда снова? Эта комната больше не вызывала в ней сентиментальных чувств. Дух отца здесь больше не ощущался, да и его вещей ей было не жаль. Что было толку хранить их годами? Вещи портятся быстрее, если ими не пользоваться. Кожа на ботинках потрескается от времени, а моль все-равно доберется до шерсти. Шерил со скрипом провернула ключ в старом замке.

Уокер немного задержался. Хозяйка фермы разглядывала сырые, поникшие головки бархатцев и хризантем, оглушенные ночными заморозками. Рассматривала тусклую тропинку, усыпанную мелкой галькой, что вела к парадному крыльцу ее дома. Сад, разбитый прямо перед домом, в эту пору казался унылым, он тихо засыпал.

За серыми толстыми ивами, что росли вдоль дороги, мелькнула черная тень, послышались цокот и шорох. Шерил подхватила с земли свою плетеную корзину и быстрым шагом вышла за калитку.

Управляющий, увидев ее, улыбнулся, приподнял свою широкополую черную шляпу.

– Здравствуй, Уокер. Ну что, он уже здесь?

Уокер спрыгнул на землю, взял из ее рук корзину.

– Констебли привезли его еще вчера, мисс Шерил. Был уже поздний вечер, я как раз собирался ехать домой. Но потом увидел, что городской кэб свернул в сторону фермы. Они подъехали к самому крыльцу. Один из констеблей сошел на землю и открыл дверь. И он вышел из кэба. Такой высокий. Толком я его сразу-то не рассмотрел. Кажется, носом у него сочилась кровь. Он едва посмотрел на меня и сразу же зашел в дом.

Шерил внимательно, не упуская ни слова, слушала управляющего.

– Шляпы на нем не было никакой, но одет очень прилично. С виду он вроде ничего, обычный мужчина. Высокий, статный. Но вот эти рога на его макушке – страх божий. Я вошел в дом – следом за ним. Зажег свет. И тогда чуть не обмер от страха. С этими рогами он выглядит как дьявол во плоти, не иначе. Ох, право слово, лучше бы он сбежал по дороге. Не знаю, смогут ли люди привыкнуть к нему. Ей богу, мисс Шерил, да лучше бы вы скупили для себя разом всю тряпичную лавку. Простите, но я ума не приложу, что мне теперь со всем этим делать.

– Пожалуйста, Уокер, не суетись и не наводи смуты, – хмурясь ответила она. – Для начала нам нужно с ним поговорить.

Управляющий закинул корзину на сидение и бросил на хозяйку фермы короткий взгляд. Вид у нее был неважный, хотя она изо всех сил старалась держать лицо. Он лишь вздохнул. А затем подал ей руку, помогая сесть.

– С утра это все началось. Марта уронила на пол полную соли чашку, а я споткнулся о левую ногу, когда выходил за порог. А потом и вовсе – увидел сороку на грядке. Все это дурные знаки. Нужно нам было в этот день оставаться дома. К чему все это приведет – ума не приложу. Ох, мисс Шерил, он ведь совсем не прост. Судя по внешнему виду – он все это время жил в городе. Возможно, в столице. Уж больно дорогой на нем сюртук.

– Скоро мы все узнаем. Я хочу тебе сказать – я ни о чем не жалею. И непонятно мне только одно мне. Почему никто на площади не подумал заступиться за него?

– Заступиться? Пойти против решения властей? Но ради чего?

– Ну как ты думаешь, Уокер? Разве можно отбирать у людей их части тела? Это все какая-то дикость…, – пробормотала хозяйка фермы, рассеянно водя глазами по сторонам. – В чем я не права? Из Локторна к нам проложены железные пути, а мы здесь до сих пор живем, точно дикари. Преступники сидят в тюрьме, грешники каются в церкви, непослушных детей секут плетьми. Это привычно, так поступают везде. Но только у нас человека вывели на прилюдную казнь. Как будто мы сами застряли и до сих пор живем в диких временах. Почему люди этого не видели? Они стояли и смотрели, не чувствуя ничего, кроме интереса. На этом зрелище отдыхали их глаза, но где при этом были их души? Где был городской священник? Почему он не заступился на него? Ведь этот человек – такое же божье создание. Как и все мы.

Управляющий кивал в такт ее словам.

– По-своему, вы правы, мисс Шерил. Но вот только нам самим предстоит узнать, в чем именно он провинился. Может быть, он все это заслужил.

– Насколько я знаю, он не убийца.

– Достоверно это никому неизвестно.

Коляска легко шла под горку. Они проехали вдоль рощи и мимо высокого одинокого холма с оголенной меловой верхушкой. И по уже совсем расхлябанной дороге, спустились в долину, к ферме. По обе стороны дороги расстилалось перепаханное поле, на котором летом выращивали турнепс, морковь и картофель.

Ферма располагалась среди лугов, в обширной низине, которую делил на две части неглубокий чистый ручей, текущий строго на запад, по направлению к морю. Ферма Коутс состояла из главного здания – маленького двухэтажного каменного домика, покрытого красной черепицей. Вторая часть была хозяйственной. В ней были обустроены птичий двор и конюшня. Чуть дальше стоял выложенный из красного кирпича и дикого камня коровник, длинный и приземистый. За коровником находились сараи для хранения зерна, овощей, инвентаря, повозок, ну а в конце двора возвышалось большое деревянное сенохранилище. Чуть ниже фермерского двора был вырыт глубокий колодец за которым располагался просторный выгон, обустроенный летними кормушками и длинным, широким металлическим желобом для воды.

Не дожидаясь пока Уокер выйдет и подаст ей руку, Шерил легко выпрыгнула из коляски, затем выволокла свою корзину и бодрым шагом направилась к главному дому. Под ногами была скользкая грязь. Тонкие маленькие каблучки ее ботинок вязли, проваливаясь в мягкую землю. Она приподняла подол, чтобы не запачкать его.

Кое-как отряхнув обувь на пороге, она вошла в «молочный домик». Сам этот домик и был кухней, на которой вот уже двадцать пять лет обрабатывали все надоенное на ферме молоко. Девушки-работницы все были заняты делом. Они дежурно поприветствовали хозяйку.

Шерил придирчиво осмотрелась. Полы были надраены, светились чистотой большие кастрюли на деревянных полках, установленных у стены от пола и до самого полотка. Еще в передней на нее пахнуло сладким запахом свежего масла. Шерил прошла на кухню и взяла тупой столовый нож. Масло лежало перед ней на столе, в большой глиняной посудине. Пышное, светлое, точно взбитая пуховая подушка. Резалось оно легко и мягко. Элисон, старшая молочница, улыбаясь, подала хозяйке на тарелке кусок свежего хлеба. Шерил намазала хрустящий теплый хлеб маслом и съела прямо так, не присаживаясь. Только здесь, на ферме, взбитое руками ее работниц, масло имело этот неповторимый орехово-цветочный привкус, точно само лето таяло у нее на языке.

Элисон довольно кивала. Она помнила Шерил еще резвым подростком, вечно худощавым и голодным. Проба свежего масла и хлеба были для них обеих теперь ритуалом.

–Великолепно.

Шерил отправила в рот последний кусочек, отряхнула руки и улыбнулась.

– А как насчет сыра с трюфелем? Хотите попробовать?

– А он готов?

– Уже готов. Вы сможете взять с собой головку.

– Нет, для меня одной слишком много. Четверти будет достаточно.

Обе спустились по широкой и короткой деревянной лестнице в подвал. Подвал был выложен камнем и мелом, деревянный пол был устлан тонким слоем соломы. Свет попадал внутрь из приоткрытой двери и из нескольких маленьких окошек, прорезанных в стене на уровне земли. На краях каменных выступов лепились оплывшие свечи.

Шерил осмотрела сыры, выложенные в несколько рядов на широких деревянных полках. Сырных голов было не очень много и все они шли на продажу. Элисон помогла ей выбрать головку и ловким жестом разрезала ее прямо там, на высоком и широком пне, заменяющем стол. В нос обеим женщинам ударил дивный, нежный земляной аромат.

Шерил склонилась над сыром.

– Какой дурманящий запах… Я надеюсь, что не зря заплатила за этот рецепт. И за трюфели тоже.

– Я думаю, этот сыр готов мисс Шерил. Вот только цена на него выходит слишком высокой. Вряд ли наши деревенские смогут покупать такое.

В подвале они пробыли недолго. Хозяйка спешила. Выходя из дома, она потянула Элисон на крыльцо.

– Элис, скажи, я сделала большую глупость, ведь так? – тихо спросила она.

Старшая молочница заглянула за дверь, чтобы убедиться в том, что поблизости нет лишних ушей. Шерил внимательно смотрела на нее. Плотный льняной передник на груди Элисон был крепко натянут, покрыт пятнами и разводами. Тонкие задорные завитки, выбившиеся из прически, окружали круглую голову рыжеватым облаком. Элисон выглядела озадаченной.

– Мисс Шерил, сегодня утром работницы были в ужасе, – негромко начала она. – Я еле успокоила их. У Мери, так вообще, случилась истерия. Но она, конечно, еще глупышка. А что касается остальных: Катарины, Джины, Агнес, Дорис…. Мне пришлось пригрозить им расчетом, чтобы они замолчали и перестали возмущаться.

– Но сейчас все выглядят вполне спокойными.

– Я очень сильно пригрозила им, – с нажимом уточнила Элисон. – Но, скажу сразу, будь поблизости другая работа, они бы точно сбежали.

– Неужели все настолько испугались?

– А вы как думали? Вы сами-то его видели? Рано утром он явился на кухню и спросил, где находится уборная. Марта онемела и едва не упала в обморок, а все остальные завизжали, как недорезанные свиньи. Шум стоял такой, что, наверное, в деревне было слышно. Мне и самой, при виде его головы, сперва стало нехорошо. Но вы меня знаете. Я не робкого десятка. Я вывела его на улицу и кое-как объяснила, где и как у нас тут все расположено. Мне кажется, он чувствовал себя дурно, потому что выглядел бледным и совсем больным. А мне пришлось долго объяснять все нашим работницам. Я сказала им, что раз уж вы выкупили его и спасли от гибели, значит так Богу было угодно. Кто-то, конечно, скажет дурное слово, но все видно по делам. Я надеюсь, они привыкнут. Сам он молчит и пока избегает людей. Он выглядит спокойным и тихим. Но вот эти рога…

Шерил слабо улыбнулась, протянула руку и молча пожала плечо Элисон.

– Спасибо, милая. Я не знаю, чтобы я делала без тебя. Откровенно говоря, я и сама боялась, что девушки разбегутся. Но ведь мне некуда его поселить, кроме этого дома.

Элисон покачала головой. В ее светлых круглых глазах читалось непонимание.

– Да неужто у нас мало работников, мисс Шерил?

– Дело не в этом. Не сердись. Так получилось, Элисон. Обратно уже не воротишь. Где он сейчас? – тихо спросила Шерил с опаской осматривая видимую часть обширного двора.

– Должно быть, где-то неподалеку, – старшая молочница махнула рукой. – Ушел куда-то. У меня разве есть время за ним следить?

Она посмотрела хозяйке фермы в глаза.

– С ним будет сложно, мисс Шерил. Этот человек другой нации и другой веры. И он не крестьянин. Он ведет себя как джентльмен. Да и выглядит так же. Для фермы и конюшни его сил, конечно, хватит. Но я не представляю, как можно заставить его заниматься этим всем. Прежде он явно не был ничьей прислугой. Но вы и сами это поймете, когда увидите его.

Шерил больше не стала задерживать Элисон. Некоторое время она еще стояла у дома, теребя под подбородком ленты своего капора. Пальцы у нее дрожали. Но больше помощи ждать было не от кого, и она, тяжело шагая, отправилась на поиски. Ей пришлось пройти вдоль сараев через весь фермерский двор, прежде чем она, наконец, увидела того, кого искала. Чужестранец стоял в самом конце деревянной изгороди, облокотившись и почти улегшись на нее грудью. Он смотрел в сторону леса.

Шерил замедлила шаг, рассматривая его со спины, и впервые, так близко. Перед ней был очень высокий и стройный человек. Он и без того был высок, но рога прибавляли ему еще больше роста. Они были расположены на самой макушке небольшими, в пару дюймов, заостренными конусами. Цвета они были такого же, как и его темные волосы. Она, хоть и старалась не цепляться за его макушку взглядом, но ее глаза, словно против воли, все равно соскальзывали на эту странную и жуткую человеческую голову.

Подойдя ближе, она сразу же обратила внимание на то, что его одежда была новой, красивой и очень добротной. Приталенный узкий темный сюртук был пошит из дорогой и качественной шерстяной ткани. Брюки были подогнаны под его высокий рост, а узкие ботинки сделаны мастерски, из крепкой и качественной кожи. Шерил мучительно размышляла, сжимая по очереди свои пальцы. Перед ней был не работяга, Элисон была права. Этот человек и близко не стоял к тяжелому физическому труду, которым они здесь все добывали себе пропитание.

Было ясно, как день, что ей этот рогатый человек достался лишь волей случая, слишком легко и дешево. Но делать больше ничего не оставалось. Шерил постаралась придать себе уверенное, спокойное выражение, а затем подошла к нему ближе.

– Добрый день, – сказала она.

Чужестранец обернулся и взглянул на нее.

– Меня зовут Шерил Коутс, – представилась она. – Я хозяйка этой фермы.

– Здравствуйте, мисс Коутс. Меня зовут Аллен Каландива.

Глаза его казались стеклянными. Но голос оказался приятным, глубоким, чистым. Он говорил, а слышалось так, будто мелкие камни с тихим шорохом осыпаются с крутого склона. Чужим языком он владел прекрасно, в его речи слышался лишь легкий акцент. Это означало только то, что он, живя на чужой земле, он много общался с людьми.

Не сводя с нее взгляда, он, по городской манере, слегка качнул головой, высказывая, таким образом, уважение незнакомой особе. С пол минуты они молча смотрели друг на друга. Его неподвижное лицо, хоть и в синяках, но с правильными, строгими и тонкими чертами, оказалось очень приятным. Оно было чуть вытянутой формы, подбородок был покрыт короткой темной щетиной. У него был тонкий ровный нос и блестящие глубокие глаза, которые сейчас казались застывшими и неживыми.

– Мистер Каландива, мы ничего не знаем друг о друге. Я думаю… Вам нужно как-то познакомиться со всеми. Если хотите – мы можем сделать это сейчас. Со своей стороны я хочу сказать, что люди, которые здесь работают – простые и добрые. Я очень жалею, что не предупредила своих работниц заранее. Но у меня просто не было на это времени. Все произошло слишком быстро.

Он молчал. Шерил подождала немного, и затем, видя полное равнодушие в его лице, продолжила:

– Вчера я все видела. Это было нелегко даже для меня… Я знаю, что чем меньше образован и развит человек, тем больше он подвержен суевериям, страхам, всяким домыслам. Я понимаю и то, что вы находитесь здесь лишь по воле случая. Но у меня работают хорошие люди. Они все смогут к вам привыкнуть. Ведь вы никому не причинил зла? Если это так, то нам нечего бояться. И я скажу своим работникам…

– Я никогда не причинял никому никакого зла, – ровным, низким голосом ответил он.

Шерил по какой-то причине тут же поверила ему. Она поняла, что рассердила его своими словами. Об этом ей сказала тонкая и длинная вертикальная морщина, внезапно появившаяся между его черных бровей и ставший колким взгляд. Чувствуя неловкость, она опустила глаза.

Она не могла видеть, но за сараем, поодаль, уже собралась небольшая толпа из работников фермы. Молодые женщины и несколько мужчин с любопытством глазели на то, как молодая, отчаянно смелая хозяйка, один на один общается с высоким рогатым человеком.

– Нашего управляющего зовут Джон Уокер. Старшая на кухне – миссис Элисон Уинстон. Мы все бываем на ферме каждый день. Каждый из нас может помочь вам с любым вопросом. Поэтому, если вы в чем-то будете нуждаться…

– Спасибо, мисс Коутс. Я ни в чем не нуждаюсь.

Когда он говорил, краешки его белых зубов светились между сухих, обветренных губ. Он смотрел на нее холодно и устало. Шерил поняла только то, что сейчас ему плохо и очень трудно говорить. Его просто нужно было оставить в покое.

– Я думаю, вам нужно время, чтобы прийти в себя и отдохнуть. В доме тепло и безопасно. Комната наверху – она ваша. Свои вещи из шкафа я сейчас заберу. Ночью для охраны на ферме обязательно остается кто-то из скотников, но их всех мы уже предупредили о том, что вы будете жить здесь. Поэтому… если что-то все-таки будет нужно – обращайтесь к Уокеру. Или к любому из моих служащих.

Не зная, что еще сказать, хозяйка фермы растерянно кивнула ему. А затем развернулась и, подхватив юбки, раскрасневшаяся, встревоженная, быстрым шагом направилась назад, к «молочному домику». Грязь из-под ее ботинок разлеталась клочьями.

Чужестранец поклонился ей и отвернулся. Он снова прижался грудью к деревянной высокой ограде, сложил на ней руки. Его пронзительный тяжелый взгляд был устремлен вдаль, точно стрела, летящая над продавленным грязным скотным двором, сквозь прозрачную тонкую рощу, над коричневыми крышами дальних деревенских крыш. Он смотрел так далеко, как не умел смотреть никто из живших здесь людей.

Глава 3

Пушистая белая изморозь окутала старый дом, сад, порыжелую траву вдоль каменной дорожки. Она, точно плющ, приросла к стенам дома, холодными цветами распустилась на старых яблонях и на уснувших травах. Это была еще не зима, но ее первый предвестник. Земля была схвачена слабым морозом, но еще поверхностно, игриво, как будто в шутку. Воздух был кристально-чистым и в коротких солнечных лучах сверкали, опадая, небесные блестки.

В маленькой каменной церкви с высоким и тонким шпилем, что стояла у крутого длинного холма, было полным-полно народу. Полевые работы были окончены и в ожидании близящегося великого праздника, на проповедь явились не только жители деревни, но и большие семьи живущих в отдалении фермеров. Церковный дворик, дорога, а также небольшой лужок за низкой церковной оградой, были заполнены телегами и повозками. Многие прихожане явились на службу пешком. От такого скопления людей, внутри маленькой церквушки было душно, тесно и шумно. Всхлипывали маленькие дети, отдавались от высокого свода низкие голоса взрослых, гудели и умножались все звуки. В глаза бросались непривычно гладкие, причесанные мужские макушки, разноцветные женские шляпки, капоры и покрытые нарядными шалями плечи.

Холодный дневной свет падал на кафедру и на остроносое, сухое, птичье лицо маленького старого священника. Проповедь началась. Отец Николас начал с доброжелательного и душевного приветствия, но, по своему обычаю, быстро скатился к карам небесным. Это было ожидаемо. В преддверии Рождества он был очень строг, проповедовал сдержанность и умеренность в питье и пище, словах и деяниях.

Шерил слушала проповедь невнимательно. Рассматривая узкое витражное окно, расположенное справа от кафедры, она вспоминала как много лет назад посещала эту церковь вместе со своими матерью и отцом. В те времена они еще не имели коляски и приходили пешком. Чинно и не спеша, нарядные, подготовленные, в прекрасном расположении духа. И каждый раз, завидев красный церковный шпиль, Шерил втискивалась между родителями, брала их обоих за руки и изо всех сил изображала из себя воспитанную девицу. Двадцать лет назад пастор в этой церквушке был другим. Она помнила, что он был особенно внимателен и требователен к детям. Так, как будто это были вовсе не дети, а коротконогие взрослые с дурными характерами.

После окончания службы началась веселая суета. Шерил вышла из здания одной из первых. Она была довольна тем, что не встретила знакомых и что ее никто не задержал пустой беседой. Однако, выходя за церковную ограду, хозяйка фермы ощутила легкий толчок в бок. Ее задела идущая следом Нетти Холлис. Как будто нарочно. Моложавое, свежее лицо Нетти, обрамленное бело-розовым капором, всегда улыбалось. Вздернутый носик делал ее похожей на чрезмерно крупную девочку. Нетти была ровесницей Шерил и женой мелкого фермера, живущего в поселке.

Каждый раз, встречая в церкви Нетти и ее маленьких дочерей, Шерил вспоминала первое в своей жизни, странное и неловкое сватовство. В один из летних дней к дому Коутсов подъехала покрытая ковром повозка. В ней находились Холлисы: мать и отец, а также их младший сын. Шерил была встревожена и озадачена этим неожиданным визитом. В те дни она разрывалась между умирающим отцом и фермой, на которой катастрофически не хватало рабочих рук. И это были самые тяжелые, самые мрачные дни в ее жизни.

Поначалу она решила, что Холлисов пригласил отец. Проводив их в гостиную, Шерил поднялась наверх, в спальню родителей. Он разбудила своего отца и помогла ему одеться. Джеймс кое-как спустился по лестнице. На это, кажется, ушли его последние силы. Он был очень плох, бледен и едва мог сидеть в кресле прямо, не заваливаясь. Но спину он держал ровно. Шерил помнила, как при виде него, такого молодого, поверженного, умирающего, у нее заходилось от боли сердце. Она все время молчала. Поднос с чайным сервизом в ее руках так и трясся.

«Вам нужна моя дочь? Вот для этого юноши?»

Джеймс Коутс пристально взглянул на краснеющего, испуганного деревенского мальчишку.

«А ведь он младше нее на несколько лет. Он у вас самый младший? И из наследства ему не достанется ничего?»

«Не смотрите на возраст. Этот парень сообразительный и сильный. Ваша дочь будет жить в достатке. А он сумеет сохранить вашу ферму»

Так ответил Джеймсу Холлис – старший.

«Сохранить ферму? Вот, посмотрите на нее», – Джеймс указал кивком головы на свою дочь. «Она умна, молода и сильна. Она и сама со всем управится! И замуж она выйдет тогда, когда сама этого захочет. Моя дочь не принадлежит этой ферме. Ферма, дом и эта земля – принадлежат ей! И никто из чужих не будет хозяйничать здесь до тех пор, пока фамилия Коутс жива».

В кухонное окно Шерил видела, как сидя в отъезжающей повозке, мать семейства Холлис плюнула на дорожку. После этого, будущая хозяйка фермы велела работникам нарастить на металлической калитке еще одну секцию, так, чтобы протиснуться через ворота могла одна лишь ее легкая и маленькая коляска.

История неудачного сватовства Холлисов была известна многим. Над парнем из-за этого немного потешались. Но младший Холлис повзрослел. Он так и не разбогател, но женился все же удачно. И Нетти, каждый раз гордо проходила мимо Шерил, неся перед собой свою объемную грудь. Ее дочери семенили следом, похожие на бело-розовый ручеек. Шерил невольно засмотрелась на чужих детей, и нарядная толпа окружила ее. И теперь, выбираясь на дорогу, она вынужденно отвечала на приветствия, кивала старым знакомым. Люди таращились на нее, женщины шептались, улыбались. Шерил Коутс знали многие, многие считали ее гордячкой и чудачкой, многие ходили в ее деревенскую лавку. Она ни с кем не водила дружбы, жила сама по себе. Это было странно. Ну а последние события еще больше отвратили людей от странной фермерши. Уокер осторожно сообщил ей на днях, что лавка пустует. Прознав про рогатого человека на ферме Коутс, многие стали опасаться покупать у нее молоко и сыр.

Последние повозки обогнали ее и теперь она спокойно шла своей дорогой. В ногах ее будто находились сжатые пружины, идти было легко и весело. Дышалось свободно. Наконец-то стало тихо. Деревенская узкая улица была красива. Плавно уходящая вниз, с аккуратными каменными домиками, черными коваными калитками, крохотными палисадниками, в которых одиноко торчала на грядках несобранная капуста. Каменные стены, покрытые изрядно потрепанными, желто-красными одеяниями из дикого винограда, красные и рыжие крыши с дымящимися кирпичными трубами – все это было украшено тающим, осыпающимся серебристым инеем.

Наконец деревенская улица закончилась. Стал виден холмистый горизонт вдали, его затянуло розоватым маревом. Перед ней была живописная, огибающая невысокий холм дорога, а затем пологий спуск вниз, мимо рощи, а дальше – долгий путь через порыжелые сонные луга. Схваченная утренним морозом грязь оттаяла, дорога стала скользкой.

На спуске ее догнал всадник. Шерил, слыша звук приближающейся лошади, сошла с дороги в сторону, желая пропустить попутчика, но всадник остановился и спешился подле нее. Кобыла Марека, дергая натянутыми поводьями, переступала с ноги на ногу, косила на девушку крупным голубым глазом.

Джейсон широко улыбался.

– Шерил! Доброе утро! Не ожидал тебя здесь встретить.

– И почему же? Разве таких, как я, уже не пускают на церковную службу?

Он рассмеялся. Глаза его так и искрились. Гладкие светлые щеки раскраснелись.

– Джейсон, как твоя матушка? Надеюсь, она в здравии?

– Слава Богу, ей стало получше. Матушка просит прощения за те слова. Она бывает резка, но это все из-за болей, ты же знаешь. Она уже почти не выходит, и очень сожалеет, что ты больше не навещаешь ее. Знаешь, та комната, где ты гостила, все так же ждет тебя. С тех пор там никто ни разу не ночевал.

– Ваша комната очень светлая, – сказала Шерил. – Боюсь, моя темная душа будет биться в ней, как птица в клетке.

Джейсон перестал улыбаться и дернул поводья, приноравливаясь к ее все ускоряющемуся шагу.

– Шерил, почему ты так говоришь? Неужели ты до сих пор обижена на нее? Я не могу в это поверить.

Она промолчала.

– Я понимаю… Ну что за компания в такой прекрасный морозный воскресный день? Старуха и скучный сосед, который не видит в своей жизни ничего, кроме стада овец. Да, я нигде не бывал, почти не читаю книг. Со мной тебе, наверное, не так уж и весело. Но ведь ты могла бы зайти к нам, хоть ненадолго? Хотя бы выпить чаю. Ведь до дома тебе еще так далеко. И почему ты никогда не берешь коляску?

– Уокеру коляска нужнее. А я люблю ходить пешком.

– Шерил… у тебя ведь до сих пор нет собственной коляски. Хочешь я подарю тебе новую?

– Нет! – Она резко остановилась и повернулась в его сторону. – С чего вдруг ты решил делать мне такие подарки? Тем более, я еще не скоро верну тебе долг.

– Я тебя умоляю, забудь, – протянул он, качая головой. – Я же знаю, тебе сейчас не просто.

– Джейсон, – Шерил глянула на соседа исподлобья. – Ты же понимаешь, что, не отдав этот долг, я буду вынуждена всю жизнь помнить об этом? Деньги достаются тяжело. Тебе ли не знать об этом. Я все верну, когда накопится нужная сумма.

Марек тяжело вздохнул. Кобыла за его спиной нетерпеливо переступала и фыркала.

– Ты еще не решила продать того беглого дьявола? Я так полагаю, что нет… А что с твоей лавкой? Ты же знаешь, что деревенские теперь боятся заходить в нее, потому что на твоей ферме живет рогатый. Шерил, тебе нужно от него избавиться.

Она задумалась, глядя себе под ноги. А затем покачала головой.

– Люди привыкнут.

– Возможно. Но для чего он здесь? Он работает за троих? Сомневаюсь. Разве тебе нужен был еще один работник? Я знаю, у тебя доброе сердце. Ты просто пожалела бедолагу. Чтобы стало с тобой, побывай ты в столице? Там их сотни, я видел сам. И многие страдают от плохих условий, тяжело работают. Но разве всем поможешь?

– Джейсон, его ведь хотели убить. Теперь я это знаю. Если тронуть рога такого человека, то после он умирает. Медленно и мучительно.

Джейсон задумался. Шагая рядом с ней, он потер красными пальцами свой широкий, покрытый светлой щетиной подбородок.

– Я про это не знал.

– Этот метод наказания уже не применяется к ним, – сказала она, смотря вдаль, на туманный, сонный горизонт. – Я несколько дней назад получила письмо от моего дяди. Он много чего знает об этих людях. Он написал мне о том, что всем уже давно известно. Известно всему свету, кроме, конечно, жителей Уорентона. Отпиливание рогов ведет к гибели корнуанца. Он может прожить после этого еще несколько лет, а может и сойти с ума. Очевидно, что эти рожки нужны им для того, чтобы жить и сохранять здоровье. Так что это вовсе не дар сатаны, а необходимая им для жизни часть тела.

Джейсон внимательно ее выслушал.

– Ты говоришь "корнуанец"?

– Да, так называют этот островной народ в столице.

– Стало быть, теперь ты тоже изучаешь их? И как же этот… корнуанец ведет себя на ферме? Не бунтует?

– Я не слышала от управляющего никаких жалоб. Он ведет себя очень тихо.

– Он общается с местными? Рассказывает что-нибудь о себе?

– Он разговаривает со всеми, но только на бытовые темы. Если ему не нравится, то, о чем его спрашивают, то он просто молчит.

– Конечно, что ж ему еще остается.

– Возможно, он сбежал от чего-то страшного. Но он не хочет говорить об этом.

– Я думаю, разговорить его можно. Если хочешь, я могу помочь тебе с этим.

– Нет, не стоит. Ты ничего не сможешь с ним сделать, – ответила она, переводя взгляд на схваченные холодом рыжие луга. – Я думаю, ему просто нужно время, чтобы прийти в себя. А дальше… будет видно.

– Хорошо. Поступай как знаешь. Я не буду вмешиваться. Но если будет нужна помощь – то сразу обращайся ко мне. Я все хочу тебе сказать – ты смелая женщина. Отваги в тебе больше, чем в ином мужчине. Характером ты очень похожа на свою мать. Даже твой отец был более тихим человеком.

Она не ответила. Вздохнула. До дома оставалось еще полчаса пути.

– Шерил, я могу заглянуть к тебе на днях? – спросил Джейсон спустя пару минут. – Может, ты выйдешь со мной на прогулку?

– Если хочешь застать меня дома, то приезжай вечером, – ответила она. – Но, если я задержусь, подожди меня в доме. Тебя встретит Алисия.

– Кто такая Алисия?

– Старшая дочь Уокеров. Я забрала ее к себе.

– Это та девочка, которая родилась с короткой ногой?

– Да, она. Алисия.

Джейсон ненадолго замолчал. Он тихо улыбался, вышагивая рядом и с явным удовольствием рассматривал раскинувшуюся под холмом долину. Здесь начиналась его земля. Пастбище, маленькое озеро и новый белый красивый дом, который долгие годы строил его отец. Джейсон любил эту землю так же, как любила ее Шерил. В этой любви они были схожи.

– Шерил, помнишь, как мы убежали из дома, чтобы посмотреть на фьорды? – тихо спросил он. И не дожидаясь ответа, продолжил. – Море далеко, но мы были уверены, что дойдем до него и вернемся к закату. Травы тем летом росли такие высокие… Мы терялись в них, как куропатки. Расцарапали себе все руки и ноги.

– Нас нашли по следу на примятой траве, – сказала Шерил. – Ты это знал? Куропатки не топчут травы, а мы с тобой шли точно стадо свиней.

– Нас наказали, ты помнишь? Меня не выпускали из дома целую неделю, – с улыбкой проговорил Джейсон.

– А потом, когда наказание закончилось, наши родители сами отвезли нас на фьорды. Мы ехали, и ехали, и ехали… это, и правда, было далеко. Мы сидели в одной коляске и всю дорогу ели зеленые яблоки. А потом мы увидели конец мира.

– С моря дул такой холодный ветер, что пробирало до костей. А над морем серой пеленой шел дождь. И оно само было таким серым и необъятным, как пропасть. Казалось, что это мы стоим на облаках и смотрим вниз, на землю. Помнишь?

– Помню. Это было так давно. Точно в прошлой жизни.

– А мне кажется, что как будто вчера.

Шагая рядом, Джейсон остаток пути посматривал на нее, как ему казалось, незаметно, и все продолжал вспоминать вслух.

***

Ее большой, столетний дом плохо хранил тепло. Он стоял на небольшой возвышенности, открытый всем непогодам. Бывало, что ветер так сильно завывал в печной трубе, а сквозняк так крепко дергал входную дверь и оконные рамы, с таким яростным стуком швырял в стекла крупный дождь, что казалось, будто это не непогода, а целая армада врагов пытаются проникнуть внутрь. Тепло выдувалось сквозь дверные щели и окна, половицы скрипели, сырели углы, а потолочные балки первого этажа за долгие годы стали черными от копоти.

Вечерами Шерил и Алисия часто сидели в маленькой, скромно обставленной гостиной у камина. В одном кресле, прижавшись друг к другу плечами и укрывшись толстым шерстяным покрывалом. При свете масляного светильника Шерил читала вслух, а Алисия вышивала салфетку или вязала длинный серый чулок. Иногда Шерил согревала вино с размешанной в нем ложечкой меда, но чаще – готовила чай. Настоящий черный чай она могла позволить себе нечасто, поэтому делала завар из тех трав, что собирала сама. И он был не менее хорош, чем привезенный из-за океана. Шерил понимала в травах, умела готовить сухие смеси и чай у нее получался душистый, терпкий, пахнущий холмами и летом.

Алисия была уже девушка по возрасту, но внешне больше походила на ребенка. Большая голова, тонкая шейка, узкие плечи, слабые руки, похожие на тонкие плети. Ее сложно было назвать даже симпатичной: широкий и шершавый бледный лоб напоминал бок незрелой тыквы, крохотный нос был похож на короткий птичий клюв, а жалобные большие глаза то и дело слезились. Но характер у нее был мягким, а душа доброй, и это скрашивало все ее внешние недостатки. К тому же, как и многие калеки, она была довольно умна и наблюдательна. Молчалива и преданна. Шерил любила Алисию за ее характер.

Первую неделю Алисия еще грустила по большой семье: по звонким, смешливым сестрам и шустрым младшим братьям. К тому же, она то и дело жаловалась на холод. Шерил уж было решила, что напрасно пригласила к себе крестницу. Она начала бояться того, что девчонка простудится до смерти. Но Алисия привыкла. Спустя время она осмелела и прочувствовала тишину, покой, простор, свободу большого дома. Ей было чем заняться, потому что она многое умела: испечь хлеб, сварить суп и приготовить жаркое. Она приноровилась вставать раньше Шерил и готовила для нее завтрак. Она встречала хозяйку дома накрытым на двоих столом, а после принималась за приготовление обеда. Приходящая служанка была довольна тем, что у нее убавилось работы. Грейс теперь топила по утрам печь, мыла пол три раза в неделю и раз в неделю занималась стиркой да уборкой жилых комнат.

Алисию в доме Шерил Коутс никто не обижал. Не глазел на нее через калитку, когда она ковыляла через двор с чаном грязной воды, не толкал и не дразнил ее, не отнимал лакомый кусок. Жить с Шерил, с этой странной, своенравной, решительной и доброй хозяйкой оказалось куда приятнее, чем в родной семье, полной здоровых, сильных сестер и братьев.

Шерил Коутс была одинока и загадочна. О чем она думает догадаться было невозможно. С одинаковым выражением на миловидном и спокойном лице хозяйка фермы осматривала корову, разговаривала с работниками, читала книгу, молилась в церкви. И она больше не плакала, как в те, первые годы, когда осталась в большом доме совершенно одна. Алисия помнила ее в то время еще совсем юной, испуганной, растерянной. Шерил тогда как будто уменьшилась и все таяла, таяла… В те дни жена Джона Уокера, Марта, целый месяц ездила в хозяйский дом, чтобы ночевать вместе с осиротевшей девушкой. Но потом хозяйка фермы оправилась. И не стала выходить замуж, хотя все в округе думали, что только так ей можно будет выжить. Шерил отказала нескольким, вполне достойным претендентам, и этой решительностью очень удивила соседей. Она никому не доверилась и справилась со всем сама.


В начале декабря резко похолодало. За ночь слой мягкого и пушистого снега покрыл землю. Шерил проснулась в своей комнате от привычного холода и необычно яркого света. За окном все как будто светилось. Она не спешила вставать и еще несколько минут лежала, рассматривая комнату.

Пару дней назад она передала через Уокера на ферму теплые вещи: шарф, новые чулки, зимний сюртук, кое-какое белье. Управляющий должен был вручить эти вещи чужеземцу. Шерил велела Уокеру платить тому жалование, как и всем прочим работникам. Но она понимала, что этот человек сейчас пока еще не сможет съездить в город и даже войти в деревенскую лавку за какой-нибудь мелочью. Ему ничего там не продадут, а то и вовсе скрутят его. А вчера она увидела в кухонное окно, как Алисия забирает у калитки свежее молоко с фермы. И в этот раз Шерил рассмотрела на Уокере широкий зеленый шарф со старинным кельтским узором, тот, который она связала собственными руками для другого человека.

Ледяной пол обжигал ноги. Шерил надела три нижние юбки и две рубашки, натянула самые толстые чулки и выбрала коричневое платье из плотной, грубой шерстяной материи. И только тогда ей стало теплее. Она умылась и наспех подвязала спутанные темные волосы.

Но в кухне находиться было гораздо приятнее. Плита была хорошо разогрета, аромат свежеиспеченного хлеба наполнял дом, а из носика большого железного чайника струился белый пар.

– Алисия, я думаю, нам с тобой на пару месяцев придется перебраться в большую комнату, – сказала Шерил вместо утреннего приветствия, – Там две кровати и есть камин. Без обогрева нам уже не обойтись, а разжигать огонь в двух комнатах слишком затратно.

– Да, крестная, похолодало очень сильно. А я ведь тут, на кухне, с полуночи. Замерзла в кровати и не смогла больше спать. Пришлось разжигать огонь и ждать рассвета. Но зато я испекла булочки!

Довольно улыбаясь маленьким бледным ртом, Алисия приподняла край полотенца, показывая хозяйке румяные, пышные, пропеченные бока.

Алисия накрывала на стол. Шерил смотрела в окно, представляя, как скоро пойдет до своей фермы пешком. Во дворе снег был еще никем не тронут, слишком белый, слишком чистый, как лист самой дорогой и качественной бумаги. А ведь люди уже начали писать на этом листе свои повести, оставляя цепочки следов, слов и поступков. И она тоже была одной из них. Ничем не лучше и не хуже других. Но ее следы пока еще не отпечатались на этом снегу.

– Чай готов, мисс Шерил!

Хозяйка фермы очнулась от своей задумчивости и ласково ей улыбнулась.

Пройтись пешком ей не удалось. Едва она вышла за калитку, как услышала конский топот. Оглянулась: сквозь просветы в длинных и тонких, все еще зеленоватых ветвях, было видно, как по узкой дороге мчится легкая коляска.

Сосед резко остановил свою лошадь, обдав молодую женщину волной холодного воздуха и подняв за собой облачко легкого, почти невесомого снега.

– Здравствуй, Шерил! – радостно прокричал он. – Холодно сегодня для прогулок, разве нет?

– Рада тебя видеть, Джейсон. Как поживает матушка?

– Сегодня получше. Благодарю. В тихую и морозную погоду она оживает и даже хлопочет по дому. На это приятно смотреть.

– Хорошие новости!

Она улыбнулась, глядя на него снизу-вверх. Он тоже улыбался и точно весь светился, раскрасневшийся от холода, свежий и нарядный.

– Я еду в Уорентон. Хочу закупиться к празднику. Думаю, нужно взять побольше вина для гостей, ну и всяких сладостей, чтобы баловать детей. На Рождество к нам приедут сестры. Шерил, садись рядом со мной, я отвезу тебя.

В дороге они поговорили о делах. Торговля у обоих шла неплохо в это время года, но расходов зимой было гораздо больше. В основном, конечно, из-за дороговизны угля, дров. Но это был слишком унылый разговор и, вместо этого, Марек стал подробно рассказывать Шерил о том, как роскошно живет в столице его старшая замужняя сестра. Шерил слушала его молча. Ехать в зимнюю пору в открытой коляске было очень неприятно. Ветер насквозь продувал ее тонкое пальто, казалось, что холодный воздух касается кожи на груди и на животе. Щеки и нос больно щипало. Она сжалась на сидении, то и дело прикрывая ладонями лицо.

На фермерской кухне было уютно, тепло. Пахло хлебом и сухим печным дымом. На оконных стеклах застыли крупные капли. Запыхавшийся старый конюх, шаркая подошвами, вошел в кухню и вывалил на каменный пол вязанку сухих, пахнущих лесом поленьев. Они были чуть примерзшими, с приставшими рыжими дубовыми листками. С кряхтением присев на корточки, он распахнул большую заслонку и закинул в топку почти половину из них. Встроенная в стену, огромная, прожорливая чугунная печь загудела от всколыхнувшегося разом жара.

После того как конюх закрыл дверцу, Шерил придвинула низкий табурет поближе к топке и устроилась на нем. Пришла Мери. Из другого конца кухни она с трудом дотащила и бухнула на плиту большой отполированный до блеска чайник. Все еще дрожа от холода, хозяйка фермы наблюдала за тем, как по гладким крутым зеркальным бокам чайника скатываются крупные капли и, попадая на горячую металлическую поверхность, с шипением исчезают.

– Спасибо, Эмиль, – сказала Шерил, обращаясь к конюху, – Скажи, как чувствует себя твоя жена? Ей уже стало лучше?

– О, мисс Шерил, на днях ей и правда стало получше. Но она пока еще не встает. Стала очень слаба за время болезни. Она так радовалась, так благодарила вас за угощение! И за сыр, и за молоко…

Шерил нетерпеливо махнула рукой.

– Все образуется. Она поправится. Пройдет время, и она поднимется. Вот увидишь. Весной так много дел в доме и в саду. У нее просто не будет иного выбора.

– Спасибо вам за доброту и заботу. Старушка наша еще крепка.

Широкое простое лицо старого Эмиля разгладилось. И только у глаз глубокие морщины собрались в лучики. Старик смотрел на молодую хозяйку фермы со светлой улыбкой.

– Какие еще будут распоряжения, мисс Шерил?

– Ступай Эмиль, отдохни до завтрака. Хочешь – поспи в чулане. На улице сегодня холодно. И не опаздывай на завтрак.

Шерил пришлось сделать над собой усилие, чтобы поднять голову и взглянуть на старика. Тот, отвесив хозяйке поклон, все так же шумно шаркая ногами, удалился.

– Совсем одряхлел, бедняга Эмиль. Его едва ноги носят, – заметил Джейсон. – Он ведь работает у вас с самого начала?

– Он помогал моему отцу строить ферму. Я ни за что не прогоню его. Пусть у меня всего лишь три жалких кобылы. Найму для него помощника, если он перестанет справляться, – ответила Шерил.

Голос ее звучал глухо. Джейсон, сидя на скамейке за пустым чистым столом, не сводя с нее глаз, задумчиво жевал свою пухлую нижнюю губу. Рыжая щетина на его круглом мягком подбородке забавно топорщилась. Он никогда не вмешивался в ее дела. На ферме Шерил становилась другой, более резкой и нервной, похожей на свою мать. Болезненная сентиментальность, раздражительность, бесхозяйственность и расточительность, – такими словами он бы охарактеризовал все ее управление. И все эти мысли легко считывались с его лица. Шерил сердилась, а он не понимал, почему она никак не хочет прислушиваться к его советам и злится, если он пытается помочь ей советом или делом. Все это длилось уже не один год. Прекрасно понимая, что дела на ферме Коутс идут все хуже и хуже, Джейсон мог лишь беспомощно наблюдать. Он слишком боялся испортить с ней отношения.

В кухню строем вошли работницы с полными, тяжелыми ведрами. У всех девушек были красные щеки, от них веяло холодом и пахло коровником. Началась суета. Девушки негромко переговаривались, гремели кастрюлями. В кладовой начали процеживать молоко. Последней в «молочный домик» вошла Элисон. Увидев сидящего за столом Джейсона, она шумно выразила свою радость.

– Доброго денечка! Чайку со сливками, мистер Марек?! Мэри!! – свирепо рявкнула она на свою молоденькую помощницу. – Ты ведь уже поставила чайник? Скоро завтрак!

В кухне стало слишком шумно и жарко. Шерил, держась рукой за правый висок, поднялась с табурета.

– Я выйду ненадолго. Элисон, распорядись, чтобы сейчас накрыли стол.

– Я пойду с тобой, Шерил, – Джейсон оперся тяжелой рукой о край стола, желая подняться. На его крутом, гладком лбу блестели крупные капли пота.

– Нет, не нужно. Останься здесь, – она категорично отвергла его предложение. Но затем смягчилась. – Подожди. Я отойду совсем ненадолго. Элис, а ты – проводи меня.

Шерил вышла в крохотную прихожую. Джейсон был рядом. Он помог ей одеться, и хозяйка фермы вышла на крыльцо.

В воздухе висела неприятная сырость. Липкая, вызывающая озноб, словно холодная сырая постель. Небо распласталось над землёю, точно мокрая серая тряпка. Иней почти стаял и деревянные стены сараев, а также каменные, шершавые стены дома, были мокрыми, все в потеках и разводах.

Шерил осмотрелась. Прямо перед ней, до самого луга, простирался большой выгон, огороженный забором из кривых длинных бревен. Земля в нем была черной, взрыхленной, унавоженной. Снег на ней быстро стаял. В земле лениво ковырялись черные и белые курицы. С правой стороны тянулась такая же черная, перепаханная копытами черная дорога, которая вела в деревню. Луг, рыже-серый, тусклый, унылый, был пустым. Как и лес вдали, черный, замерший, почти неживой.

Элисон, натягивая на круглые плечи широкий вязаный платок, вышла на крыльцо следом за хозяйкой. Лицо ее все еще хранило следы недавнего веселья и смеха. Она выглядела довольной.

– Какое-то секретное дело, мисс Шерил?

Хозяйка фермы вздохнула, не отводя взгляда от хмурой, неровной, полупрозрачной линии горизонта.

– Конечно, куда же без секретов? Я помню, мама всегда говорила мне, что при мужчинах нельзя говорить слишком много. Ни им, ни нам это не на пользу. Я стараюсь тщательно соблюдать это правило. И все время убеждаюсь, что мама была совершенно права.

– Матушка ваша была очень умна. Но и вы, точь-в-точь, как она.

– Я очень сильно тебе не верю, – Шерил усмехнулась и искоса взглянула на старшую молочницу. – Ну давай, Элисон, расскажи, что тут происходит?

– Если вы хотите знать про него, то дела плохи, – Старшая молочница покрутила головой, и улыбка спала с ее круглого румяного лица. – Плохи, – искренне сожалея повторила она. – Этот несчастный человек похож на вырванное растение.

– Понятно. Я так и думала. А Уокер каждый день жалуется, что мы идем ко дну. Ферма со дня на день разорится, потому что торговля совсем не идет. Да к тому же, я теперь должна соседу огромную сумму. Я поступила необдуманно, импульсивно и загнала себя в угол. Честно говоря, я и сама не представляю, как смогу вернуть ему эти деньги. -Шерил вздернула брови. – Боюсь, мне и правда придется выйти за Джейсона. Хотя бы для того, чтобы погасить этот долг.

Элисон взмахнула руками.

– Бог с вами! Не шутите так. Это все очень страшные слова. Лучше не произносите такого вслух, никогда! Замуж из-за долгов… Ну как так можно? Вы ж, чай, не нищая. Вы свободная и независимая женщина!

Шерил тихо рассмеялась.

– Ну спасибо, Элисон. Так что же мне сделать? Дашь совет?

– Вы… просто выходите за него. Выходите замуж за того, кто вас любит. Пока он еще зовет вас. Женщина может стать счастливой только так. А он так шибко любит вас, мисс Шерил. И терпеливо ждет уже столько лет.

– Знаю…

– Уокер – унылый и ленивый старикашка, – косясь в сторону двора, прошептала Элисон. – Он видит неприятности везде, где только может. Все образуется, нужно только подождать. Ферма переживала тяжелые времена, бывало и похуже, уж я-то помню… Как-то случалось такое, что работницам нечем было заплатить, и ваша матушка сама доила всех коров. Руки у нее все были в трещинах от работы. А ваш отец? Он сам косил траву и таскал ее в сарай. Но затем у них все наладилось. Я знаю, нужно лишь старательно работать, быть аккуратнее с деньгами. И тогда все будет хорошо. А чужестранец… Он здесь ни при чем. Он неплохой человек, как мне кажется. Странный, конечно, тут ничего не скажешь.

– И в чем же его странность? В рогах ли на голове? – Шерил слабо улыбнулась.

– Он ведет себя так, как будто мы все его слуги. Ну ей-богу, откуда он такой взялся? Он не садится с нами за стол, а вчера он, вообще, подрался с Чарли. Прямо тут, у дома.

– Да неужели? И как же это произошло?

Элисон состроила унылую гримасу.

– Дерется он чудно. И в кровь не разбил этого пьяницу, а подняться Чарли уже не смог. Пришлось нам звать на помощь мужчин, чтобы они отволокли его в сарай. Там он и отлеживался. Считай, полдня провалялся.

Теперь хозяйка фермы с живым интересом смотрела на старшую молочницу.

– Расскажи подробнее, – попросила она. – Чарли напал первым, я так понимаю?

– А то! Он сам виноват. У Чарли с самого первого дня, как Каландива появился здесь, чесались руки. Как только он видел этого несчастного, так сразу начинал к нему цепляться. Изо дня в день. Ну, право слово, как репейник. Вот и получил. Мы так смеялись! Я, правда, видела мало. Знаю только, что Чарли увидел его во дворе и подошел к нему. Начал что-то говорить, а потом кричать и махать кулаками. Но в итоге, он полетел на землю, прямо лицом в грязь. А я видела только, как этот рогатый склонился над ним и потрогал его шею, как это делают обычно доктора. Он был такой бледный. Видать, испугался, что прикончил этого дурака. Он перевернул его на спину. А потом ушел.

– Ох, почему ж вы мне сразу не рассказали об этом?

– Да зачем вам беспокоиться из-за такой ерунды? Все обошлось. Мужчины, они и есть мужчины, мисс Шерил. Как дети. А порой посмотришь, – они и хуже детей себя ведут. Но вот только все наши теперь знают, что к рогатому с кулаками лучше не соваться. Он сильный и ловкий. И умеет постоять за себя.

– Чарли, стало быть, совсем глуп, – заметила Шерил. – А что же остальные?

– Он, кажется, начинает нравиться людям. Особенно после этой драки. – Элисон рассмеялась. – А вот с Эмилем они сразу поладили. Он помогает ему с лошадьми. Носит воду и чистит конюшню вместо старика. Лошади совсем не боятся его. Я сама видела, как он выводит их из стойла. Да и вообще, я вижу, что он внимательно за всем наблюдает. Он подкармливает наших собак, и они ластятся к нему, как будто они не собаки, а кошки. Дети, какие тут иногда бывают, бегают за ним по пятам, когда он выходит во двор. А он не прогоняет их, он им улыбается.

– Улыбается? – удивилась Шерил.

– У него очень белые зубы, – пробормотала Элисон смотря прямо перед собой. – Красивые и крепкие зубы. Кажется, у него отменное здоровье. И сам по себе, он очень хорош: такой высокий и стройный. Но вот только эти рога на его голове. Ужас…, и я думаю, не будь их – какой красивый это был бы мужчина!

– Я думаю, все привыкнут, – сказала Шерил. – Рано или поздно. Да и рожки эти, они же едва видны из-за волос.

– Еще как видны, мисс Шерил. Очень хорошо видны. Он – другой, как бы не притворялся. Ему здесь не место.

Элисон ненадолго замолчала и в раздумьях сузила глаза, глядя на размытую линию похожего на темную дымку леса, который начинался за дальним лугом.

– Хотя вроде тоже человек. Но что творится у него в голове? Еще мой отец говорил – они не признают нас хозяевами. Особенно те, кто был захвачен на своей родной земле. Это гордое племя. Иногда им было проще не жить. Хотя они никогда не бросались в море, не вешались и не топились. Но умирали только потому, что сами так решили. Я думаю, если он захочет, то умрет. И поделать мы ничего не сможем.

– Да о чем ты?! С чего бы ему хотеть умирать? Он ведь живет в нашей стране уже не первый год.

– А для чего ему жить? – старшая молочница перевела взгляд на хозяйку и пожала плечом. – Он здесь чужой. Все то, к чему мы привыкли и что нам дорого – ничто для него. Его передают из рук в руки, как вещь. У него нет ничего своего. Хотя, мне кажется, жил он до всего этого не так уж плохо. Судя по его рубашке, которую нам недавно показывала прачка. Рубашка очень красивая и дорогая, как и все вещи, в которых он сюда приехал. Никто из нас и в глаза здесь не видел таких роскошных тканей. Мисс Шерил, я думаю он из знатных, – Элисон перешла на шепот. – Это видно по тому, как он держит себя и как говорит. Может быть, из-за этого ему показалось, что он может делать то, что захочет? А может, он хотел найти кого-то из своих. Кто знает? Но его схватили и обращались с ним очень грубо, а и затем и вовсе вывели на прилюдную казнь. Но для него такое унижение и есть сама казнь. Тут недолго отчаяться.

Шерил погрузилась в раздумья, так же, как и Элисон, смотря вдаль, на темнеющую вершину леса.

– Ты права. Ты, как всегда, права, Элисон. Я вообще не задумывалась о таких вещах. Мне казалось, что я спасла человека и была этим очень горда. Это такая глупость… и недальновидность.

Элисон с теплотой смотрела на хозяйку фермы.

– У вас очень доброе сердце, мисс Шерил. Вы все сделали правильно. Бог с ним. Пусть живет сколько ему отведено. Самое главное для нас – знать, что он не преступник, и что он не опасен.

– Как мы можем знать, что он не опасен?

– Сейчас он ведет он себя очень тихо. А дальше – время покажет. Мы наблюдаем за ним. Бедняга Уокер боится приказывать ему. После разговоров с ним этот старый безбожник читает про себя молитвы, я сама это слышала.

– Но это неправильно, Элисон. Нечего ему бояться. Этот человек – другой расы. Но он не владеет ни магией, ни какой другой волшебной силой. Иначе бы его сюда не привезли и не пленили. Все эти суеверия нужно забыть.

– Может и так. А может, он растерял свою магию по дороге сюда? Может быть здесь, на нашей земле, их магия не работает?

Шерил на это лишь устало вздохнула.

– И жить он не особо хочет, мисс Шерил. Я это поняла. И говорю вам, чтобы вы знали.

– Как же так?! Почему ты так решила?

– Да он вообще ничего не ест. Толстеют только наши псы. Он отдает им всю свою еду. Мне порою кажется, что, увидев нашу глушь: все эти сараи и скотный двор, весь этот навоз и грязь по самые уши, он подумал, что попал в ад. Ну или что там у них, безбожников, вместо ада?

Шерил озадаченно посмотрела в лицо Элисон.

– Элис, ты что, действительно так думаешь о моей ферме?

– Мисс Шерил, так речь не обо мне. Ну вы же сами его видели. У него манеры и речь городского образованного человека. При всем моем уважении к вам и вашим покойным родителям, вы должны меня понять. Для работы и жизни на ферме этот человек не годится.

– Я понимаю, о чем ты говоришь. Но в любом случае, он уже здесь, так что ничего уже не вернешь. Я сама решу этот вопрос. Возвращайся в дом, Элис, займи Марека разговором, едой, чем хочешь. Я не хочу, чтобы он следовал за мной.

Шерил приподняла подол и решительно ступая по грязи, направилась к дальним постройкам, где держали скот.

В длинном каменном коровнике было тихо и тепло. Коровы стояли молча, смирно, полусонно жуя и лениво моргая. От их теплых гладких боков шел легкий пар. Шерил знала их всех поименно, помнила их возраст и то, сколько у каждой из них было телят. Работников в коровнике уже не было. Тишину нарушал только слабый звон цепей, звук капающей воды, да глухой стук, доносящийся с дальнего конца крыши. Шерил прошлась через весь коровник, осматривая, гладя коров по мордам и ласково говоря с ними.

Вышла она с другого конца коровника. У двери лежали тюки с прошлогодней соломой и вязанки с сеном, не вместившиеся в сарай. Они были кучей сложены вдоль низкой длинной стены и по ним сновали мыши. Шерил подумала о том, что на ферме в этом году развелось слишком много мышей и что нужно завести еще пару кошек. Кошки на ферме приживались плохо. В дом их не пускали из-за того, что в молоко от них летела шерсть, а на улице они постоянно попадали в неприятности: то под ноги скота, то под колеса телеги, а то и вовсе в зубы к оголодавшим за время зимы хищникам, прибегавшим ночами с полей.

Ей было грустно, в голове бродили тяжелые мысли. Хозяйку фермы одолевали сонливость и усталость. Глухой стук, доносящийся с крыши, отдавался болью в висках. Она рассеянно добрела до того места, где стучали. К серой деревянной стене сеновала была приставлена высокая деревянная лестница. Шерил остановилась прямо перед ней и подняла голову.

Она не звала чужестранца. Каким-то своим чутьем он и сам догадался, что к нему пришли. А может, он просто увидел ее с крыши. Она отступила от лестницы на несколько шагов, дожидаясь, когда он спустится. И пока он спускался, она смотрела на его тонкую, длинную фигуру, на темный затылок, украшенный копной черных, волнистых, от сырости, волос. Рога на макушке никуда не подевались, но уже не так беспокоили ее. Шерил слабо улыбнулась. Кажется, она тоже начала к нему привыкать.

Спустившись, чужестранец взглянул на нее, вежливо поклонился, а затем оперся плечом о перекладину.

– Здравствуйте, мисс Коутс. Крыша протекает. Доски в некоторых местах прогнили и просели. Нужен срочный ремонт. На днях я приведу сюда ваших скотников и заставлю их починить крышу.

– Я не знала про это. Плохо… Сено не должно мокнуть, иначе коровы откажутся его есть. Запас сена у нас, конечно, есть, но я бы не хотела остаться к следующей осени без него. Лето может быть засушливым и тогда травы будет совсем мало. После одного такого лета, я помню, нам пришлось продать двух коров. А еще двух – зарезать.

Он ничего не ответил на это. Шерил немного помолчала, растерянно глядя на него, а затем спросила.

– Каландива… Скажи, я могу так к тебе обращаться?

– Да, мисс Коутс.

– Ты… в порядке? Как ты себя чувствуешь?

– Благодарю, мисс Коутс, у меня все хорошо.

– Но мне сегодня передали, что ты отказываешься от еды. От любой еды, которую тебе предлагают. А я не понимаю, почему? Может, тебе нужно что-то другое? То, чего у нас здесь нет?

Шерил пристально смотрела на него, надеясь получить ответ. Потому что, увидев его, она встревожилась не меньше Элисон. Его лицо было очень бледным, осунувшимся. Под глазами пролегли тени. А из-за спуска по лестнице у него случилась одышка. Кажется, он едва держался на ногах.

– Пожалуйста, скажи, чего ты хочешь? Может быть, еда кажется тебе плохой? Я подумаю над тем, как тебе помочь, – продолжала она.

– Если вас не затруднит. Вы не могли бы оставить меня одного, мисс Коутс? – неожиданно попросил он.

Голос его в этот раз звучал очень мягко, почти вкрадчиво. Услышав такой ответ, она удивилась. Но затем рассердилась на него. Она не отступила. Только набрала в грудь побольше холодного сырого воздуха.

– Каландива, послушай меня. Я буду с тобой абсолютно честна и поэтому прошу тебя выслушать меня внимательно. Так вот, мой дед был священником, а отец – простым фермером. Я не богата и не знатна, да ты и сам это видишь. Я самая, что ни есть, обычная женщина. Но, между тем, я понимаю: то, что происходило на городской площади в тот день – это была дикая и бессмысленная охота на ведьм! И это неправильно. Люди, когда их много, часто превращаются в стадо под воздействием сильных впечатлений. И они готовы к любому зрелищу, потому как не несут никакой личной ответственности, заражаются общим настроем и теряют собственное мнение. Да к тому же, они все боятся констеблей и властей. Я все это видела. Мне жаль, что тебе пришлось пройти через такое унижение. Но, в то же время, я не думаю, что на той площади люди тебя ненавидели. По крайней мере, я не видела этого в их лицах. Одно только глупое любопытство. В тот день я сделала все, что смогла. И я очень рада что мне хватило сил и смелости. Я рада тому, что ты здесь и что ты жив. Более того, я хочу доверять тебе. Я прекрасно понимаю, что ты образован и умен. Ты не простой человек, и, скорее всего, ты куда выше меня по своему рождению и положению в обществе. В вашем обществе. А это место – всего лишь маленькая ферма. Но жизнь сложилась так, что ты попал сюда. И это не так плохо, поверь. Я совершенно, абсолютно уверена в том, что тебе будет здесь хорошо. Мне кажется, сейчас тебе, как никогда в жизни, нужен покой.

Чужестранец пристально смотрел на нее. Лоб его пересекала тонкая вертикальная морщина, он хмурился. Он отлепился от лестницы, на которую опирался, и сделав несколько шагов, приблизился к хозяйке фермы. Шерил приподняла подбородок, чтобы смотреть ему в лицо. Совершенно некстати ей вспомнились давнишние, засевшие в памяти слова суровой проповеди, которую она еще в детстве слышала от деревенского пастора. «Создал их сатана подобными нам, но и ему самому. С человечьими головами, руками, ногами. С лицами нечеловечески прекрасными и юными, вводящими в искушение, а затем в погибель. Каждый, кто долго смотрит в их глаза, говорит с ними и благоволит им – продает свою душу. Они прекрасны и чисты внешне, но точно также, страшны и черны внутри. И когда взгляд такого демона лишает воли – поднимите свои глаза, посмотрите выше, на его голову. И вы поймете: сатана – вот кто перед вами. Это он сейчас смотрит на вас…»

Сатана? Демон? Возможно. Глубокие, темные, непроницаемые глаза чужестранца выглядели почти зловеще, а их выражение казалось надменным. Вытянутое, утонченное, неподвижное лицо завораживало. Он мог быть кем угодно. Но, даже если перед ней и находился сатана, то это был сатана настрадавшийся и оттого тихий. Она чувствовала и понимала это, потому что прежде, уже встречала точно такой же взгляд, но только в зеркальном отражении.

– Вам стоит поехать домой, мисс Коутс. Я вижу, что вы не совсем здоровы, – сказал он в ответ на ее такую искреннюю и долгую речь.

– Я не здорова? – эхом повторила Шерил. И покачала головой. – Нет. Ты ошибаешься.

Она смотрела в его лицо и ощущала удары собственного сердца во всем теле: в горле, висках, животе, кончиках пальцев… Осознание давалось ей тяжело, почти болезненно. Ведь это был он. Несомненно. Прямо напротив нее, у старого деревянного коровника, стоял тот самый «оверсис». Носитель чужой, древней, высокоразвитой культуры. Хранитель знаний, законов, традиций. Один из немногих уцелевших в кровавой бойне, пленный, насильно привезенный в чужую страну.

Она узнала о корнуанских Хранителях из писем дяди. Он описал этот феномен так подробно, как только смог. Шерил много раз перечитывала это его последнее письмо и теперь, сопоставив все факты, поняла. Без сомнения, этот Каландива, по определению, больше не мог бы быть никем другим.

– Но я вижу, что у вас жар. Вам сейчас лучше поехать домой и лечь в постель, – настойчиво повторил он.

– Да что ты такое говоришь? – вяло возмутилась она. – Я чувствую себя хорошо.

Шерил посмотрела мимо него, в небо. Низкая снеговая туча над размытой линией горизонта быстро ползла на восток. Действительно, небо за этот день стало другим. Тяжелым, низким, сырым, чужим. В сыром воздухе что-то замерло, схватилось, как будто застыло.

– Поезжайте домой. Не волнуйтесь обо мне. Я не нуждаюсь в защите. Люди не могут причинить мне зла.

– Не могут… причинить. Большего зла, чем уже причинили? – пробормотала она, с трудом подбирая слова. – Я стою здесь, смотрю на тебя и даже не могу охватить это своим разумом. Как ты вообще выжил? Ведь такие, как ты… Вы не сдавались живыми.

Шерил заметила, как дрогнули его веки. Он молчал, но она поняла, что права. И теперь она не хотела сдаваться. Это действительно был корнуанский Хранитель. Оверсис, лучший представитель рода, человек всю жизнь готовящийся к тому, чтобы управлять жизнью своего народа и служить ему. В ее памяти возник образ рассерженного уставшего констебля, который сидя за потертым черным столом в большой пыльной комнате, дымя дешевой сигарой, убеждал ее отказаться от сделки и не покупать чужеземца. «Потому что он слишком взрослый и уже «неисправим». Но Шерил тогда была словно в тумане. Она намертво стояла на своем и ей крайне неохотно уступили. И то лишь потому, что на кону стояли хорошие деньги. Так что же значило это «неисправим»? Глупцы, да как они вообще надеялись исправить Хранителя? Внезапно она поняла, почему он на самом деле ничего не боится и отчего он так спокоен. Он был здесь не один. На уровне каких-то высших чувств она ощутила присутствие целого народа, всегда находящегося с ним. Возможно, это все были его родные, ведь у них, там, за горами, в их каменных городах, были большие семьи. Такие же семьи, как и у живущих здесь людей. Так почему? Почему он сейчас здесь один?

А потому, что все мертвы – с ужасом осознала она. Она прочла это в его темных холодных глазах, пока он безмолвно смотрел на нее. Этот его народ был мертв и за его спиной сейчас стоят одни мертвецы. А за ним самим, еще живым, тянется повсюду кровавый след, потому что он глубоко ранен. И теперь этот след здесь повсюду, на всей ее ферме. Все пережитое этот чужеземец принес сюда, в своей памяти, в своих мыслях. Она растерянно осмотрелась, точно предполагая в действительности увидеть повсюду кровь. Но не найдя ее, снова взглянула на него.

– Я не планировал оказаться здесь. Вам не следовало меня покупать, это была ошибка, -спокойным голосом произнес чужестранец, когда они снова встретились глазами. – Меня быстро найдут.

– Ну уж нет. Никто не посмеет явиться сюда! – Шерил почти выкрикнула это, но тут же хрипло закашлялась, и после, с трудом, отдышалась. – Закон на моей стороне. Я советовалась с опытным адвокатом, другом моего покойного отца. Я совершила законную сделку. Все документы по ней хранятся у меня дома. Пусть только попробуют сунуться на мою землю!

– Ну что ж… Поступайте, как считаете нужным. – Он вздохнул тяжело и как-то совсем уж по-человечески просто. – Не знаю только, зачем я вам сдался. И знать не хочу, поэтому не старайтесь что-то придумывать. Если хотите, то я буду служить вам. Так, как смогу. Я вижу, как много у вас здесь проблем, – чужестранец указал взглядом на череду старых серых сараев. – Я могу ошибаться, но не находится ли сейчас ваша маленькая ферма на грани разорения?

Шерил ощутила, как сильно у нее ломит в висках. Она коснулась своего пылающего лба левой рукой и застыла, глядя на чужеземца из-под своей ладони.

– Если ты можешь чем-то помочь мне, то останься здесь и помоги, – сказала она.

– Я не собираюсь уходить.

– Но ведь ты этого хочешь? – Она пристально смотрела его глаза давая понять, что обо всем догадывается. – Но не стоит. Жизнь изменчива… Забудь все то, что случилось с тобой за последние дни. Пусть это будет просто дурной сон. Постарайся не думать и не вспоминать об этом. Не вздумай умирать здесь. Тем более мне, знаешь ли, действительно чертовски нужна помощь! Я одинока. И я не справляюсь.

Хозяйка фермы издала нервный смешок.

– Просто удивительно, что я говорю тебе об этом так просто, потому что даже сама себе я в этом признаться не могу. Ферму строили мои родители. Они вложили сюда свои души, свою молодость и все здоровье. Каждый кирпич здесь, каждый камень и каждая доска, хранят их прикосновения, помнят их смех и голоса. Все, что мне дорого, заложено в этих зданиях, в этой земле.

Шерил снова закашлялась и прижала правую руку к груди, там, где теперь глухо саднило.

– Я стараюсь быть хорошей хозяйкой, но все же, мне не всегда удается поступать правильно… Я, видимо, совсем недалекая женщина. Я не умею управлять деньгами и плохо разбираюсь в современных технологиях. Я вообще ни в чем не разбираюсь. Кроме Уорентона, я нигде не бывала за всю мою жизнь. Поэтому… Если ты действительно хочешь мне помочь – то сделай это.

Она говорила совершенно искреннее. И, наконец, заметила, как в его темных глазах что-то изменилось. Он как будто был озадачен. Теперь Шерил лишь молча смотрела на него и чувствовала, что ее сил уже больше ни на что не остается.

– Прости, если чем-то тебя обидела. И нам и тебе нужно время, чтобы привыкнуть. Сейчас мне нужно идти, – сказала она. – Я последую твоему совету и поеду домой. Мне действительно нехорошо. Я пришлю к тебе Уокера. Поговори с ним. До свидания, Каландива. Пожалуйста, береги себя.

Вместо ответа чужестранец молча ей поклонился.

***

В коляске ее укачало до тошноты. Ей не хотелось поддерживать разговор с Джейсоном, потому что мысли ее были тяжелыми и чувствовала она себя все хуже. Джейсон не поехал в Уорентон. Он вез Шерил домой. Он довольно долго молчал, что было ему несвойственно. Они ехали медленно, коляска едва ползла. Тонкий слой снега прилипал к колесам вместе с травинками и опавшими листьями, на дороге за ними оставались длинные и тонкие черные полосы.

– Шерил, теперь я думаю: а ведь ты поступила совершенно правильно. Покупка этого чужака – хорошее вложение. Получается, ты купила дорогого беглого раба, но всего лишь по цене нескольких коров. Ты сможешь получить за него в четыре, а то и в пять раз больше, если мы отвезем его в столицу и продадим там. Знаешь, совсем недавно мне попала в руки столичная газета. На последней странице я увидел объявление о продаже двух взрослых «нечистых». Цены на них действительно высокие. Я даже не думал, что настолько высокие. Учитывая нынешнее положение дел, такое решение может помочь тебе удержать ферму.

Шерил пристально глядела на дорогу. Когда они вскарабкались на холм, она подняла глаза и увидела вдали темно-красную черепичную крышу своего старого дома.

– Это было дальновидное решение, – продолжал говорить Джейсон. – Я удивлен. Хотя, чему я могу здесь удивляться? Ты самостоятельная и умная женщина.

– Не хочу тебя разочаровывать, Джейсон. Но я, как и большинство женщин, руководствовалась, в этом случае, одними чувствами.

– Не может быть! – Марек рассмеялся. Это вышло у него слишком громко, так, что у дальнего холма, оставшегося позади, отозвалось раскатистое эхо.

– Я тебе не верю, Шерил. Глядя на тебя, я все больше убеждаюсь, что женщины бывают куда проворнее и смекалистее нас, мужчин.

Шерил молча проводила долгим взглядом пару черных лесных воронов, которых потревожил смех Джейсона. Вороны сорвались с ветви старого дуба и полетели в сторону леса. «Так вот на кого он был похож сегодня в этой своей черной рабочей одежде», – подумала она. «На крупного лесного ворона. На эту загадочную, страшную и умную птицу, которая ничего не боится и летит, сверкая большим черным крылом. Интересно, вороны имеют свой дом? Где они вьют свои гнезда»?

– Так что, Шерил? Продержишь его до весны, а потом продашь? Лишь бы он не вздумал сбежать за это время.

– Я еще ничего не решила.

Джейсон заглянул ей в лицо, которое все это время не мог видеть из-за края ее отороченного коротким рыжим мехом зимнего капора.

– Только прошу тебя, не оставляй его здесь насовсем. На ферме тебе такой работник точно не нужен. Я видел его в Уорентоне лишь издалека, но судя по его виду… Я подозреваю, что с ним все не так просто. От него лучше избавиться. Шерил, послушай, тебя на щеках горят красные пятна. Ты здорова?

– Наверное, нет.

– Неужели ты заболела? – Он перехватил поводья одной рукой, а со второй быстрым движением стянул тугую перчатку и осторожно дотронулся до ее щеки тыльной стороной ладони.

– У тебя жар. Кожа такая горячая и сухая… Вот ведь беда! В доме слишком холодно? Ты спишь в холодной комнате всю ночь?

– В старых домах всегда холодно.

– Перебирайся ко мне. Прямо сейчас! Шерил, милая… Сколько раз я уже тебя просил! Я позабочусь о тебе.

Она покачала головой.

– Побудь хотя бы гостьей. Мой дом всегда открыт для тебя! Он большой, светлый, теплый! Ведь тебе трудно! Я все вижу и понимаю, как сложно тебе жить одной. Твой дом слишком старый и в нем скоро нельзя будет жить.

– Нет, Джейсон, мой дом в порядке, – тусклым и усталым голосом возразила она.

– С протекающей крышей и щелями в полу? Ну зачем ты держишься за эти развалины? Да, я понимаю, что ты выросла в этом доме. В нем жили твои предки. У вас была такая хорошая, счастливая семья. Но то время ушло. Пора строить свою семью и жить будущим, а не прошлым!

Шерил чувствовала тупую усталость и головную боль. От громкого и низкого мужского голоса ей становилось все хуже. Джейсон, между тем, стянул черную перчатку со второй своей руки и полез во внутренний карман сюртука. Она сонным взглядом следила за его крепкими, покрытыми светлым пушком, короткими пальцами.

Он снова вытащил из-за пазухи кольцо. Она уже видела его прежде и теперь снова смотрела на тусклый блеск и мутноватый крупный бесцветный камень.

– Я всегда ношу его с собой. Я никогда не теряю надежды. Уж кому как не тебе это знать, дорогая.

Она посмотрела в его лицо. Она видела этого человека так часто и в течение стольких лет, что считала его частью местной природы. Поэтому она привыкла к нему, как старым ивам, что росли вдоль дороги, как к ручью, к саду, как к маленькой деревне, где они часто гуляли, когда были детьми. И в этой привычной обстановке ей никогда ничего не хотелось менять.

– Шерил возьми кольцо. Мы с тобой посадим молодой сад, поставим там беседку и качели, – улыбаясь, мечтал вслух Джейсон. – А хочешь – уедем в столицу. И будем жить в городе. Я могу поступить на службу к моему зятю. Возможностей у нас так много! Я могу сделать все, что ты захочешь. У меня хватит сил на все!

Ей было жаль его в такие моменты. Он выворачивал свою душу, задыхался от чувств и нехватки подходящих слов, он просто не знал, что еще ей можно предложить. А ей было плохо. Ее знобило от холодной сырости, она ощущала, как тонкая нижняя рубашка на спине стала влажной от пота.

– Прости. Не сейчас. Мне нужно поскорее попасть домой.

Голос у нее стал хриплым, а дыхание жарким. Джейсон послушно дернул поводья. Почти остановившаяся лошадь тронулась и похожий на картину пейзаж снова начал двигаться. Кольцо он теперь сжимал в кулаке. Она искоса смотрела на этот кулак и думала о том, что кольцо он взял у матери. Ей всегда представлялось, как эта женщина, будучи молодой, рослой и здоровой, носила его на своей руке. Как она спала со своим мужем и затем рожала ему детей, одного за другим. Она много работала, вела свой дом. И все это время кольцо было при ней. До тех пор, пока ее муж не умер и пока рука ее не ссохлась и не покрылась пятнами. И когда она совсем состарилась, кольцо стало болтаться на пальце между узловатыми суставами. Потом оно попало в комод и там хранилось в темноте, словно капкан, поджидая новую девушку, жену и мать. Нет, Шерил понимала, что время беспощадно. Что сама она тоже состарится, даже без этого кольца, что оно не виновато. Но оно все-равно напоминало ей приговор ведущий к смерти, отнимающий у женщины и молодость, и жизнь.

Коляска подкатила к старой, проржавленной и покосившейся калитке. Джейсон соскочил с сидения и помог ей спуститься. Она при этом тяжело опиралась на его руку, а он молчал, шумно сопел и дышал ей в лицо.

Шерил поблагодарила его тихим голосом. Снег на мелких гладких камнях узкой дорожки, ведущей к ее дому, уже почти стаял.

– Шерил, я навещу тебя завтра! – крикнул Марек ей в спину.

Она не обернулась. Ей хотелось поскорее попасть в тепло, ее сил ни на что уже не оставалось. Только бы дойти до крыльца и не споткнуться. Но если бы она обернулась сейчас, то увидела бы, как этот большой человек смотрит ей вслед с таким выражением, будто вот-вот заплачет.

Разбухшая входная дверь открылась с тонким скрипом. В прихожей было прохладно, тихо, сумрачно. Вымытый пол хранил между щербатых серых досок прохладную сырость. Из кухни тянуло теплом, куриным супом и ароматом сельдерея. Шерил стянула с головы и повесила на крючок свой капор. Волосы ее прилипли ко лбу и вискам, она была вся в поту.

Из-за косяка выглянула большая и светлая, как фонарь, голова Алисии.

– Крестная, к вам приезжал констебль. Вас он не дождался, а ехать на ферму не захотел, потому что торопился.

Алисия стояла, опираясь о стену. Она делала так постоянно, хваталась за все опоры вокруг, потому что короткая нога лишала ее равновесия.

– Да неужели? И чего же он хотел?

– Привез какую-то бумагу. Он должен был вручить ее вам лично. Просил обязательно передать ее, как только вы вернетесь. Он все время это повторял. Как будто боялся, что я или Грейс засунем ее в печь.

Шерил медленно сняла пальто, повесила его рядом со шляпкой и прошла на кухню. Алисия, перекатываясь из стороны в сторону, последовала за ней. Ее гулкие глухие шаги, больше похожие на удары, отдавались в голове хозяйки дома резкой болью. Тук-тук-тук. Тук-тук. Каждый такой звук попадал ей в висок.

По центру обеденного стола, рядом с пустой фарфоровой вазой, лежал серый запечатанный конверт с печатью. На нем густыми чернилами было выведено ее имя. Шерил взяла конверт и присела за стол. Она сломала хрупкую красную печать, развернула сложенную втрое шершавую бумагу. В глаза бросился витиеватый государственный герб, напечатанный над текстом.

От 7 декабря 1857г. Судья мр. Д. Филлипс.

Постановление о расторжении сделки, совершенной между управой города Уорентон и мисс Шерил Коутс.

Приобретение беглого корнуанца Аллена Визария Каландивы, уроженца острова Силверстис, рожденного 27 апреля 1822 года, признано незаконным.

А. Каландива, Хранитель провинции Визария-дали-Сара, был пленен во время военного похода, инициированного властями города Локторн 13 июня 1846 года. А. Каландива является собственностью мистера Питерса Голсуори на основании задокументированной сделки, осуществленной 25 сентября 1847 года, под номером AN 562/11, между военным комитетом города Локторн и мистером П. Голсуори.

29 октября сего года, А. Каландива незаконно покинул предоставленное ему место жительства в городском особняке мистера П. Голсуори. Об этом факте мистер П. Голсуори незамедлительно сообщил в управление полиции города Локторн. С того момента А. Каландива считался опасным беглым преступником, к которому могли применяться любые меры, способные задержать его и доставить в ближайшее отделении полиции.

15 ноября 1857 года, в 11 часов утра, А. Каландива был задержан и передан дежурному патрулю, а затем доставлен в полицейский участок города Уорентон. Плененный преступник оказывал постоянное сопротивление и отказывался называть свое имя, решением главного констебля города Уорентон, в следствие чего к нему было применено наказание в виде пяти ударов плетью. Поскольку после этого его поведение не изменилось, то решением судьи города Уорентон, мистера Э. Кентлера, корнуанца должны были наказать за сопротивление, прилюдно отпилив рога на центральной площади.

27 ноября 1857 г., в 10 часов и 30 минут наказание должно было быть приведено в исполнение. В это время мисс Ш. Коутс вмешалась в процесс осуществления наказания, публично наложив на опасного преступника А. Каландиву семейное право «вето». Право «вето» было использовано мисс Коутс законно. Оно распространилось на избавление А. Каландивы от наказания. Но оно не позволяло мисс Коутс покупать его, поскольку прежний хозяин, П. Голсуори, днем ранее, 26 ноября 1857г. уже опознал в А. Каландиве своего беглого корнуанца.

В связи с этим, городским советом и судьей, мистером Э. Кентлером, принято решение расторгнуть сделку между управой города Уорентон и мисс Ш. Коутс. Управа города Уорентон обязует мисс Коутс вернуть А. Каландиву его законному хозяину П. Голсуори. В свою очередь, П. Голсуори обязуется выплатить мисс Коутс все издержки, связанные с транспортировкой и содержанием А. Каландивы. Городская управа, в свою очередь, обязуется вернуть мисс Коутс выплаченную ею сумму.

7 декабря 1857 г.

Под текстом красовалась размашистая подпись судьи.

Шерил прочла документ два раза, после чего отложила его в сторону. Она не заметила, как Алисия поставила перед ней чашку с парящим куриным супом и чайную пару.

За окном вовсю разгулялся холодный ветер. Было видно, как по ведущей к дому дорожке катятся коричневые листья. Небо заволокло низкими, гонимыми с океана тучами.

– Он прожил в доме своего хозяина десять лет, – сказала Шерил.

Развернувшись в сторону Алисии, она задумчиво смотрела на нее. Девочка продолжала накрывать на стол. Ее широкое круглое лицо, точно бледная луна, отражало тусклый, льющийся из кухонного окна дневной свет.

– Этого человека хотят у вас забрать?

– Именно так.

– Этого стоило ожидать. Выпейте чаю, мисс Шерил. У вас очень усталый вид.

Шерил дотронулась до своего лба. На коже была испарина.

– Я протопила камин в большой комнате, как вы и велели. Там тепло.

– Спасибо. Ты умница, Алисия. Но я поднимусь к себе. У меня жар и мне сейчас не холодно. Убери эту бумажку в буфет А то, и правда, вдруг случайно попадет в печь… Завтра я сделаю копию этого письма и отошлю ее моему дяде в Локторн.

– Но может быть, вам действительно лучше отдать его? – сказала Алисия присаживаясь за стол.

– Почему ты так думаешь?

– От этих рогатых людей одни беды. Они слишком несчастны и поэтому сами приносят несчастье.

Шерил тихо вздохнула и ей очень не понравилось, что этот слабый вздох отозвался в ее груди тупой болью. Прежде с ней такого не бывало.

– Для набожной девушки ты слишком суеверна, – тихо ответила она. – Нет, они не приносят несчастье, я в это не верю. Они несчастны из-за нас. Ты ведь понимаешь, Алисия? Они не звали нас к себе, мы сами пришли в их города… Наша церковь проповедует милосердие. Но божье милосердие не избирательно. Поэтому и человеческое не должно быть таким. Оно должно быть одинаковым для всех и идти от сердца. Оно не должно быть трусливым. Чего толку бояться несчастий? От болезней и смерти не спасался еще никто… Ох, что-то мне нехорошо.

Шерил со вздохом опустила раскаленный лоб на скрещенные на столе руки.

Глава 4

Хозяйка фермы тяжело заболела. Жар у нее был настолько сильный, что к вечеру следующего дня она, не вставая с постели, впала в тихое забытье.

О ее болезни Алисия сообщила управляющему еще утром, когда забирала у него продукты, привезенные для них с фермы. Но Уокер торопился, слушал дочь невнимательно. Алисия прождала помощи весь день, но ближе к вечеру, стало очевидно, что ее суетливый отец обо всем забыл. А хозяйке дома все не становилось лучше. Она не вставала и, более того, даже не просыпалась. Несколько раз Алисия с трудом поднималась по лестнице, входила в спальню и клала ей на лоб уксусный компресс. Она приподнимала Шерил голову и пыталась ее напоить. Подушка под головой была такой горячей, что казалась нагретой утюгом. Шерил тяжело, с хрипом, дышала.

Начало вечереть. Двор перед домом и видимая часть дороги были пусты. Вчерашний ветер все не унимался, порывистый, сырой и холодный. Его завывания в каминной трубе пугали. Старые яблони напротив окон, словно по собственной воле вращали узловатыми черными ветками, тянулись к дому. Алисия все выглядывала в кухонное окно. Она не знала, что делать.

Шерил нуждалась в помощи врача. Но маленькая Алисия понятия не имела, где его искать. Сама она была у доктора лишь раз в жизни. Ради этого отец и мать отвезли ее в город. Алисия помнила, как сидела на стуле посередине большой светлой комнаты. Доктор замерял ей деревянной линейкой длину стоп и лодыжек, щупал ее ноги. От него шел странный, сильный запах. Это была запах лекарств. Но Алисия тогда, по глупости своей, решила, что этот толстый господин в круглых очках пропитался запахом покойников. Вначале она всхлипывала, а затем начала громко реветь от страха. Доктор вскинул глаза и посмотрел на мать. Та, с трудом волоча тяжелый живот с очередным ребенком, поднялась со скамьи и звонко шлепнула Алисию по губам.

– Девочка будет калекой, – объявил доктор чуть позже.

Он долго и громко объяснял отцу Алисии, как правильно соорудить ходунки, чтобы девчонка научилась нормально ходить. Ведь ей было уже пять лет, а она перемещалась по двору и дому на коленях, точно какое-то животное. Чуть позже отец действительно соорудил для нее деревянные ходунки. Алисия научилась с их помощью стоять и держать равновесие, а затем и ходить, пусть и страшно хромая. Впоследствии отец, так же по совету доктора, несколько раз приколачивал к одному из ее ботиночков деревянный брусок, и тогда короткая нога становилась почти что наравне со здоровой.

Когда начало смеркаться, Алисия, наконец, поняла, что никто не придет. Впереди была долгая темная ночь, и при мысли, что Шерил может умереть, ее охватила паника. Всхлипывая, неразборчиво и жалобно причитая, она кое-как оделась. Достала из угла толстую гладкую палку и, опираясь о нее, вышла на улицу. Она решила дойти до ближайших соседей, то есть до соседней фермы.

Скорее всего, это отняло бы у нее слишком много времени, но к счастью, едва она вышла за калитку, как за старыми ивами показалась чья-то коляска. Недолго думая, Алисия кинулась наперерез лошади. Джейсон Марек поздно увидел ее, стоящую на дороге. Он резко натянул поводья и громко закричал. Кобыла его встал на дыбы, коляска подпрыгнула и его самого подкинуло так, что он едва не выпал. Шляпа с него слетела и покатилась по сырой грязной дороге, точно черное колесо. Лошадь остановилась в полуметре от насмерть перепуганной девушки.

– Какого черта ты тут стоишь?! – сердито закричал он. – Думаешь, я хочу угодить из-за тебя в тюрьму, глупая ты курица? Неужели нельзя идти хотя бы по краю?!

– Простите! Простите меня! Я не знаю, что делать! Нам очень нужна помощь! Мисс Шерил так тяжело больна! – Алисия уронила свою палку и, точно слепая, протягивая перед собой руки, ухватилась за металлическую подножку коляски.

Джейсон швырнул поводья на сидение и спрыгнул на дорогу.

– Идем, – быстро сказал он. – Перестань рыдать. Я был так занят сегодня. Мне нужно было приехать к вам раньше, ведь у меня весь день сердце было не на месте. Я чувствовал беду. Нет, так не пойдет! Ты идешь слишком медленно.

Джейсон указал Алисии на коляску.

– Давай я тебя подсажу.

Она замотала головой.

– Бесполезно. Мы не поможем. Мисс Шерил не просыпается. Ей нужен доктор. Вы можете привезти его?

– Ей настолько плохо?

– Она не встает с самого утра. Она вся горит. Она горячая, как угли в печке. Мне очень страшно.

Джейсон, кусая губы, посмотрел в сторону тонущего в сумерках дома Коутс. Страх маленькой Алисии холодом продрал по его коже.

– Возвращайся домой, – сказал он. – Ступай быстро, как только сможешь. Сними с нее одеяло. И намочи ей лоб холодной мокрой тряпкой. Я поеду за доктором. Алисия, не оставляй ее одну. Мы сами войдем в дом, только ты не запирай входную дверь. Я приеду очень скоро.

***

Пару дней спустя в старых стенах дома было непривычно тепло. В воздухе висел сильный запах микстур. На улице, прямо на уснувшей цветочной клумбе высилась пирамида из свежих, крепких торфяных брикетов, которые пока некому было прибрать в сарай. Кроме того, Джейсон привез в поместье Коутс двух своих служанок, которые весь день, с утра до вечера, конопатили окна и щели в полу. Два раза в день он сам привозил и увозил в закрытой зимней коляске пожилого медлительного деревенского доктора. Тот с трудом поднимался в комнату хозяйки по темной и узкой лестнице, проложенной вдоль необработанной каменной стены. Он хватался за перила и сам при этом скрипел и кряхтел громче старых ступеней под его ногами. И Джейсон и Алисия готовы были молиться на этого молчаливого старика и на его кожаный, пропахший лекарствами чемоданчик.

Все это было уже в прошлом и, казалось, что больше не повторится. В течение многих лет Джейсон Марек с грустью наблюдал за тем, как тает живущая по соседству семья. Род Коутс угасал. Все началось с того, что в их семье перестали рождаться дети. Катарина, жена Джеймса, родила одну – единственную дочь и на этом остановилась. А в семье Мареков дети рождались каждые несколько лет, один за другим, даже когда его матери уже перевалило за сорок. Он сам, будучи еще маленьким, помнил младенческий крик, доносившийся из спальни родителей. Но младенцы его особо не интересовали, он не запоминал их. Пару раз случалось такое, что они замолкали насовсем. Джейсон помнил странное, каменное выражение лице своей матери.

Его мать была старше Катарины. Но она, после него, единственного мальчика, рожала еще несколько раз. Из тех, последних ее детей, выжило двое. Итого, у Джейсона было пять сестер. Три старших и две младших. А у Коутсов, молодых, красивых и таких работящих соседей подрастала одна лишь Шерил.

Но зато она одна стоила всех его сестер. С ней было интересно, весело, радостно. Эта смышленая, обаятельная девочка увлекала его своим решительным характером и остроумием. Он без конца болтал о ней за столом и во время уроков, раздражая своих сестер и родителей. Долгие годы ничего не менялось. Они росли вместе, дружили и одновременно начали ходить в деревенскую школу. Она не нуждалась в защите, но он всегда был готов защищать ее. Он с детства считал ее своей.

Сейчас Джейсон Марек старался не думать о плохом. Но временами на него накатывал страх. Глупый, суеверный. И тогда он начинал действовать. Порою хаотично, бездумно. Но только это помогало ему прийти в себя, успокоиться и, самое главное, чувствовать себя нужным. В эти тревожные дни, он, забросив свои дела, часами просиживал у ее постели. Смотрел на то, как она спит, укрытая по плечи тонким шерстяным покрывалом.

Джейсону не было скучно. Он был большой трудяга, но и большой мечтатель. И поэтому, сидя в старом удобном кресле и глядя на спящую в своей постели женщину, он мог долго предаваться фантазиям, которые были для него жизненно необходимы. В реальности он пока еще не мог получить ее. Каждый раз она ловко ускользала от него, мягко давала отпор, отказывала ему с виноватым и лукавым видом. И ее пышная высокая грудь, очертания которой отчётливо выступали под тонкой тканью, тонкие белые пальцы, длинные стройные ноги, густые темные волосы и маленькие темные губы, принадлежали ему лишь в мечтах.

Он попеременно чувствовал себя то прекрасно, то ужасно. Шерил была больна. И он ощущал угрызения совести за свои мысли. Корил себя, видел недоумевающий взгляд Алисии, которая, громыхая, поднималась с очередным компрессом в эмалированном белом тазу. Джейсон не был Шерил ни женихом, ни мужем. Алисия тонким голоском вежливо просила его выйти из комнаты для того, чтобы она могла протереть уксусной водой лицо, ноги и руки больной, помочь ей сменить промокшую от пота сорочку.

Выходя из забытья, Шерил открывала глаза и смотрела в потолок с усталым, равнодушным выражением. А Джейсон стерег ее сон и пробуждение. Он протягивал к ней руки, поправлял покрывало и говоря что-то ободряющее, помогал принять полу сидячее положение, чтобы она могла напиться чаю или бульона. Затем он смотрел, как она снова засыпает.

На некоторое время он практически поселился в ее доме, разве что не ночевал. Они с Алисией по очереди дежурили у постели. Они сменяли друг друга молча, по случайно установленному порядку и таким образом, Шерил ни на минуту не оставалась одна. Огонь в камине ее комнаты не гас. Пока Джейсон находился рядом с хозяйкой дома, Алисия немного отдыхала. Затем она вставала, накрывала на стол и вскарабкивалась наверх. Джейсон спускался в кухню пил чай, а после накидывал на себя пальто и выходил на улицу, где запрягал свою продрогшую за ночь лошадь, чтобы ехать в деревню за доктором.

После визита доктора он ехал к себе домой. Проведывал мать и выслушивал ее жалобы на прислугу. Переодевался, обедал, и даже успевал сделать кое-какие незначительные дела. А после полудня он возвращался. Его очень сильно тянуло в этот старый холодный темный дом. Он твердо верил в то, что все будет хорошо. Ему хотелось быть рядом с ней, сидеть в большом старом кресле у ее постели под потрескивание углей и завывание ветра за окном.

Ее темная маленькая комната, пропитанная чудесными, нежными запахами, украшенная женскими безделушками, со сваленными на старой софе чистыми, пахнущими морозом, сорочками и нижним кружевным бельем, будоражила его. Через приоткрытую дверцу старого желтого шкафа он видел ее тонкие чулки, свисающие с полки, стопку сорочек, какие-то расшитые рубашки, разукрашенные старые шляпные коробки, стоящие в самом низу. На маленьком туалетом столике перед старым, чуть облупившимся зеркалом, стояло с десяток баночек и пузырьков, лежали гребни, перчатки, шпильки, какие-то цветные перья, открытки, монетки, нитки дешевого речного жемчуга, брошки, маленькие бумажные цветы. Там же были расставлены в ряд крохотные жестяные баночки из-под пилюль, заполненные блестящим бисером, кучкой были насыпаны тонкие перламутровые пуговицы.

Ни у одной из его сестер никогда не было в комнате такого беспорядка. Он не видел их белья, потому что оно сушилось в глубине сада, отдельно от остальной одежды. А здесь все это было на виду. Все настолько естественное, настолько красивое, нежное. Это был женский мир, в который он окунался поневоле и с великим блаженством. И при этом он мог позволить себе лишь растерянно смотреть по сторонам.

Он ничего не трогал. Лишь только однажды, когда Шерил наконец-то заснула крепко и задышала ровно, без свиста в груди, всего один раз, когда его тревога немного отступила, он позволил себе взять в руки ее платье, разложенное на стоящем у стены стуле. Это было ее обычное, повседневное платье серого цвета, сшитое из крепкой теплой ткани и украшенное по горловине темно-коричневым мелким кружевом. Талия была такой узкой, что ему не верилось в то, что живой человек может пометиться в этот объём. Платье хранило ее запах, складки на лифе и рукавах. От долгой каждодневной носки оно приняло форму ее тела. Некоторое время Джейсон держал его в руках, осторожно, почти как ребенка, а затем, опустил голову и с глубоким вздохом прислонился к нему своим лицом.

***

Дни сменялись. Ветренная, беспокойная зима вступила в свою пору. Прошло уже достаточно времени и когда, наконец, стало ясно, что кризис прошел и болезнь отступает, Джейсон поехал проверить состояние дел на ферме Коутс.

Шерил посещала свою ферму ежедневно и, по мере сил, выполняла работу наравне с работницами. Она умела варить сыры и знала многие рецепты наизусть. Марек видел, что она добрая и не очень строгая хозяйка. Служащие ее не боялись. Грозой «молочного домика» была Элисон, а вовсе не Шерил или Уокер. Но все же, Элисон, как и все, работала по найму.

Управляя своей легкой коляской, Джейсон мысленно настраивался на крик и ругань. Хозяйка не появлялась на ферме уже более трех недель. Бог знает, что могло там случиться за это время. Больше всего он переживал за тельных молодых коров. В этот трудный для всех мелких фермеров период, потеря нескольких коров грозила разорением.

Подъезжая к ферме, Джейсон уже издалека заметил, что коровы гуляют в уличном загоне. Он тут же пересчитал их. Не хватало одной. Но, возможно, она оставалась по какой-то причине в хлеву. Коляску он отцепил сам и повел свою лошадь до самого дома, а там уже передал ее старому Эмилю, приказав тому накормить и почистить ее, так как в последние дни совсем замучил бедное животное.

Во дворе было тихо. Он заглянул в хлев и действительно увидел там раздутую в боках тельную корову. Она стояла в самом углу, крутила головой и дергала ушами. Два работника чистили каменный пол хлева грубыми метлами, поливая его водой из старых ведер. Джейсон перекинулся с ними парой слов и направился к дому. Дверь ему открыла одна из девушек.

Джейсон поздоровался с ней.

– Мери, Уокер здесь?

– Нет, мистер Марек. Его сегодня еще не было на ферме, – ответила та.

– Жаль. Я надеялся его застать, хотел расспросить о том, как идут дела.

– Проходите пожалуйста. Скажите, как себя чувствует мисс Шерил? Мы ничего не знаем и все тут ужасно переживаем за нее.

Мери нервно мяла в руках кухонное полотенце.

– Ей лучше, – коротко ответил Джейсон.

– Слава Богу! – маленькая Мери улыбнулась всем своим пухлым веснушчатым лицом, подпрыгнула на месте. Тут же радостная новость разнеслась по всей кухне. Работавшие в доме девушки повеселели и теперь громко переговаривались.

Джейсон бегло осмотрелся. Кухня и пол были чистыми. В печи тлели, потрескивая, поленья. Все было так же, как обычно.

– Элис! – громко позвал он старшую молочницу.

– Иду, мистер Джейсон! Уже иду!

Спустя минуту старшая молочница показалась на ведущей из подвала лестнице. Тяжелая и неповоротливая, она с трудом волокла в руках большую головку сыра.

Джейсон тут же пришел на помощь. Отнес сыр на кухню и положил на разделочный столик.

– Мистер Марек, я так рада вас видеть! – все еще задыхаясь от крутого подъёма проговорила Элисон. -Я счастлива слышать, что мисс Шерил стало лучше! Передайте ей, что все в порядке. Пусть не беспокоится. И не спешит приезжать. Мы отлично справляемся. Мы все очень ждем ее, но пусть она только окончательно выздоровеет.

– Думаю, теперь все будет хорошо. Доктор Сомерсвилл сказал, что у нее было воспаление в груди, – сказал Джейсон усаживаясь на свое привычное место за столом.

– Ох, как жаль! Это тяжелая и плохая болезнь!

– Да. Шерил очень тяжело болела. Ей было очень плохо. Она бредила, не просыпалась целыми днями. А когда просыпалась, то как будто не узнавала ни меня, ни Алисию, ни свою комнату.

– И вы привозили к ней доктора?

– Конечно. Много раз. Думаю, ее спасли его новые лекарства. Он давал ей капли два раза в день. Когда мы с Сомерсвиллом приехали в первый раз, то в ее комнате стоял такой холод, что стыли руки! А она лежала там, в этом холоде, горячая, как печка.

– Какой ужас! Вы же ее просто спасли, мистер Марек!

Джейсон вздохнул.

– Мне было иногда очень страшно. Я верил в лучшее, но все же… Вся ее семья…

– Ой, не говорите больше ничего, – Элисон замахала на него руками и Джейсон согласно замолчал.

– Средняя дочка Уокеров тоже простудилась, – сказала старшая молочница.

Она уже закончила свою утреннюю работу и теперь неторопливо вытирала руки о фартук.

– Говорят, она полезла в ручей и промочила ноги. Болеет уже пятый день. Управляющий пока дома, с женой и детьми. Это же зима… не одна хворь, так другая. Бедные люди… Хотите сливок, мистер Марек?

– Подожди…, но если Уокер дома, то кто же возит продукты в лавку? Ведь излишки должны быть проданы, лавка не должна пустовать! Кто же сейчас этим занимается, Элисон?

Старшая молочница молча поправила на животе передник. А затем подняла свои круглые голубые глаза вверх, указывая взглядом на второй этаж дома.

– Мистер Каландива возит корзины в деревню. С ним вместе ездит Джина. Она у нас бойкая девушка.

Джейсон непонимающе вздернул светлые брови.

– О чем это ты, Элисон? Какой еще мистер Каландива? Кто это, вообще, такой?

– Как же? Наш корнуанец, – Элисон улыбнулась и прошла через кухню к нависающей над рабочим столом многоярусной полке, на которой хранились низкие и широкие баночки, заполненные свежими сливками и топленым маслом.

Джейсон посмотрел в сторону крутой и узкой деревянной лестницы, ведущей на второй этаж дома. Ее нижние ступени, выступающие из-за кухонной стены и видимые в дверном проеме, были освещены ярким и холодным полуденным зимним светом, падавшим с верхнего окна.

– Корнуанец… рогатый человек. Я правильно тебя понимаю? И он свободно перемещается на коляске от фермы до поселка? И, кроме того, выполняет у вас работу управляющего?

– Получается, что так…

– И…– Джейсон не сразу подобрал нужные слова. – Кто же позволил ему этим заниматься? Совсем недавно его чуть было не распяли на площади, а теперь он распоряжается на чужой ферме?! Что у вас тут происходит?

– Хозяйка у нас одна. Это мисс Шерил, – негромко проговорила Элисон, ставя на стол чашку со сливками. – Работа не стоит на месте. Что же плохого?

– Я не понимаю, – Джейсон потер правой рукой свой лоб. – Он же преступник? Разве нет? Разве не говорили, что он напал на своего бывшего хозяина, а затем ударился в бега?

Элисон пожала круглым покатым плечом.

– Я такого не слышала.

– Весьма любопытно. А сейчас он что, наверху?

– Да, мистер Марек, он в кабинете.

– В кабинете? Он что, еще и ведет учет?! Это просто невозможно! Ну что ж… Я, пожалуй, поднимусь наверх и поговорю с ним.

Джейсон поднялся, отодвинул стул, который громко скрипнул по каменному полу деревянной ножкой. Каблуки его гулко и часто застучали по новеньким деревянным ступеням. Элисон проводила его пристальным взглядом, а затем вернула банку со сливками обратно на полку.

Кабинетом служила небольшая светлая комнатка на втором этаже дома, выходящая окнами на дорогу и выгон. Марек много раз бывал там, когда общался с покойным отцом Шерил, а после, с Уокером. Как правило, они обсуждали в этом кабинете хозяйственные и финансовые темы, не предназначенные для посторонних ушей. Обстановка в нем сохранялась все та же, еще с тех времен, когда первый хозяин фермы был молод.

По центру комнаты, между двух небольших окон, стоял тяжелый и массивный письменный стол со множеством ящиков, заполненных книгами, письмами, бумагами, баночками чернил, перьями, почтовыми ножами и прочим конторским добром. Вдоль стены, по правую сторону от входной двери стояли два старых стула с мягкими сидениями. Между ними были установлены старинные напольные часы, доставшиеся Джеймсу от его деда. У противоположной стены стоял коричневый шкаф для бумаг, а за ним пряталась узкая коричневая обитая бордовым бархатом кушетка. Днем в этом углу можно было ненадолго прилечь.

Джейсон без лишних церемоний распахнул дверь кабинета и вошел. За массивным столом-конторкой сидел мужчина. Белый зимний свет из окна резко очерчивал контуры его головы и плеч, а также форму темных рогов, выступающих из копны густых и блестящих черных волос. Рога – это было первое, что увидел Джейсон. Он совсем забыл об этой особенности "нечистых" и от неожиданности замер. Он растерялся, чувствуя, как его охватывает суеверный, липкий страх. Ему стало физически плохо от того, что с таким трудом укладывалось в его сознании.

Чужестранец поднял от бумаг голову и Джейсон натолкнулся на темный, тяжелый, задумчивый взгляд.

– Добрый день, мистер Марек, – вежливо сказал корнуанец.

Словно находясь под гипнозом, Джейсон наблюдал, как этот кошмарный, высокий и тонкий человек встал, вышел из-за стола, приблизился и протянул ему свою руку.

– Аллен Каландива, – представился он.

Джейсону ничего не оставалось, кроме как пожать его вполне человеческую, теплую и сильную ладонь. Каландива отпустил его руку первым и сделал шаг назад. В таком положении Джейсону не нужно было поднимать вверх подбородок, чтобы смотреть чужестранцу в лицо. А ведь он всегда гордился своим немалым ростом.

После знакомства и рукопожатия Джейсон Марек уже не мог сказать чужестранцу то, что он собирался ему сказать, когда в порыве негодования поднимался по лестнице. Некоторое время они стояли и молча смотрели друг на друга. Затем корнуанец произнес:

– Присаживайтесь, мистер Марек. Буквально минуту. Сейчас я закончу, а после мы поговорим.

Сказав это, он обошел Джейсона и прикрыл оставшуюся распахнутой дверь.

Часы громко тикали. Было слышно, как скрипит внутри них старый механизм, как щелкают шестерёнки и вздрагивая, распрямляется стальная пружина – их вечное сердце. Мареку было нехорошо. Ему казалось, что он видит дурной сон. Этот Каландива вел себя как джентльмен и выглядел как джентльмен. Точно он никогда и не был дикарем, точно он и не жил на каком-то там маленьком змеином острове, очень далеко отсюда, за океаном. Его внешний вид и его поведение, а также его прошлое – все вместе это выглядело каким-то жутким парадоксом. Джейсону многое, да почти все, было в нем непонятно.

Чужестранец был одет в белую тонкую сорочку, на его шее был повязан черный шелковый галстук, а шерстяной, вышитый темно-синими узорами жилет плотно облегал его грудь. Его сюртук, сшитый по последней столичной моде, висел на спинке стула. Этот человек прекрасно говорил на их языке и был очень привлекателен. В темном, тяжелом взгляде, в его осанке читались достоинство и гордость. Теперь Джейсон понял, почему Элисон так загадочно и кокетливо вела себя, когда говорила о нем.

«Женщины…», – раздраженно думал он, искоса глядя на сидящего за конторкой. «Падкие на блестящее, красивое, необычное. С таким лицом этот бродяга обречен на успех. Вот ведь, роковая страсть в живом виде. Да откуда только он такой взялся»?

С падающей на глаза блестящей черной прядью (конечно, кто бы здесь отважился взять и подстричь эту голову), с тонкими черными бровями и гладким, белым подбородком. Да еще и с грациозной, изящной стройностью, которой самому Джейсону никогда было уже не видать. Чужестранец выглядел очень хорошо. Утонченно, но, вместе с тем, уверенно и мужественно. И эта смесь была взрывоопасной. Джейсон внезапно понял, кого ему напоминает этот рогатый черт. Красивых мужчин страстно обнимающих женщин, с тех особенных, очень дорогих и неприличных открыток, которые он, будучи юношей, тщательно прятал под матрацем в своей убогой студенческой комнате. В шестнадцать лет такая коллекция была почти у каждого мальчишки из его школы.

Джейсон слушал легкий скрип пера и продолжал наблюдать. Мысли сменяли одна другую. Он злился на себя за то, что поддался чужому влиянию. А теперь он просто сидит и ждет… его. Корнуанец принял посетителя, но не отложил своих дел. Это было возмутительно. Почему это произошло? Поразмыслив, Джейсон решил, что дело все-таки в его собственном хорошем воспитании.

Марек был близким и давним другом Шерил Коутс. Но он не мог командовать на ее ферме, не имел права увольнять и наказывать ее работников. Он знал, что ей очень сильно не понравится любое его вмешательство. Она привыкла справляться сама и гордилась этим. Она считала себя сильной. Оставалось только догадываться, как этот рогатый за такой короткий срок сумел очаровать всех служащих и занять место управляющего. Оставалось только гадать, что сама хозяйка скажет по этому поводу. И Джейсон с раздражением думал о том, что, скорее всего, «нечистому» не достанется ни единого резкого слова.

Каландива закончил писать, аккуратно отложил перо в сторону, на специальную дощечку. Затем промокнул чернила, после чего осторожно закрыл книгу. Джейсон молча следил за ним. Руки чужестранца были тонкими, ухоженными и белыми, а манжеты были ему слегка велики в запястьях.

– Мистер Марек, как себя чувствует мисс Коутс?

– Пару дней назад ее состояние улучшилось, – ответил Джейсон.

– Это очень хорошие новости. Передайте ей, что я заранее прошу меня простить. Мне невольно пришлось занять место управляющего. Но поскольку сложилась такая ситуация, мне не оставалось ничего другого, кроме как взять на себя эту работу. Иначе бы на ферме начался беспорядок. Мистер Уокер в курсе, об этом можете не беспокоиться. Но его дочь тяжело больна, он должен находиться дома. Мистер Марек, вы можете передать мисс Коутс, что дела идут стабильно хорошо. В текущем месяце прибыль будет на одиннадцать процентов больше, чем за прошлый. Лучше всего сейчас, конечно же, продаются сыры. Люди охотно раскупают их к празднику.

Джейсон с хорошо читаемым раздражением на лице, смотрел на говорящего. Его верхняя губа немного дергалась, как будто он с трудом сдерживал рвущиеся слова.

– Если вы хотите о чем-то спросить меня, то я готов ответить на ваши вопросы, – добавил чужестранец, глядя на Джейсона своими темными, спокойными глазами.

– Значит, тебя зовут Аллен Каландива. – Марек подался вперед, поставив локоть на колено и опершись подбородком о свою руку. На «нечистого» он смотрел исподлобья, пристально, немигающим взглядом.

– Это твое настоящее имя? Я где-то слышал похожее слово.

– Это мое настоящее имя. А на вашем языке похожим словом называется один цветок.

– Значит, цветок? Очень интересно. Так почему ты покинул свое прежнее место, Аллен Каландива? Не очень похоже, чтобы прежде ты где-то рабски трудился.

Чужестранец коротко улыбнулся. Но зубы его были сжаты, а глаза холодны. От вида этого оскала Джейсону снова стало нехорошо на душе. На секунду ему показалось, что перед ним вовсе не человек, а какая-то дикая, опасная сущность. Непонятная, непредсказуемая и темная, как чужой рассерженный бог.

– Простите, мистер Марек. Я не совсем точно выразился. Я имел в виду вопросы, касающиеся фермы мисс Коутс, – раздражающе вежливо уточнил корнуанец.

Джейсон вздернул левую бровь.

– Что касаемо фермы, то я и так вижу, что ты поддерживаешь порядок. Работники слушаются тебя?

– Все хорошо выполняют свои обязанности.

– А как ведут себя коровы? Они здоровы и сыты?

– Все животные здоровы. Четыре дня назад родился первый теленок. Мы временно поместили его в пристройку к дому. Там теплее и нет сквозняка.

– В пристройку?

– Да. Это маленькое помещение, где хранились косы и прочий инструмент. Я отдал распоряжение очистить, утеплить эту комнату и сколотить новые, чистые ясли.

– Пристройка очень маленькая. А как же остальные телята?

– Там хватит места для еще троих. Пока они новорожденные и слабые, им не нужно много пространства. А пока работники, Уилл, Джаред, Мэтью и Фрэнк, готовят новый хлев для новорожденных телят. Старый уже не годится, в нем завелись крысы и почти не держится окно. Там очень холодно. Хлев я решил соорудить в ближнем сарае, у бойлерной печи. Тепло от печи будет хорошо согревать его в холодное время. Но это будет всего лишь временная постройка.

– А как же доски, камень и прочее?

– Скотники разбирают старую охотничью сторожку, которая стоит на краю участка. Там есть не только доски, но и камень. Утеплить придется соломой.

Каландива продолжал говорить. Джейсон Марек перевел свой взгляд с его раздражающе спокойного лица на окно. Белый редкий снег, падая, чертил на фоне серого неба косые светлые линии.

«Красиво. Похоже на рисунок на льняной обеденной скатерти», – подумал он. «Значит, в старом хлеву завелись крысы. Никто из работников об этом даже не заикался. Вот, что мне нужно было сделать… Не давать ей клятвы и обещания, а взять и помочь разобраться с текущими проблемами на ферме».

– Мистер Марек, у вас есть свободные деньги?

– Что? – Джейсон очнулся от своего меланхолического размышления и уставился на чужеземца, который в упор смотрел на него своими серьезными, внимательными глазами.

– Мне нужны деньги. Для того, чтобы привести в порядок дела. По крайней мере, купить кое-какое новое оборудование и сделать мелкий ремонт. Нужно развести больше животных. Ферма мисс Коутс едва ли не убыточная. Еще один такой год, и она не сможет покрывать даже собственных расходов.

– Да откуда ты… Как ты вообще можешь что-то в этом понимать?! – раздраженно спросил Джейсон.

– Здесь нечего понимать, мистер Марек. И в сами знаете, что для того, чтобы получить хороший результат, вначале нужно как следует вложиться и потрудиться. Ваша экономика устроена не иначе, чем она устроена у нас. Но отличие, а также, сила и одновременно слабость вашего мира в том, что он развивается слишком стремительно. Такому бурному росту требуются ресурсы. Внешние и внутренние. И те, кто не соответствуют текущему уровню развития, станут этим ресурсом. Насколько я понимаю – вы друг мисс Коутс? Я полагаю, что вы желаете ей добра. Я готов поделиться с вами некоторыми своими планами по улучшению ситуации на ее ферме. Если вы, конечно, готовы меня выслушать.

Он говорил рассудительно и здраво, исключительно по делу. Он был абсолютно спокоен. Джейсон молча смотрел на него и слушал, теряясь, злясь, удивляясь и, наконец, проникаясь его идеями и мыслями. «А ведь Шерил упоминала, что этот чужестранец не из простых», – неожиданно вспомнил он. «Черт бы его побрал! Если этот рогатый еще и умен, то его цена не может измеряться деньгами. Тут должно быть что-то большее».

***

Вначале ее сны были сплошным мучительным кошмаром. Они давили на грудь и прижимали голову к подушке, не давая опомниться. Ей попеременно было то очень жарко, то холодно до крупной дрожи. А воздух казался колючим, сухим, каждый вздох был болезненным. Что-то черное и бесформенное, словно огромная живая чернильная клякса колыхалось перед ней, то сжимаясь, то расширяясь и все никуда не уходило. Она не могла поднять руки, чтобы оттолкнуть это, никак не могла защитить себя от этого живого пульсирующего чудовища.

Так продолжалось несколько дней. Затем ее черные кошмары отступили. Вместо них пришла долгая серая плоская пелена, перечеркнутая горизонтальной тонкой струной. Шерил водила по ней глазами и не могла оторваться ни на одно мгновение. Струна издавала неприятный, высокий и режущий слух звук, она двигалась, хотя это и было практически незаметно. Это мучило ее. Шерил металась в бреду, пытаясь избавиться от нового тяжелого кошмара. Кто-то хватал ее, удерживая от резких движений. Чужая рука была сильной, твердой. От чужих прикосновений ей было больно. Ее руки и ноги ломило так сильно, как будто были сломаны кости, огнем горела кожа, было трудно дышать, словно кто-то сильный душил ее подушкой.


В комнате было светло. Птица сидела в изножье ее постели. Слева, на выступающей из-под покрывала резной доске. Ее крылья были плотно прижаты к телу, а голова чуть повернута в бок. Птица была черной, блестящей, большой. Увидев ее, Шерил застыла в испуге, задержала дыхание, глядя в блестящие черные неподвижные зрачки. Оказалось, что у птицы человеческие глаза. А также лицо, волосы, руки… Она уже догадалась, кто это был на самом деле. На секунду ей стало жутко от того, что он, на самом деле, умеет летать и что он прилетел к ней в комнату. Вначале он был неподвижен. Но он смотрел на нее таким взглядом, что ей становилось жарко. Она забыла о его крыльях и почувствовала, как ею овладевает жадное безумие. Теперь ей хотелось схватить его за голову, вцепиться пальцами в лицо, сжать до боли, чтобы оставить на светлой коже красные следы. Все это принадлежало ей, и она была счастлива. Ей нравилось все, что он делал. А он, угадывая ее желания и мысли, прижимался к ней, тяжелый и сильный, крепко сжимал ее руки и ноги, не давая ей даже шевельнуться. И ей было его все время мало.

Проснувшись, Шерил увидела рядом маленькую Алисию. Та спала, свернувшись клубочком, поджав ноги и прислонившись головой к спинке придвинутого к кровати старого зеленого кресла. Шерил обвела взглядом свою комнату. В камине потрескивал слабый огонь, а за покрытыми инеем квадратиками оконных стекол поднималось яркое красное зимнее солнце.

Было раннее утро. В ее комнате было непривычно тепло, так, как будто уже наступило лето. Она немного приподнялась в постели, откинулась на изголовье. Она осознавала, что только что видела сон, но ее тело все еще как будто не принадлежало ей. Оно казалось чужим и горело самой настоящей, здоровой и жаркой страстью. Ему было мало этого сна. Оно требовало большего, хотело настоящего. И чем скорее ее покидали остатки этого чувственного, дикого видения, тем явственнее проступали его отдельные моменты. Она задумалась, невидящим взглядом глядя прямо перед собой. Затем глубоко вздохнула, на этот раз без боли в груди, вытащила из-под тяжелого одеяла свои руки, приподняла их над головой и посмотрела на них. Чуть позже Шерил привстала и тихо тронула Алисию за платье.

– Эй! Проснись, милая.

Девушка открыла глаза свои круглые, как пятаки, большие белесые глаза.

– Есть у нас дома какая-нибудь еда? – спросила Шерил.


В комнату с подносом ворвался Джейсон. Он принес завтрак. Жареный бекон, яйца всмятку, большой ломоть свежего хлеба с маслом и малиновым вареньем, чай и даже редкий, очень дорогой в их краях фрукт – большой оранжевый апельсин.

– Как же хорошо, Шерил, как же хорошо! – все твердил он, наблюдая как она ест, поставив поднос на одеяло прямо перед собой. -Ты очень скоро поправишься! Знаешь, ведь на улице настоящая зима. Слякоть ушла, и твоя болезнь отступила. Я так рад видеть тебя такой!

Его круглое светлое лицо сияло словно солнце. Шерил протянула ему апельсин.

– Нет! Ты должна его съесть! – запротестовал он, подскакивая в кресле, словно мячик.

– Почисти его мне, – с набитым ртом попросила она.

Джейсон радовался искренне и просто, как ребенок. Он то садился в кресло, то шагал вокруг ее постели, без нужды поправлял одеяло. Пересек комнату и подкинул в и без того ярко пылающий камин торфяной брикет. От исходящей от камина волны жара на окне шевелилась тонкая прозрачная штора, а Шерил казалось, что комната наполнена не жаром огня, а одной только его крепкой, преданной любовью. Он много говорил, но при этом сдерживал свой голос, чтобы не шуметь. Улыбаясь, он смотрел на нее, робко тянул к ней свои большие руки, едва касаясь пальцами ее щеки.

Час спустя Шерил снова спала. На этот раз без сновидений, очень спокойно. Проснулась она следующим утром, уже здоровой.

Глава 5

Сразу после Рождества владелец большой фермы Джейсон Марек собирался отмечать свои именины. Ему исполнялось тридцать лет. Прошедший год был удачным для его хозяйства и отпраздновать он решил пышно. Джейсон пригласил старых друзей. Должны были приехать сестры с мужьями и детьми, а это означало, что его большой и красивый дом с высокими белыми колоннами, будет переполнен.

Вечерами Шерил вышивала для него рубашку. Она взялась за это дело вместо того, чтобы шить себе новое платье. Сделать и то, и другое, она бы не успела. Вышивка была очень сложной. Нитки на нее шли шелковые, тонкие, сдержанных, нежных оттенков. По обе стороны ворота должны были быть вышиты олени, а по самому вороту шел замысловатый узор из коричневых и охристых нитей, переплетенный, четкий, напоминающий терновые ветви.

– Весьма драматично, – заметила Алисия как-то вечером, заглядываясь на чужую кропотливую работу.

Шерил, склонившись над пяльцами, рассмеялась. Живя в доме крестной, Алисия перенимала ее привычки и пристрастилась к чтению. Романы, хранящиеся в старой библиотеке бывшего хозяина, неожиданно обрели юного, восторженного и жадного поклонника. Пальчики у этого чтеца были маленькими, но цепкими, а глаза зоркими. Алисия охотилась на книги, как кошка на мышей. Вначале долго высматривала, стоя перед книжным шкафом, затаившись, задрав маленький, слабый подбородок и приоткрыв от напряжения рот. А затем, увидев интересное, рывком кидалась к полке и вцеплялась в корешок. Хозяйке дома очень нравилось запускать девчонку в кабинет и стоя за ее спиной, наблюдать за этим забавным и немного странным процессом.

Вначале Алисия читала совсем медленно, долго и неподвижно сопя над раскрытой книгой. Шерил, проходя мимо, с подозрением поглядывала на нее. Ей казалось, что девчонка заснула. Но нет, она не спала. Ее глаза были широко раскрыты, а губы беззвучно шевелились. В детстве Алисия из-за своей болезни почти не ходила в школу. Первое время отец возил ее туда каждый день, но потом, когда она научилась сносно читать, писать и считать, постепенно бросил это утомительное для себя занятие. И сейчас чудом было то, что проснувшийся интерес не угасал, а разгорался все сильнее. Алисия научилась выбирать книги под себя, оценивать и логично пересказывать сюжет. К тому же, у нее развилась забавная привычка вставлять в свою речь всякие мудреные, витиеватые выражения. Этим она очень веселила хозяйку дома.

– Это старинный узор. Таким орнаментом в прошлые века украшали одежду охотников, – объяснила свой выбор Шерил. Она поднесла работу поближе к свету. – Джейсону подойдет. Он же владеет целым стадом животных. И пусть это не олени и не кабаны, а всего лишь пушистенькие овцы, да толстые свиньи, ничего не поделаешь. Такова наша жизнь. Время настоящих охотников прошло.

Шерил работала не покладая рук. За нитки для этой вышивки она отдала немалую сумму, купив их при случае у торговца, проходящего мимо церкви в воскресный день. И теперь она не могла позволить себе даже нового воротничка на праздник. Но ее это не беспокоило. Она знала, что во чтобы она не нарядилась: в сделанное своими руками или же в купленное готовое и подогнанное по ее фигуре платье, на празднике она все равно будет выглядеть беднее и проще живущих в городе сестер Джейсона. Да что там! Она будет выглядеть проще, чем даже его маленькие племянницы. Шерил улыбалась своим мыслям, плавно вытягивая длинную шелковую нить. Чего бы ей хотелось, так это выпить сладкого холодного шампанского. И еще красивой музыки. В доме Джейсона было старое пианино, на котором в юности обучались его сестры. Шерил надеялась, что музыки на празднике будет много.

***

Одним ранним утром, сразу после быстрого завтрака, хозяйка фермы разложила на кухонном столе подарки. Традиция поздравлять работников не прерывалась ни разу, даже в самые тяжелые годы. Подарки Шерил были не самыми дорогими, но они были нужными. Сейчас на столе лежали мелкие предметы одежды: платки, простые хлопковые чулки, тканевые пояса. А также мелочи, нужные для работы: нитки, наборы пуговиц, тесьма, бисер – для женщин, ножи, жестяные коробки для сигарет и спичек, кожаные шнурки – для мужчин. К подаркам тех, у кого были дети, прилагались нехитрые сладости.

Подперев рукой подбородок, хозяйка фермы долго смотрела на разложенные вещи, но думала она, кажется, чем-то другом. После той тяжелой и опасной болезни в ее словах и движениях появилась осторожность. Она сильно похудела, стала бледнее, тоньше, прозрачнее, загадочнее. Она как будто повзрослела.

Джейсон продолжал навещать ее каждый день. Конечно, он не мог не замечать все эти перемены. То, как она исхудала, как стали ей велики ее платья и какими прозрачными теперь были ее руки. Порою она замирала сидя в кресле или стоя перед окном, застывала, смотря в одну точку, словно прислушиваясь сама к себе. Ему становилось тревожно. Он никогда не мог догадаться, о чем она думает. В последние годы он привык видеть в ее глазах печать, но только теперь, к этой привычной печали, прибавилось еще и удивление. Шерил как будто искала ответ на сложный вопрос и все никак не находила.

Холодный зимний свет ярко освещал маленькую и тесную кухню через широкое прямоугольное окно. На столе, среди подарков, все еще парил недопитый утренний чай. В доме было тепло. Торфа, который купил Джейсон, должно было хватить до самой весны. Шерил старалась не думать о том, сколько все это стоило. Ей самой такие траты точно были сейчас не по карману.

Она держала свою чашку обеими руками и смотрела на хлопочущую у печи Алисию.

– Твой отец скоро приедет. Нам бы уже пора начать собираться. А я еще хотела украсить к вечеру гостиную.

– Выпечка, мисс Шерил. Вот-вот и будет готова. Хлеба хватит на несколько дней и в праздники можно будет передохнуть.

– Это очень хорошо. Привезем с фермы свежего масла и сыра. А еще наберем муки и яиц. Отличный набор для Рождества. – Шерил вздохнула. – Я поднимусь в кабинет, – добавила она. – Хочу еще кое-что захватить с собой.

Тепло теперь было даже в нежилой части большого дома. Согретый пылающей печью и камином воздух пробирался по воздушным трубам, проникал через запертую резную дверь и обволакивал теплом старые стены. Внутри большого кабинета теперь пахло книгами и выделанной кожей. Запах сырости почти исчез.

Шерил одернула пыльную портьеру. С нее вспорхнула мелкая, светящаяся на фоне светлого окна моль. Хаотичными, порывистыми зигзагами она полетела куда-то под потолок.

Из окна был виден мирный зимний пейзаж. Луг, а за ним небольшой овраг с протекающим через него ручьем, затем снова травяной луг и дальше – темный густой лес. Все было настолько знакомым, привычным, близким, родным, что ей не нужно было выходить из дома, чтобы оказаться там любое время года. И даже сейчас, когда все за окном было покрыто белым, жестким, тонким слоем снега, она все равно могла почувствовать лето. Шерил знала, что ручей холодный и чистый, что он звонко журчит и пахнет перечной мятой. В нем водятся юркие скользкие угри и маленькие зеленые лягушата. Она помнила запах каждого цветка, который можно найти на лугу. Видела очертания куста старого шиповника, сердитого, сурового и становящегося нежным в начале лета, когда он весь покрывался бело-розовыми ароматными цветами. А лес пах всегда одинаково, в любое время года: тяжело, свежо и густо. Старые дубы стояли в нем стеной, точно древние воины на вечном посту. И у их ног она всегда чувствовала себя очень спокойно.

Шерил подошла к дубовому шкафу, почти полностью занимающему собой одну из стен просторного кабинета. Этот книжный шкаф был самым ценным предметом мебели в ее доме. Он был изготовлен по тем чертежам, которые сделал ее отец и с теми узорами на дверцах, которые придумала ее мать. Шерил посмотрела на скопившуюся в резных канавках пыль, провела по ней пальцем, а затем открыла дверцу и взяла два тома. Она пришла сюда именно за ними. Одним из них был сборник исторических рассказов. Это была толстая книга, хранящаяся в библиотеке столько, сколько она сама себя помнила. Второй выбранной книгой было очень дорогое издание ее любимого романа «Айвенго». Эту книгу она приобрела несколько лет назад, на ежегодной ярмарке в Уорентоне.

Час спустя они с Алисией подъехали к ферме. Шерил, легкая, как пушинка, спрыгнула с подножки и затем, вместе с Уокером, помогла Алисии спуститься на землю. Старшая молочница уже распахнула дверь, выскочила на дорожку в одном платье. Она бежала им навстречу. Широко улыбаясь, Элисон приняла из рук хозяйки большую корзинку, но тут же поставила ее на землю. Элисон хотелось обнять Шерил, она протянула к ней свои полные белые руки с закатанными по локоть рукавами.

– Мисс Шерил! О, как же я рада вас видеть! Как же я рада! Вы выглядите очень хорошо!

Шерил рассмеялась и крепко обняла ее, вдохнула такой знаковый запах молока и хлеба, идущий от ее одежды.

– Ох, Элисон, спасибо тебе! Надеюсь, вы все здесь в добром здравии?

– Мы все в абсолютном здравии!

– Замечательно! Значит, сегодня у нас будет праздник! Элис, мне сегодня нужно много-много масла на белом хлебе!

– Больше, чем обычно? – засмеялась Элисон. – Я думаю да. Едва вы только показались на повороте, как я увидела, насколько сильно вы исхудали!

– Я так сильно похудела, что у меня почти исчезла моя грудь. Я как будто снова превратилась в подростка.

Последние слова Шерил произнесла старшей молочнице уже на ухо, с улыбкой оглядываясь на идущего позади них и ведущего под руку свою старшую дочь, Уокера.

В «молочном домике» было светло и чисто. Там пахло сладкой выпечкой. Шерил сразу захотелось есть, хотя ее завтрак закончился совсем недавно. Поэтому, пока остальные заканчивали утреннюю работу, Шерил, Алисия, Элисон и Уокер собрались пить чай.

Стол был грубо сколочен и был таким тяжелым, что одному человеку сдвинуть его было не под силу. Вся мебель, используемая на ферме, делалась на века и от времени она становилась только лучше. Любимое место Шерил находилось у окна. Оттуда можно было видеть всех входящих, смотреть на улицу и заодно наблюдать за работой молочниц, которые возились в рабочей комнате, над погребом.

Нехитрые приборы уже были разложены. Элисон достала из печи горячий свежий хлеб и подала его на стол.

– Чуть позже я посмотрю телят, – сказала Шерил, закидывая щипцами в свою чашку колотый желтоватый сахар.

– О, да, их уже пятеро! И всего два бычка. Все встают на ноги и все время просят молока.

– Что ж, пока перевес на нашей стороне. Быков продадим по осени. Какие еще новости, Элисон. Хотя Уокер мне и так все рассказал.

Шерил улыбнулась, вскидывая глаза на управляющего. Тот, поставив локти на край стола, с трудом жевал жесткий, толсто нарезанный бекон.

– Все идет неплохо. Зима мягкая в этом году. И, дай Бог, она будет такой до самой весны.

– А уж весной, я надеюсь, мы станем жить еще лучше. Эта чудесная ферма должна процветать, – добавила старшая молочница.

– Жить еще лучше? – повторила Шерил опуская свою чашку на блюдце. – А что такого особенного должно произойти весной?

Элисон внезапно замялась и опустила глаза.

– Что такое? Ну говори же?

– Простите меня. Это просто слова. Мы надеемся на лучшее.

– Не отмахивайся, Элисон, – засмеялась Шерил. – Я не тот человек, от которого можно отмахнуться. Ты сама знаешь. Говори, раз начала. Знаешь, само выражение «жить лучше», звучит не так уж плохо. А вот что за ним скрывается – ты мне сейчас и расскажешь.

Элисон, понимая, что на радостях сболтнула лишнего, обреченно вздохнула. Ее полная, тяжелая грудь на мгновение приподнялась над столом и снова опустилась.

– Люди говорят… Мистер Джейсон Марек сделал вам предложение.

Над столом повисла тишина. Стало слышно, как работницы гремят в соседней комнате кастрюлями и как мычит в сарае какая-то корова.

Шерил перевела взгляд на окно. Маленькие стекла, вставленные в толстые деревянные рамы, чуть искажали унылый дворовой пейзаж. Стекла показались Шерил грязными, она нахмурилась.

– И кто же распространяет такие слухи? – спросила она.

– Деревенские, конечно. Они говорят, что кобыла Марека протоптала к вашему дому глубокую тропу.

– Тропу, значит… И что с того? Я так сильно болела. Я, наверное, чуть не умерла. И что изменилось? Ко мне, между прочим, приезжал еще и доктор. Так может, я теперь должна выйти замуж на них обоих? Какие же глупые люди. Да и потом, как мое замужество может улучшить нашу жизнь? У Джейсона своих хлопот не меньше. Ему не хватает времени разобраться со своими делами. Там одна его матушка доставляет ему столько забот, что у него голова кругом, а он еще и мне помогает.

– Простите мисс Шерил. Просто ходят слухи, а ведь мы люди простые и, бывает, верим тому, что говорят.

– Это глупо, верить тому, что говорят. Гораздо проще спросить у меня. И я отвечаю – нет. Замуж я не выхожу. Конечно, он гостит у меня каждый день. Но мы друзья. Да к тому же, близкие соседи. Других семей в округе нет. Дальше только поля, лес, фьорды, океан. А нам всем нужно общение, чтобы быть в курсе всех дел и не одичать тут окончательно.

Шерил потянулась к заварочному чайнику, но Уокер опередил ее, привстал и аккуратно добавил чая в ее белую чашку.

– И далее… Неужели, Элисон, ты считаешь, что Джейсон займет мое место здесь? Неужели вы все так этого ждете? Вы считаете, что он станет для этой фермы лучшим хозяином, чем я?

Элисон опустила глаза еще ниже, а Уокер перестал жевать и свел к переносице свои кустистые полуседые брови. При этом он стал очень сильно походить на филина.

– Элисон Уинстон, как тебе не стыдно?! – сказал управляющий. – Я не ожидал от тебя такого глупого поведения. Ты должна извиниться за то, что передаешь мисс Шерил всякие сплетни!

– Простите меня, мисс Шерил! Простите ради Бога! Но ведь в замужестве нет ничего плохого! – Элисон внезапно начала защищаться. Она поставила пухлые локти на стол и, продолжая сидеть на стуле, немного приподнялась.

– Все женщины рано или поздно выходят замуж, – безапелляционно заявила она.

– В моем случае, это скорее уже «поздно», – Шерил негромко рассмеялась и подмигнула своей притихшей за столом крестнице.

– Мистер Марек очень хороший мужчина. Он честный и преданный. К тому же он…

– Да угомонись ты! – одернул ее Уокер. – Ну разве так можно обсуждать людей? Зачем ты вообще начала об этом говорить? Оставь мисс Шерил в покое!

–Уокер, не сердись на Элисон, – Шерил похлопала управляющего по плечу. – Элисон говорит чистую правду. Джейсон Грегори прекрасный человек. И никто не будет с этим спорить. А теперь вы все угощайтесь. Нам скоро нужно будет освободить этот стол, чтобы накрыть его для работников. Я надеюсь, пироги подошли?

– Пироги уже в печи, мисс Шерил, – ответила Элисон.

– Так быстро? Тогда нам нужно поскорее доесть наш второй завтрак! Алисия, девочка, не отставай!

Чуть позже, оставив служащих внизу, накрывать стол для работников, хозяйка фермы не спеша поднялась на второй этаж. Шаги ее были такими легкими, что казалось, будто по деревянным ступеням лестницы шагает не человек, а котенок. Поднявшись наверх, прижимая к груди привезенные из дома книги, Шерил свободной рукой обхватила привычные изгибы холодной и большой металлической дверной ручки. Замерла на секунду, задумавшись, смотря в никуда, покусывая губы и едва заметно качая головой в такт сложному внутреннему диалогу.

Кабинет был светел. Даже несмотря на то, что высокое полуденное солнце было скрыто за слоем толстых зимних облаков, его холодный свет отражался от лежащего повсюду белого свежего снега и щедро вливался в широкое окно. Свет падал на письменный стол туманными, белесыми, как жидкое молоко, линиями. Шерил показалось странным, что письменный стол выглядит так, будто работавший за ним человек только что куда-то вышел. Беспорядок на этом столе был для нее непривычен, ведь ни отец, ни Уокер, ни она сама, такого никогда не допускали.

На столе находились привычные вещи: толстая книга учета, квитанции и мятые чеки, разглаженные и сложенные стопкой, толстая свеча и масляный светильник, а также ровная стопка чистой бумаги на самом краю, рядом с письменными принадлежностями. Беспорядок создавали разбросанные, точно разнесенные сквозняком, листы бумаги. Они были исписаны сверху донизу красивым, витиеватым почерком. Округлые, крупные буквы шли четким строем, все по одной линии, все на одной высоте. Шерил машинально опустила книги на край стола, а затем взяла один из этих листов.

"Я потерял счет дням. Боль заставляет меня падать на пол, все лицо у меня из-за этого разбито и покрыто коркой из засохшей крови. Своим видом я пугаю мальчиков. У меня очень сильно звенит в ушах, мне постоянно кажется, что сквозь этот звон я слышу чей-то крик. Я будто отравлен. Трюм (это так называется на их языке), тесная коробка из дерева, в ней нет воздуха. Мы все смотрим в темноту, сидим у стены и тихо стучим.

Мужчины мне не говорили, но я и сам понял, что это за крики. Это матросы издеваются над нашими женщинами. Чуть позже мы узнаем, что некоторые маленькие дети, которые были при них, умерли. Времени больше нет, и я сообщаю мужчинам свой план. Он довольно прост. Мы передаем его методом стуков – дальше и дальше, по трюмам. Превратиться в мёртвых – легко. Мертвый груз не будет иметь никакой ценности.

Корабельный врач будит меня, поливает холодной водой мою голову. Сейчас он выступает в роли переводчика. Он должен доставить нас на их землю живыми – это все, что он пытается мне сказать. Я долго смотрю ему в лицо и в тусклом свете вижу перед собой маленького и печального, некрасивого человека. Для меня они все на одно лицо. Они все похожи на уродливых больших рыжих обезьян. Хотя именно этот человек не выглядит безжалостным негодяем. Ну и для чего же он сам отправился в этот путь? Ради приобретения богатства или из-за своего больного любопытства? Мне интересно, о чем он думает. Я делаю попытку приподняться ему навстречу, но у меня не хватает на это сил. Темнеет в глазах. После этого я начинаю думать, что в нашем трюме я умру первым. Доктор тоже думает об этом. Он сердится и кричит, а затем хватает мою руку, кладет на свое плечо и рывком сдергивает меня с постели. Мы медленно поднимаемся на палубу.

Я чувствую свежий морской ветер. Глаза болят от ослепительно теплого света, простора и бескрайней синевы. Я смотрю вверх и вижу серые паруса. Они прямо надо мной, близко, как облака в горах. Их много, они огромные и уходят в небо. Весь корабль похож на сильного морского зверя. Мы точно летим над океаном. Паруса – наши крылья. Земли нет. Будто ее нет совсем. Мир и правда, очень, очень большой.

Капитан сидит за большим столом, в очень большой, светлой каюте. При виде меня он кривит лицо. Он постоянно называет меня "маленьким дикарским царьком". Он сообщает, что принял решение расстрелять меня на глазах у наших людей. Но перед этим он обещает выбросить за борт кого-нибудь из наших детей. Я молча стою перед ним. Я подозреваю, что он блефует, ведь на самом деле, никто из нас ему не принадлежит.

Доктор уводит меня к себе и уговаривает принять лекарство. Но мне не становится лучше. Наоборот, боль во мне теперь такая сильная, что я падаю на пол прямо в его каюте и на время лишаюсь зрения, и слуха. Но теперь я лучше понимаю себя. Это все не из-за коробки (трюма). То, что я чувствую – на их языке называется – "ненависть". Я действительно ею отравлен. В моих жилах теперь не кровь, а сок ядовитого растения. Ненависти во мне столько, что нам с ней тесно в их деревянном трюме и на их корабле. Она размером с океан, и она меня душит. Именно она вызывает эту боль и эти жуткие приступы слепоты.

Прежде чем доктор снова приходит за мной, я успеваю рассказать своим о расстреле и, на всякий случай, назначаю для них нового Хранителя. В случае моей гибели им должен стать Ивер Ламелия. Он немного старше меня, и я ему полностью доверяю. Так же, я прошу их всех оставаться единым целым. Навсегда. Я прошу их не бояться, держаться друг за друга, до конца. Я знаю, что умирать трудно. Мы все сильны и жизнелюбивы. Мы все хотим жить, но я, на всякий случай, со всеми прощаюсь.

Корабль сопровождают дельфины. Их черные спинки синхронно взмывают над поверхностью воды. Они совсем близко. Я люблю дельфинов, поэтому улыбаюсь, когда смотрю на них. Доктор сердится. Он хватает меня за шею, склоняет мою голову к себе и что-то шипит. Он называет меня "ребенком". Иногда я и сам забываю о том, насколько я еще молод. Но я думаю, что в этом случае, возраст не имеет никакого значения. Дельфины прекрасны и умны, они священны, как боги. И человеку вполне естественно улыбаться, глядя на них.

Меня встречают двое. Капитан и тот, второй, который мне уже хорошо знаком. Предавший и меня, и всю Визарию, сейчас он невозмутимо смотрит мне в лицо. Я не могу предугадать его действий, потому что передо мной по-настоящему страшный, холодный, каменный человек. Меня пробирает дрожь при одном взгляде на его крупное, точно вырубленное лицо. Даже капитан этого огромного корабля по сравнению с ним – слаб. Я думаю, если бы я мог убить его, то в этом мире стало бы на порядок меньше зла и хаоса.

Этот человек давит на нас своей волей. Он сильнее капитана, но он отнюдь не сильнее меня. Я уже знаю, в чем его слабость. И это довольно скучно. Он всего лишь безумно жаден. В его глазах я ценный товар. И чем дальше мы уходим от моей разоренной земли, тем дороже становлюсь и я, и все те, кто заперты в трюмах. Я недолго говорю с ними обоими. Я всеми силами пытаюсь донести, что именно с нами происходит. Капитан злится, бьет меня по лицу. Но он все понимает правильно. Удивительно, но наши жизни спасает жадность одного человека.

К своим меня теперь не допускают. Каюты прослушиваются, мы больше не можем общаться через стук. Но мне удалось добиться того, чтобы наши люди получали больше питьевой воды и, самое главное, чтобы наших женщин больше никто не трогал.

Доктор забрал меня к себе. Он не спускает с меня глаз. Первые ночи я заперт в кладовке. Чуть позже он понимает, что я для него не опасен. Но он по-прежнему прячет от меня карты, компас и все ножи, что есть в его каюте. Мы с ним часто сидим на корме. В лицо летит соленая морось, солнце жжет макушку, свежий ветер треплет одежду. Я слушаю чужую речь и учусь языку.

Я замечаю, что он тоскует. Мысли легко читаются на его лице. Когда матросов зовут на обед и мы остаемся на палубе одни, я спрашиваю доктора о том, что его так сильно гнетет. Он долго молчит, смотрит вдаль. На линии горизонта собирается гроза, в темных тучах сверкают молнии. Ветер усиливается и волны становятся все выше. Доктор крепко хватает меня за плечо. Он бормочет что-то неразборчивое. Я вслушиваюсь и понимаю, что он говорит про вину и про то, что, отправляясь в это плавание, он ожидал увидеть совсем другое. Он говорит о том, что восхищен нашим народом, его молчаливой сплоченностью и силой духа. Он восхищен нашими городами, потрясен нашей самобытностью. И что он, как и многие в его стране, считал нас дикарями, почти животными. После этого он смотрит мне в лицо и отчетливо произносит: "Прыгай в воду, если хочешь. Если так тебе будет легче, то уходи. Ты еще слишком молод и мне так сильно жаль тебя. Я не знаю, что ждет тебя впереди, но я уверен, что эта жизнь будет ужасна". Я выслушиваю его и качаю головой. Я отвечаю, что уже давно бы это сделал, если бы только захотел. Но нет. Я очень силен и буду силен до тех пор, пока я буду жив. Я должен позаботиться о тех, кем до отказа забиты трюмы. В этих трюмах находятся мои люди. А я, по-прежнему, их Хранитель".

Шерил дочитала и вернула бумагу на стол. Она не замечала того, как дрожат ее руки. В кабинете было тихо, лишь громко тикали старинные напольные часы. Не было слышно ни человеческой речи, ни стука, ни шороха. Ей стало жутко в этой цокающей одинокой тишине. Она быстро вышла из кабинета и направилась было вниз, к людям… Но услышав с лестницы голоса работниц, остановилась. Все было как обычно. Ее ферма. Люди, знакомые с детства, привычные звуки и запахи.

Она вернулась в кабинет и увидела забытые на краю стола книги. Теперь ей все виделось по-другому. Она хотела увлечь его книгами? Эти сочинения, чьи-то многолетние труды меркли перед теми строками, что она только что прочла. Эти строки были живыми, и они как будто отхлестали ее по щекам. Лицо ее горело.

Нужно было просто оставить книги и уйти. Корнуанцы обладают даром, которого нет у жителей материков. Шерил про это уже знала. Она знала, что он поймет, то, что она была в кабинете и трогала его записи. Хотя… если он не прятал эти бумаги, то, возможно, ему действительно все равно кто их увидит. Гадать было бесполезно. Можно было просто спросить.

Шерил решила отнести книги в его комнату. Сердце у нее еще громко колотилось, ладони были влажными и влажный отпечаток остался на глянцевом бумажном корешке «Айвенго», который она опустила на угол узкого, простого, не покрытого скатертью деревянного стола.

В комнате корнуанца было тепло и сухо. Пахло сухим деревом и немного печным дымом. Видимо сегодня ветер заворачивал дым и задувал его в окна. Шерил осмотрелась. Прежде, не исключая и прошедшего лета, она много раз ночевала в этой комнате. В теплую пору работы на ферме было в разы больше и ей почти каждый день приходилось задерживаться, допоздна заканчивая дела на кухне.

В конце дня, сполоснув кастрюли и ведра, уставшие девушки расходились по домам и в «молочном домике» сразу становилось тихо, пусто, по-домашнему уютно. Шерил осматривалась, проверяя, закрыта ли заслонка в печи, убраны ли в погреб свежие сыры и сливки, приоткрывала льняные полотенца над подходящими в формах хлебами.

Ближе к ночи, хозяйка фермы шла в кладовку, брала из шкафчика полотенце, кусочек мыла и выходила на улицу. Разбрызгивая вокруг себя воду, она умывалась, стоя у крыльца и черпая горстями прямо из большой деревянной бочки. В это время мотыльки над ее головой бесшумно кружили и бились в стекло подвешенного под козырьком светильника, а вокруг была уже глубокая, наполненная звуками, ночь. Шерил приподнимая до колен свои юбки, поливала из ковшика прохладной летней водой на уставшие за день, гудящие босые ноги. Сторож в это время спускал псов с цепи, и они, бесшумно, серыми пятнами носились друг за другом через двор.

Под крыльцом стрекотал кузнечик, а из ближней рощи доносился глухой и настойчивый сычиный крик. Ей нравились такие темные, безлунные летние ночи. Иногда, перед тем как пойти спать, она садилась на каменное, еще теплое после жаркого дня крыльцо и поднимала голову к небу. Она замирала, одинокая, восхищенная, освеженная этим холодным и далеким чужим светом, легкая и счастливая. Ей нравилась ее жизнь. Нравилось ее незнание. Откуда эти звезды? Зачем? Уж не глаза ли самого Бога смотрят на нее сейчас?

В комнате ничего не изменилось. В ней было так же чисто, сумрачно и пусто. Темный дощатый пол был вымыт. Узкая кровать с кованым изголовьем была аккуратно убрана, вся постель была спрятана под тонким шерстяным покрывалом. На обшитой деревом стене по-прежнему висел нарисованный акварелью бледный зимний пейзаж. Ей было смешно смотреть на свой неловкий детский рисунок, заботливо убранный отцом в красивую резную рамку, спрятанный для пущей сохранности за стекло. Шерил, глядя на него, улыбалась.

Толстая свеча оплыла до середины, накрепко застыв в литом подсвечнике. Тот стоял на самом краю стола, видимо для того, чтобы маленький огонь можно было потушить, не поднимаясь с постели. Единственное окно этой узкой комнатки выходило на крышу примыкавшего к дому сарая. На черепичной крыше горкой лежали сухие листья, белели островки снега, пятнами зеленел мох. Из-за этой крыши в комнате не хватало света и из всего деревенского пейзажа был виден только край темного далекого леса, да крохотный кусочек серого неба.

Шерил опустила руку на высокую спинку тяжелого стула. Она знала, что живущий здесь человек сейчас ее не застанет. Каландива еще утром уехал с Джейсоном до лесопилки Фрезера, чтобы купить там дерево. Как она теперь знала, этот тот чужестранец был до безобразия смел. Он вел себя так, словно он самый что ни на есть, обычный человек. Он легко общался с местными, перемещался по округе и делал то, что ему было нужно. Правда на голове он теперь постоянно носил сделанную для него на заказ деревенским мастером простую широкополую шляпу с массивной жесткой тульей.

Лесопилка находилась довольно далеко и вернуться мужчины должны были только к вечеру. Уокер, по пути на ферму, рассказал ей, что Каландива больше не хандрит и что он стал «походить на "нормального" человека». Уокер удивлялся его способности быстро и точно считать в уме. "И где только этих дикарей такому обучают?" Удивительно, но корнуанец начал нравиться даже Джейсону. Они теперь вели вместе какие-то дела. За время болезни, да и после, выздоравливая, Шерил многое упустила, но эти двое пока не спешили посвящать ее в свои планы, а у нее не было времени во всем разобраться. Кроме того, Уокер доложил, что Каландива, неизменно приветливый со всеми, между тем, выгнал с фермы нескольких работников. Одного за пьянство, а второго за то, что тот вздумал ему грубить. Он уволил их вежливо и быстро, невзирая ни на мольбы, ни на глупые угрозы.

Внизу стало шумно. С первого этажа доносились топот, хохот и свист. Работники пришли за подарками и угощением. Шерил вышла из комнаты и прикрыла за собой дверь. Ей нужно было спускаться и выполнять свой долг.

***

У низкого парадного крыльца пылали два больших, ярких факела. Неизвестно было, где Джейсон Марек подсмотрел эту идею и как умудрился ее осуществить, но выглядело это впечатляюще. Тени от красно-желтого пламени плясали по светлым, высоким стенам дома и по колоннам, создавая иллюзию танца, огонь умножался и искрил в темных оконных стеклах. А срывавшиеся с неба, легкие и белые крупные снежинки были похожи на перья. На фоне угасающего, темно-фиолетового неба высокий и красивый дом в этот вечер выглядел совсем иным – сказочным, похожим на волшебный замок.

Шерил спустилась с подножки, опираясь на руку своего управляющего. Широкая входная дверь, украшенная живыми поздними розами и ветками остролиста, была распахнута. Из окон дома на улицу изливался яркий свет, а также, до ее слуха доносились звуки музыки.

– Ничего не скажешь, Марек неплохо живет. И не подумаешь, что он простой фермер. Герцог, не иначе.

– Это просто огонь, свет и музыка, ничего больше. – Шерил накинула на голову широкий капюшон зимнего плаща.

– Такое баловство до добра не доводит, – пробормотал Уокер. – Мотовство и баловство. Того и гляди, сожжет весь дом. С огнем шутки плохи. В каком часу мне вас забрать, мисс Шерил?

– Езжай к себе, – ответила она. – Домой меня, скорее всего, отвезет Джейсон.

В это время, словно почувствовав ее появление, из дома вышел и сам хозяин. Он был без пальто и, увидев гостью, почти побежал навстречу.

– Я думаю, я буду танцевать всю ночь, – добавила она. – Поезжай, Уокер и отдохни как следует.

Джейсон, жаркий, пахнущий вином и духами, перехватил Шерил у калитки. Он толкнул кованую дверь, которая со звоном захлопнулась, и тут же, не давая ей ступить и шагу, приобнял и поцеловал ее в щеку.

– Почему ты снова так легко одета? Ты не замерзла? Дай свои руки. Они холодные, Шерил! Пойдем скорее. Как же я рад тебя видеть! Посмотри на дом! Тебе нравится?

– Конечно! Я думаю, твой замок виден сегодня даже из столицы.

Джейсон рассмеялся. Он был взбудоражен, но все стоял на месте и не давал ей пройти. Она вскинула глаза. Джейсон выглядел счастливым и очень красивым. Пожалуй, она еще никогда не видела его таким. Глаза его искрились, а на крупном, мужественном лице, на гладкой чистой коже мерцали медные отсветы. Он был настоящий хозяин своей земли, сильный, надежный, верный и преданный.

– Я почему-то уже подумал, ты не приедешь, – сказал он, все еще не отпуская ее ладоней. Он согревал их в своих больших руках и даже дышал на них.

– Как я могу пропустить твой день рождения? Пожалуйста, не думай обо мне так плохо.

– Я ждал тебя с самого утра. Я собирался бросить гостей и ехать за тобой. Лошадь уже запряжена.

– Ну и что бы я делала здесь днем? Я бы путалась у вас под ногами и всем мешала. У вас столько мастериц для того, чтобы украшать дом и готовить угощения. Я была бы лишней. И потом, не приедь я сейчас, в сумерках, то я не увидела бы со стороны такого красивого зрелища. Все это выглядит роскошно и торжественно.

– Это все для тебя одной, – глухо сказал он. – Я думал только о тебе.

Шерил улыбнулась и мягко взяла его под руку.

– Пойдем. Хочу пересчитать твоих племянников. Сколько их теперь стало?

– Плюс еще двое за год.

– Двое? Замечательно!

Они не спеша направились к дому. Снег продолжал падать мягкими хлопьями, он цеплялся за шерстяной плащ Шерил и оседал на обтянутых черным фраком плечах ее спутника. Вечер был прекрасным, праздничным, тихим, безветренным и теплым. Под ногами мягко шуршал гравий. Они приблизились ко входу, к ярко освещенной, распахнутой парадной двери и в молчании остановились перед тремя, невысокими широкими ступенями.

Факелы, установленные перед домом, сгорали ярко, с шипением и треском. От них шли волны теплого воздуха и такой же нестабильный, мерцающий, рассыпающийся искрами свет.

– Это разве не опасно? – спросила Шерил, любуясь на высокое, пышущее жаром пламя.

Джейсон хотел было уверить ее, что никакой опасности нет, но промолчал. Он просто смотрел на нее. Пляшущий красный свет делал ее облик ведьмовским. Он высветлял чуть насмешливые, нежные черты лица, ее темные локоны, завитые и опускающиеся на узкие, тонкие плечи. Касался ее нежных рук и высокой, пышной груди. Фигура у нее была все еще девичья, как будто ей по-прежнему было семнадцать лет. Шерил не видела, как хозяин дома сжимал и разжимал свои кулаки, руки Джейсона были спрятаны за спину.

– Я заплатил служащему, чтобы он следил за огнем всю ночь, – ответил, наконец, он. – Не волнуйся. Ох, Шерил, вот бы ты хоть ненадолго перестала беспокоиться обо всем, что видишь вокруг себя.

– И как я должна это сделать? Я живу одна уже почти семь лет. Пойдем в дом. – сказала она. – Ты ведь вышел без пальто. Я совсем не хочу, чтобы ты замерз.

В прихожей он принял у нее ее плащ и Шерил, повернувшись к зеркалу, поправила на груди чуть съехавший в сторону воротничок.

Вся просторная гостиная была ярко освещена. В честь праздника была вынесена лишняя мебель. Остались лишь диваны, кресла, стулья, несколько столов. Пианино было перемещено под лестницу. Живые экзотические растения, которые очень любила старая хозяйка, были расставлены по всем углам и заполняли пространство между высоких темных окон. Почти треть комнаты занимал большой, сервированный стол. Гости были рассредоточены по группам. Сидя на диванах, стоя у камина и возле столика с напитками, они шумно общались. Слышался смех. Здесь присутствовали городские приятели Джейсона, его двоюродные дядя и тетя со своими подросшими детьми и, конечно, же сестры. Самая старшая была взрослее брата на пятнадцать лет. Шерил редко видела ее на родине. Она знала, что у нее уже восемь или девять детей. Остальные сестры тоже не отставали. Род Джейсона был крепок корнями и шелестел кронами точно густая тополиная роща. И все это были сильные, красивые, здоровые и счастливые люди.

Дети носились по лестнице и у столов, прятались за стульями, шумели. Маленькие ручонки тянулись, утаскивали с тарелок то, до чего удавалось достать. Торопливая служанка, выносящая из кухни блюда, то и дело шлепала детей по рукам и макушкам.

С улицы заглянул кто-то и служащих и обратился к Джейсону. И пока хозяин дома разговаривал, Шерил осмотрелась в поисках знакомых. Она увидела Меридит под лестницей. Та сидела за пианино, но не играла, а листала ноты и пила шампанское. Шерил оставила Джейсона и, улыбаясь, попутно здороваясь с другими гостями, направилась к ней.

Меридит начала играть. Ее высокий тонкий бокал теперь покоился на верхней крышке инструмента. При виде своей давней подруги она улыбнулась, не переставая музицировать. Шерил, склонившись над инструментом, по ее знаку, стала переворачивать нотные листы. Таким образом они закончили длинную пьесу до конца и Меридит, остановившись, со вздохом откинулась на спинку стула.

– Я уже устала, а вечер едва начался. Но больше никто не хочет садиться за инструмент. Все здесь собрались только для того, чтобы как можно громче болтать, – сказала она, продолжая сидеть на стуле и глядя на Шерил снизу-вверх.

– Ну, Шерил Коутс, здравствуй, – Меридит протянула к ней руки. – Обними меня. Вот так! Поверь, у меня просто нет сил, чтобы подняться. Хочу тебе сказать, что ты выглядишь потрясающе. Ты с каждым годом становишься все удивительнее. Я не шучу. Твои волосы стали еще гуще и темнее, а эти цветы в них… это что, папоротник?

– Папоротник из зеленого атласа, – ответила Шерил.

– Какая тонкая работа! Ты невероятная красавица. Ты как лесная фея. Ты как будто только что вышла из леса.

– Вообще-то, выход из леса, это мое каждодневное, естественное состояние.

– И ты совсем не изменилась. У тебя те же ирония и теплота в голосе.

Шерил смотрела на подругу с улыбкой.

– Время здесь течет медленнее. Здесь ничего не происходит и поэтому мы застываем, почти стоим на месте. Здесь даже воздух как желе.

Меридит вздохнула.

– По крайней мере, он здесь чистый. А в столице мы живем на холме, в квартире у самого завода, на котором служит Льюис. И, представляешь, после обеда весь дым, который выходит из труб, летит к нам в окна. Чтобы высушить белье, мне приходится сверяться с часами и звать горничную криком. Потому что ей совершенно все равно, какого оно будет цвета и как оно потом будет пахнуть.

– Несмотря на эти трудности, ты выглядишь очень счастливой.

– Мой брак пока еще молод, – глубокомысленно изрекла Меридит и бросила короткий взгляд на своего мужа, стройного, моложавого, начинающего понемногу лысеть, мужчину. Тот находился в своей мужской компании на противоположном конце гостиной.

– Твоему Льюису нравится деревня?

– Скорее да, чем нет. Но он предан своей работе. Я с трудом убедила его приехать, потому что у него ни на что нет времени. Думаю, завтра он уже запросится назад. Да и зимой здесь довольно скучно.

Довольно скоро к ним подошел именинник. В руках он нес наполненные бокалы. Шампанское было ледяное, остро шипящее, колкое и очень ароматное. Шерил взяла бокал и с удовольствием сделала первый глоток. Меридит выпила все почти залпом.

– О чем щебечут мои пташки?

– Ой, братец, не пытайся быть настолько милым. – Меридит поднялась со стула и шутливо толкнула Джейсона в грудь. – Я люблю тебя, но это выглядит ужасно. Только не с твоим лицом и не с твоими руками.

– А что не так с моими руками? – искренне изумился Джейсон и вытянул перед собой ладони.

Все трое пристально смотрели на его руки.

– Ну они… очень большие.

– И что с того? Это руки рабочего человека. Я много я тяжело работаю, милая. Я фермер.

– Я знаю, брат. Но ты лучше не пытайся вести себя как городской хлыщ. Они уже давно не в моде. Ты хорош сам по себе, безо всяких комплиментов в нашу сторону.

Джейсон растерянно посмотрел на Шерил. Она лишь расслабленно пожала плечом.

– Все равно ты моя самая любимая сестра, – сказал он Меридит. Он попытался щёлкнуть ее по носу, но та ловко от него увернулась.

– Он всем сестрам так говорит, – со смехом сказала она. – Когда общается один на один. Подай нам еще шампанского, Джейсон. Выпьем за тебя. Ты лучший брат! И, между прочим, единственный… Единственный мужчина, с такой широкой и доброй душой. Такой широкой, как поля, которые окружают твой дом!

– Благодарю! – Джейсон комично поклонился, прижав левую руку к груди.

Они переместились к столу, выпили еще по бокалу, шутливо беседуя и тихо смеясь.

– Джейсон, а где же ваша матушка? – спросила Шерил. – Я бы хотела поздороваться с ней.

– Спустится чуть позже. Она весь день общалась с внуками и страшно устала.

– Не удивительно. Дети подросли и стали очень активны.

– В девять часов они все отправятся по комнатам. И тогда мы все сможем отдохнуть. А пока – пусть резвятся.

Меридит достала атласный розовый веер.

– В доме слишком жарко. Какая мягкая в этом году зима… Шерил, пойдем со мной, поздороваешься теперь с моим мужем. Кажется, со дня нашей свадьбы вы больше ни разу не виделись. А ведь ты по-прежнему моя лучшая подруга!

Меридит улыбнулась брату, обняла Шерил за талию и повела ее к круглому столику с сигарами, который стоял у окна. Мужчины курили, окруженные облаками розоватого дыма. Они тихо беседовали, не подозревая о том, какая на них готовится атака. Шампанское явно ударило Меридит в голову. Невысокая и очень хорошенькая, Меридит прижалась к подруге и, щекоча лицо Шерил нежными кружевами своего персикового платья, громко шептала ей на ухо.

– Александр Одли, тот невысокий блондин, еще холост. Он управляющий на текстильном производстве, на фабрике Доусонов. Не великая должность, но он имеет перспективы и довольно хорошие. А тот, что покрасивее и повыше – Сомерсет Джон Ферби, банкир. Вот к нему советую присмотреться. У него в квартале Пенсельвиль целый дом! Дом! Представляешь, Шерил?!

– Наверное, дом старый и маленький?

– Да нет же! Огромный, трехэтажный особняк! Очень красивый. С окнами зеленого цвета и кованой черной дверью. Мы с Льюисом бывали у него в гостях.

– Ну…на слух это воспринимается, как нечто довольно безвкусное. Что-то я очень сомневаюсь на счет кованой двери.

Меридит рассмеялась прямо ей в ухо, так что Шерил слегка отпрянула.

– Ох, милая, если бы ты знала, как мне тебя не хватает. Они все такие ску-учные. Вся семья моего мужа. Такие чопорные и худые. Они всегда говорят только о делах. Они не умеют шутить. Льюис целыми днями пропадает на заводе, а я совершенно одна. Местное общество унылое и бедное. Мне трудно. Может быть, ты выберешь среди этих джентльменов мужа и переедешь в город?

–Когда же ты успела так опьянеть? – только и успела спросить ее Шерил.

– Господа, разрешите представить вас моей подруге! – сказала Меридит, подводя Шерил к группе в черных фраках. – Эта милая девушка – Шерил Коутс! Моя самая дорогая, лучшая подруга детства. Вместе мы гуляли по лугам и воровали в деревенских садах малину!

Меридит по очереди представила всех джентльменов, вынужденных из-за появления дам, потушить свои сигары. Льюис, на правах почти что родственника, легко коснулся руки Шерил губами. Прочие мужчины приветливо улыбнулись и отвесили легкие светские поклоны.

– Так значит, малина, – с улыбкой заметил Джон Ферби.

– Собственно, это все, что нужно обо мне знать, – сказала Шерил.

Мужчин позабавил ее ответ, они улыбались. А сестра Джейсона не унималась.

– Ах, друзья мои. Если бы вы только знали… Шерил такая умница! Она сама управляет фермой. Сама водит коляску и наряды себе тоже шьет сама! Вы только посмотрите на папоротник в ее волосах!

– Это украшение вы сделали сами? – с улыбкой в голосе спросил Александр.

Шерил не успела ничего ему ответить.

– Такая вещь в лавке будет стоить дорого! Как новые шелковые чулки! Вы ведь даже не представляете, насколько дорого стоят все эти милые вещицы, которые нас украшают, а вам, мужчинам, они кажутся всего лишь незначительным пустяком.

Льюис шустро отделился от своей группы.

–Милая, здесь довольно душно. Пойдем поближе к окну. Ты не против? – он шагнул вперед и аккуратно обнял свою маленькую жену за плечи. Он извинился и не спеша повел Меридит в сторону приоткрытого для притока свежего воздуха окна.

– Вы знаете, что Шерил недавно купила на городском рынке корнуанца! Мужчину! Она спасла его от казни! Разве вы встречали во всем городе хоть одну такую смелую и умную девушку?! – обернувшись в их сторону успела прокричать Меридит.

Шерил почувствовала, что ее лицо пылает. Теперь она отчетливо вспомнила, почему особенно то и не жалела, когда ее близкая подруга вышла замуж и покинула их маленький поселок.

– Так это правда, мисс Коутс? Вы действительно купили корнуанца?

Шерил, которая продолжала смотреть в сторону уходящей пары, обернулась на голос.

– Что, простите?

Все джентльмены смотрели на нее теперь с большим интересом.

– Да, это правда. Я купила жителя островов, – тихо сказала она.

– Но как вам это удалось? Рынки запрещены. Да и в любом случае, рано или поздно, их всех сделают свободными. Вы разве не слышали об этом? Вам не кажется, мисс Коутс, что это было немного…неразумно. Наверняка в округе полно деревенских, которые будут готовы работать на вас за любую сумму, которую вы им предложите. Для чего же вы тогда его купили?

– Джон! Ты сейчас довольно невежлив, – Александр Одли с усмешкой на лице прервал своего приятеля. – Какое это все имеет значение? Ты ведешь беседу с мисс Коутс так, как будто перед тобой находится не молодая женщина, а неудачливый делец. Вполне возможно, что у мисс Коутс были свои, особенные причины для покупки этого чужеземца.

Одли глянул на нее без усмешки, но с каким-то странным выражением. Шерил перевела взгляд на Джона Ферби.

– Мистер Одли прав. Этого корнуанца хотели подвергнуть наказанию. Но он не совершил никакого преступления.

– Он взбунтовался?

– Нет. Он, кажется, просто сбежал.

– Так он еще и беглый?! Удивительная история. Как же вы на это решились? И исходя только из одной жалости? Вы же понимаете, что на самом деле, он может быть опасным преступником? Или, вообще, сумасшедшим? Кто был его предыдущий хозяин?

– Мне об этом неизвестно, – не мигая соврала Шерил. – Но с этим человеком действительно все в абсолютном порядке. Простите, я бы сейчас хотела подойти и поздороваться с остальными гостями.

– Мисс Коутс, пожалуйста, уделите нам еще минуту, – попросил Джон Ферби. – Скажите, ваш новый работник образован? Сколько ему лет?

– Он средних лет. И он образован. Он служит помощником управляющего.

– Невероятно. Даже здесь, в такой глуши…

– Как его зовут?

– Разве его имя имеет какое-то значение? Он всего лишь один из многих.

– Простите за нашу настойчивость, мисс Коутс. А можно ли нам взглянуть на него? – спросил третий, молчавший до этого джентльмен. Этого мужчину Шерил и прежде видела в доме Джейсона. Это был доктор Роберт Арчер, близкий друг Льюиса.

– Мисс Коутс, мы могли бы проехать с вами к вашей ферме и пообщаться с ним?

– Нет! Простите. Но это совершенно невозможно. Я буду очень занята.

– Очень жаль. – Ферби повертел в своих пальцах едва прикуренную толстую сигару, а затем вскинул на Шерил внимательный взгляд. – Ну тогда хотя бы расскажите о нем? Что он умеет? Как выглядит?

– Он выглядит, как и все остальные люди. Ничего особенного в нем нет. Простите, но мне и правда нужно идти.

Шерил вежливо склонила перед ними голову, а затем направилась к столику с закусками.

Мужчины проводили ее поклонами.

– Арчер, ты зачем ее спугнул?

– Ох уж эти деревенские чудаки. Фермы, факела, шампанское… Расстроенное пианино. Ты только посмотри на это все. Должно быть, бедняга Марек целый год копил, чтобы устроить этот прием.

–Это его дело. Но корнуанец на ферме – вот это уже перебор. Я тут подумал, уж не тот ли это рогатый, о котором сейчас в столице не говорит только ленивый.

– Да ну, брось. Такого просто не может быть. Того Хранителя, скорее всего, давно уже прикончили в тюрьме. Он слишком много начал себе позволять.

– Действительно… Вряд ли это он. Но ты посмотри. Они ни в чем не отстают от моды. Я уверен, в следующем году прием будет еще грандиознее, а за столом нам будут прислуживать прекрасные молодые корнуанки.

Шерил ушла не так далеко и до ее слуха частично доносился их разговор. Они уже забыли про нее, а она, стоя над тарелкой с маленькими пирожными, глядела на них так, словно впервые в жизни видит взбитый белковый крем. После выпитого, а может, после этого неприятного и тревожного разговора, во рту она ощущала горечь. Маленький столик прямо перед ней ломился от разнообразных закусок и разлитых по большим чашам теплых напитков. Окинув угощение взглядом, она осторожно, двумя пальцами, взяла с тарелки маленькое круглое пирожное. Вкус его показался невзрачным, но засахаренная малина, положенная сверху, была восхитительна.

Чуть позже, после того как она бесцельно прошлась по гостиной, здороваясь со всеми подряд, хозяин дома нашел ее сам.

– Меридит чувствует себя плохо. Муж отвел ее наверх, – шепнул ей Джейсон.

– Она в порядке? Может быть, мне нужно к ней подняться?

– Не стоит. Она отдохнет и спустится через полчаса. С ней побудет ее Льюис. Но боюсь, мы на какое-то время останемся без музыки.

– Ничего… Гостям и так весело, – сказала Шерил.

– Ты так думаешь? – он рассмеялся. – Что ж, я не удивлен, люди здесь собрались интересные и умные. Таким всегда есть что обсудить. Довольно часто на таких мероприятиях решаются важные дела и обсуждаются будущие браки. Непринужденная обстановка способствует отличному настроению и укрепляет связи.

– Да, они много говорят, – задумчиво произнесла она, а затем ласково взглянула на него.

– Самое важное, что сегодня собрались все твои сестры. Удивительно, какая у вас большая семья. И при этом, вы так дружны между собой.

– Очень дружны, – с удовольствием подтвердил он. – У всех сестер удачные браки и мои зятья, все, как на подбор. Управляющий на фабрике, владелец доходного дома, есть даже один адвокат, – он рассмеялся, – Успешные люди, что и говорить. И каждый рад оказать нам с матушкой какую-либо помощь.

– Очень хорошо, что ваши родственные связи из года в год только крепнут. Сейчас это редкость.

Джейсон радостно кивал в ответ на ее слова. Его большая тяжела голова при этом качалась, как маятник. Он выглядел абсолютно счастливым и Шерил заметила, что он уже немного пьян.

– Мне кажется, мы не взрослеем в душе. Особенно это заметно, когда мы собираемся здесь, в этом доме. Мы так же дурачимся и шутим. Вместе нам всегда очень весело.

– Но гостей слишком много. Тебе не кажется, что некоторых можно было бы и не приглашать? – спросила она.

– О, это просто дань уважения. Я прекрасно знаю, что некоторые здесь смотрят на меня свысока. Ты же это имеешь в виду, милая… – Он склонился к ней, как для поцелуя, почти касаясь ее лба своими губами. – Не переживай ни о чем. Чтобы ты не услышала здесь, – все это пустое. Никто из них не умнее меня. И никто не богаче. Все эти мужчины, не считая, разве что мужа Аделины, – дельцы средней руки. И то, что они живут в столице, никак не делает их лучше. Послушай, я сегодня уже говорил, как ты красива? – серьезно произнес Джейсон. – Ты настолько отличаешься от всех женщин. Ты даже не догадывается, насколько ты интересна и удивительна. Все эти холостые умники не сводят с тебя глаз. Мне нехорошо и тревожно. Вот уж, действительно, пригласил напрасно…

– Джейсон, я не стремлюсь ни выделяться, ни нравится кому-то. Всему виной мой уединенный и замкнутый образ жизни. Я отстала от моды. Ты только посмотри, какие широкие сейчас на платьях рукава.

– Разве это так важно? – удивился он.

Шерил тихо рассмеялась.

– Мои руки закрыты до самых пальцев. Меридит любит повторять, что такой фасон носили еще во времена рыцарства. Приятели Льюиса смотрели на меня, как на дикарку.

Джейсон ничего не ответил. Он молча поднес руку Шерил к своим губам.

– Прекрасный праздник, Джейсон. И мы серьезно повзрослели. А общество, в целом, действительно изменилось и стало лучше. Ты ведь помнишь те деревенские пляски, какие устаивались на праздники в нашем детстве? А эти огромные бочки с вином? Кто-то обязательно напивался и падал лицом в траву.

– Конечно, я все помню. Но тогда и жизнь была другой. А наши родители много трудились для того, чтобы мы сейчас могли наслаждаться всей этой чистотой, музыкой и хорошими напитками.

– Но ты тоже много трудишься. И всю свою жизнь. Это все – твоя заслуга. – Шерил улыбнулась ему. – Спасибо тебе за приглашение. В этом доме я чувствую себя такой, какой была прежде.

– О, Шерил, если бы только знала… Твои слова значат для меня так много!

Джейсон стоял к ней очень близко. Глаза его были темными и блестящими, он не сводил с нее взгляда. Они этого не знали, но многие в гостиной откровенно наблюдали за ними.

Комната наполнилась резкими, нестройными звуками, как будто за инструментом баловался ребенок.

– Однако же.... Она снова села играть. Мне кажется, ей нужно еще долго учиться.

– И кто же это?

– Племянница Льюиса, Агнес Ловуд. Она часто гостит у них. Родители ее из пригорода, а девчонке все никак не сидится на месте. Она стремится попасть в любое общество, в которое только может. Мне кажется, Меридит от нее жутко устала.

Джейсон подлил Шерил шампанского, а затем наполнил второй бокал для себя.

– Твоя сестра сказала, что ей живется скучно. Но ведь рядом с ней есть подруга.

– Ей всего шестнадцать. Ребенок… И очень навязчивая. Ох, матушка спускается по лестнице. Пожалуйста, Шерил, поставь бокал и давай подойдем к ней.

По темной, покрытой в честь праздника бордовым ковром лестнице, скользя правой рукой по перилам, медленно спускалась высокая, сухая старуха с широким, скуластым лицом. На ней было черное шелковое платье, сшитое по последней моде, но с умеренно пышными рукавами и высоким воротом, украшенным черным траурным кружевом. Собранная широкими складками ткань, переливалась и струилась, точно черная вода.

Шерил испытывала смешанные чувства. Она уважала мать Джейсона за трудолюбие и яростное сопротивление всем бедам, которых на ее век выпало немало. Шерил знала, что эта женщина родила одиннадцать детей, из которых выжили не все. Она пережила пожар, нищету. И все свои лучшие годы, от рассвета до заката, тяжело трудилась на ферме. В те времена их семья еще не могла позволить себе наемных работников. А затем, достигнув, наконец, благополучия, она пережила еще и внезапную смерть мужа.

Ничто ее не сломило. Ну а Шерил, странным образом, несмотря на долголетнюю дружбу с Джейсоном и Меридит, так и не смогла подружиться с его матерью. Неприязнь в ней зародилась очень давно, еще в детстве, и была скорее ответным, отзеркаленным чувством.

– Матушка…, – Джейсон с улыбкой подал хозяйке дома руку.

Шерил знала, что этот выход был обманом. Мать Джейсона почти не поднималась на второй этаж дома. Она уже много лет ютилась в комнате под лестницей, поближе к кухне. И оттуда целыми днями громкими окриками гоняла по разным поручениям двух служанок, которые исполняли в доме обязанности кухарки, прачки и горничной.

Шерил поклонилась хозяйке дома, чувствуя на себе ее тяжелый, проницательный, взгляд.

– Хорошо выглядишь, Коутс. Для тридцатилетней старой девы у тебя цветущий вид.

– Матушка, пожалуйста…, – едва слышно попросил Джейсон. Голос его изменился, стал тоньше и тише.

Шерил мягко улыбнулась.

– Я стараюсь из всех сил, миссис Марек. Думаю, всему виной свежий воздух с полей.

– А почему платье на тебе такое простое? Откуда взялся такой выцветший фиолетовый цвет? Неужели нельзя было подобрать что-то более яркое на день рождения моего сына?

– Сожалею, что вам пришлось не по вкусу мое скромное платье.

Миссис Марек дернула сухими, мятыми губами.

– Милый, проводи меня к столу. Шерил, проходи следом за нами.

Джейсон церемонно взял мать под руку и через плечо бросил на свою гостью умоляющий взгляд. Она улыбнулась ему и, как ей и было велено, не спеша пошла вслед за ними.

Джейсон был единственным сыном. Он родился, когда самые тяжелые времена были уже позади и когда за столом было изобилие, а в полях трудились наемные работники. В то время его мать уже могла позволить себе нарядиться и в воскресный день выйти в церковь вместе с соседями. Джейсон был здоровым и красивым ребенком, его искренне любили и баловали. Удивительно, но это пошло ему только на пользу, его характер от этого ничуть не испортился.

Шерил смотрела в его широкую, крупную спину. Давно ли они забегали в его дом, тогда еще серый, не украшенный ни колоннами, ни плетущимися до самого второго этажа красными розами? Давно ли они, вечно голодные, украдкой хватали на кухне первое, что попадалось под руку? Будь то свежие булочки, еще горячие, только что вытащенные из печи старшей сестрой Джейсона. Или же кусок подсохшего хлебного пудинга, выпеченного с вымоченным в роме изюмом. Давно ли они лазили на высокую дикую грушу, растущую за его домом, чтобы достать самые последние, самые крупные, горько-сладкие плоды? Давно ли они пробирались тайком в овчарню и там ловили маленьких, нежных ягнят? Давно ли они устраивали дикие игры на сеновале, бесстрашно прыгая с высокой лестницы в ароматное, только что привезенное с поля сено? Куда ушло это время?

От воспоминаний Шерил отвлекла Аделина Трисби. Аделина была старшей дочерью миссис Марек. Высокая и похожая внешне на мать – с таким же сухим, крупным, лицом и глубоко посаженными глазами.

Аделина мягко улыбнулась, только так, как умела она одна – одними глазами. Ей пришлось научиться этой улыбке, потому что, к сожалению, зубы у нее были не совсем в порядке. Она пожала руку Шерил своими мягкими, теплыми пальцами. А затем указала ее место за столом. В итоге, Шерил, как единственная незамужняя женщина, оказалась за столом в компании детей. Компания эта оказалась шумной, цветастой, разновозрастной и изрядно голодной. Шерил быстро познакомилась с теми подросшими племянниками Джейсона, которых еще не знала, а также, с племянницей Льюиса, Агнес Ловуд. Девица эта, пухлая и серьезная, казалась куда более зрелой, чем говорил о ней Джейсон. Общество детей ей явно было не по нраву, поэтому она села за стол с унылым выражением лица.

Гости обменивались улыбками, шутками. Пылал, уютно потрескивая, большой камин. Бокалы на столе искрились, а живые розы в вазах мерцали капельками влаги. Атмосфера благополучия и счастья вливалась в гостиную вместе с потоком свежего воздуха из темного зимнего окна. Щедро накрытый большой и длинный стол был ярко освещен, а остальная часть комнаты теперь тонула в темноте. Три девушки, прислуживающие за ужином, наряженные по этому случаю в чепчики и кружевные передники, поспешно задували лишние свечи.

Вдова Марек поднялась со стула, опираясь при этом о стол обеими руками. Она величественно и медленно осмотрела всех гостей. В ее запавших глазах не отражалось мерцание пламени. Они тонули в тени. Мать склонила голову и посмотрела на сидящего рядом с ней сына.

Джейсон поднялся и с улыбкой взглянул на мать.

– Дорогой сын. Хочу сказать тебе, что я очень стара.

– О, нет! – послышалось в ответ.

Этот возглас тут же погасили дружным шиканьем.

– Стара…, – продолжила она. – Вредна и дотошна. И вы все это знаете. Но я была такой не всегда. Жизнь научила меня быть суровой и строгой. К себе, к моему дорогому покойному мужу и, в том числе, и к вам, мои дети. Моя жизнь была трудной. Но, если бы мне предложили сейчас вернуть мою молодость. Прожить жизнь иначе. Легче, проще, богаче, – то я бы на это не согласилась. Моя жизнь была прекрасной. Я жила ради вас и продолжаю жить только благодаря вам. Вы все желанные, любимые. И я каждый день благодарю за вас Бога. Всегда будьте вместе. Не разлучайтесь. Любите друг друга, своих супругов и своих детей. Уж я за этим прослежу! – под улыбки и сентиментальный, тонкий смех, миссис Марек подняла вверх правую руку со сжатым кулаком.

– Джейсон, желаю тебе здоровья и счастья. Ты заслуживаешь его как никто другой. А теперь – празднуйте!

Джейсон помог матери сесть на стул, а затем принялся принимать шумные поздравления от сестер и их семей. Мужчины начали наполнять бокалы.

Шерил крепко зажмурилась. Открыла глаза и глубоко вздохнув, придвинула к себе наполненный розовым игристым вином бокал. К имениннику все гости чинно подходили в порядке очереди, говорили ему пожелания и теплые слова, а затем возвращались на свои места. Шерил все дожидалась, когда придет ее момент. Наверное, он должен был наступить перед всеми этими многочисленными детьми… или же после них, поскольку они были непосредственные его родственники – она точно не знала.

Когда поток поздравляющих начал иссякать, она поднялась со стула, чтобы подойти к довольному и сияющему имениннику. Но он неожиданно поклонился гостям, отпустил руку своей старшей племянницы, которая застенчиво что-то ему говорила, и, обойдя стол, сам подошел к тому месту, где находилась Шерил.

Она даже не успела ни о чем догадаться. Джейсон достал из кармана своего жилета серебряную резную коробочку и держа ее в правой руке, глядя при этом в лицо Шерил, своим пронзительным, светлым взглядом, произнес:

– Сегодня я счастлив, как никогда в жизни. Я так рад всех вас видеть! – он коротко взглянул на притихших, замерших гостей и снова перевел взгляд на Шерил. – Мне кажется, этот день – особенный и сегодня все, к чему бы я не прикоснулся… все превращается в золото. Этот дом, этот вечер – это какое-то волшебство. Спасибо, мои дорогие сестры за этот праздник, спасибо вам, матушка. Но… простите, родные. Моя волшебница – эта фея… эта тихая, скромная девушка. Необыкновенная и удивительная, чудесная девушка. Такая терпеливая, такая сильная! Если бы вы только знали, насколько она мне дорога! Только она может сделать меня по-настоящему счастливым человеком. Шерил, ты свет моей жизни! Лишь о тебе я думаю каждый свой день. Ты ведь знаешь… И мечтаю я только об одном – сделать тебя счастливой. Самой счастливой женщиной на свете. Я готов ради этого на все!

Джейсон, протягивая на вытянутых руках коробочку с кольцом, буквально упал перед ней на колени. Он стоял, кротко опустив свою светлую голову и глядел в пол. Он ожидал своей участи. Кольцо в его протянутых руках мерцало, отливая золотом. Это было другое кольцо. Совершенно новое.

В гостиной воцарилась мертвая тишина. Слышно было только потрескивание свечей, стоящих на столе и шипение в наполненных бокалах, к которым пока еще никто не притронулся. Молчали даже самые маленькие дети. Поступок Джейсона был отчаянным, немыслимым, дерзким. Но теперь все гости смотрели не на него, а только на нее одну. Все они ждали…

Шерил очень испугалась. Она не посмела отказаться, поэтому протянула руку и взяла это кольцо.

Глава 6

Дом снова был наполнен цветочным ароматом. Это были чайные розы. Живые розы в конце декабря. На фоне заснеженного, холодного, голубого окна их нежные, хрупкие, маленькие, еще не до конца распустившиеся розовые головки, казались пригревшимися сонными птичками. Шерил, спускаясь со второго этажа, почувствовала нежный запах, и лишь затем увидела цветы. Она остановилась, не входя в кухню, рассматривая новый букет из узкого темного коридора. Алисия хлопотала у плиты.

– О, вы проснулись, мисс Шерил! Доброе утро! Уже так светло на улице. Смотрите, какой чудесный вам принесли букет! Какие маленькие у этих роз головки и как их много! А как чудно они пахнут, мисс Шерил!

– Что удивительно, летом они не менее прекрасны, но мы все же не впадаем в экстаз… Человек любит переворачивать все с ног на голову.

– Мы ценим только то, что дается нам дорого, – протянула Алисия.

Хозяйка дома улыбнулась.

– Ты совершенно права. Я даже не представляю, сколько стоит вырастить такие цветы зимой. Алисия, я сейчас выйду, встречу твоего отца, заберу у него корзину. Я жутко голодная. Чай уже готов?

– Уже почти закипела вода.

Пока Шерил укутывалась в свою шерстяную накидку, надевала пальто и капор, погрустневшая Алисия наблюдала за ней из-за угла. Ее чувствительная, эмпатичная натура легко считывала чужое настроение. К тому же, в последние дни ей было немного страшно за свое будущее. Велика была вероятность того, что после замужества своей крестной ей придется возвращаться в тесный и шумный родительский дом.

Шерил не знала о том, что тревожит Алисию. Она шла по узкой каменной дорожке. Под подошвами ее ботинок хрустели тонкие льдинки. Сад был неподвижен и схвачен холодом. На узловатых серых ветвях кое-где застыл кружевами снег, стволы были покрыты седым инеем. Воздух, чистый, прозрачный, уютно пах дровяным дымом. Небо, несмотря на плотную розовато-серую дымку, было очень высоким и светлым. Шерил остановилась на дорожке и подняла вверх лицо. Крупные, редкие снежинки падали, кружась по спирали. Белые и холодные, они ложились ей на лицо, согревались и таяли.

Она зажмурилась, смахнула с лица капли, посмотрела в сторону калитки. По неровной, изгибающейся дорожке тянулась цепочка следов. Это утренний гость проходил здесь для того, чтобы оставить для нее букет, в то время, пока она еще спала.

Шеки и нос немного щипало. Поднимающийся от земли холод заползал под юбки. Она переступила с ноги на ногу, беспокоясь о том, что опоздала. Но вскоре послышалось цоканье подков, а следом, из-за толстых ивовых стволов показалась черная коляска. Уокер, укутанный и неподвижный, восседая, на козлах, напоминал нахохлившуюся серую галку. Шерил сунула руку в карман и нащупала острый кусочек колотого сахара. Зажав лакомство в кулаке, она быстрым шагом направилась к калитке.

Управляющий остановил кобылу, спрыгнул с козел и поздоровался с хозяйкой.

– Доброе утро, Уокер, – ответила Шерил. – Как там у вас дела?

– Дела идут неплохо, весьма неплохо.

– Все ли коровы здоровы?

– С утра все были здоровы, мисс Шерил.

– А телята?

– С ними тоже полный порядок. Они растут в тепле, сытости и только крепнут.

– Хорошо. Ну а работники? Все ли приходят вовремя?

– Все выполняют свои обязанности. У нас не забалуешь, – ответил он. – Мисс Шерил, Элисон передала тут кое-что для вас. Всего понемногу.

Старик развернулся к коляске, ступил на подножку, с усилием подтянулся и выхватил с сидения плетеную из тонкой лозы, светлую, большую корзину с высокой и жесткой, крепкой ручкой. Агата недовольно фыркнула и дернула своей красивой коричневой головой.

– Стой, стой! Куда это ты собралась? – Шерил быстро схватила кобылу под уздцы.

– Дай Уокеру разгрузиться, не спеши. Продукты нам с Алисией совсем не помешают. Вот, возьми сахарок. Ты ведь этого ждешь? Ах ты, хитрая лисица! Красавица! А ты, Уокер, будь добр, не забудь захватить меня на обратном пути.

– Как скажете, – ответил тот, вскарабкиваясь обратно на козлы. – Ах, да… Каландива, мисс Шерил. Может, у вас возникнет какая-нибудь идея? Я-то совсем не знаю, как ему помочь.

Шерил, сжимая в одной руке жестяной бидончик, а в другой большую и тяжелую корзину, вскинула на управляющего глаза.

– Что с ним такое? – тревожно спросила она.

Уокер перебросил поводья в левую руку, потер свой покрасневший нос короткими скрюченными пальцами, а затем раздосадовано пробормотал:

– Он требует меня найти для него эм… парикмахера. Говорит, что в прежнем доме к ним раз в месяц приезжал такой мастер, специально для него. Ну а здесь? Где я найду для него такого человека?

Хозяйка фермы, выслушав эту жалобу, лишь пожала плечом.

– Не такая уж великая просьба. Он столько всего делает на ферме, что мы обязаны помогать ему, тем более, в таких мелочах. Передай, что я найду для него парикмахера. Тем более, искать никого не придется. Алисия прекрасно умеет стричь волосы.

– Моя дочь?! – Уокер испуганно уставился на хозяйку. – Вы хотите заставить Алисию стричь эту рогатую голову? Да как же можно, мисс Шерил?

Управляющий жалобно и испуганно смотрел на нее из-под косматых бровей, усы его слегка подергивались. Шерил усмехнулась и совершенно безжалостно ответила:

– У него обычные волосы, как у всех людей. Если она испугается, то я буду стоять с ней рядом. Да и ты тоже, если захочешь, тоже постоишь. И хватит уже относиться к нему с подозрением. Третий месяц, как он живет с нами, а ты все никак не перестанешь его бояться.

– Так это вовсе не страх, мисс Шерил.

– А что же?

– Это очень… неприлично. Чтобы девица стригла голову «нечистому»? Да он же выглядит, как сам черт.

Хозяйка фермы рассмеялась.

– Не мели ерунды, Уокер. Каландива вовсе не выглядит, как черт. Поезжай уже, поторопись.

Домой Шерил вернулась, напевая и Алисия удивилась такой резкой перемене нестроения. Скинув накидку и капор, хозяйка фермы улыбнулась своей крестнице, а затем водрузила на обеденный стол большую, полную продуктов, корзинку.

– Мы не умрем с голоду, Алисия. По крайней мере, в ближайшую неделю. Смотри, здесь есть даже яйца!

– И в это время года? Как же нам повезло!

– Мы – счастливые, – уверенно заявила Шерил, опираясь руками о стол. Она наклонилась, а затем медленно опустила лицо в цветы. – Боже мой, что за запах… Я не чувствую эту зиму, мне все время тепло и, все время кажется, что сейчас весна.

– Это оттого, что вы влюблены.

– Нет.., – тихо возразила Шерил. – Никто посторонний не может сделать нас счастливыми. Только мы сами. Каждый человек сам носит в себе свое счастье и свое несчастье тоже.

– Я вас не понимаю…

– Жизнь хороша сама по себе. Запах цветов, вкусная еда, тепло от кухонной печи в зимнюю стужу. Должно быть, мне нужно совсем мало, – Шерил вдруг рассмеялась. – Я не искала ничего больше. Моя жизнь нравится мне и такой.

– Но ведь есть еще и любовь… Чудо! «Любовь бежит от тех, кто гонится за нею, а тем, кто прочь бежит, кидается на шею»* – нараспев сказала Алисия и приподняла вверх свой маленький и куцый, детский подбородок. – Это все про вас.

Шерил бросила на нее короткий взгляд.

– Красивые слова. Иногда, девочка, ты меня пугаешь. Иногда мне кажется, что ты умеешь видеть больше, чем другие.

Сидящая у печи Алисия тихо засмеялась. Она закрыла глаза и вытянула перед собой руки.

– Я вижу, что теперь ваша жизнь станет куда лучше. Вижу богатство и большой дом, полный веселых и красивых детей. Ох, как бы мне тоже хотелось всего этого…, – добавила она, опуская руки и открывая глаза.

– Что ж, наверное, я тебя понимаю.

– Но моя судьба будет совсем другой. И я с ней смирилась. А вы, мисс Шерил… Тут не нужно быть провидицей. Мистер Марек так крепко любит вас, что остается только завидовать!

– Завидовать?! Даже не говори о таком! Какие глупости… Я хочу есть. Давай скорее выпьем чаю. Нам нужно собираться.

– Куда, мисс Шерил? В церковь? Разве сегодня какой-то праздник?

Хозяйка фермы внимательно посмотрела на свою маленькую крестницу.

– Забыла тебе сказать. Мы с тобой едем на ферму. Тебе сегодня нужно будет проявить свои умения. Нужно подстричь волосы нашему чужестранцу. И сделать это нужно хорошо, так, чтобы ему понравилось. А то, кто знает, вдруг он сбежал от предыдущего хозяина, потому что его там некрасиво обкорнали?

– Что? Что мне нужно сделать? – пролепетала Алисия, бледнея.

– Ты что, плохо меня слышишь?

– Лучше убейте меня, мисс Шерил! Выкиньте меня на мороз! Или под колеса повозки! Он же меня проклянет! Нет, я не смогу!

Хозяйка фермы тихо вздохнула.

– Он тебя проклянет? Но почему он должен это сделать? Или ты сама желаешь ему зла? Ты ведь только что была такой взрослой. А теперь ведешь себя, как глупый ребенок. Ты хорошо умеешь стричь. У тебя несколько младших братьев и еще отец. И ты всех их прекрасно стрижешь. Он ничего не скажет тебе, ни одного дурного слова.

Видя, что Алисия плачет, Шерил покачала головой, давая ей понять, что отказ она не примет.

– Это моя просьба, Алисия. Я прошу тебя сделать это. Не беспокойся, я не оставлю тебя с ним наедине. И поверь, бояться тебе абсолютно нечего.

– Но мне… так страшно. Будь он хотя бы как те – чернокожим…, а то ведь рога. Настоящие. На человеческой голове… Нет, я не смогу…, – девчонка окончательно раскисла. Слезы, одна за другой, катились по ее бледному, круглому лицу. Алисия судорожно всхлипывала и размазывала их по лицу, шмыгая покрасневшим носом.

Шерил некоторое время молча глядела на нее. Она давно не видела чужих слез. И, кажется, уже очень много лет не плакала сама. Она как будто уже забыла о том, что человек на это способен. Спустя минуту она очнулась, вспомнила, что перед ней всего-навсего испуганный и нездоровый ребенок. Она подошла, придвинула к себе скамью, села рядом и обняла девчонку за плечи.

– Алисия, а ты вообще видела его хоть раз своими глазами? Конечно нет, о чем я спрашиваю? Как бы ты смогла его увидеть? Ты же почти не выходишь из этого дома. Ну тогда все будет гораздо проще. Когда ты его увидишь, то перестанешь бояться. Ты же веришь нашей Элисон? Так вот, она уже три месяца работает с ним. Она видит его каждый божий день и до сих пор говорит о нем только лишь хорошее. – Шерил склонилась к ее уху. – И, более того, Алисия. По секрету я скажу тебе, что этот чужестранец – настоящий джентльмен.

– Как же так? – не поднимая головы, громко шмыгая носом и всхлипывая, спросила Алисия.

– Возможно, его действительно следует опасаться, – задумчиво глядя прямо перед собой, сказала Шерил. – Но, я все же больше склоняясь к тому, что его гнев нас не коснется. Ты этого не знаешь, но на моей ферме живет настоящий корнуанский Хранитель. Я и сама не сразу поверила в это. Но все это правда. Каким-то чудом его занесло на самый край земли. Ты ведь, само-собой, не знаешь, какой смысл несет в себе это слово?

– Нет, – ответила Алисия и уткнулась лицом в чужое плечо.

– Чтобы тебе было проще понять, я скажу так: наш чужестранец, он из знати. Понимаешь? В своей стране этот человек занимал очень высокий пост и находился у власти. Я, твой отец, наш доктор, олдермен и мэр нашего города, все мы – стоим по рангу ниже его. У себя на родине он управлял жизнью большого города, а может быть, и нескольких городов сразу.

– Так он что, был королем?

– Нет, – Шерил улыбнулась. – Он не был королем. Но если я правильно понимаю, Хранитель держит перед королем ответ за вверенную ему землю, за тех людей, что на ней живут. Это все, что я знаю. Это все, что сообщил мой дядя. Больше никаких сведений мне получить не удалось. Но вот, что я тебе скажу, Алисия. Этот человек очень образован и умен. Он прекрасно владеет нашим языком, пишет на нем и читает наши книги. Я полагаю, он очень много знает и разбирается во множестве вещей. Сказать по правде, я вовсе не рассчитывала на то, что он станет помогать мне вести дела. Но все это началось с того, что я надолго заболела. А твой отец позволил ему вмешаться. Скорее он даже… не смог с ним совладать. Мне было довольно страшно, когда я об этом узнала, но сейчас… оказалось, что у него получается куда лучше, чем у нас. Поэтому мне кажется, дела наши пойдут на лад, – Шерил перешла на шепот. – Алисия, только я очень прошу тебя. Никогда и никому об этом не говори. Никто не должен знать, что на нашей ферме живет корнуанский Хранитель. Мне кажется, он прибыл сюда, чтобы скрыться от чего-то. И я не хочу, чтобы с ним случилось что-то плохое. И тем более, я не хочу, чтобы он покинул мою землю.

Алисия вскинула голову.

– Какой кошмар, мисс Шерил. Если подумать… Его жизнь – настоящий кошмар, – пробормотала она.

Шерил ласково смотрела на нее.

– Да. У него нелегкая судьба. Это чудо, что он вообще выжил. Ведь его город был захвачен, а жители были обращены в рабство, а затем привезены сюда, на нашу землю. Он много пережил. Я думаю, никому из нас этого не понять. Он был на вершине, а потом упал на самое дно. Я вижу, что он абсолютно одинок и понимаю, что он навсегда разлучен со своей семьей. И, конечно же, он никакое не зло во плоти, как говорят здесь многие. Зло… оно другое.

– Это все очень печально. Мы здесь живем так тихо и даже не знаем, что где-то происходят такие страшные вещи.

– Но это и есть жизнь. Она, на самом деле, очень жестока. Но не стоит ее из-за этого бояться.

Шерил улыбнулась, глядя в светлое, чуть заиндевевшее снаружи окно, а затем погладила Алисию по голове.

– Поверь, я бы сделала это сама, но я, к сожалению, совершенно не умею красиво стричь волосы. Я помню, что как-то пыталась подстричь своего отца, но у меня вышло ужасно, – Шерил тихо рассмеялась, – Ему было безразлично, я вот мне – ужасно стыдно. А у тебя такие умелые ручки! Я уверена, что ты сможешь ему угодить. Когда ты его увидишь, то все поймешь и даже не подумаешь о том, чтобы пугаться или плакать.


Воздух был колким. Открытая, холодная, жесткая коляска тряслась на застывших кочках, подскакивала и скрипела. Шерил смотрела вдаль, на туманный, затянутый голубой дымкой горизонт. Старательно заставляя себя ни о чем не думать, не строить догадок о будущем, не поддаваться унынию. Каждое утро, изо дня в день, вот уже какую по счету неделю. Все было правильно. Жизнь текла рекой, менялась. Оставаться, застыв в одном положении навсегда, становилось все сложнее. Но так не хотелось нарушить баланса и удержать это хрупкое равновесие между совестью, долгом и собственными желаниями. Но, кажется, это было невозможно. Для этого она была слишком бедна, слишком зависима. И, к тому же, она была женщиной. А это означало, что долг и честь для нее должны быть превыше всего.

На макушке серебристого от инея, старого, высокого, раскидистого дуба, что рос у самой дороги, восседал черный ворон. В какой-то момент Шерил поймала себя на том, что завидует этой птице. Возможно, абсолютно одинокой, голодной, бездомной, зависимой от прихотей погоды. Но все-таки сильной, смелой и принадлежащей лишь себе самой. Свободной в своем праве жить или умирать, лететь куда вздумается, спать, где придется и не отвечать ни перед кем за свои поступки.

Ферма была красива зимой. Белые гладкие поля, аккуратные низкие каменные ограды и ровные ряды жимолости, чернеющей у дорожки – все казалось милым, мягким, игрушечным. Домик, припорошенный снегом, выглядел прянично. Окошки светились желтым теплом.

Не было видно ни грязи, ни навоза. Коровы в стойлах молчали. Кое-где мелькали фигуры работников, но в целом, зимой на ферме было довольно тихо и сонно.

Уокер подъехал как можно ближе к дому. Алисии очень трудно было передвигаться по застывшим под тонким слоем снега кочкам и ямкам, оставленным еще по осенней грязи подошвами сапог, копытами животных, колесами повозки. Когда они остановились, Шерил быстро соскочила с подножки и подала Алисии руку. Следом подоспел и Уокер. Вдвоем они помогли девушке сойти на землю.

– Мисс Коутс, я велю распрячь Агату, – сказал управляющий. Нужно покормить и напоить ее. -Позовете меня, когда закончите?

– Я думаю, мы задержимся. Приходи на чай, когда справишься, – ответила Шерил. – Я хочу пробыть здесь до вечера.

– До темноты? Может быть, я успею сходить домой?

– Если тебе нужно, то иди.

– А ты, Алисия? Ты хочешь навестить матушку, сестер и братьев? – спросил ее отец.

– Я здесь по делу, – с наигранной храбростью ответила Алисия. – Так что в другой раз, отец.

– Ну, как скажешь. Будь осторожнее. И не болтай много. – Он погрозил ей пальцем.

Шерил молча дожидалась, пока они договорят. Она немного приплачивала Алисии за ее помощь по хозяйству и этот факт, а также то, что дочь живет теперь в доме хозяйки, до некоторой степени возвысили Алисию в глазах ее семьи. Считавшаяся прежде обузой, она неожиданно сама нашла себе применение и ею теперь все были довольны.

Алисия решила проявить еще больше независимости. Она отпустила локоть Шерил за который держалась и, пока ее крестная забирала с сидения коляски пустые корзинки и бидон, прихрамывая, зашагала по дорожке к дому. Но ушла она недалеко. Поскользнувшись в мелкой, застывшей луже, Алисия упала, завалилась на бок. Юбки ее взметнулись следом, задравшись до самых коленей. Она начала поправлять их, перекатилась на спину.

Шерил услышала ее стоны, охнула и, бросив корзинки, подбежала к ней. Следом подскочил Уокер.

– Нет! Нет, мне не больно. Ногу свело… Просто помогите встать, – жалобно просила Алисия.

Шерил потянула ее за руки, а Уокер, кряхтя, принялся поднимать дочь, ухватив ее за подмышки.

Все это происходило перед окнами «молочного домика», поэтому было неудивительно, что входная дверь вскоре распахнулась и на пороге показалась высокая фигура в черном.

Чужестранец, очевидно, из окна второго этажа заметил копающуюся в снегу перед домом троицу. Он быстрым шагом приблизился к ним, молча отстранил Уокера и Шерил, а затем легко подхватил Алисию на руки и понес ее в дом.