Анастасия Майерс
Тайна трамвая №7

Глава 1

Надо любить жизнь больше, чем смысл жизни.

Ф.М. Достоевский

Комната являлась не сразу – проплывала из темноты фрагментами, будто проступая на мокрой, грязной бумаге.

Сначала – запах. Затхлость старого дома, в перемешку с кисловатым духом немытого тела, дешёвым табаком и чем-то ещё…металлическим, скрытым под этим всем, как ржавый гвоздь в стене.

Потом – стены. Они, казалось, не просто были грязными, а источали грязь. Обои – жёлтые, с когда-то синим, давно сгинувшим узором – отставали пузырями, обнажая чёрные от плесени и жира заплатки штукатурки. В одном углу зияла мокрая, растекавшаяся проплешина, как язва.

Пол скрипел под незримым шагом, прогибаясь. Доски, цвета пепла, были липкими от неопределённой сырости. Повсюду – горбом, в углах, под единственным кривым стулом лежали курганы книг и бумаг. Не библиотека, а свалка отвергнутых идей. Пустая консервная банка, заржавевшая ложка, огарок свечи в луже застывшего воска на подоконнике – вот и всё убранство.

И в центре этого убогого мирка, перед зияющим окном, в которое вползал лондонский туман, сидел ОН.

Писатель.Нигилист.

Он сидел на том самом стуле, откинувшись назад,будто в разгар спора. В левой руке, бессильно лежавшей на колене, зажата короткая трубка. Тлевший в ней табак давно превратился в холодную, серую золу, повторившую его цвет кожи.

Кожи. Это была не просто бледность. Это был оттенок промокшего пепла, старого воска, мертвецки-серый, почти сизый на острых скулах и впалых висках. Казалось, жизнь не ушла, а выцвела из него, как краска с тех самых обоев.

Но главным был не цвет, а выражение. Лицо, обрамлённое неопрятной бородой, было искажено не болью, а чистым, абсолютным ужасом. Глаза, широко раскрытые, смотрели не в окно, а куда внутрь комнаты, в точку прямо перед собой. В них застыло немое оскорбление, отрицание самого факта того, что он видит. Рот полуоткрыт – не для крика, а для последнего, так и не вышедшего ледяного вздоха. Это был ужас познания. Ужас от того, что он, отрицавший всё – Бога, мораль, даже саму смерть, – увидел нечто настолько реальное и неопровержимое, что это отрицание обратилось в пыль в один миг. И эта пыль теперь навсегда застыла в чертах его лица.

Туман из окна лениво обвивал его неподвижную фигуру, касался серой щеки, целовал остывшую трубку. Комната молчала. Молчала так громко, что этот тихий ужас в ней казалася единственным звуком Вселенной…

Астерия резко дёрнулась всем телом, словно падая в пропасть собственного матраса. Последним, что уплывало из растворяющегося мира сна, был не взгляд мертвеца, а звук – пронзительный, металлический, раздирающий тишину. Резкий скрежет тормозов трамвая с линии Грейт-Рассел-стрит, будто кто-то пытался остановить само время прямо за окном её мансарды. Сон рассыпался, как пепел из той, самой трубки.

Она открыла глаза, уставившись в низкий потолок, испорченный трещинами, которые угадывались в предрассветных сумерках. Дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим быстрым стуком в висках. Холодный пот ледяными ручейками стекал по спине под тонкую ночную рубашку, делая ткань неприятно липкой. Ладони были влажными, пальцы дрожали, цепляясь за сбитое одеяло.

"Опять", – прошептала она в непроглядную полутьму, и слово повисло в воздухе, густое и тяжёлое, как тот самый запах из сна. Не первый раз. Не первый призрак. Её разум, уже отягощённый дневной усталостью, отчаянно пытался ухватиться за логическое объяснение. Работа. Пыльные полки. Бесконечные каталоги. Глаза, уставшие от выцветших чернил. Нервы, натянутые, как струны. Это просто вымысел переутомлённого сознания, не более. Плод усталости.

Она медленно встала с кровати, обхватив колени дрожащими руками. Через маленькое слуховое окно лился сизый, безжизненный свет лондонского утра. В его призрачном свете знакомые очертания комода, стула, стопки книг на полу казались чужими, затаившимися. Она чувствовала на губах привкус той самой серости, что была на коже мертвеца.

Но пыльные полки и старые страницы – были её смыслом. В этом хаосе запаха старой бумаги, кожи и тишины, нарушаемой лишь шелестом страниц, она чувствовала странное, глубинное спокойствие. Библиотека была её крепость, её миром. Эти сны…они были как чужие, заблудившиеся страницы, насильно вложенные в её, казалось бы, понятный и упорядоченный мир.

Она глубоко вздохнула, пытаясь вдохнуть не призрачный запах нищеты и смерти, в знакомый аромат дома – чая, дерева, простого мыла. Но под ними всё равно чудился шлейф металла и страха. Сегодня в трамвае, думала девушка, глядя в окно, за которым уже начинал просыпаться просыпаться город, она снова увидит того угрюмого незнакомца с пронзительным взглядом. И почему-то мысль об этой обыденной, почти ритуальной встрече, после кошмара казалась ей теперь не успокоением, а новой, неразгаданной строкой в тревожном повествовании, которое кто-то начал писать для неё по ночам.

Астерия откинула одеяло, ощущая, как холодный воздух комнаты обнимает её разгорячённую кожу. Ещё один вздох, глубокий и осознанный, чтобы прогнать остатки призраков. День требовал своего.

Она подошла к умывальнику. Ледяная вода с кувшина стала шоком, острым и очищающим. Каждая капля, скатившаяся по лицу, смывала следы ночного ужаса, возвращая к реальности – прохладной, твёрдой, настоящей. Вытерлась грубым, но чистым полотенцем, и его простой запах крахмала был благословением.

Одежда была её доспехами. Простое хлопковое бельё, чулки, закреплённые на подвязках, затем скромное платье, цвета тёмного хаки, почти униформа библиотекаря. Оно было немодным, слегка потёртым на локтях, но безупречно чистым и отглаженным. Пуговицы от горлышка до талии застёгивались с привычной, почти механической точностью. Каждая застёгнутая пуговица – ещё один шаг прочь от хаоса сна, навстречу порядку рабочего дня.

Перед зеркалом в раме потускневшего дерева Астерия принялась за волосы. Её чёрные, волнистые, непокорные волосы, казалось, впитали в себя сумрак ночи. Расчёска с костяными зубьями скользила по ним, распутывая незримые узлы. Она собрала их прохладной, тяжёлой массой на затылке, ловкими движениями скрутила в лёгкий узел и закрепила его шпильками – простыми, стальными. Выбившие прядки придавали ещё большей усталости худому лицу. Это был не просто акт привидения себя в порядок; это было обуздание, укрощение той части себя, что могла видеть невозможное. Низкий пучок – практично, строго, не для привлечения взглядов. Последний штрих – шаль, серая, с потрёпанной бахромой, но тёплая. И небольшая, поношенная сумка для книг через плечо. Взгляд на часы на камине – пора.

Улицы Лондона встречали девушку предрассветной сыростью. Воздух был густым от угольной пыли и речного тумана, пропитан запахом мокрого камня и далёкого дыма. Она шла привычным маршрутом, шаги отмеряли ритм, под который можно было заглушить эхо ночного кошмара. Продавцы только начинали раскладывать свой товар, извозчики чистили сбрую, город медленно, со скрипом, просыпался. Этот мир был грубым, но осязаемым. В нём не было места серой коже и застывшему ужасу.

И вот он – трамвайный рейс, блестящий от влаги. И сам трамвай, и лошади фыркали, выпуская клубы пара в холодный воздух. Она вошла во внутрь, заплатила кондуктору и заняла своё обычное место – у окна, но не слишком близко к выходу. Вагон наполнился привычным утренним людом: рабочие в поношенной одежде, пара приказчиков, женщина с корзиной.

И он.

Красивый незнакомец. Он всегда садился двумя остановками позже. Его фигура в аккуратном, но не броском костюме цвета мха приковывала внимание диссонансом между элегантной строгостью и едва уловимым вызовом. Этот вызов заключался в чёрных волосах, дерзко остриженных – не совсем так, как носили солидные джентльмены. Эта причёска подчёркивала резкие, будто высеченные черты лица: прямой нос и тонкие, сжатые в почти невидимую линию губы.

Но самым поразительным контрастом были его глаза. На фоне тёмных волос и бледной кожи они казались неестественно светлыми, ледяного голубого оттенка, как два осколка зимнего неба. Взгляд их никогда не был рассеянным; он был острым, анализирующим, выхватывающим детали из мелькающего за окном пейзажа с холодной, хищной внимательностью. Он никогда не читал газету, не дремал. Он наблюдал. Вся его осанка, сдержанная и неподвижная, излучала энергию напряжённой собранности – словно внутри была туго заведённая пружина, готовая распрямиться в любой миг.

Их взгляды иногда случайно встречались на долю секунды – незначительный акт в театральной постановке большого города. Ни улыбки, ни кивка. Просто констатация факта: они оба здесь. Раньше этот молчаливый ритуал давал Астерии странное чувство стабильности. Сегодня же, после сна, она поймала себя на мысли, что смотрит на него иначе. Эти ледяные голубые глаза, такие пронзительные… Мог ли он видеть то, что видела она? Нет, глупость. Он просто незнакомец с чуть вызывающей стрижкой и пронзительным взглядом. Часть пейзажа, который сейчас поплыл за окном.

Трамвай тронулся с лёгким толчком, увозя её от дома, от кошмара, от красивого незнакомца с глазами цвета зимнего льда – в сторону Британского музея. К её пыльным полкам и тихим залам, где сегодня, как она с тревожным предчувствием понимала, её будут ждать не только старые книги.

Тишина читательных залов Британского музея была особая – густая, звонка, наполненная шелестом сотен страниц, скрипом перьев и мерным дыханием знаний. Для Астерии этот звук был лекарством. Она погрузилась в рутину с почти религиозным рвением: проверяла записи в толстенных инвентарных книгах, раскладывала только что возвращённые фолианты на тележку для расстановки, аккуратно стирала пыль с кожаных корешков. Каждое прикосновение к старой бумаге, каждый знакомый запах плесени, кожи и типографской краски заземляли её, отдаляя призрачные образы ночи.

– Асти, да перестань ты хмуриться, как грозовая туча над Уэст-Эндом! – раздался звонкий, словно колокольчик, голос. Это была Бекки. Она появилась из-за стеллажа, словно вспышка солнца в полумраке хранилища. Её огненно-рыжие кудри, казалось, сопротивлялись любой попытке укладки и живописным ореолом взрывались вокруг веснушчатого лица с луковыми зелёными глазами. – Ты всю смену как монахиня-затворница. Уже три посетителя украдкой на тебя глазки строили, а ты и внимания не обратила!

Астерия позволила себе лёгкую улыбку. Бекки была её полной противоположностью – шумной, общительной, видящей в каждой рутине потенциал для драмы или романа.

– Просто много работы, Бекс. Каталог отдела редких книг нужно сверять.

– Каталог! – фыркнула рыжая, грациозно усаживаясь на угол стола, рискуя нарушить идеальный порядок стопок. – Жизнь-то проходит! О! Старый мистер Рихт опять принёс конфеты. Говорит, для "милых хранительниц мудрости". Боюсь, у него на тебя виды, – она подмигнула.

Разговор с Бекки, её беззаботная болтовня о сплетнях среди читателей и планах на вечер в дешёвом пабе, стали ещё одним якорем в реальности. Астерия кивала, делала замечания, но часть её сознания оставалась настороже, будто ожидая, что из-за очередного стеллажа появится не читатель, а тень из её сна.

Шли минуты, часы. Посетители сменяли друг друга: сосредоточенный студент, бородатый профессор в поношенном сюртуке, пожилая дама с лорнетом. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь высокие окна, медленно перемещались по дубовым полам, окрашивая пыль в золото, а затем в медь. Приближался конец дня. Астерия уже начала мысленно составлять список дел на завтра, когда ощутила на себе взгляд.

– Простите за беспокойство в столь поздний час.

Астерия подняла голову – и мир сузился до точки.

Перед ней стоял он. Писатель-нигилист из её сна. Тот самый. Но не мертвец с серой кожей и застывшим ужасом, а живой человек. Тот же острый, исхудалый профиль, те же глубоко запавшие глаза, обрамлённые тёмными кругами, та же неопрятная тёмная бородка. Он был одет в поношенный, но чистый сюртук, а в его тонких пальцах нервно перебиралась не трубка, а потрёпанная записная книжка. В глазах не было леденящего ужаса, но горел тот же самый, знакомый по сну, лихорадочный, отрицающий всё огонь. И в них читалась тревога, граничащая с одержимостью.

У Астерии перехватило дыхание. Сердце заколотилось так, что она боялась, будто он услышит этот стук. Это сон. Она не проснулась. Это продолжение. Но холодная, твёрдая поверхность стойки под её ладонями, запах воска и бумаги – всё было слишком реальным.

– Чем могу помочь, сэр? – её собственный голос прозвучал откуда-то издалека, ровно и профессионально, к её собственному удивлению.

– Мне нужна книга, – сказал он быстро, отрывисто, его взгляд скользил по полкам за её спиной, не задерживаясь на ней самой. – По истории Лондона. Но не официальная. Не та, что пишут победители. Мне нужны… тени. Заброшенные церкви, снесённые тюрьмы, проклятые места. Легенды, которые считаются суевериями. Есть что-нибудь подобное в ваших… специальных фондах?

Его просьба эхом отозвалась в её памяти: «книги, которых никогда не существовало». Тот же интерес к тому, что скрыто, забыто, отвергнуто.

– У нас есть несколько трудов по городскому фольклору и исторической топографии, – автоматически ответила Астерия, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. – Но доступ к некоторым из них требует особого разрешения. Могу ли я узнать ваше имя для оформления запроса?

Он на мгновение замер, и в его взгляде мелькнуло что-то дикое, почти паническое. —Роуэн. Виктор Роуэн, – выпалил он, словно это был пароль. – Это очень срочно. Я… я веду одно исследование. О природе забвения. И мне кажется, ваша библиотека… – он сделал паузу, и его взгляд наконец-то встретился с её, – …может хранить ключи к самым тёмным его уголкам.

В этот момент из-за стеллажа появилась Бекки с двумя горячими чашками.

—О, у нас новый читатель! – жизнерадостно воскликнула она, ставя чашку перед Астерией. – Не часто к нам приходят с таким… философским запросом, мистер Роуэн. Асти, я тебе принесла чай, ты выглядишь бледнее нашей самой старой пергаментной рукописи.

Мистер Роуэн лишь кивнул Бекки, не улыбаясь, его внимание было снова приковано к Астерии.

—Ну что, мисс…?

—Синклер. Астерия Синклер, – услышала она своё имя из собственных уст.

—Мисс Синклер. Вы можете мне помочь? Или то, что я ищу… действительно забыто навсегда?

Он произнёс это последнее слово с такой горечью и тоской, что по спине Астерии пробежал холодок. Этот человек из её сна, живой и стоящий перед ней, искал не просто книгу. Он искал подтверждение чему-то ужасному. И, похоже, был уверен, что нашёл дорогу к ней – не в кошмаре, а здесь, среди тихих сводов библиотеки. Её крепости, которая внезапно перестала быть убежищем.

Астерия замерла на мгновение, чувствуя, как ледяная волна отчаяния в голосе Виктора Роуэна бьется о скалы ее рассудка. Инстинкт кричал: Откажи. Скажи, что все такие запросы требуют недели на рассмотрение. Выпроводи его. Но в его глазах, таких же, как в кошмаре, но живых, горело нечто, что пересилило страх. Любопытство. То самое, что водило ее пальцами по древним строчкам, заставляя искать смысл в выцветших чернилах. Если этот призрак из сна искал тень – что, если эта тень падала и на нее саму?

– Подождите здесь, мистер Роуэн, – произнесла она, и голос ее звучал тверже, чем она ожидала. – Я проверю один каталог.

Она повернулась и прошла вглубь лабиринта стеллажей, оставив Бекки развлекать странного посетителя. В отделе редких и несистематизированных поступлений, в дальнем углу подвального хранилища, воздух пах старостью и сырым камнем. Здесь хранилось то, что не находило места в стройных рядах официальной истории: памфлеты, личные дневники, странные трактаты.

Именно там, на полке с условным ярлыком «Лондон. Народные предания/Аномалии», ее пальцы наткнулись на то, что искала, хотя она и не знала точно, что это. Тонкий том в потрепанном кожаном переплете без каких-либо опознавательных знаков на корешке. Она открыла его. Бумага была грубой, печать – неровной, местами расплывшейся, словно книгу печатали в спешке или в подпольной типографии. Заголовок гласил: «Хроники умолчаний: записи о пропавших без вести в приходах Сити и Уайтчепела, 1780-1840 гг.» Автор не указан. Внутри – сухие, лаконичные отчеты, списки имен, дат, последних мест, где видели пропавших. Но некоторые записи обрывались странными фразами: «…искал Сияющую Дверь», «…говорил о шепоте в колодце на Кроу-лейн», «…последний раз замечен возле старой часовни Св. Абеля, ныне не существующей».

Книга дышала холодом. Астерия взяла ее, ощущая, как по коже пробегают мурашки. Это оно. То, что он ищет.

Вернувшись к стойке, она увидела, как Роуэн буквально рвет на себе ногти от нервного ожидания. Бекки, попытавшись завести светскую беседу, уже отступила, смотря на него с откровенным недоумением.

– Вот, – тихо сказала Астерия, кладя книгу на стойку. – Это, возможно, наиболее близко к тому, что вы ищете. Доступ к ней ограничен. Вам нужно будет заполнить форму и оставить депозит.

– Да, да, конечно, что угодно, – забормотал он, не слушая. Его глаза прилипли к переплету с жадным, почти безумным осознанием. Он схватил книгу, лихорадочно раскрыл, пробежал глазами по одной из страниц. Его лицо исказилось – не радостью, а странной смесью триумфа и нового, более глубокого ужаса. – Это… Это ОНО. Наконец-то.

Он не стал ничего заполнять. Просто выхватил из кармана смятую банкноту, швырнул ее на стойку.

—Запишите на меня. Роуэн. Виктор Роуэн. Благодарю вас. Вы не понимаете, что сделали.

И он развернулся и почти побежал к выходу, прижимая книгу к груди, как святыню или украденное сокровище. Дверь захлопнулась за ним, оставив в читальном зале звенящую тишину.

– Ну и чудак, – фыркнула Бекки, подбирая банкноту. – И что это был за танец с бубном?

Астерия не ответила. Она смотрела на пустое место, где только что стоял призрак из ее сна, теперь ставший плотью и кровью. Сомнения, холодные и тяжелые, как свинец, заполнили ее. Что она только что сделала? Что за знания, какие ключи к «тёмным уголкам забвения» она вручила этому человеку, на чьем лице в ее видении навеки застыл немой крик? Она механически взяла журнал учета и записала дрогнувшей рукой: «Роуэн, В. – “Хроники умолчаний…”».

Эта запись стала материальным свидетельством. Мостом между ее кошмаром и реальностью. И теперь она боялась, что по этому мосту на ее тихий, упорядоченный мир вот-вот хлынет тьма, в поисках которой был тот самый писатель. И первым, кто увидел ее приближение, была она сама.

Вернувшись в свою каморку, Виктор Роуэн захлопнул дверь на щеколду, хотя прекрасно понимал – от того, что он боялся, замки не спасут. Комната встретила его ледяным, спёртым воздухом и зловещей тишиной, которую не нарушал даже скрип пола под его собственными шагами. Он бросился к столу, смахнув на пол пустую бутылку и стопку бумаг. В центре, под скудным светом керосиновой лампы, он водрузил добычу – тонкий кожаный том.

Его пальцы, всё ещё дрожащие от холода и адреналина, лихорадочно листали страницы. Шершавая бумага шелестела, словно осенняя листва. Он не читал – он сканировал, выхватывал знакомые названия улиц, имена, искал не текст, а след. Ту самую зацепку, ради которой он месяцами рылся в архивах, отвергал сон, пил горький, обжигающий сознание кофе и заглушал голоса в голове рассуждениями о тщете всего сущего.

«Сияющая Дверь… шепот в колодце… часовня Святого Абеля…» – его губы беззвучно шевелились, повторяя обрывки фраз, которые он до этого встречал лишь в намёках, в полустёртых пометках на полях других книг.

И вот он нашёл. Почти в самом конце, среди записей о пропавшем в 1823 году аптекаре.

Не целый абзац. Всего несколько строк, втиснутых между основным текстом и полем, крошечным, нервным почерком, отличающимся от основного. «…истинный ключ не в месте, а в материи. Слово, запечатлённое в чернилах, смешанных с прахом забытых. Страница 41-я в „De Umbris“ Идриса, но не та, что нумерована. Та, что отмечена знаком падающей башни под текстом. Она укажет врата там, где сходятся три дороги, но нет перекрёстка…»

Сердце Роуэна колотилось так, будто хотело вырваться из костяной клетки груди. Страница 41-я. Не та, что нумерована. Знак падающей башни.

С безумной поспешностью он схватил книгу, его пальцы скользили по краям страниц. Он искал не цифру, а ощущение. И нашел. Между сороковой и условно сорок второй, страница, которая была чуть толще, чуть шершавее на ощупь. Он пригнул книгу к свету лампы. И там, в самом низу, почти у корешка, под последней строкой напечатанного текста, был едва заметный, словно вдавленный в бумагу знак: схематичное изображение падающей башни.

Это была она. Заветная нить в лабиринте.

Он не раздумывал. Рациональность, скепсис, всё, чем он так гордился – испарилось, сожранное всепоглощающей жаждой истины. Он схватился за край страницы. Кожаный переплёт хрустнул, бумага сопротивлялась с тихим, жалобным звуком, будто живая плоть. Он дернул – резко, грубо.

Врр-рп!

Звук разрыва прозвучал неожиданно громко в тишине комнаты. Страница отделилась, неровно, с бахромой по краю. В его руках оказался клочок старой бумаги с тайным знаком и несколькими строками, которые теперь принадлежали только ему. Он тяжело дышал, сжимая добычу в кулаке, глядя на изуродованную книгу с зияющим, белым рваным краем в корешке. На мгновение в его глазах отразилось что-то вроде ужаса – не перед потусторонним, а перед собственным варварством, перед точкой невозврата, которую он только что пересёк.

Но ужас сменился триумфом. Он нашёл. Он владел ключом.

Небрежно отшвырнув обезображенный том в угол, где он мягко шлёпнулся на пол поверх других бумаг, Роуэн разгладил вырванную страницу на столе. Он достал свою короткую трубку, набил её дешёвым табаком дрожащими руками, чиркнул спичкой. Первая затяжка была горькой и едкой. Он откинулся на своём стуле, повернувшись к чёрному прямоугольнику окна, за которым клубился лондонский туман.

Он сидел так, курил и смотрел на страницу, на тайный знак, пытаясь расшифровать, что значат «три дороги без перекрёстка». Внешне – это была картина усталого человека, погружённого в размышления. Но внутри бушевала лихорадка. Он был так близок. Так близок к тому, чтобы сорвать покров, увидеть то, что скрыто, доказать, что за миром материи и тлена есть нечто иное, что можно постичь, даже если это уничтожит тебя.

Он не знал, что уже привлёк внимание. Что его лихорадочный поиск, его варварский поступок с книгой и сам этот клочок бумаги были не началом пути, а последней главой в его собственной короткой истории. И что тени, которые он так отчаянно пытался разглядеть, уже отделились от стен его убогой комнаты и медленно, неотвратимо потянулись к нему со стороны окна, из самого тумана, принимая форму, от которой кровь стынет в жилах, а разум отказывается верить своим глазам. Он затянулся трубкой в последний раз, ещё не подозревая, что его величайшее открытие и величайший ужас – одно и то же. И оно уже здесь.

Глава 2

Если вы хотите добиться успеха, избегайте шести пороков: сонливости, лени, страха, гнева, бездействия и нерешительности.

Конфуций

.Скотленд-Ярд, на следующее утро.

Утро в полицейском участке на набережной Виктории не начиналось – оно вползало, как тяжёлый, пропитанный угольной сажей и речной сыростью туман. Оно состояло из стука сапог по каменным плитам, скрипа дверей, металлического перезвона ключей и низкого, неумолчного губа голосов, смешанных с запахом дешёвого табака, мокрой шерсти мундиров и крепкого, почти лекарственного чая.

Инспектор Каин стоял у своего стола, втиснутого в угол перегружённого бумагами кабинета, и чувствовал это утро каждой воспалённой нервной нитью в своём теле. Он не спал. Вернее, он забылся на пару часов в кожаной конторе у себя в кабинете, и теперь его чёрные волосы были ещё более непокорными, а в ледяных голубых глазах плавала усталая мутность, которую он пытался прогнать глотком обжигающего кофе. На столе перед ним лежала тонкая, но невероятно тяжёлая папка. Новое дело. Переданное ему на рассмотрение всего час назад.

«Виктор Роуэн. Писатель. Найден мёртвым в своей квартире на Блумсбери-стрит рано утром дворником. Обстоятельства… требуют осмотра».

«Требуют осмотра». Это полицейская формулировка для «здесь что-то нечисто». Каин открыл папку. Предварительный рапорт дежурного констебля был скуп: тело обнаружено сидящим у окна. Признаков насильственной борьбы нет. Вещи не тронуты. Причина смерти не установлена. Лицо жертвы, согласно запаси, «искажено гримасой крайнего ужаса».

«Идеальный кандидат для сердечного приступа», – язвительно подумал Каин, если бы не одно «но». Вчерашний день. Он провёл его, прослеживая последние перемещения одного скандального журналиста, который вдруг перестал писать. Имя этого журналиста мелькало в связи с тем же самым Виктором Роуэном. Они оба, судя по всему, рылись в одних и тех же тёмных уголках истории города. А вчера вечером, как только что выяснилось из записей в библиотеке Британского музея, Роуэн в состоянии, близком к истерике, получил там редкую книгу.

Каин потянулся к другому, ещё не остывшему листку бумаги на столе – краткой справке, запрошенной им с самого утра в библиотеки. Имя библиотекаря, выдавшего книгу: Астерия Синклер.

Его тонкие губы сжались. Мир лондонского дна, к которому он привык, был миром конкретной жестокости: нож, дубина, яд. Но это дело…Оно пахло чем-то иным. Психическим расстройством? Возможно. Но его инстинкты, отточенные годами раскрытия самых грязных преступлений, шептали другое. Это пахло театром. Паникой. И знанием, которое убивает быстрее и тише любой пули.

Он допил кофе до горького осадка, взял со стойки свой плащ и шляпу. В его движениях не было спешки, только холодная, целенаправленная решимость. Убийца или нет, но что-то напугало Виктора Роуэна до смерти в буквальном смысле. И последней живой душой, видевшей его, была библиотекарь Астерия Синклер.

Ей и предстояло теперь стать первой нитью, за которую потянет инспектор Каин. А трамвай, который мог бы доставить его в Блумсбери, как раз проезжал мимо его окна, заполняя сырой воздух скрежетом колёс и ржанием лошади. Утро началось. Охота – тоже.

Блумсбери-стрит, квартира Роуэна

Камердинер с бледным, подозрительным лицом впустил его в дом. Лестница пахла капустой, дешёвым мылом и старостью. Дверь в комнату Роуэна была уже открыта; у порога дежурил молодой констебль с неестественно выпрямленной спиной, словно пытаясь не пустить в помещение не столько живых, сколько собственные нервы.

– Инспектор Каин Джонатан, – коротко представился он, и констебль, явно обрадованный сменой караула, почти отпрыгнул в сторону.

Запах ударил в нос первым. Не разложение – ещё рано. Застоявшийся табачный дым, пыль, затхлость и …что-то ещё. Слабое, но въедливое – как запах озона после грозы, смешанный с холодным пеплом.

Каин видел комнату глазами охотника. Беспорядок не хаотичный, а сконцентрированный вокруг эпицентра, каковым стол и стул перед окном. И, конечно, тело.

Виктор Роуэн сидел, откинувшись в позе мнимого размышления. Его лицо, обрамлённое неопрятной бородой, было гипсово-серым. Но не бледность привлекла внимание, а гримаса. Констебль в рапорте не преувеличил. Это было незабываемое выражение абсолютного, леденящего душу ужаса, вмороженные в черты. Глаза, широко открытые, не в окно, а в пустоту перед столом, и в них застыло немое, окончательное понимание чего-то невыносимого.

Каин, не спеша, надел перчатки. Его взгляд, холодный и аналитический, скользил по деталям, отсекая несущественное. Пустая бутылка из-под джина в углу. Разбросанные бумаги. Перевёрнутая чернильница – но чернила высохли давно, это не след недавней борьбы.

Он подошёл к столу. В пепельнице – огарок трубки с холодным пеплом. Рядом – коробок спичек. И…смятый, с рваным краем, клочок старой бумаги. Каин аккуратно взял его. Бумага была грубой, шершавой. На ней – несколько строк неровного типографского текста, не относящегося, судя по всему, к делу. Но это было не главное. Главное было в том, откуда она.

Край был неровным, бахромчатым. Её не аккуратно вырезали ножом для бумаги. Её вырвали. С силой. Поспешно.

Значит, книга, – моментально вывел его ум. Он что-то искал. Нашёл на этой странице. И выдрал её, чтобы оставить себе. Где же сама книга?

Каин поднял глаза, обводя комнату взглядом. Книги были. Стопки, груды, рассыпанные фолианты. Но ни одна не лежала открытой на столе, ни у одной не было зияющего разрыва в корешке.

– Констебль, – позвал он, не отрывая взгляда от поисков.

– Сэр?

– При обыске. Была найдена книга. В кожаном переплёте, тонкая. С вырванной страницей.

Молодой полицейский замялся.

– Никаких книг у него в руках не было, сэр. И рядом на полу… вроде тоже нет. Только эти бумаги и брошюры. Мы ничего не трогали.

Каин опустился на одно колено, стоя на нём, провёл ладонью в перчатке под кроватью, вытащив лишь комки пыли и скомканный листок с неразборчивыми каракулями. Он уже осмотрел груду бумаг в углу, каждую стопку на полу, полки, забитые потрёпанными томами. Бесполезно.

Он выпрямился, и его ледяной взгляд снова упал на смятую страницу в его руке и на пустой стол перед трупом. Логика выстраивалась, жёсткая и неумолимая.

Роуэн получает книгу в библиотеке вчера вечером. Возвращается сюда. В состоянии, близком к истерике, находит нужную страницу и вырывает её.

Что дальше?

Вариантов было немного. Можно было оставить книгу здесь. Но её не было. Значит, он от неё избавился. Самый очевидный путь для человека, который внезапно испугался собственной находки или не хотел, чтобы её привязало к нему – вернуть источник. Особенно если книга была на его имя и выдана всего на день.

Каин взвесил на ладони вырванный листок. Бумага была грубой, шершавой, не типографского качества, а скорее кустарного. Чернила выцвели. Он аккуратно разгладил его и прочёл обрывки фраз: «…истинный ключ не в месте, а в материи… прах забытых… знак падающей башни… укажет врата там, где сходятся три дороги, но нет перекрёстка…»

Мистический бред. Но бред, который кто-то счел настолько важным, что совершил акт вандализма. И, возможно, из-за которого кто-то другой теперь мёртв.

Он положил страницу в полотняный мешок для вещественных доказательств. Исходная книга была ему теперь нужна как воздух. Чтобы понять контекст. Чтобы увидеть, что ещё содержалось в ней, что могло напугать человека до такой гримасы на лице. И чтобы проверить свою гипотезу.

Он вернул её. Сегодня утром, прежде чем… это случилось. Или прежде чем его нашли. Значит, книга должна быть сейчас в библиотеке. На полке возвращённых изданий. Или уже снова в хранилище.

Каин бросил последний взгляд на комнату – на это царство бедности, безумия и необъяснимого ужаса. Здесь больше нечего было искать. Все нити, кроме этой клочка бумаги, вели в одно место – к тихим залам Британского музея и к женщине, которая последней говорила с покойным.

Астерия Синклер.

Он вышел на улицу, в серый лондонский день. Теперь его путь был ясен. Ему нужно было найти книгу. И понять, что вчерашняя встреча библиотекаря и писателя-нигилиста была не случайным эпизодом, а первым актом в пьесе, финал которой он только что видел. И следующая сцена, он чувствовал это костями, развернётся среди пыльных стеллажей.

Британский музей, библиотека.

Тишина Британского музея, всегда звенящая, сегодня казалась Каину особенно плотной, почти вязкой. Газовые рожки уже были зажжены, отбрасывая на дубовые стеллажи и высокие потолки дрожащие, похожие на древние руны, тени. Воздух, как обычно, пах пылью, кожей и временем.

Его шаги по паркету были бесшумными, отработанными. Он сразу увидел её за высокой стойкой библиотекаря – она склонилась над толстым каталогом, переписывая что-то. Астерия Синклер.

Каин позволил себе несколько секунд на наблюдение, прежде чем представиться. Его аналитический ум, настроенный на считывание лжи и страха, начал с внешности.

Лицо – бледное, почти фарфоровое в мягком свете лампы, с тонкими, утончёнными чертами, которые говорили если не о знатном происхождении, то о хорошей крови. Высокие скулы, прямой нос, тонкие брови. Но на эту аристократичную основу легла печать крайней усталости: лёгкие, синеватые тени под глазами, чуть более резкая линия сжатых губ. Это была не обычная утомлённость от работы, а нервная, глубинная усталость, идущая изнутри. И всё же, несмотря на это – или, возможно, благодаря этому – она была отчётливо, тревожно красива. Красива так, что это на мгновение отвлекло его от дела, заставив сделать чисто человеческую, а не полицейскую отметку. Красива, как старинный портрет, на котором грусть становится частью эстетики.

И глаза. Когда она наконец подняла их, услышав его шаги, он увидел, что они были не просто карими. Они были цвета тёмного угля, почти чёрными, с глубоким, тёплым оттенком, в котором, однако, сейчас плескалась тревога. Широко поставленные, очень выразительные. Глаза, которые видели что-то, чего не должны были видеть.

Симпатичная, – констатировал он про себя, без всякой эмоции, как констатировал бы факт «окно открыто» или «на столе книга». Этот факт не имел значения для расследования, но он его зафиксировал.

– Мисс Астерия Синклер? – спросил он, и его голос, низкий и ровный, нарушил тишину зала так, что она вздрогнула.

—Да, я. Чем могу помочь, сэр? – её собственный голос был тихим, немного хрипловатым от напряжения, но вежливым.

—Инспектор Каин Джонатан, Скотленд-Ярд. Мне нужно задать вам несколько вопросов относительно вчерашнего посетителя. Виктора Роуэна. Он увидел, как под кожей на её скулах дрогнули почти незаметные мускулы. Как пальцы, лежавшие на каталоге, слегка сжали край страницы, побелев в костяшках.

—Р-роуэна? Что… что случилось?

—Он мёртв, мисс Синклер, – Каин сказал это прямо, наблюдая за её реакцией. Он увидел не притворный шок, а настоящую, леденящую волну понимания, которая накрыла её с головой. Бледность стала мертвенной, глаза расширились, наполнившись тем самым немым ужасом, который он всего час назад видел на лице покойного. Но в её случае ужас был смешан с чем-то ещё – с горьким, личным предчувствием, которое оказалось правдой.

—О Господи… Как?

—Это и предстоит выяснить. Вы были последним, кто видел его живым, насколько нам известно. Вы выдали ему книгу. «Хроники умолчаний». Он не спрашивал, а констатировал, показывая, что уже в курсе. Она кивнула, с трудом сглотнув.

—Да… Он был очень взволнован. Искал что-то специфическое. Я… нашла ему эту книгу. Он записал её на своё имя и ушёл.

—Он вернул книгу сегодня утром? – в голосе Каина не было и тени сомнения, только ожидание подтверждения его теории. Астерия замерла. Она посмотрела на тележку с возвращёнными изданиями, стоявшую рядом, затем на картотеку.

—Я… не видела его сегодня. И книги в возвратах за его именем нет. Она должна быть у него.

Каин почувствовал лёгкий, холодный укол разочарования. Значит, книга не вернулась. Его логичная конструкция дала трещину. Но это лишь делало картину интереснее.

—Книга не была найдена на месте, мисс Блэквуд. Зато была найдена вот это. – Он достал из внутреннего кармана не сам листок, а его точную копию, сделанную утром в участке, и положил на стойку. – Вырванная страница. Вы не помните, что было на этой странице? Что могло так взволновать мистера Роуэна?

Астерия посмотрела на копию, и её взгляд стал отстранённым, будто она снова видела перед собой лихорадочное лицо писателя. Она медленно покачала головой.

—Нет. Я лишь пролистала книгу мельком. Это был просто список пропавших… со странными пометками. Ничего конкретного. Но он… он смотрел на неё, как на святыню. Или на приговор.

Она произнесла последнее слово шёпотом, и Каин уловил в нём отголосок её собственного, ещё не оформленного страха.

– Вам он ничего больше не сказал? Не упоминал, почему ему это так важно? Не говорил об угрозах?

—Только то, что ищет «тёмные уголки забвения». И что… что я не понимаю, что сделала, помогая ему.

Теперь они стояли друг напротив друга, разделённые полированной стойкой, но объединённые мрачной тайной, центром которой была пропавшая книга и мёртвый писатель. Каин видел в ней не подозреваемую – её испуг был слишком подлинным. Он видел в ней свидетеля. Возможно, невольную ключницу, открывшую дверь, за которой находилось нечто, убивающее одним только видом.

– Мисс Синклер, – сказал он, и в его голосе впервые появился оттенок чего-то, кроме официального тона. Не мягкости, а интенсивности. – Я считаю, что вы можете быть в опасности. Тот, кто забрал книгу у Роуэна после его смерти, может решить, что вы знаете слишком много. Или что через вас можно найти то, что он ищет.

Она не стала отрицать, лишь глубже вжалась в себя, обхватив локти руками, будто замерзая.

—Что мне делать? – её вопрос прозвучал почти беззвучно. – Продолжать жить как обычно, но быть настороже. И, – он сделал небольшую паузу, его ледяные голубые глаза приковались к её тёмным, – если вы вспомните что-нибудь ещё, что угодно, даже самую незначительную деталь в его поведении или в содержании той книги – вы найдёте меня. И никому больше не говорите об этом разговоре. Понятно?

Она кивнула, и в её взгляде, помимо страха, мелькнула твёрдая решимость. Та самая, что заставляла её каждый день возвращаться в этот тихий храм знаний, несмотря на кошмары.

Каин собрался уходить, уже составив в голове план: проверить округу Роуэна, найти возможных свидетелей, понять, куда могла деться книга. Но прежде чем развернуться, он бросил последний взгляд на её бледное, усталое, красивое лицо с глазами-углями, в которых теперь горел отражённый свет газового рожка и тревога.

Симпатичная, – снова, чисто механически, отметил про себя инспектор Каин. И, чёрт побери, впутанная во что-то очень грязное. И почему-то мысль о том, что завтра утром он снова увидит её в трамвае, уже не казалась просто совпадением маршрутов. Это казалось следующей закономерной точкой в расследовании.

Каин уже повернулся, его рука легла на холодную латунную ручку массивной дубовой двери. Тень от его фигуры удлинилась по полу читального зала, готовясь к выходу в серый лондонский день, полный других, более осязаемых преступлений.

– Инспектор! Голос остановил его – негромкий, но резкий, с внезапной решимостью, пробившейся сквозь усталость и страх.

Он обернулся. Астерия Синклер сделала шаг из-за стойки, её пальцы вцепились в край полированного дерева, будто для равновесия. На бледном лице играли противоречивые эмоции: остатки шока, стыд за свою растерянность и новая, хрупкая решимость.

– Я… я могу спросить у Бекки, – выдохнула она, видя его вопросительный взгляд. – Моей коллеги. Она работает на утренней смене и иногда принимает возвраты, если я ещё не на месте. Возможно… возможно, мистер Роуэн действительно вернул книгу рано утром, и она просто ещё не внесла её в журнал. Или положила не туда. – Она говорила быстро, почти торопливо, как будто боялась, что он её перебьёт или что эта мысль ускользнет.

– Я могу её найти. И попытаться найти книгу. Если она здесь… это же поможет, да?

Каин замер, оценивая её предложение. Его первым импульсом было отказать. Вмешивать ещё одного человека, особенно такую же неподготовленную гражданку, казалось неразумным. Но логика подсказывала, что она права. Библиотека – её территория, её законы. Если книга здесь, она найдет её быстрее любого констебля. А если нет… это тоже будет важным знаком.

– Ваша коллега… Она благоразумна? – спросил он, подчеркнув последнее слово. – Это не та информация, которую стоит обсуждать за чашкой чая. Астерия почти неуловимо вздрогнула, и он понял, что «благоразумна» – не первое слово, которое приходит на ум при описании рыжеволосой Бекки.

—Я… я буду осторожна в формулировках. Скажу, что это для сверки каталога. Она любит суету и тайны, но я попрошу её никому не рассказывать.

Каин медленно кивнул. Риск был, но потенциальная выгода перевешивала.

—Хорошо. Найдите её. И книгу. Но, мисс Синклер, – его голос понизился до почти интимного, предупреждающего тона, – если вы её найдете, не открывайте. Не листайте. Не пытайтесь понять, что там. Просто пришлите мне весточку. Понятно?

В её тёмно-карих глазах мелькнуло понимание, смешанное с новым страхом. Он просил её быть курьером, а не соучастником. Она кивнула.

—Понятно. Я найду Бекки. И… я дам вам знать. Она уже поворачивалась, чтобы идти вглубь библиотеки, к служебным помещениям, где, вероятно, была её коллега, но Каин её снова остановил, на этот раз просто называя её имя:

—Мисс Синклер. Она обернулась.

—Будьте осторожны. С книгой. И с вопросами. Ещё один кивок, более твёрдый.

Затем она скрылась в лабиринте стеллажей, её серое платье растворилось в полумраке между рядами старых фолиантов.

Каин задержался на секунду, его рука всё ещё лежала на дверной ручке. План изменился. Теперь у него был агент на месте. Неопытный, напуганный, но мотивированный. И где-то здесь, в этом храме молчаливого знания, возможно, лежала книга, которая испугала человека до смерти. Он вышел на улицу, но теперь его мысли были прикованы не к дому на Блумсбери-стрит, а к этой тихой, пахнущей пылью крепости. Охота сместилась. И следующая добыча, возможно, была не живым человеком, а кожаным переплётом с вырванным сердцем.

Каин вышел из прохладной тишины музея в удушливый грохот Лондона. Разговор с Астерией Синклер оставил в нём странное послевкусие – смесь холодной логики и тревожной интуиции. Книга исчезла. Страница осталась. А девушка с глазами цвета испуганной ночи стала невольным центром этой странной геометрии. Его следующая точка на карте была не менее тёмной, но более осязаемой. Вильям Кларк. Журналист скандальной бульварной газеты «Полуденный крик», специализировавшийся на разоблачениях культов, оккультных обществ и городских легенд. Именно его имя мелькало в записных книжках Роуэна, именно он вёл расследования о «забытых местах Сити», и именно он внезапно, три дня назад, перестал подавать материалы, не выходя на связь с редакцией.

Адрес Кларка находился в менее респектабельном, но всё ещё приемлемом районе Холборн. Не убогая каморка писателя-нигилиста, а небольшая, но отдельная квартирка в кирпичном доме. Каин поднялся на второй этаж, и его острый слух сразу уловил разницу: за не стояла гробовая тишина. Оттуда доносился приглушённый, нервный шорох, словно кто-то торопливо перебивал бумаги.

Он не стал стучать. Используя отмычку – инструмент, не одобряемый руководством, но незаменимый в его работе, – он бесшумно открыл замок и резко распахнул дверь.

Комната предстала в странном противоречии. Внешний порядок – аккуратная мебель, заправленная кровать, чистый камин – нарушался хаосом, сосредоточенным в одном месте. За письменным столом у окна, заваленным ворохом вырезок, фотографий, карт и рукописей, сидел мужчина лет тридцати пяти. Это был Вильям Кларк. Но не живой и энергичный, каким он был на единственном фото в редакции.

Он был бледен, не выспавшись, его руки дрожали, перелистывая страницы какой-то старой церковной метрической книги. На столе рядом с чернильницей стоял почти полный стакан виски, но, судя по тряске, он не приносил успокоения. Услышав скрип двери, Кларк вздрогнул, как на курке, и дико обернулся. В его глазах вспыхнул животный, незнакомый Каину по Роуэну страх узнавания.

– Кто вы!? Вон! – его голос сорвался на крик, он вскочил, опрокинув стул.

– Инспектор Каин Джонатан. Скотленд-Ярд. Успокойтесь, мистер Кларк.

– Ярд? – паника в глазах Вильяма не утихла, а сменилась лихорадочной подозрительностью. – Что вам нужно? Я ничего не нарушал. Пишу материал.

– Материал о Викторе Роуэне? – Каин сделал шаг вперёд, его взгляд скользнул по столу, выхватывая знакомые названия улиц, пометку «часовня св. Абеля», схему канализационных тоннелей.

Кларк замер. Его лицо исказилось.

– Роуэн? Что с ним? Он что-то нашёл?

– Он мёртв.

Журналист медленно опустился обратно на стул, не поднимая его. Не шок, а ужасное подтверждение.

– Так и есть… так и есть, чёрт побери, – прошептал он, проводя руками по лицу. – Я предупреждал его. Не копай глубоко. Некоторые тени… они копошатся.

– Что он нашёл, Кларк? – Каин подошёл вплотную к столу, нависая над ним. – И что нашли вы? Почему перестали писать?

Журналист засмеялся коротким, истерическим смешком.

– Писать? Чтобы они пришли за мной? Нет уж. Я завязываю. Уезжаю. В Шотландию. В любую дыру.

– «Они»? Кто?

Кларк лишь покачал головой, его глаза бегали по комнате, словно ища утечки информации в самых стенах.

– Не знаю имён. Знаю знаки. Знаю, когда за тобой следят. Роуэн искал «Врата». Глупец. Он думал – это метафора. Поэтический образ.

– А это не так? – Каин наклонился, подбирая с пола мятый листок. На нём был нарисован странный символ: круг с тремя сходящимися, но не пересекающимися линиями. Три догори без перекрёстка.

– Нет! – выкрикнул Кларк. –Это конкретно. Место. Или… состояние. Он что-то вычитал в одной книге. Украл страницу, дурак. Думал, это даст ему ключ. А ключ – это приглашение. Его пригласили посмотреть.

Внезапно Кларк схватился за одну из папок на столе, начал лихорадочно совать в неё бумаги.

– Вам нужно уйти, инспектор. И забыть. И скажите… той библиотекарше… чтобы забыла. Она выдала книгу. Её уже отметили.

Ледяная струя пробежала по спине Каина. Он схватил журналиста за запястье, останавливая его паническую упаковку.

– Какая библиотекарша? Астерия Синклер? Почему её отметили?

– Потому что она нашла! – вырвалось у Кларка. – Для них это сигнал. Она не просто выдала. Она выбрала нужную книгу из тысяч. Значит, может прочесть.

Он вырвал руку, швырнул в портфель последнюю пачку бумаг и, не глядя на Каина, бросился к двери.

– Я должен уехать. Сейчас же.

Спускаясь по лестнице дома, где жил Кларк, Каин ощущал знакомое холодное напряжение – чувство, когда пазл начинает складываться в картину, которая не нравится ни уму, ни инстинктам. У него в кармане лежали две вырванные страницы с одним знаком. «Падающая башня». И обрывки фраз о «трёх дорогах» и «немоте».

Журналист сбежал. Библиотекарь напугана и, возможно, отмечена. Книга исчезла. Писатель мёртв.

Он вышел на улицу, где сумерки начинали сливать кирпичные стены домов в единую серо-сизую массу. Фонарщик, постукивая шестом, зажигал один газовый рожок за другим, вырывая из темноты островки медового света. Каин остановился на углу, достал записную книжку и карандаш. Его следующий шаг был очевиден. Нужно было понять, что за место скрывается за этими намёками. «Три дороги, но нет перекрёстка». Это могло быть что-то вроде треугольника площадей, сходящихся к одному несуществующему центру. Или место, где три улицы сходятся к тупику, к реке, к стене. Знак «падающая башня» мог быть буквальным – старая разрушающаяся колокольня. Или символом – гербом, торговой маркой пивоварни, эмблемой какого-нибудь забытого общества.

Он направился не в участок, а в сторону Общества картографов и антикваров на Стрэнде. Если где и искать старые, вышедшие из употребления карты и планы Лондона с отметками давно снесённых построек, то там. По дороге его мозг работал, отсеивая несущественное.

Роуэн и Кларк были собирателями. Они не убийцы. Они искатели. И что-то нашли. Или наткнулись на тех, кто уже нашёл это давно и охраняет. «Пригласили посмотреть» – фраза журналиста отдавала театральным, почти ритуальным ужасом. Это не было бытовым убийством.

В читальном зале Общества, под светом зелёных ламп, Каин погрузился в мир пергамента и выцветших чернил. Он сравнивал современные карты с планами столетней и двухсотлетней давности, искал места схождения трёх улиц, которые на более поздних картах превращались в две или четыре. Искал упоминания о часовнях, колоннах, любых сооружениях с названием или символом, связанным с башней или падением.

Час за часом. Его глаза уставали, но внимание не ослабевало. И вот, на подробном плане Сити 1720 года, в районе, который сейчас был плотно застроен складами и конторами близ реки, он нашёл то, что искал.

Три узких переулка – Воронья, Кривая и Колодезная – сходились, образуя не площадь, а закрытый треугольник. В центре этого треугольника на старом плане было обозначено небольшое строение с пометкой: «Часовня Св. Абеля». Часовня Святого Абеля. Ту самую, что упоминалась в книге, которую взял Роуэн. И которая значилась в его заметках.

Рядом с условным обозначением часовни картограф начертил маленький, почти декоративный значок: башенку с небольшим наклоном.

Каин замер, рассматривая карту. Часовня, судя по более поздним планам, была снесена около 1790 года. На её месте позже построили склад, который стоял там и поныне. Три переулка остались, но теперь они упирались не в часовню, а в глухую тыльную стену того самого склада.

Три дороги. Нет перекрёстка. Падающая башня.

Он аккуратно сделал выписки и копию участка карты. Теперь у него была точка на карте. Место, которое искали Роуэн и Кларк. Место, связанное с пропавшими людьми из «Хроник умолчаний». Возможно, место, куда «пригласили» писателя.

Выйдя на ночную улицу, Каин не почувствовал триумфа. Только тяжесть. Теперь ему предстояло решить: ехать туда немедленно, одному, в темноте, или действовать по правилам – запросить подкрепление, получить ордер на обыск склада, который может ничего не скрывать.

Но правила не работали против того, что оставило на лице Роуэна гримасу чистого ужаса. Правила не защищали от «отметок» и «приглашений».

Он посмотрел на часы. Библиотека уже закрыта. Астерия Синклер, вероятно, уже дома, или ещё в пути в своём трамвае. Она искала книгу. А он нашёл адрес.

Каин свернул в сторону набережной. Он решил навести справки о владельце склада и истории участка. А на завтра… на завтра он отправится к месту, где сходятся три дороги. И, возможно, поймёт, что именно так напугало двух мужчин до полусмерти, а одну – до тревожной красоты и ночных кошмаров.

Глава 3

Мы – то, что мы думаем. Мы строим свой мир из мыслей.

Буда

.Т ишина библиотеки, обычно обволакивающая Астерию успокаивающим покровом, в тот день звенела в ушах натянутой струной. Каждый шелест страницы, каждый скрип пера отдавался в висках назойливым эхом после вчерашнего кошмара и странной, лихорадочной встречи с Виктором Роуэном. Она чувствовала себя не хранительницей знаний, а смотрительницей на краю безмолвного, тёмного леса, в котором что-то зашевелилось.

Её пальцы, перелистывавшие каталог, были холодными, а движения – чисто механическими. Внутри всё было сжато в тугой, трепещущий комок. Она пыталась убедить себя, что это просто нервы, последствия переутомления. Но в глубине души, там, где жили тихие сны и необъяснимые предчувствия, зрела ледяная уверенность: что-то не так. Роуэн с его диким взглядом и дрожащими руками был не просто чудаком. Он был вестником. И весть была пугающей.

Именно в этот момент, когда она пыталась сосредоточиться на колонке цифр, её ощутимо, почти физически, пронзил взгляд.

Астерия подняла голову – и её взгляд устремился вперёд. До мужчины, стоявшего по ту сторону стойки.

Он был высоким, и в его неподвижной позе чувствовалась не просто собранность, а готовность к действию, как у крупного хищника, застывшего перед прыжком. Астерию пробрала дрожь, когда она смогла увидеть его глаза. Они были не того тёплого серого или карего цвета, к которому она привыкла. Они были светлыми, голубыми, как зимний лёд на Темзе. И в них не было ни рассеянности уставшего клерка, ни вежливого интереса посетителя. В них горел холодный, аналитический, пронизывающий насквозь огонь. Он смотрел на неё не как на женщину или библиотекаря. Он изучал её, словно сложный, но крайне важный текст, выискивая между строк правду, о которой она и сама не подозревала.

И странная мысль мелькнула у неё в голове, прежде чем он открыл рот: Он красив. Опасно красив. Это была не мысль о привлекательности, а констатация факта, как о красоте острого лезвия или глубокой, тёмной воды. Это вызывало не тепло, а внутреннюю дрожь.

– Мисс Астерия Синклер? – его голос был низким, ровным, без тени напускной вежливости. Он нарушил тишину, и она почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

—Да, я, – её собственный голос прозвучал тише, чем она хотела. Она бессознательно выпрямила спину, приняв профессиональную позу, щит из правил и формальностей.

—Инспектор Каин, Скотленд-Ярд.

Сердце Астерии упало, превратившись в тот самый ледяной комок. Ярд. Это слово, как удар колокола, подтвердило все её худшие предчувствия. Оно материализовало кошмар, привело его в её мир в виде этого человека с ледяными глазами.

– Мне нужно задать вам несколько вопросов относительно вчерашнего посетителя. Виктора Роуэна.

Его слова не были вопросом. Они были приговором. Приговором её надежде, что это всё – игра больного воображения. Она почувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя щёки ледяными, а ладони – влажными. Он мёртв, – прошептал какой-то внутренний голос, ещё до того, как инспектор произнёс это вслух.

И когда он это сказал – прямо, без обиняков, – мир на мгновение поплыл. Она увидела не стойку и не инспектора, а серое лицо из своего сна, застывшее в немом крике. Это было не предчувствие. Это было знание, от которого стало нечем дышать.

Он наблюдал за ней. Эти ледяные голубые глаза не упускали ни одной детали: её побледнение, расширение зрачков, лёгкую дрожь в пальцах, прижатых к каталогу. Она чувствовала себя раздетой догола, прочитанной, как та самая открытая книга. И в этом не было ничего вульгарного – только безжалостная эффективность. Это пугало ещё больше.

Он спрашивал о книге. О том, вернул ли её Роуэн. И когда она, запинаясь, ответила отрицательно, он показал ей копию страницы. Вырванной страницы. В её памяти всплыл образ Роуэн, лихорадочно хватающего книгу, его дрожащие руки. Он что-то нашёл. И вырвал. И это его убило.

Разговор был коротким, но каждый его момент врезался в её сознание, как раскалённым железом. Когда он сказал, что она может быть в опасности, страх внутри не взорвался паникой, а сжался, кристаллизовался в твёрдую, холодную точку в груди. Опасность перестала быть абстрактным призраком из сна. Она обрела форму: отсутствующую книгу, мёртвого писателя и этого пронзительного, неумолимого инспектора, который сейчас смотрел на неё, ожидая ответа.

– Понятно, – смогла выдохнуть она, когда он закончил свои инструкции.

Он кивнул, и его взгляд на последнюю секунду задержался на её лице – всё тот же аналитический, оценивающий взгляд. Потом он повернулся, чтобы уйти. И в этот момент в ней что-то щёлкнуло. Пассивный страх отступил, уступая место отчаянному, инстинктивному желанию действовать. Не быть просто пешкой, которой движут тёмные силы и полицейские. Она знала этот мир, эти стеллажи. Она могла помочь. Должна была.

– Инспектор! – её голос окреп, остановив его у самой двери.

Он обернулся, и в его взгляде она снова увидела эту готовность, эту сосредоточенность. И когда она предложила помощь, спросить у Бекки, найти книгу, в его глазах промелькнуло что-то – не одобрение, а расчёт. Он взвесил риски и преимущества и дал ей шанс. Но с жёстким условием: не читать.

Когда он ушёл, окончательно растворившись в сумерках за тяжелой дверью, Астерия осталась одна в звенящей тишине. Её тело дрожало от выброса адреналина. Она медленно обхватила себя за плечи, пытаясь унять дрожь.

Мысли неслись вихрем. Роуэн мёртв. Инспектор Каин считает, что она в опасности. Книга исчезла. А она… она видела его смерть во сне.

Но сквозь весь этот хаос пробивалось одно яркое, неоспоримое впечатление – образ самого инспектора. Его ледяные глаза, видевшие слишком много. Его сдержанная, опасная энергия. И его странная, отчуждённая красота, которая не согревала, а предупреждала.

Впервые за долгое время её мир, состоявший из пыльных фолиантов и тихих ритуалов, столкнулся с чем-то абсолютно иным. С силой, которая не подчинялась правилам каталогов, с опасностью, которую нельзя было запереть в хранилище. И эта сила носила имя Каин и смотрела на неё голубыми глазами цвета зимней бездны.

Теперь ей предстояло найти книгу. И понять, что её сны и реальность сплелись воедино, а этот незнакомец из трамвая, оказавшийся детективом, стал единственным проводником в наступившей темноте. И от этой мысли было одновременно страшно и… странно светло.

Астерия заставила себя сделать первый шаг, потом второй, отрываясь от стойки, которая внезапно казалась единственной безопасной точкой в мире. Её ноги вели её вглубь библиотечных лабиринтов на автопилоте. Она проверяла полки, заглядывала на тележку с ожидающими расстановки томами, машинально поправляла корешки, но взгляд её скользил по шершавой коже переплётов, не видя названий. Внутри звенела одна мысль, навязчивая и тяжёлая: Книга здесь. Она должна быть здесь. Если он не унёс её навсегда.

Воздух в дальних залах был холодным и неподвижным. Свет газовых рожков отбрасывал на длинные ряды фолиантов пляшущие, непонятные тени, которые на мгновение казались силуэтами. Она ловила себя на том, что замирает, прислушиваясь не к тишине, а к тому, что может скрываться за ней. Это было безумием. Но безумием, корни которого уже проросли в реальность сквозь почву её снов.

Поиски оказались бесплодными. Ни на полках отдела «Лондонские антиквариаты», ни в каморке для возвращённых редких изданий, куда имел доступ только персонал, не было ни намёка на тонкий кожаный том с безымянным корешком. Чувство беспомощности и нарастающей тревоги гнало её обратно, к свету и голосам главного зала.

Когда она вернулась за стойку, её встретила не тишина, а сцена, которая на мгнове ние показалась ей инородной, вырванной из какой-то легкомысленной комедии. Бекки, её рыжие кудри сияющие в свете ламп, стояла, грациозно облокотившись о стойку, и заливисто смеялась. Перед ней, в непринуждённой, но безупречной позе, стоял мужчина.

Он был невероятно красив в той утончённой, почти холодной манере, что свойственна старым портретам. Белокурые волосы, уложенные с небрежным совершенством, классические черты лица, лёгкая, снисходительная улыбка на губах. Его одежда – тёмно-синий сюртук, безукоризненно белый воротничок, тонкие лайковые перчатки – кричала о состоянии и вкусе. Но что-то было не так. Может, слишком уж безупречным был этот лоск, словно маска. А может, взгляд его светлых, почти прозрачных глаз, который на секунду скользнул по появившейся Астерии. В нём не было интереса, не было даже обычной оценки. Было скользящее, моментальное сканирование, как луч фонаря, и – равнодушие. Он вернул внимание Бекки, сказав что-то тихим, бархатным голосом, от которого та рассмеялась ещё звонче.

Астерия замерла в тени стеллажа, чувствуя себя невидимой и внезапно лишней. Этот человек был из другого мира – мира бальных залов и светских раутов, а не пыльных библиотек. И его присутствие здесь, в такой час, заигрывающего с простой библиотекаршей, казалось неестественным. Подозрительным, безошибочно подсказал ей внутренний голос, тот самый, что будил её ночами.

Через пару минут, с лёгким, элегантным кивком в сторону обеих женщин, незнакомец удалился, растворившись в вечерних сумерках за дверью так же бесшумно, как и появился. От него осталось лишь лёгкое облачко дорогого одеколона и ощущение странной, необъяснимой тревоги.

Бекки обернулась, всё ещё сияя, но заметив бледное, напряжённое лицо подруги, её улыбка слегка померкла.

—Асти, ну наконец-то! Где ты пропадала? Видела этого господина? Лорд Элстон, представляешь! Интересуется старинными гравюрами…

—Бекс, – перебила её Астерия, не в силах слушать. Голос её звучал хрипло. – Извини. Ты сегодня утром… ты не видела того человека? Виктора Роуэна? Он должен был вернуть книгу.

Бекки нахмурилась, отложив в сторону светский тон.

—Роуэна? Нет, не видела. Откровенно говоря, я рада. Вчера он выглядел так, будто готов был сжечь библиотеку дотла, лишь бы найти то, что ищет. А книгу… – Она пожала плечами и махнула рукой в сторону небольшой стопки на краю стойки. – Не знаю. Когда я пришла, она уже лежала среди возвращённых. Я подумала, может, ты приняла её раньше и забыла отметить. Или ночной сторож. Странно, конечно.

Сердце Астерии ёкнуло. Она шагнула к стопке, её пальцы, холодные и неуверенные, потянулись к верхнему переплёту. И там, под каким-то томом по садоводству, лежал он. Тонкий кожаный переплёт без опознавательных знаков. «Хроники умолчаний».

Она взяла книгу, и она показалась невероятно тяжёлой, будто отлитой из свинца. Кожа была холодной и сухой на ощупь. Она осторожно открыла её, листая страницы, сердце колотилось где-то в горле. И вот он – зияющий разрыв. Белый, рваный край в корешке. Страница с «падающей башней» была вырвана. Значит, это точно та самая книга. Но как она сюда попала? Роуэн мёртв. Он не мог её вернуть.

– Всё в порядке? – спросила Бекки, наблюдая за её бледностью. – Выглядишь ты, Асти, не лучше, чем вчерашний чудак.

– Да… да, всё в порядке, – пробормотала Астерия, закрывая книгу и прижимая её к груди, как улику или оберег.

– Просто… устала. Спасибо, Бекс.

Она отвернулась, чтобы Бекки не увидела паники в её глазах. Книга вернулась. Сама. Без своего владельца. Её подбросили. Кто-то вошёл сюда, пока библиотека была пуста, и оставил её. Может, тот самый красивый аристократ? Или… кто-то ещё? Теперь книга была в её руках. И инструкция инспектора Каина звенела в ушах: «Не открывайте. Не листайте». Но как удержаться? Эта книга была мостом между её сном и явью, между жизнью и смертью Роуэн. В ней таились ответы. И страшная, неудержимая часть её души, та самая, что вела пальцы по древним текстам, жаждала эти ответы найти. Даже если они убьют.

Астерия отнесла книгу в маленькую служебную комнатку за стойкой, где хранились библиотечные принадлежности и личные вещи сотрудников. Дверь она закрыла не до конца, оставив щель, но этого было достаточно, чтобы отгородиться от мира Бекки и её восхищения лордами. Свет газовой лампы на стене отбрасывал на стол неровный, пульсирующий круг.

Она положила книгу перед собой. Холодный кожаный переплёт будто излучал лёгкий морок. Руки её всё ещё дрожали, когда она открыла обложку. Первые страницы – предисловие, сухое и формальное, об исчезновениях как статистическом феномене. Она читала, но глаза скользили по строчкам, не цепляясь за смысл. Её интересовала паутина между строк.

И книга начала поглощать её. Не сразу. Постепенно. Сухие списки имён и дат обрастали в её воображении плотью. «Элис Торн, служанка, пропала по дороге от рынка Спиталфилдс, 1792… Последний раз видели у колодца на Кроу-лейн». Она знала этот переулок. И колодец там давно засыпан. «Капитан Дж. Хоук, в отставке, исчез из таверны «Три матроса», 1805… Говорил о «сияющей двери» в стене старой угольной шахты». Шахта тоже давно не существовала.

Она листала страницы, и её пальцы становились увереннее, движения – быстрее. Запах старой бумаги, плесени и чего-то ещё, горького, напоминающего полынь, заполнял её лёгкие. Время сжалось. Шум из читального зала превратился в далёкий, не имеющий значения гул. Она вчитывалась в каждую пометку, каждый странный, не относящийся к делу комментарий, сделанный на полях чьей-то дрожащей рукой. «Искал молчание там, где кричат камни»… «Говорил с тенями под мостом Ашер»… «Ушёл в ночь после того, как нашёл знак у основания колонны Мейфэр».

Знак. Всё сводилось к знакам. И к местам, которых больше нет.

Её сердце билось учащённо, но уже не от страха, а от странного, почти болезненного азарта охотника за истиной. Она была в своей стихии – в мире текстов, шифров, скрытых смыслов. И этот мир вдруг стал пугающе осязаемым, связанным с вчерашним призраком и сегодняшней смертью. Она почти физически ощущала, как тени тех пропавших людей шепчут ей со страниц, пытаясь что-то рассказать.

И вот она дошла до того места, где текст обрывался. Её пальцы, скользившие по нижнему краю страницы, наткнулись не на гладкий срез, а на шершавую, неровную бахрому.

Всё внутри Астерии резко остановилось. Азарт, поглощённость, почти трансовое состояние – всё испарилось в одно мгновение. Её профессиональная сущность, строгая и педантичная хранительница порядка, вспыхнула яростным, чистым пламенем. Она ахнула, отшатнувшись от стола, как от раскалённого железа.

—Нет… О, нет, – прошептала она, и в её голосе звучало не мистическое прозрение, а глубокое, искреннее возмущение. – Как он посмел?

Она притянула книгу ближе, её глаза, широко раскрытые, изучали повреждение с холодной яростью реставратора, столкнувшегося с актом вандализма. Она видела, как волокна бумаги разорваны грубо, с силой, без намёка на аккуратность. На соседней странице даже остался крошечный, закрученный клочок, который не оторвался до конца.

– Нельзя… так нельзя обращаться с книгой, – говорила она себе под нос, её пальцы инстинктивно, бережно потянулись к рваному краю, как к ране, пытаясь пригладить торчащие волокна, хотя знала, что это бесполезно. Это было святотатство. Грубое, невежественное уничтожение целостности текста, истории, объекта.

И только потом, через несколько секунд чистого профессионального ужаса, до неё дошло полное значение этого разрыва. Это была не просто испорченная книга. Это была та самая вырванная страница. Страница, которую искал инспектор Каин. Страница, из-за которой, возможно, убили человека. Страница, которую она видела в кошмаре, ещё не зная, что это именно она.

Возмущение сменилось леденящей волной понимания. Она держала в руках не просто повреждённый том. Она держала вещественное доказательство. Или приманку. Кто-то вернул эту книгу сюда, зная, что повреждение будет обнаружено. Зная, что это обнаружит она.

Её глаза поднялись от рваного края и метнулись к щели в двери, за которой лежал привычный, но теперь казавшийся чужим, читальный зал. Кто-то был здесь. Кто-то положил это ей на стол. Может, даже наблюдал, как она его находит.

Осторожно, как бомбу, она закрыла «Хроники умолчаний». Теперь её первоначальный ужас вернулся, но обогащённый новым, горьким знанием. Она не просто прочла странную книгу. Она прикоснулась к чему-то грязному и опасному, оставившему на страницах след в виде рваной раны. И теперь, согласно строгим правилам библиотеки и негласным правилам этой новой, пугающей игры, она должна была сообщить о порче имущества. То есть – связаться с инспектором Каином.

Её пальцы сжали переплёт так, что костяшки побелели. Профессиональное возмущение боролось с личным страхом, а где-то в глубине, под всем этим, всё ещё тлел тлеющий уголёк того самого азарта – потому что она теперь знала немного больше. И это знание, как и рваная страница, было одновременно запретным и неотвратимым.

Астерия вышла из библиотеки, крепко прижимая к груди не только свою обычную сумку, но и плотно завёрнутую в коричневую бумагу книгу. «Хроники умолчаний» лежали теперь как тайная ноша, тяжёлая не весом, а значением. Вечерний воздух был холодным и влажным, туман уже начинал стелиться по улицам, заворачивая фонари в молочные ореолы. Она почти бежала к трамвайной остановке, чувствуя, как на неё давит незримый взгляд из каждой подворотни.

Трамвай, когда подъехал, был почти пуст. Она с облегчением устроилась на своём привычном месте у окна, положив свёрток на колени и обхватив его руками. Стекло было холодным, запотевшим. Она закрыла глаза, пытаясь унять дрожь в пальцах и выбросить из головы образ рваной страницы. В ушах ещё стоял шепот имён пропавших.

Трамвай, покачиваясь, тронулся с места, его колёса мерно постукивали по рельсам. Астерия почти начала дремать, убаюканная движением и усталостью, как вдруг её пронзило ощущение холода. Не обычного вечернего холода, а резкого, леденящего потока воздуха, который словно просочился сквозь щели вагона. Он пах не городской сажей, а сыростью глубоких подземелий, плесенью и чем-то металлическим, как старинная, окислившаяся кровь.

Она открыла глаза. За окном, в клубящемся тумане, между двумя газовыми фонарями, она увидела – или показалось, что увидела – нечто огромное и бесформенное. Это была не тень от здания. Это была самостоятельная тень, плотнее окружающего мрака, которая на мгновение проплыла поперёк улицы, скользя над мостовой беззвучно и неестественно быстро. Она не имела чётких очертаний, но в её движении угадывалось что-то… целенаправленное.

И в следующий миг лошади, тянувшие трамвай, взбесились.

Раздался пронзительный, полный животного ужаса визг. Лошади встали на дыбы, бешено забив копытами по брусчатке, их глаза были дикими, закатившимися. Кучер выругался, натягивая вожжи, но это не помогало. Вагон дёрнулся, затрещал, резко накренившись. Пассажиры вскрикнули, попадая друг на друга. Астерия ударилась плечом о стенку, её свёрток чуть не выскользнул из ослабевших рук.

На улице началась паника. Извозчики, ехавшие рядом, тоже с трудом сдерживали вздрагивающих, фыркающих лошадей. Прохожие в ужасе шарахались к стенам домов. Крики, ржание, звук бьющегося стекла где-то вдалеке – всё смешалось в какофонию внезапного хаоса.

Астерия, дрожа, прижалась лицом к холодному стеклу, пытаясь разглядеть ту тень. Но её уже не было. Туман, будто поглотив её, снова колыхался плавно и безучастно. Только лошади, всё ещё бившиеся в истерике, и перекошенные от страха лица людей свидетельствовали о том, что что-то было. Что-то, что видели не только её переутомлённые нервы.

Через несколько долгих, тяжёлых минут кучеру и подбежавшим на помощь мужчинам удалось успокоить животных. Трамвай, к счастью, не сошёл с рельсов. Никто серьёзно не пострадал, только испуг и растерянность. Но атмосфера в вагоне и на улице изменилась полностью. Тихий вечерний маршрут превратился в место непонятного происшествия. Люди перешёптывались, оглядываясь на туман с суеверным страхом.

Астерия сидела, не двигаясь, чувствуя, как холод от стекла проникает внутрь, к самым костям. Это не было совпадением. Тень плыла поперёк пути трамвая. Будто проверяя. Будто замечая.

Она посмотрела на свёрток у себя на коленях. Книга. Всё началось с книги. И теперь тьма, о которой в ней говорилось, казалось, вышла погулять по улицам Лондона, чтобы напомнить о своём существовании. Или напомнить ей.

Когда трамвай, наконец, тронулся с места, уже на пониженной скорости, Астерия знала одно: она не сможет просто пойти домой, запереть дверь и попытаться забыться. Та тень, этот холод, эта паника – всё было звеном одной цепи. И следующим звеном, единственной точкой опоры в этом рушащемся мире, был человек с ледяными глазами, который предупредил её об опасности. Она должна была встретиться с инспектором Каином. И рассказать ему не только о книге, но и о том, как тени с её страниц вырвались на свободу.

Ощущение ледяной опасности, исходившее от свёртка на её коленях, было теперь таким же осязаемым, как холод стекла, к которому она прижималась. Держать эту книгу у себя дома? После того, что только что произошло? Это было равносильно тому, чтобы принести в свою спальню тлеющий уголёк из костра, разожжённого в чьём-то проклятом склепе.

Когда трамвай, наконец, добрался до её остановки, Астерия вышла не домой, а повернула обратно в сторону Британского музея. Решение созрело быстро и чётко, как щелчок замка. Библиотека была её крепостью. И у неё там был свой тайник.

Она прошла через боковой вход, используя служебный ключ, её шаги глухо отдавались в пустых, тёмных коридорах. Главный зал, погружённый в темноту, казался величественным и пугающим, высокие потолки терялись в черноте. Она зажгла небольшую переносную лампу, и её луч выхватывал из мрака знакомые очертания стеллажей, превращавшихся в ночные стражи.

В маленькой комнатке за стойкой, где она днём изучала книгу, стоял её личный шкафчик – невысокий, деревянный, с простым, но надёжным замком. Туда она складывала личные вещи, чашку, шаль. И теперь это должно было стать склепом для «Хроник умолчаний».

Она развернула книгу, ещё раз взглянула на зияющий разрыв. Рваный край казался теперь не просто повреждением, а шрамом, меткой. Аккуратно, с тем же благоговейным ужасом, она завернула её обратно в бумагу и положила на самое дно шкафчика, прикрыв сверху сложенной шалью. Потом щёлкнула замком. Звук был громким и окончательным в тишине. Ключ – небольшой, холодный – она спрятала в потайной кармашек своей сумки, а его дубликат, служебный, висел у заведующего. Но он вряд ли станет проверять её шкафчик.

Теперь книга была в безопасности. Или, по крайней мере, изолирована. И, что важнее, она не была с ней.

Путь домой во второй раз казался ещё более зловещим. Туман сгустился, превратив фонари в размытые шары света. Каждый шорох, каждый скрип за спиной заставлял её вздрагивать и ускорять шаг. Она ждала, что из белой пелены снова выплывет та бесформенная тень, но улицы были пустынны и тихи, как будто сам Лондон затаился после вспышки иррационального страха.

Она добралась до своей мансарды, быстро закрыла дверь на все замки и прислонилась к ней спиной, пытаясь отдышаться. Руки всё ещё дрожали. Но теперь, помимо страха, было и острое, ясное понимание. Она оказалась в центре чего-то. Книга в её шкафчике была тому доказательством. Мёртвый писатель – жертвой. Инцидент в трамвае – предупреждением или демонстрацией силы.

Она не могла сделать вид, что ничего не происходит. Профессиональный долг (испорченная книга!) и личное выживание диктовали одно и то же. Ей нужен был Каин.

Не завтра. Не когда-нибудь. Сейчас. Вернее, первой же возможностью. Утром, в том самом трамвае. Она должна будет подойти к нему. Нарушить их молчаливый, многолетний ритуал. Рассказать ему о книге, о том, как она вернулась, о вырванной странице. И о тени, что напугала лошадей.

Мысль о необходимости заговорить с этим человеком, с этим воплощением холодного анализа, вызывала новую, иную дрожь – не от страха перед потусторонним, а от трепета перед неизбежностью контакта с реальной, опасной силой, воплощённой в нём. Но другого выбора не было. Он был частью этой загадки с самого начала, с того момента, как она увидела его впервые, даже не зная, кто он.

Астерия подошла к маленькому окну, глядя на ночной город, утопающий в молоке тумана. Где-то там бродила тень. Где-то там искал ответы инспектор с ледяными глазами. А здесь, в тишине её комнаты, хранился ключ – маленький, холодный ключ от шкафчика, за которым лежала книга, притягивающая к себе и смерть, и тайны. Завтра всё начнётся по-настоящему.

Утро пришло не с рассветом, а с упорным, но сдержанным стуком – не три громких удара, а короткая, чёткая дробь. Астерия вздрогнула, открывая глаза. Она провела беспокойную ночь, и этот стук показался ей слишком уж похожим на полицейский.

– Асти, это я. Открывай.

Голос за дверью был знакомым, но в нём теперь чувствовалась новая, едва уловимая официальная окраска. Иден. Её старший брат. Всего на год, но этот год и его недавняя должность в Скотленд-Ярде ложились между ними лёгкой, но ощутимой дистанцией. Она накинула халат и открыла дверь.

Высокий, с прямой осанкой, в хорошем, но простом пальто, с лицом, в котором её собственные тонкие черты были усилены более жёсткой линией подбородка и внимательным, оценивающим взглядом. В его тёмных глазах, таких же, как у неё, теперь часто мелькала тень усталости от того, что он видел на улицах Лондона. В руках он держал бумажный пакет, от которого пахло кофе и сдобой.

– Иден, – сказала она, пропуская его. – Ты так рано. Дежурство?

—Ночное закончилось, – коротко ответил он, снимая пальто и вешая его на крючок с привычной аккуратностью. – Проходил недалеко. Решил проверить, жива ли. Ты выглядишь, будто опять всю ночь каталоги составляла.

Он сказал это без прежней грубоватой нежности, скорее как констатацию факта. Его присутствие, как всегда, было и облегчением, и лёгким раздражением. Иден был её семьёй, её якорем в мире фактов. Но с тех пор как он надел форму констебля (а теперь уже сержанта, как он с гордостью сообщил месяц назад), этот якорь стал ассоциироваться с иным, более жёстким миром.

– Что-то вроде того, – пробормотала она, принимая из его рук стаканчик горячего кофе. Аромат был божественным.

—«Что-то вроде того», – повторил он, изучая её бледность и тени под глазами. Его взгляд стал профессионально-пристальным. – Это не похоже на простую усталость, Асти. Испуг. Я это вижу каждый день. Что случилось?

Он говорил не как брат, а почти как полицейский. И это заставило её внутренне сжаться. Рассказать ему о своих снах, о встрече с Роуэном? Он тут же начнёт действовать по уставу, возможно, даже поговорит с начальством, и всё это привлечёт ещё больше внимания. А инспектор Каин, чьё имя она теперь знала, казался ей единственным, кто воспринимал эту историю с нужной долей мрачной серьёзности, без желания немедленно всё рационализировать или высмеять.

– В библиотеке был неприятный инцидент, – сказала она уклончиво, отламывая кусок булочки. – Посетитель… сильно испортил редкую книгу. Вырвал страницу. Это был акт чистого вандализма.

—Вандализм? – брови Лео поползли вверх. – В Британском музее? Это уже наша юрисдикция. Сообщили в участок? Его задержали? Он мгновенно перешёл в режим служебного рвения. Астерия покачала головой, чувствуя, как нарастает тревога.

—Нет. Он… он не вернулся. И книга тоже сначала пропала, а потом… появилась. Сама. Уже испорченная. Лео замолчал, пристально глядя на неё. Он знал, что она не склонна к фантазиям.

—Это странно. Очень. Можешь описать этого человека? Может, я смогу проверить, нет ли на него каких-то заявлений.

—Его зовут Виктор Роуэн, – не удержалась она, и сразу пожалела. Лео замер, и в его глазах мелькнуло что-то острое.

—Роуэн? Писатель? С ним что-то случилось. Вчера поступила информация. Но это уже не моё дело, его передали… – он сделал паузу, поколебался. – Передали инспекторам из особого отдела. Серьёзные ребята. Если твой вандал – это он, то тебе точно нужно дать показания. И держаться от этой истории подальше.

Инспектора из особого отдела. Слова повисли в воздухе. Значит, Каин был из этой категории. Иден явно не питал к ним особой симпатии или, возможно, побаивался. Это объясняло, почему они, работая в одном здании, могли быть незнакомы – разные отделы, разные уровни доступа, разные миры внутри одного Скотленд-Ярда.

– Я… я уже говорила с одним инспектором, – осторожно призналась Астерия. – Он приходил вчера.

—Кто? – вопрос прозвучал резко.

—Каин. Инспектор Каин. Лео медленно выдохнул, отставив кофе.

—Каин. Так он взял это дело. Понятно. – Он помолчал. – Он хороший сыщик. Говорят, лучший для… странных дел. Но он также магнит для неприятностей, Асти. Если он уже вышел на тебя, будь осторожна. И держи меня в курсе. Не играй в героиню.

Его забота теперь звучала иначе – не как желание оградить сестру от жизненных трудностей, а как предупреждение коллеги о опасной оперативной обстановке. Это было даже страшнее.

Он ушёл вскоре после этого, сославшись на необходимость отчитаться о ночном дежурстве. Его визит оставил после себя не просто тепло братской заботы, а тяжёлое осознание: теперь тени из её мира и мрачные реалии из его профессиональной жизни начали переплетаться. И в центре этой паутины оказались она, пропавшая книга и инспектор Каин, чью репутацию её собственный брат только что подтвердил со всей серьёзностью.

Собираясь на работу, Астерия чувствовала себя уже не просто вовлечённой, а замешанной. Лео работал в Ярде. Он знал о Каине. Он знал, что дело Роуэна – не просто рядовое. Её молчаливое решение поговорить с Каином в трамвае теперь казалось не просто личным шагом, а необходимым действием в игре, правила которой она ещё не понимала, но где ставки, как только что дал понять брат, были предельно высоки. Она посмотрела в зеркало, поправляя уже привычный тугой пучок. В её тёмных глазах отражалась не только решимость, но и новая, трезвая ясность. Сегодняшняя поездка в трамвае будет не просто нарушением молчания. Это будет конспиративная встреча на нейтральной территории, о которой не должен узнать её брат-полицейский.

Трамвай на этот раз был более оживлённым. Утренняя толпа – ремесленники, приказчики, гувернантки – заполнила вагон гулом приглушённых разговоров и запахом влажного сукна, кожи и дешёвого мыла. Астерия заняла своё обычное место, но вместо того чтобы уткнуться в окно, её взгляд прилип к двери, ожидая знакомой фигуры.

Когда он вошёл, казалось, температура в вагоне слегка понизилась. Каин, в том же тёмном пальто, с резкими чертами лица, казался инородным телом среди этой мягкой утренней суеты. Его ледяной взгляд автоматически просканировал пространство, на мгновение задержавшись на ней. Не было ни удивления, ни вопроса. Только молчаливое признание: Ты здесь. И у тебя есть что сказать.

Он не сел. Он взялся за поручень рядом с её сиденьем, оказавшись между ней и остальным миром. Его близость была физически ощутимой – не угрожающей, но подавляющей своей интенсивностью.

—Мисс Синклер, – произнёс он тихо, так, чтобы слышала только она. Его голос заглушал стук колёс.

—Инспектор, – кивнула она, с трудом сглотнув. Ладони вспотели в перчатках. – Книга. «Хроники умолчаний». Она вернулась. Он не проявил особого удивления, лишь едва заметно сузил глаза. —Где?

—В библиотеке. Её подбросили среди возвращённых изданий вчера, после закрытия или рано утром. Моя коллега её обнаружила. Я… изолировала её. Она в моём личном шкафчике, под замком. Она говорила быстро, чётко, стараясь звучать профессионально, как доклад подчинённого. Исключая личные впечатления. Исключая панику.

—Хорошо, – одобрительно кивнул Каин, и этот кивок заставил её сердце ёкнуть от нелепого облегчения. – Ключ только у вас?

—И дубликат у заведующего, но он вряд ли… – она махнула рукой.

—Продолжайте. Астерия глубоко вдохнула. Самое сложное было впереди – рассказать, но не раскрыть всего.

—Вчера, когда я ехала домой… в трамвае случилось нечто. – Она описала тень, промелькнувшую в тумане, панику лошадей, леденящий холод. Говорила скупо, без прикрас, как о погодной аномалии, но не смогла скрыть дрожь в голосе. – Это было… ненормально. И это случилось сразу после того, как книга оказалась у меня на руках. Вернее, когда я везла её. Каин слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине ледяных глаз что-то шевельнулось – не страх, а интерес. Острый, как лезвие.

—Вы считаете, что это было связано с книгой.

—Не считаю. Я… чувствую, – поправилась она, и тут же испугалась, что сказала слишком много. – То есть, последовательность событий…

—Я понял, – он отсек её попытку оправдаться. – Эта тень. Она была направленной? Как будто… заметила вас? Вопрос был настолько точным, что её бросило в жар.

—Да, – выдохнула она. – Именно так. Каин кивнул, словно поставил галочку в невидимом ментальном списке.

—Книгу больше никто не видел? Никто не интересовался ею?

—Нет. То есть… – она вспомнила аристократа. – Вчера в библиотеке был один человек. Подозрительный. Крайне элегантный, разговаривал с моей коллегой. Лорд Элстон, представился. Интересовался гравюрами, но… его взгляд был странным. Холодным. Он посмотрел на меня, и было ощущение, будто он не видит человека, а сверяет с неким списком. Она увидела, как мышцы на скулах Каина напряглись. Он достал маленький блокнот и что-то быстро записал.

—Лорд Элстон, – повторил он. – Хорошо. Что-то ещё? Самое главное. Вырванная страница. Она должна была рассказать, но…

—Книга… она повреждена. – Астерия сделала паузу, подбирая слова так, чтобы они звучали как констатация факта, а не как признание в изучении содержимого. – Страница вырвана. Та самая, судя по всему, копию которой вы мне показывали. Я обнаружила это, когда… когда осматривала книгу на предмет повреждений, перед тем как запереть её.

Она умолчала о часах, проведённых за чтением, о том, как её затянул водоворот имён и странных намёков. Умолчала о своём профессиональном возмущении, сменившемся леденящим страхом. Это было её тайное знание, её личная территория в этом кошмаре. И что-то внутри подсказывало, что делиться им сейчас, здесь, в переполненном трамвае, было бы ошибкой.

Каин изучал её. Его взгляд скользнул по её лицу, будто пытаясь прочесть между строк её краткого доклада. Он, несомненно, заметил пропуск. Заметил, что она сказала «осматривала на предмет повреждений», а не «пролистала» или «просмотрела». Но он не стал нажимать. Пока.

—Вам следует быть предельно осторожной, мисс Синклер, – сказал он, и в его голосе не было снисходительности, только констатация факта. – Вы стали точкой соприкосновения. Для тех, кто ищет эту книгу, и для тех, кто, возможно, хочет её скрыть. А также… для чего-то иного. Ваш брат, – он сделал небольшую, но значимую паузу, – сержант Синклер, работает в другом отделе. Он хороший офицер. Но эту историю лучше пока держать в узком кругу.

Он знал об Идене. Конечно, знал. Это заявление было одновременно предупреждением и напоминанием о его собственной осведомлённости и власти.

– Что мне делать с книгой? – спросила Астерия.

—Оставьте её там, где она есть. Никому не говорите. Сегодня, после работы, я зайду в библиотеку. Официально, для допроса. Вы предоставите мне книгу как вещественное доказательство. Формальности.

—Понимаю.

—И, мисс Синклер, – трамвай начал замедлять ход, приближаясь к её остановке. Его голос прозвучал тише, но от этого только весомее. – Если у вас появятся… любые мысли, ассоциации, касающиеся содержания той книги, даже самых незначительных – записывайте. Но нигде не фиксируйте. Держите в голове. Мы обсудим их. Позже.

Он дал ей понять, что видит её умолчание. И предлагал некое подобие договора: она сохраняет свои догадки при себе, пока не будет готова поделиться ими в безопасной обстановке. Это был риск с его стороны – довериться непрофессионалу. И проявление уважения к её интеллекту, которое неожиданно согрело её изнутри, несмотря на весь страх. Трамвай остановился.

—До свидания, инспектор.

—До вечера, мисс Синклер.

Она вышла, чувствуя его взгляд на своей спине. Диалог окончен, но молчаливое сотрудничество началось. Она утаила часть правды, и он это позволил. Теперь у неё было время до вечера, чтобы решить, какой частью своих тёмных догадок она готова с ним поделиться. И как жить с тем, что в её сейфе, среди перчаток и платков, лежала не просто книга, а приманка для теней, одна из которых уже показала себя в лондонском тумане.

Библиотека Британского музея встретила её привычной торжественной тишиной, но сегодня эта тишина казалась натянутой, зыбкой, словно поверхность темной воды, скрывающей невидимое движение в глубине. Каждый звук – щелчок задвижки на шкафу, скрип её собственных шагов по паркету – отдавался в ушах с неестественной громкостью.

Первым делом, даже не сняв шаль, Астерия прошла в служебную комнатку. Её пальцы, холодные и неуверенные, с трудом вставили ключ в замок. Щелчок. Дверца шкафчика открылась. Она отодвинула мягкую шерсть своей шали. И там, на самом дне, лежал невзрачный свёрток в коричневой бумаге. Она не стала его разворачивать, не прикоснулась. Просто убедилась: он на месте. Тяжёлый камень беспокойства не упал с души, но хотя бы перестал сдвигаться, замер в подвешенном состоянии. Книга была в ловушке. А вместе с ней, казалось, были временно заперты и те тени, что она притягивала.

Рабочий день начался с мучительной медлительностью. Она выполняла привычные действия: заполняла карточки, выдавала фолианты учёным с рассеянными взглядами, поправляла развалившиеся стопки на тележке. Но её сознание было разделено. Одна часть механически следовала рутине, другая – прислушивалась. К непривычной тишине в дальних залах. К слишком громкому скрипу двери. К собственному стучащему сердцу.

Бекки, сияющая и полная сплетен о вчерашнем визите «очаровательного лорда Элстона», казалась существом с другой планеты. Её болтовня о покрое платья и манерах аристократа натыкалась на ледяную стену внутреннего напряжения Астерии. Она кивала, поддакивала, но в голове крутился лишь один вопрос: был ли тот визит случайностью? Или тем самым «отмечанием», о котором в панике говорил журналист Кларк?

– Ты сегодня какая-то отрешённая, Асти, – надула губы Бекки, не получив ожидаемого восторга. – Точно переработалась. Может, тебе в отпуск?

«Отпуск», – горько усмехнулась про себя Астерия. Куда ей ехать? От себя не убежишь. И от знания, запертого в шкафчике за стенкой, – тоже.

Часы, казалось, издевались, замедляя свой ход. Каждый удар маятника большого напольного хронометра в холле отдавался в висках тяжёлым, размеренным гулом. Она ловила себя на том, что считает минуты до закрытия. До вечера. До того момента, когда тяжёлая дубовая дверь откроется и в неё войдёт человек с ледяными глазами, чтобы изъять её ношу.

Мысли о Каине были противоречивыми. Он был опасностью, вторжением внешнего, жёсткого мира в её упорядоченную вселенную. Но в этой опасности была и странная надёжность. Он видел. Он не отрицал тени в тумане. Он говорил с ней не как с истеричкой или свидетельницей, а как с союзником, пусть и временным и невольным. И в этом было что-то… важное.

Она снова и снова прокручивала в голове их короткий разговор в трамвае. Его просьба запоминать ассоциации. Его знание об Идене. Его молчаливое принятие того, что она что-то утаила. Это была сложная, почти шахматная игра, правил которой она не знала, но вынуждена была играть.

Когда длинные тени от высоких окон начали растягиваться по читальному залу, окрашивая дубовые стеллажи в медные и лиловые тона, нервное напряжение достигло пика. Каждый посетитель, задерживающийся дольше обычного, вызывал внутренний вздрагивание. Каждый шаг за её спиной заставляла сжиматься.

Наконец, прозвучал звонок, оповещающий о скором закрытии. Последние читатели с неохотой потянулись к выходу. Бекки, напевая, ушла первой, помахав ей на прощание. Астерия осталась одна в постепенно пустеющем, погружающемся в полумрак храме знаний.

Она зажгла лампу на стойке. Крошечное озерцо света в море надвигающейся темноты. Время тянулось уже не медленно, а болезненно, пульсирующее. Она сидела на своём месте, руки сложены на коленях, спина прямая. Не позволяя себе дрожать. Она была стражем. Стражем книги, стражем своей тайны, стражем в ожидании другого стража, который придёт с ордером и ледяным взглядом.

Тишина стала абсолютной. Только потрескивание углей в камине где-то вдалеке и её собственное дыхание. Она смотрела на главный вход, на полосы тусклого вечернего света, пробивающиеся из-под тяжёлых дверей. Ждать. Это было всё, что ей оставалось. Ждать и надеяться, что когда он придёт, тьма за стенами библиотеки останется снаружи. И что ключ от шкафчика в её кармане не откроет ничего страшнее, чем уже было открыто.

Глава 4

Каждый человек, подобно луне, имеет свою неосвещённую сторону, которую он никому не показывает.

Марк Твен

Тяжёлая дубовая дверь библиотеки открылась ровно в семь тридцать, пропуская внутрь не просто человека, а целую атмосферу – запах ночного города, холода и напряжённой целеустремлённости. Каин вошёл не один. С ним был молодой констебль с пустым портфелем и видом человека, готового следовать приказам без лишних вопросов.

Инспектор выглядел ещё более отточенным и безжалостным, чем утром в трамвае. Его лицо при свете газовых рожков казалось вырезанным из бледного мрамора, а тени подчеркивали резкость черт. Ледяные глаза сразу нашли Астерию, сидевшую за стойкой в оазисе света от лампы.

– Мисс Синклер, – кивнул он, не тратя времени на приветствия. – Я здесь для изъятия вещественного доказательства по делу Роуэна. Это констебль Эванс. Он составит опись.

– Инспектор, – Астерия поднялась, чувствуя, как подкашиваются ноги от нервного напряжения и странного облегчения. Сейчас всё закончится. Книгу заберут, и на её плечи ляжет хотя бы часть этой тяжести. – Книга в служебной комнате. Пройдёмте.

Она взяла лампу и повела их по тёмному коридору, мимо безмолвных стеллажей, казавшихся в полумраке гигантскими надгробиями. Её шаги отдавались гулко, а за спиной она чувствовала беззвучное присутствие двух мужчин.

– Здесь, – сказала она, останавливаясь у знакомой двери. Комнатка казалась меньше и убоже в свете одной лампы. Она подошла к шкафчику, и на мгновение её пальцы, державшие ключ, дрогнули. Глубокий вдох. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко.

Она открыла дверцу.

И застыла.

Там, на дне, лежала её серая шаль, аккуратно сложенная. Тот самый свёрток в коричневой бумаге, который она положила туда своими руками, исчез.

Сначала мозг отказался понимать. Она просто смотрела на пустое пространство, где должна была быть книга. Потом холодная волна, гораздо страшнее той, что пронизала трамвай, накрыла её с головой. Стало трудно дышать.

—Нет… – вырвался у неё сдавленный шёпот. – Этого не может быть.

Она судорожно отодвинула шаль, будто надеясь, что книга спряталась под складками. Нет. Пусто. Абсолютно пусто. Она опустилась на колени перед открытым шкафчиком, бессмысленно водя рукой по деревянному дну, как будто это могло вернуть пропажу.

– Мисс Синклер? – голос Каина прозвучал прямо над ней, ровный и лишённый какой-либо эмоции. Но в этой ровности таилась опасность.

– Она… она была здесь. Я сама положила. Я запёрла. Ключ только у меня и… – она подняла на него широко раскрытые глаза, полные паники и непонимания. – Я проверяла сегодня утром! Она была на месте!

Каин не спеша опустился на одно колено рядом с ней, его взгляд изучал пустой шкафчик, затем её лицо, затем снова шкафчик.

—Ключ, – сказал он. – Вы никому его не отдавали? Не оставляли без присмотра? —

Нет! Никогда! Он всегда со мной, в кармане! – её дрожащие пальцы полезли в скрытый кармашек юбки и вытащили маленький, холодный ключ.

—Дубликат у заведующего, – продолжил Каин. – Кто имеет к нему доступ?

—Только он… и, наверное, уборщицы, но они приходят ночью, у них свои ключи от всех помещений… – она вдруг замолчала, вспомнив что-то. Ужас на её лице сменился новым оттенком – леденящим подозрением, которое было ещё страшнее. Бекки. Бекки, которая могла видеть, как она что-то прячет. Бекки, которая была утром первой в библиотеке. Бекки, которая так восхищалась лордом Элстоном…

—Вы о чём-то подумали, – констатировал Каин. Это не был вопрос.

—Моя коллега… Бекки. Она могла… но зачем? – голос Астерии сорвался.

Каин поднялся, его фигура заслонила свет лампы, отбросив на Астерию длинную тень.

—Констебль Эванс, осмотрите помещение. Ищите следы взлома, любые улики. Мисс Синклер, – он повернулся к ней, и его голос стал жёстким, как сталь. – Вам нужно рассказать мне всё. Всё, что вы утаили в трамвае. Каждую строчку, каждую пометку в той книге, которую вы не просто «осмотрели на предмет повреждений». Потому что кто-то счёл информацию в ней настолько ценной, что пошёл на риск проникновения и кражи. И сейчас вы – единственный человек, кто эту информацию видел. И, следовательно, следующая потенциальная цель.

Он был прав. Ужасающе прав. Книгу украли не просто так. Её украли, потому что она была опасна. И теперь единственный живой носитель её содержимого – она сама. Исчезновение книги не освободило её. Оно сделало её живой книгой, ходячей уликой и мишенью одновременно.

Она медленно поднялась с колен, опираясь на холодный край стола. Пустой шкафчик зиял за её спиной, как немой укор. Все её попытки сохранить контроль, остаться в стороне, потерпели крах. Тень забрала книгу прямо из-под замка, из её крепости.

– Хорошо, – прошептала она, глядя в ледяные голубые глаза инспектора, в которых теперь отражался её собственный, беззащитный ужас. – Я расскажу вам всё. Что я читала. Что поняла. И о знаке падающей башни тоже.

Он кивнул, без одобрения, без утешения. Только с холодным принятием неизбежного.

—Начнём с самого начала. И не упускайте ни одной детали. Время игр закончилось, мисс Синклер. Для нас обоих.

Астерия отступила от зияющего пустотой шкафчика, будто от края пропасти. Свет лампы, который она поставила на стол, выхватывал из мрака комнатки лишь их с Каином лица – её, искажённое шоком, и его, каменное и непроницаемое. Констебль Эванс удалился осматривать дверь и окно, оставив их наедине.

– Сядьте, мисс Синклер, – сказал Каин негромко, указывая на стул. Его тон был не мягче, но в нём исчезла жёсткая официальность, сменившись сосредоточенностью хирурга перед операцией. – И говорите. С самого начала. Как только вы открыли эту книгу.

Она опустилась на стул, сжала руки на коленях, чтобы они не дрожали, и начала. Голос её сначала был тихим, но постепенно набирал силу – не силу уверенности, а силу отчаяния, выливающегося в слова.

– «Хроники умолчаний»… это не научный труд. Это сборник. Списки. Имена, даты, места последнего появления. В основном бедняки, служанки, рабочие, чьи исчезновения не вызвали шума. Но… – она сделала паузу, собирая мысли. – Но к каждому десятку записей была сделана… пометка. Слово, фраза. Будто кто-то вчитывался и видел паттерн, там, где его быть не должно.

– Какие пометки? – спросил Каин. Он не записывал, его взгляд был прикован к её лицу, впитывая каждое слово.

—Метафорические. Безумные. «Искал молчание там, где кричат камни»… «Говорил с тенями под мостом Ашер»… «Ушёл в ночь после того, как нашёл знак у основания колонны Мейфэр». – Она закрыла глаза, вспоминая. Её память, натренированная годами работы с текстами, услужливо выдавала строчку за строчкой. – И знак. Один и тот же знак на полях. Падающая башня. Схематично. Вот так. – Она провела пальцем в воздухе, очерчивая наклонную башенку.

Каин кивнул, не выражая удивления. Видимо, это совпадало с тем, что он уже знал.

—«Три дороги без перекрёстка». Вы нашли это?

—Да. Это была одна из последних пометок. Рядом с записью об исчезновении в 1823 году. И… это перекликалось с другими намёками. «Три моста, но нет реки», «место, где сходятся тропы, но не встречаются путники». Все они, как я поняла, указывали на одно и то же место. Часовню Святого Абеля.

Она посмотрела на него, ища подтверждение. Его лицо не дрогнуло.

—Я нашёл её на карте. Снесена в 1790-м. Теперь там склад. Это сходится. Что ещё о часовне?

—В книге говорилось, что её не просто снесли. Её осквернили. Или… очистили от освящения, что ли. Из-за какого-то инцидента. Точных деталей не было, только намёк, что священник, отец Абель, «увидел врата там, где должны быть стены, и попытался их закрыть». После этого часовню запечатали, а потом разрушили.

Теперь в глазах Каина мелькнула искра понимания. «Врата». То же слово, что использовал журналист Кларк.

—И Роуэн искал эти «врата».

—Да. И он считал, что книга даст ему ключ. Лист, который он вырвал… – Астерия на мгновение замялась, проклиная себя за то, что не рассказала об этом раньше. – На той странице была не просто пометка. Там был… рецепт. Или инструкция. «Истинный ключ не в месте, а в материи. Слово, запечатлённое в чернилах, смешанных с прахом забытых». И указание на знак падающей башни под текстом, а не на полях. Он нашёл этот знак и вырвал страницу. Я думаю… я думаю, он считал, что сам физический носитель – эта конкретная страница – имеет значение. Что она материальна часть ключа.

Каин медленно выдохнул. Его мозг, очевидно, работал с той же лихорадочной скоростью, что и её, но под контролем ледяной логики.

—Прах забытых, – повторил он. – Кого? Тех самых пропавших?

—Возможно. Или… тех, кто был похоронен на старом кладбище при часовне. Оно тоже было уничтожено при строительстве.

Она умолчала о сне. Умолчала о том, что видела мёртвого Роуэна с этой страницей ещё до того, как узнала о его смерти. Это было её тайное знание, её личная рана, и открывать её сейчас, когда она и так чувствовала себя полностью обнажённой, казалось невозможным.

– Вы помните другие имена? Конкретные имена из книги, связанные с этим местом или знаком? – спросил Каин.

Астерия нахмурилась,заставляя память работать.

—Капитан Джонатан Хоук. 1805 год. Он упоминался в связи с «сияющей дверью»… которая, возможно, тоже метафора тех же «врат». Элис Торн, 1792. Её последний раз видели у колодца на Кроу-лейн – этот переулок вёл прямо к часовне. И… – она замерла, вспомнив ещё одну деталь, которая раньше казалась незначительной. – Был ещё один. Не жертва. Тот, кто вёл записи. Или один из тех, кто вёл. Подпись в конце одного из разделов: «А. В.». И дата – 1801. Каин наклонился вперёд.

—«А.В.»? Вы уверены?

—Да. Каллиграфическая, с завитком. И рядом… тот же знак. Падающая башня. Но не нарисованный, а словно выжженный на бумаге. Я подумала тогда, что это может быть клеймо, печать.

На лице Каина появилось первое за вечер выражение, похожее на азарт. Он достал из внутреннего кармана свой блокнот, быстро пролистал его и показал ей копию другой вырванной страницы – той, что он нашёл у журналиста Кларка. В углу, рядом с церковной записью, был тот же знак падающей башни, и под ним – инициалы: А.В., и дата: 1740.

– Один и тот же человек, или тот, кто пользуется тем же символом, занимался этим столетиями, – тихо произнёс Каин. – И Роуэн это понял. Он искал не просто место. Он искал организацию. Или культ.

В комнату вернулся констебль Эванс.

—Никаких следов взлома, сэр. Замок на двери в порядке, окно закрыто изнутри. Либо у вора был ключ, либо…

—Либо он вошёл иначе, – закончил Каин, и его взгляд скользнул по стенам, как будто ища иной вход. Потом он посмотрел на Астерию. – Ваша коллега. Бекки. Она могла иметь доступ к ключам?

– Дубликаты у заведующего… но Бекки, она… – Астерия не хотела верить, но подозрения глодали её. – Она могла что-то увидеть. И сегодня… сегодня её интересовало, почему я так бледна. Спрашивала про книгу, которую «тот чудак» брал. Могла догадаться. Но зачем ей это? Она не интересуется такими вещами. —

Возможно, не она, а тот, кто её попросил, – мрачно заметил Каин. – Лорд Элстон, интересовавшийся гравюрами. Или кто-то ещё. – Он встал. – Констебль, вы останетесь здесь, осмотрите всё ещё раз. Мисс Синклер, вы поедете со мной.

– Куда? – спросила она, поднимаясь.

—В участок. Вы дадите официальные показания. Всё, что вы только что сказали. И, – он посмотрел на неё так, что по спине побежали мурашки, – мы составим для вас охрану. Книгу украли. Значит, информация в вашей голове теперь – единственный полный источник. Вы стали мишенью, мисс Синклер. Живым архивом. И я намерен обеспечить сохранность этого архива.

Он не предлагал. Он констатировал. И Астерия, глядя в его холодные, решительные глаза, понимала, что спорить бесполезно. Её тихая жизнь среди пыльных фолиантов окончательно канула в прошлое. Теперь она была частью дела. Ходячей уликой. И единственной защитой между ней и той тьмой, что забрала книгу из-под замка, был этот бескомпромиссный человек с ледяным взглядом. Она кивнула, обречённо и покорно.

– Хорошо. Я готова.

Участок Скотленд-Ярда на набережной Виктории встретил Астерию какофонией звуков и запахов, грубо ворвавшихся в её перегруженное сознание. После царящей в библиотеке благоговейной тишины здесь всё резало слух: грубый смех, резкие окрики, лязг засовов, шарканье сапог по каменному полу. Воздух был спёртым, пропахшим потом, мокрой шерстью мундиров, дешёвым табаком и чем-то ещё – страхом и отчаянием, въевшимися в самые стены.

Каин, не обращая внимания на суету, провёл её по коридору мимо любопытных взглядов констеблей и задержанных с опустошёнными лицами. Он открыл дверь в маленькую, до аскетичности пустую комнату с голым столом и двумя стульями.

—Подождите здесь. Я оформлю бумаги и найду вам охрану, – сказал он и вышел, закрыв дверь.

Астерия осталась одна, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Она стояла посреди комнаты, не в силах сесть. Дрожь, которую она сдерживала с момента обнаружения пропажи, наконец прорвалась наружу. Она обхватила себя за плечи, пытаясь унять озноб. Мысли метались: книга, вырванная страница, тень в тумане, пустой шкафчик… и теперь это – полицейский участок, где её брат, Иден, ходил по этим же коридорам. Миры столкнулись с оглушительным треском.

Через некоторое время дверь открылась. Вошёл Каин, а за ним – молодой констебль. Очень молодой. Лет двадцати двух, как и они с Каином, но выглядевший, в отличие от инспектора, не отточенным инструментом, а скорее… добродушным быком. Высокий, широкоплечий, с открытым, румяным лицом, добрыми, немного наивными карими глазами и тёмными, коротко остриженными волосами. Его униформа сидела на нём чуть мешковато, но скрыть мощное телосложение не могла. Он улыбался – не глупо, а скорее с готовностью помочь, и эта улыбка казалась здесь, в этом мрачном месте, абсолютно инородной.

– Мисс Синклер, это констебль Томас «Томми» Оукли, – представил Каин, его голос был лишён всякой эмоции. – Он будет отвечать за вашу безопасность до тех пор, пока ситуация не прояснится.

Томми шагнул вперёд и слегка кивнул, почти по-деревенски.

—Честь познакомиться, мисс. Не волнуйтесь, с вами всё будет в порядке. Я не подведу, – его голос был низким, тёплым, с едва уловимым акцентом где-то с запада страны.

Астерия смотрела на него, и её первым чувством было… недоумение. Этот добряк должен был защитить её от того, что способно украсть книгу из-под замка и напугать лошадей бестелесной тенью? Он выглядел так, как будто его стихия – разнимать драки в пабе или ловить карманников, а не противостоять чему-то, что Каин с его ледяным спокойствием считал серьёзной угрозой.

Каин, казалось, прочитал её мысли.

—Констебль Оукли – один из самых надёжных людей в участке. Он исполнителен, физически силён и не склонен задавать лишних вопросов, – он сказал это так, будто перечислял характеристики стула. – Он будет сопровождать вас домой, останется на посту у вашей двери на ночь и проследит, чтобы вы благополучно добрались до работы завтра. Пока что.

Томми лишь улыбнулся ещё шире, явно польщённый такой характеристикой, хоть и поданной без особого энтузиазма.

—Так точно, сэр. Ни одна муха не пролетит.

—Угроза может быть… нестандартной, констебль, – Каин посмотрел на него прямо. – Будьте начеку. Не к мечтательным девицам приставлены. Возможны фанатики. Опасные.

Лицо Томми стало серьёзным,он выпрямился.

—Понял, сэр. Буду бдителен.

Астерия почувствовала себя объектом, вещью, которую передают под ответственность. Это было унизительно и в то же время… парадоксально успокаивало. Каин не бросил её. Он организовал защиту. Пусть и в виде этого доброго великана, который, возможно, не до конца понимал, во что ввязался.

– Спасибо, инспектор, – тихо сказала она.

—Я вернусь к вам завтра для дальнейших вопросов, – ответил Каин. Его взгляд скользнул по ней, оценивающе, затем перешёл на Томми. – Констебль, вы знаете, что делать.

И с этим он вышел, оставив Астерию наедине с её новым тенью – констеблем Томми Оукли, который теперь стоял в дверном проёме, пытаясь выглядеть суровым и бдительным, но в его добрых глазах всё ещё читалась готовность помочь и немного растерянность от необычного задания.

«Защита, – подумала Астерия с горькой иронией, глядя на его мощные плечи. – От тени. От того, что крадёт книги, не взламывая замков. От знаков, выжженных на бумаге». Но она промолчала. Просто кивнула Томми, давая понять, что готова идти. По крайней мере, теперь она не будет одна в своей тихой мансарде, прислушиваясь к каждому шороху в ночи. И в этом был крошечный, жалкий лучик надежды в наступившей кромешной тьме.

Путь из участка в её мансарду пролегал через вечерний Лондон, который постепенно погружался в сизый, туманный полумрак. Первые минуты шли в тяжёлом молчании. Астерия куталась в шаль, чувствуя себя нелепо под охраной этого великана, который шел в полшага сзади, его внимательный взгляд методично сканировал каждую подворотню, каждого прохожего. Его присутствие было одновременно обременительным и обнадёживающим – как очень тяжёлый, но тёплый плащ.

Молчание прервал он сам. Не резко, а как-то по-домашнему.

—Непривычное дело, полагаю, мисс? Всё это. – Его голос в тишине переулка звучал глубже и спокойнее, чем в шумном участке.

—Да, – честно ответила Астерия. – Очень. Я библиотекарь. Мои главные опасности – это бумажные порезы и падающие с верхних полок фолианты.

Томми тихо хмыкнул.

—Звучит куда разумнее, чем то, с чем мы обычно имеем дело. Сегодня, например, полдня ушло, чтобы вытащить пьяного матроса из фонтана на Трафальгарской площади. Он утверждал, что там живут русалки и одна из них пообещала выйти за него замуж.

Неожиданная, простая житейская история прозвучала как глоток свежего воздуха после мистического ужаса последних дней. У Астерии невольно дрогнули уголки губ.

—И как же вы его вытащили?

—Пришлось пообещать, что я познакомлю его с более симпатичной русалкой в участке. Он поверил, – Томми сказал это с такой невозмутимой серьёзностью, что Астерия не выдержала и рассмеялась. Коротко, нервно, но это был смех. Он разрядил невероятное напряжение.

– Вы хорошо справляетесь, – заметил он, и в его голосе появились нотки одобрения. – Многие на вашем месте уже бы истерику закатили. А вы держитесь. Инспектор Каин не стал бы возиться просто так. Значит, дело и вправду серьёзное.

—Вы его хорошо знаете? Каина? – спросила Астерия, почувствовав внезапное любопытство.

Томми покачал головой.

—Он не из тех, кого «знают». Его… уважают. Побаиваются. Он как… ну, как скальпель. Острый, точный, холодный. Не каждый решится с ним работать. Но если он взялся за дело – будьте уверены, докопается до сути. Пусть даже придётся перерыть всё дно. Они свернули на её тихую улицу. Окна в домах начинали зажигаться, отбрасывая на мокрую брусчатку жёлтые квадраты света.

—А вы? – вдруг спросила Астерия. – Почему вы… здесь? В полиции.

Томми на секунду задумался.

—Мой отец был кузнецом в Глостершире. Сила в нашей семье всегда в почёте была. Но бить молотом по накалённому железу мне наскучило. Захотелось… ну, бить по другому. По несправедливости. Глупо, наверное.

—Не глупо, – тихо сказала Астерия. – Это благородно.

Он снова улыбнулся, на этот раз немного смущённо.

—Спасибо, мисс. А вы… вы, наверное, с детства среди книг? У вас такой… умный вид.

—«Умный вид»? – она подняла бровь.

—Ну да. Спокойный. Как будто всё знаете. Или всё можете узнать, – он пояснил, слегка запинаясь, и Астерия поняла, что для него это был искренний комплимент.

К её удивлению, разговор не казался натянутым. Томми был простым и прямым, как дубовый брус. В нём не было подвоха, скрытых мотивов или того леденящего интеллектуального прессинга, который исходил от Каина. С ним можно было просто идти. И чувствовать себя в безопасности не потому, что он был идеальным оружием против неизвестного, а потому что он был человеком, большим, добрым и, как ни странно, надёжным.

Они дошли до её дома. Томми осмотрел подъезд, кивнул.

—Кажется, тихо. Я буду здесь, у двери, всю ночь. Не открывайте никому, кроме меня или инспектора Каина.

—А как же… вам спать? Сидеть на холодных ступенях? —О, не беспокойтесь, мисс, – он махнул рукой. – Я и не в таких местах ночевал. У меня есть плащ. И свисток. Если что – свистну так, что пол-Лондона проснётся.

Она снова почувствовала почти материальную волну благодарности.

—Спасибо вам, констебль. Томми.

—Всего лишь служба, мисс Синклер. Спите спокойно. Я на посту.

Астерия поднялась по лестнице в свою мансарду. Впервые за долгое время, запирая дверь, она не чувствовала леденящего одиночества. За дверью, на лестничной площадке, сидел человек, готовый защищать её ценой собственного комфорта.

Он не понимал всей глубины происходящего, но его готовность помочь была абсолютной.

Раздеваясь, она прислушалась. Из-за двери доносилось его тяжёлое, ровное дыхание. И этот простой, человеческий звук был лучшим снотворным. Мир всё ещё был полон ужаса и неразгаданных тайн. Но теперь в нём появился новый элемент – неожиданный союзник в лице доброго великана Томми Оукли. И это придавало сил. Завтра будет новый день, новые вопросы от Каина, новые опасности. Но сегодня можно было попытаться уснуть. Под защитой.

Утро было холодным и промозглым, туман цеплялся за кирпичные стены, превращая Лондон в размытую гравюру. Астерия спустилась из своей мансарды, ощущая странную смесь усталости и непривычной защищённости. На лестничной площадке, прислонившись к стене, дремал констебль Томми. Услышав её шаги, он мгновенно встряхнулся, выпрямился во весь свой немалый рост, и на его лице расплылась привычная, обнадёживающая улыбка.

– Доброе утро, мисс Синклер! Ночь прошла спокойно. Никаких подозрительных личностей, – отрапортовал он, хотя тени под его глазами говорили, что ночь на холодных ступенях была не из легких.

—Доброе утро, Томми. Спасибо вам. Вы… вы не должны были так мучиться.

—Пустяки, мисс! Служба. Проводить вас до трамвая?

Он шёл рядом с ней по тихим утренним улицам, и его присутствие действительно действовало успокаивающе. У трамвайной остановки он остановился, снял фуражку и почесал затылок.

—Инспектор Каин велел мне не привлекать лишнего внимания внутри. Так что я буду ждать вас здесь вечером, чтобы проводить обратно. Вы же его в трамвае увидите?

—Да, – кивнула Астерия. – Увижу.

Трамвай подъехал. Она вошла, нашла своё место у окна и лишь тогда позволила нервной дрожи слегка пробежать по рукам. Защита защитой, но теперь предстояло увидеть его. И отчитаться. И, возможно, услышать что-то новое, что вряд ли будет хорошим.

Он вошёл на своей обычной остановке. И сразу стало ясно – он не спал. Совсем. Его чёрные волосы были всклокочены так, что короткая стрижка не спасала, резкие черты лица заострились, а под ледяными голубыми глазами легли густые фиолетовые тени. Но сам взгляд – этот острый, аналитический, пронизывающий взгляд – был ещё ярче, ещё опаснее. В нём горела холодная, бессонная ярость охотника, загнанного в угол сложной добычей.

Он шагнул к ней, взялся за поручень, и его близость ощущалась почти физически – как излучение от раскалённого металла.

—Мисс Синклер, – его голос был хриплым от усталости и, возможно, от выкуренных за ночь сигарет. – Ночь прошла спокойно?

—Да, инспектор. Благодаря констеблю Оукли.

—Хорошо. – Он кивнул, его взгляд просканировал её лицо, будто проверяя на искренность. – Я провёл ночь в архивах. «А.В.» Инициалы встречаются. Арчибальд Вейл. Антиквар и коллекционер редкостей, умер в 1810 году. Был известен своей тягой к… оккультным артефактам. Его коллекция распродана с молотка после смерти. Большая часть утеряна.

Астерия замерла, слушая. Он добыл имя. За одну ночь.

—И знак? Падающая башня?

—Его личная печать. На нескольких каталогах его коллекции. Именно такой формы. – Каин на мгновение закрыл глаза, будто стирая с них пелену усталости. – Но это было давно. Кто-то использует его символ сейчас. Или… культ, о котором говорил Кларк, ведёт свою историю от него. «Врата», которые искал Мендль… Вейл тоже мог их искать. И, возможно, даже нашёл способ «приоткрыть» их. Прах забытых… – он почти прошептал последние слова, и по спине Астерии пробежали мурашки.

– Что мы будем делать? – спросила она тихо.

—Сегодня вечером, – сказал Каин, и его голос приобрёл металлический оттенок решимости, – мы посетим то самое место. Склад на месте часовни Святого Абеля. Я получил разрешение на осмотр. Формально – в связи с расследованием кражи. Неформально… мы посмотрим, что там есть.

Она сглотнула. Идти туда? В самое логово?

—Я… я должна идти с вами? —Вы – единственный, кто видел полный контекст в той книге. Ваши наблюдения могут быть критичны. И, – он посмотрел на неё прямо, – вы уже в центре этого, мисс Синклер. Лучше быть под защитой и знать, куда смотреть, чем сидеть в темноте и гадать, что идёт к тебе.

Он был прав. Ужасающе прав. —Хорошо, – выдохнула она. – Я готова.

—Констебль Оукли будет сопровождать нас. Его присутствие… успокоит возможных сторожей, – в голосе Каина мелькнула тень чего-то, похожего на чёрный юмор. – А днём вы будете в библиотеке. Вести себя как обычно. Никаких самостоятельных поисков. Никаких разговоров с коллегами на эту тему. Особенно с Бекки.

Он произнёс это как приказ. И Астерия кивнула. У неё не было выбора. Трамвай замедлил ход у её остановки. Каин отступил, давая ей пройти.

—Я зайду за вами в библиотеку после закрытия. Будьте готовы.

Он не сказал «до свидания». Просто кивнул, и его взгляд снова ушёл вдаль, в туман за окном, но теперь она знала – он не просто смотрел. Он планировал. И она была частью этого плана.

Выйдя на улицу, Астерия почувствовала, как холодный воздух обжигает лёгкие. Страх был. Но был и странный, острый азарт. Они двигались. Из пассивной жертвы она превращалась в участника охоты. Опасной, смертельно опасной охоты. И её проводниками были уставший, одержимый инспектор с ледяными глазами и добродушный великан, который ждал её вечером у этих самых ворот. День в библиотеке, который предстоял, казался теперь лишь короткой передышкой перед прыжком в неизвестность.

Глава 5

Без истинной дружбы жизнь – ничто.

Марк Цицерон

Утро началось не с рассвета, а с густых, почти физически ощутимых сумерек. Рабочий день в библиотеке тянулся для Астерии как густая смола. Каждая минута была наполнена фоновым гулом тревоги. Она механически выполняла обязанности, её взгляд то и дело скользил к окнам, где серый лондонский день медленно угасал. Бекки болтала о чём-то своём, но слова отскакивали, как горох от стены. Всё существо Астерии было настроено на вечер, на тиканье невидимых часов, отсчитывающих время до… чего?

Инспектор Каин появился ровно в момент, когда последний читатель покинул зал, а газовые рожки зажглись, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени. Он вошёл без стука – дверь просто отворилась, впустив вместе с ним струю холодного вечернего воздуха. Он был один. В его облике не было ничего от вчерашней усталой ярости – только собранная, холодная энергия готовности. Его ледяной взгляд сразу нашёл Астерию.

– Мисс Синклер. Готовы?

Она лишь кивнула,накидывая шаль. Слов не требовалось. Она подошла к стойке, взяла свою сумку, внутри которой лежала записная книжка с её утренними заметками – обрывками фраз из «Хроник», которые она успела запомнить.

– Констебль Оукли ждёт у служебного выхода, – добавил Каин, открывая перед ней дверь в коридор.

Томми действительно стоял там, прислонившись к стене. Увидев их, он выпрямился, и на его обычно добродушном лице появилось выражение сосредоточенной серьёзности.

—Всё спокойно, сэр, мисс. Маршрут проверен.

Они вышли в сырой вечерний воздух. Туман уже начинал стелиться по улицам, заволакивая фонари молочными ореолами. Каин шёл впереди быстрым, уверенным шагом, его тёмный плащ сливался с надвигающейся темнотой. Астерия – посередине. Томми замыкал шествие, его тяжёлые шаги мерно отбивали ритм. Никто не говорил. Звучал лишь шёпот их шагов по мокрой брусчатке и далёкие, приглушённые городские шумы.

Они углубились в лабиринт узких переулков Сити. Днём здесь кипела деловая жизнь, но сейчас район был мёртв. Высокие, мрачные здания складов и контор нависали по обе стороны, их окна были тёмными, слепыми глазами. Воздух становился всё холоднее.

Каин свернул на улицу, которая на старых картах называлась Вороньей. Потом на Кривую, оправдывавшую своё название резким изгибом. И, наконец, они вышли на короткий, тупиковый Колодезный проезд.

И вот оно. Место схождения трёх дорог. Перед ними возвышался склад – массивное, уродливое сооружение из тёмного кирпича, поглощавшее скудный свет. Он стоял здесь, как грубая, безвкусная заплатка на лице истории, там, где когда-то была часовня Святого Абеля.

У главного входа, под крошечным козырьком, курил чахлый, замёрзший сторож. Увидев Каина и полицейского, он лишь кивнул, достал связку ключей и без лишних слов отпер массивную железную дверь.

– Не задерживайтесь допоздна, сэр, – пробормотал он хриплым голосом. – Место нехорошее. По ночам… стены тут шепчут.

Каин ничего не ответил,лишь принял ключ.

Дверь открылась со скрипом, и на них пахнуло запахом столетий: пыль, сырость, гнилое дерево, ржавчина и под всем этим – сладковатый, тошнотворный душок тлена. Внутри царила абсолютная, гнетущая темнота. Каин зажёг мощный электрический фонарь (редкая и дорогая новинка). Луч, резкий и белый, прорезал черноту, выхватывая бесконечные каньоны из ящиков, тюков, заброшенной техники, уходящие под сводчатый, запылённый потолок.

– Ищем заднюю стену, – тихо скомандовал Каин. – Самую старую кладку. Каменную.

Они двинулись вглубь, их шаги гулко отдавались в пустоте. Луч фонаря метался по стенам, высвечивая даты на ящиках, паутину, похожую на саван. Астерия шла, стараясь дышать ровно, но сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в звенящей тишине. Томми шёл сзади, его присутствие было единственной тёплой точкой в этом ледяном царстве забвения.

И вот луч скользнул по стене, которая отличалась от других. Она была не из кирпича, а из грубого, почерневшего от времени камня. Часть древнего фундамента. Каин подошёл вплотную, водил лучом и ладонью по неровной поверхности.

И нашёл.

Едва заметный, сглаженный веками, но неуловимо знакомый рельеф. Знак падающей башни. Высеченный прямо в камне.

– Здесь, – прошептал Каин. Его пальцы начали исследовать кладку вокруг знака, нажимать на отдельные камни. – Констебль, давление здесь, и здесь.

Томми упёрся плечом в указанное место. Раздался скрежет, звук не камня о камень, а металла по камню. И часть стены – не дверь в привычном понимании, а целый массивный блок – с низким гулом отъехала внутрь, открывая чёрный, квадратный проём. Оттуда хлынул поток воздуха – ледяного, несущего запах влажной земли, плесени и чего-то древнего, минерального, как глубокая пещера.

Луч фонаря пронзил темноту, выхватив начало узкой, круто уходящей вниз каменной лестницы. Она терялась в непроглядной глубине.

В этот момент из чёрного провала донёсся звук. Не скрип и не шорох. Это был слабый, протяжный… шёпот. Слов не разобрать, только множественное, переплетающееся шипение, будто десятки голосов говорят на забытом языке одновременно. Звук длился мгновение и стих, оставив после себя звенящую, ещё более гнетущую тишину.

Томми перехватил дубинку, его лицо побелело.

—Господи помилуй… Что это было?

Каин не дрогнул, но его рука с фонарём была идеально устойчивы.

—Не знаю. Но именно сюда вели все нити. – Он обернулся к Астерии. Его лицо в отражённом свете было похоже на маску из бледного воска, но глаза горели холодным синим пламенем. – Лестница ведёт в старые подземелья. Возможно, крипту часовни или ещё глубже. Туда, где Роуэн искал свои «врата». Выбор за вами, мисс Синклер. Мы можем вернуться, запереть это и попытаться забыть. Или спуститься и узнать, что шепчут эти стены. Но предупреждаю: назад дороги может не быть. Ни в прямом, ни в переносном смысле.

Астерия смотрела на чёрный провал, в эту пасть в полу Лондона. Страх сжимал горло ледяной рукой. Но под ним, глубже, бушевало другое чувство – то самое, что вело её пальцы по древним текстам. Неутолимая жажда знать. Даже если знание это убьёт.

Она сделала шаг вперёд, к краю лестницы, и её голос прозвучал тише шепота из тёмного прохода, но с железной решимостью:

—Я спускаюсь.

Каин кивнул, как будто ждал именно этого ответа. Он первым ступил на верхнюю ступеньку, проверив её прочность. Камень, отполированный веками, был скользким от влаги.

—Осторожно. Констебль, вы сзади. Мисс Синклер, держитесь за мою спину. Не отпускайте.

Они начали спуск. Лестница, вырубленная в толще камня, была узкой и крутой. Фонарь в руке Каина выхватывал из тьмы лишь несколько ступеней впереди и сырые, покрытые чёрной плесенью стены. Воздух становился всё гуще и тяжелее, им было трудно дышать. Шёпот не повторялся, но тишина теперь казалась живой, напряжённой, словно сама тьма прислушивалась к их шагам.

Лестница закончилась внезапно, выведя их в низкий, сводчатый коридор. Каменная кладка здесь была иной – более древней, неровной. Это были не просто подвалы. Это была крипта. По обеим сторонам темнели пустые, разграбленные ниши для саркофагов. В конце коридора виднелось более широкое пространство.

Именно там, на стене напротив, Каин высветил его. Не просто знак, а целое панно, высеченное в камне: сложная, запутанная диаграмма из концентрических кругов и пересекающихся линий, в центре которой была та самая падающая башня. А вокруг неё, на древней латыни, выбита фраза: «Hic sunt ostia quae non clauduntur» – «Здесь врата, что не закрываются».

– Это оно, – прошептала Астерия, её научный азарт на минут пересилил страх. – Центр. Место, где «сходятся три дороги» в метафизическом смысле. Это не география… это схема.

Каин подошёл ближе,проводя рукой по резным линиям. Его брови сошлись в глубокой задумчивости.

—Это не просто украшение. Это карта. Или… инструкция. Смотрите – линии ведут за стену.

Он нажал на один из каменных выступов в диаграмме.

И тогда стена зашевелилась.

Не вся стена. Только массивная каменная плита прямо под панно. С глухим, скрежещущим звуком, будто пробуждаясь ото сна длиной в столетия, она начала медленно отъезжать в сторону, открывая за собой ещё более густую, абсолютную черноту. И из этой черноты снова хлынул тот леденящий поток воздуха, но теперь он нёс с собой не просто запах тлена, а сладковато-приторное зловоние разложения и… звук. Теперь это был не шёпот, а низкое, ритмичное бульканье, словно где-то в глубине колыхала свои воды подземная река, или дышало нечто огромное и спящее.

– Господи… – вырвалось у Томми, который стоял позади, перекрывая собой путь к отступлению. Его рука с дубинкой дрожала.

Каин направил луч фонаря в новое отверстие. Луч не пробил тьму, упёршись в какую-то бликующую, влажную поверхность в двух метрах впереди. Казалось, за плитой был узкий проход, ведущий в некое подземное озеро или резервуар.

– Нужно осмотреть, – сказал Каин, но в его голосе впервые прозвучала неуверенность. Он сделал шаг вперёд.

И в этот момент всё обрушилось.

Не с потолка. Со стен. Из щелей и пустых ниш по обеим сторонам коридора с сухим шелестом посыпалась не пыль, а что-то живое и чёрное – потоки огромных, блестящих жуков, размером с фалангу пальца. Они двигались неестественно быстро, сливаясь в чёрные, шевелящиеся реки, прямо на них. Одновременно из только что открывшегося прохода донёсся протяжный, леденящий душу вой – не человеческий, не звериный, а нечто срединное, полное такой древней ненависти и голода, что кровь стыла в жилах.

Томми вскрикнул, отшатнувшись и замахнувшись дубинкой на ползущую по ногам мерзость. Каин резко развернулся, отбросил Астерию назад, в сторону лестницы, и выхватил револьвер.

– Назад! На лестницу! Немедленно! – закричал он, но его голос почти потонул в нарастающем гуле жуков и том леденящем вое.

И тогда дрогнула сама каменная плита под их ногами. Не тот блок, что отъехал, а пол в центре крипты. Раздался оглушительный треск, и каменные плиты под ногами Каина и Томми провалились, обнажив зияющую чёрную яму, из которой пахнуло ледяным сквозняком из самых глубин. Каин успел сделать отчаянный прыжок назад, к краю, и ухватился за выступ разлома. Томми, отбивавшийся от жуков, не успел – он с подавленным криком исчез в провале, и звук его падения почти мгновенно заглушился.

Астерия, отброшенная Каином, упала у самого основания лестницы. Она видела, как чёрная волна жуков уже подбирается к Каину, цепляющемуся за край. Видела, как из чёрного проёма за панно стало вытягиваться нечто бледное, бесформенное, сотканное из самого мрака и влаги, с парой тусклых, фосфоресцирующих точек вместо глаз.

– Каин! – закричала она.

—Беги! – прохрипел он, отстреливаясь в сторону наступающей твари. Одна из пуль попала во что-то мягкое, раздался визг, и тень отпрянула. Но жуки уже ползли по его рукам. – Вверх! Закрой дверь! Не оглядывайся!

Его пальцы начали разжиматься. Ещё секунда – и он рухнет в ту же бездну, что и Томми.

Астерия застыла на мгновение, раздираемая ужасом и долгом. Потом её взгляд упал на валявшийся рядом, выроненный Каином фонарь. Он лежал на боку, луч бил в потолок. И рядом с ним – маленький, но тяжёлый каменный обломок от обвала.

Инстинкт самосохранения схлестнулся с чем-то иным. Она не побежала. Она рванулась вперёд, схватила камень и с силой швырнула его в самую гущу чёрной, шевелящейся массы жуков, наступавшую на Каина. Камень врезался в каменный пол, раздавив десятки насекомых и на миг отвлекая остальных. В тот же миг она схватила фонарь и направила ослепительный луч прямо в «лицо» вытягивающейся из проёма твари.

Раздался новый, яростный визг. Тварь отпрянула в темноту.

Это дало Каину секунду. Он из последних сил подтянулся и перекатился на безопасный край провала, сбивая с себя оставшихся жуков. Он был на её стороне, но между ними теперь зияла расширяющаяся трещина в полу, чёрная и непроходимая. А из проёма за панно уже доносилось новое, более грозное шуршание.

– Дверь! – снова крикнул он, его лицо в свете фонаря было искажено болью и яростью. – Закрой каменный блок! Механизм на стене рядом с лестницей! Это приказ!

Их глаза встретились через трещину. В его взгляде не было просьбы. Только приказ. И понимание, что это единственный шанс хоть для кого-то выжить.

Слёзы застилали ей глаза, но ноги уже сами понесли её обратно к лестнице. Она взлетела по скользким ступеням, спотыкаясь, держа фонарь, как священный огонь, отгоняющий тьму. За спиной нарастал гул – жуков, воя, и скрежет двигающегося камня. Она не оглядывалась.

Верхняя площадка. Железный рычаг, вделанный в стену, который она не заметила на входе. Она навалилась на него всем телом. Сначала ничего. Потом с сопротивлением, со скрежетом, ржавый механизм поддался.

Внизу, в темноте, послышался оглушительный гул – звук многотонного каменного блока, сдвигающегося на место. Звук, навеки отрезающий её от того, что осталось внизу. От Томми. От Каина.

Тишина, наступившая после, была ещё ужаснее любого шума. Астерия стояла, прислонившись к холодной стене склада, дрожа всем телом, в свете одинокого фонаря. Она была одна. Каменная дверь в подземный ад была запечатана. И где-то там, в темноте, остались двое. Один, возможно, уже мёртв. Другой… один на один с тем, что охраняло «врата, что не закрываются».

Она медленно сползла на пол, обхватив колени. Фонарь выпал из её ослабевших пальцев и покатился, луч его выхватил из тьмы её бледное, залитое слезами лицо. Она выполнила приказ. Она спасла себя. Но чувствовала себя не героиней, а предательницей, запертой в гробу с собственным ужасом.

Астерия не знала, сколько времени просидела на холодном каменном полу склада, обхватив колени и безуспешно пытаясь заглушить внутренний вой – тот, что был громче любого звука из темноты. Фонарь, лежавший на боку, постепенно угасал, его луч становился всё более жёлтым и дрожащим, отступая перед наступающей тьмой. Она должна была встать. Должна была бежать, поднять тревогу, что-то сделать. Но тело не слушалось, парализованное шоком и леденящим чувством вины.

Именно тогда, когда свет почти совсем угас, она это увидела.

В дальнем конце огромного зала склада, там, где тьма была самой густой, появилось сияние. Не резкий луч и не пламя. Мягкое, переливчатое, мерцающее, как лунная дорожка на чёрной воде или как северное сияние, спустившееся под землю. Оно было неописуемо прекрасным. Цвета, не имеющие названий на человеческом языке – глубокий фиолетовый, переходящий в серебристую бирюзу, проблески нежного, как лепестки розы, золота. Сияние пульсировало, дышало, манило к себе тихой, гипнотической музыкой, напоминающей звон хрустальных бокалов или далёкий смех.

Всякий ужас, всякая боль отступили перед этой красотой. Астерия почувствовала, как её дыхание выравнивается, а сердце, только что выскакивавшее из груди, теперь забилось ровно и спокойно. В голове прояснилось. Вот оно. Вот ответ. Вот свет после тьмы. Это не могло быть злом. Зло не бывает таким прекрасным.

Она медленно поднялась на ноги, не сводя восторженного взгляда с переливчатого видения. Оно росло, принимая форму – неясную, но грациозную. Очертания, напоминающие то ли огромный цветок, то ли спящую птицу с расправленными крыльями из сияющего тумана. От него исходили волны абсолютного, всеобъемлющего спокойствия. Обещание того, что всё будет хорошо. Что Каин и Томми живы. Что тайна раскрыта. Что все страхи были лишь игрой теней, и сейчас наступит ясность.

Астерия сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Она шла на свет, как мотылёк на пламя, забыв о леденящем холоде, о тёмных углах, о запечатанной двери у себя за спиной. Красота манила, заполняла собой все пустоты, выжигала память о жуках, о вое, о трещине в полу.

Она была уже в нескольких шагах, когда впервые почувствовала холод. Не внешний, а внутренний. Пронзающий, как ледяная игла в самое сердце тепла и надежды. И сияние вдруг дрогнуло. На его идеальной, переливчатой поверхности пробежала рябь, и на миг Астерии показалось, что сквозь красоту проступает что-то иное. Что-то старое и пустое.

Она замерла.

И сияние заговорило. Не звуками, а прямо в её сознании. Голос был ангельским хором и шелестом листьев, мёдом и музыкой сфер. «Астерия… Подойди ближе. Ты устала. Ты одна. Мы знаем. Мы видели твои сны. Мы – те самые тени на страницах. Мы – память забытых. Мы – покой.»

Это было так сладко, так желанно. Слёзы снова навернулись ей на глаза, но теперь это были слёзы облегчения. Она сделала ещё шаг, протянула руку, чтобы коснуться этого чуда.

И в тот миг, когда её пальцы были в сантиметре от сияющей дымки, красота лопнула.

Как мыльный пузырь, как гнилая плёнка. Переливчатые цвета схлопнулись, потемнели и стекли вниз, обнажив то, что скрывалось внутри. И это было нечто ужасное.

Там не было формы. Там была лишь абсолютная, негативная пустота, всасывающая в себя и свет, и смысл. Но по краям этой пустоты, словно кайма на погребальном саване, шевелилось и переливалось то самое сияние, но теперь оно выглядело пошлым и ядовитым, как гниющий фосфор на болоте. А из самой пустоты на неё уставились глаза. Мириады глаз. Не фосфоресцирующих точек, как у твари внизу, а человеческих глаз – полных невыразимой тоски, безумия и вечного, леденящего душу ужаса. Они были всех цветов, всех возрастов. Глаза пропавших из «Хроник умолчаний». Глаза Роуэна. И где-то в глубине, ей показалось, мелькнули знакомые ледяные голубые и добрые карие.

Это не была сущность. Это был голод. Древний, бездонный, притворявшийся красотой, чтобы заманить, чтобы наполнить свою вечную пустоту ещё одним огоньком сознания, ещё одной душой.

Отвратительная, сладковатая музыка превратилась в пронзительный, немыслимый по высоте визг, который резал не уши, а самую душу. Сияние, теперь разоблачённое, потянулось к ней щупальцами из искрящейся тьмы, не чтобы обнять, а чтобы поглотить.

Красота обернулась смертью. Обещание покоя – вечным кошмаром.

Астерия отшатнулась с застывшим криком в горле. Её разум, только что готовый раствориться в блаженстве, теперь содрогался от чистого, первобытного инстинкта выживания. Она повернулась и побежала. Слепо, не разбирая дороги, спотыкаясь о ящики и тюки, назад, к едва видному в темноте прямоугольнику служебного выхода.

За спиной нарастал тот ангельско-кошмарный визг, и она чувствовала, как холод пустоты тянется за ней, пытаясь догнать, засосать в себя. Прекрасное и ужасное оказались двумя сторонами одной монстры, и она едва избежала того, чтобы стать её вечной частью.

Она вылетела на улицу, в слепящий, по сравнению с удушливой тьмой склада, туман рассвета. Захлопнув дверь, она прислонилась к ней спиной, задыхаясь, её тело била крупная дрожь. Она была спасена. Но спасена от чего-то такого, что навсегда отравило саму идею красоты. И теперь она знала истинную природу того, что охраняло «врата». Это не была простая тварь. Это была приманка. Искушение. И оно знало её имя. Видело её сны. И теперь, когда обман раскрыт, оно, возможно, уже не станет притворяться.

В кромешной тьме, отрезанный от мира весом каменной плиты над головой, Каин лежал, прижавшись спиной к холодной, влажной стене разлома. Боль жгла в плече, куда впились жвалы жуков, прежде чем он смог их сбить. Фонарь Астерии остался там, наверху, с ней. Здесь царила абсолютная, густая чернота, нарушаемая лишь редкими, зловещими всполохами – то ли гниющим фосфором на стенах, то ли светящимися спорами плесени. И тишина. Такая, в которой слышно, как по капле сочится вода, и как бьётся его собственное сердце – ровно, намеренно ровно, вопреки панике, сжимающей горло.

Он провёл пальцами по стене, нащупывая выступы. Провал, поглотивший Томми, был слева. Проход, из которого выползала тварь, – напротив, теперь скрытый за сдвинувшейся плитой. Он был в ловушке на узком каменном уступе, над неизвестной пропастью.

Рассуждай, Каин. Не чувствуй. Думай. – заставил он себя. Но в абсолютной темноте, когда отключается главное чувство – зрение, барьеры между сознательным и бессознательным начинают истончаться.

Сначала это был запах. Не плесень и тлен, а тонкий, почти неуловимый аромат лаванды и полированного красного дерева. Запах библиотеки в их фамильном поместье в Норфолке. Запах его детства.

Потом – звук. Тихий, мелодичный перезвон хрустальной подвески на лампе. И голос. Женский. Нежный, но с лёгкой, неизменной грустью.

«Кай, солнышко моё, не читай в темноте. Испортишь глаза.»

Он замер, вжавшись в стену. Голос матери. Той самой, что умерла от чахотки, когда ему было десять. Той, чью смерть его рациональный отец-судья назвал «естественным ходом вещей», запретив показывать эмоции.

– Это не ты, – прошептал он в темноту, и его голос прозвучал чужим, детским. – Ты мертва.

«Разве смерть – это конец? Здесь, в месте, где стёрты границы?» – голос был ближе, исходил прямо из темноты перед ним. И в черноте начали проступать очертания. Не свет, а скорее вычитание тьмы. Кресло у камина. Высокая спинка. И в нём – силуэт. Знакомый силуэт в платье с кружевным воротником.

Он зажмурился. «Галлюцинация. Недостаток кислорода. Шок».

«Ты всегда был таким умным, Кай. Таким сильным. Таким… холодным. Это я тебя такой сделала? Прости… Я так боялась оставить тебя одного в этом жестоком мире.»

– Молчи, – прошипел он, но в его голосе была трещина. Он видел перед глазами не тёмную крипту, а солнечный луч в библиотечной пыли, падающий на её золотистые волосы. И её глаза, такого же ледяного голубого оттенка, как у него, но всегда тёплые.

«Ты мог бы спасти меня, знаешь ли?» – голос изменился, в нём появились нотки чего-то… липкого, соблазнительного. «Твои "врата"… они не только для ужаса. Они для возврата. Для исправления ошибок. Твой друг, тот большой добряк… он ещё жив. Там, внизу. Я вижу его. Он держится. И я… я могла бы вернуться. Настоящей. Не такой тенью. Всего лишь нужно… приоткрыть заслонку пошире. Не бояться.»

Силуэт в кресле пошевелился. И это было неправильно. В его памяти мать всегда сидела неподвижно, согреваясь у огня, слишком слабая, чтобы двигаться.

– Какие врата? Что ты знаешь? – спросил он, и ненавидел себя за то, что задаёт вопросы призраку.

«То, что искал твой писатель. То, что собирал старый Вейл. Они не хотели просто знаний, Кай. Они хотели власти. Над жизнью. Над смертью. Это место… оно как шрам на теле мира. Иногда шрам приоткрывается. И можно что-то вытащить. Или… впустить что-то внутрь. Роуэн был дурак, он хотел просто смотреть. А можно… больше.»

В темноте перед ним материализовалась рука. Бледная, почти прозрачная, с тонкими пальцами и знакомым кольцом с сапфиром. Она тянулась к нему, не чтобы коснуться, а как предложение.

«Дай мне свою руку, Кай. Дай мне ту боль, что ты запер в себе, когда я ушла. Дай свой холод, свою ярость. Это… топливо. Оно откроет путь. Для меня. И для тебя. И мы исправим всё. Папа перестанет смотреть на тебя, как на неудачную копию себя. Тот полицейский… он выживет. Ты будешь героем. И я буду с тобой. Не призраком. Матерью.»

Искушение было таким же острым и болезненным, как нож. Он десятилетиями строил себя – рациональную, неопровержимую крепость – на фундаменте той самой боли, о которой говорил голос. На чувстве вины выжившего. На холодной ярости к отцу, к миру, к собственной слабости. Отдать это? Получить взамен… искупление? Возможность всё исправить?

Его рука дрогнула, почти непроизвольно потянувшись навстречу бледному сиянию.

И тут он увидел – вернее, его сознание, закалённое годами разглядывания самых грязных деталей преступлений, выхватило несоответствие. На мизинце протянутой руки не было маленького шрама от пореза перочинным ножом. Шрама, который он сам нанёс ей в пять лет, играя, и за который его впервые по-настоящему отшлёпал отец. Мать тогда смеялась сквозь слёзы, говоря, что это будет её тайной меткой.

Это была не она.

Это было оно. Сущность из врат. Оно выуживало из его памяти самые сокровенные образы, лепило из них идеальную приманку. Оно предлагало не жизнь, а подмену. Пожирание его боли, его сути, с последующей выдачей красивой, пустой оболочки «исправленного» прошлого.

Его протянутая рука сжалась в кулак и опустилась.

—Нет, – сказал он тихо, но с той самой стальной интонацией, которая заставляла трепетать преступников в изоляции. – Ты – не моя мать. Ты – та самая "дверь, что не закрывается". И я закрою тебя. Если мне для этого придётся умереть здесь.

Бледный силуэт в кресле замер. Потом исказился. Нежные черты поплыли, превращаясь в маску немого, бесконечного разочарования, которое было страшнее любой гримасы ужаса.

«Как скучно. Как предсказуемо. Все вы, сильные люди… вы все одинаковы в своей слабости. Что ж. Если не хочешь играть в искупление…»

Очертания кресла, библиотеки, запах лаванды – всё рассыпалось, как пепел. Их сменила другая картина. Короткая, обрывочная, но от того более жуткая. Он увидел Астерию. Она стояла в тумане у Тёмной реки, её лицо было белым как мел, а из глаз струились чёрные, густые слёзы. А за её спиной, обняв её за плечи, стоял он сам. Но не настоящий. Его собственный силуэт, но с пустыми, светящимися голубыми глазницами и широкой, неестественной улыбкой на лице. И этот двойник поднимал руку и махал ему, Каину, с немым приглашением присоединиться.

Видение исчезло, оставив после себя леденящий холод в груди. Это была не угроза. Это было предсказание. Или план.

Сущность отступила, забрав с собой свои призрачные миражи. Осталась только тьма, холод и тихий, едва слышный сверху стук – отчаянный, беспомощный. Томми? Или что-то другое, что стучит из глубин?

Каин медленно поднялся на ноги, игнорируя боль. Страх ушёл. Его место заняла ясная, безжалостная решимость. Он должен был выбраться. Не ради спасения себя. Ради того, чтобы найти Астерию до того, как оно найдёт её снова. И до того, как его собственный отражённый ужас, показанный в видении, станет реальностью. Теперь это было не просто дело. Это была личная война. И враг знал его самое уязвимое место.

Тишина после отступления призрака была ещё более зловещей, чем его присутствие. Каин заставил себя дышать глубоко и медленно, слушая. И тогда он уловил это снова – стук. Не сверху, где была Астерия и запечатанная дверь. Стук шёл снизу. Глухой, ритмичный, как будто кто-то бьёт по камню чем-то металлическим. И прерывистый, слабеющий.

Томми.

Мысль пронзила ледяной туман в его голове. Констебль не упал в бездонную пропасть. Он застрял где-то ниже.

Каин начал спускаться. Не было видно ступеней, только узкий, почти вертикальный каменный желоб, образовавшийся при обвале. Он цеплялся руками и ногами за выступы, игнорируя боль в плече и рвущуюся на износ мышечную ткань. Каждый сантиметр вниз давался ценой царапин и содранной кожи. Воздух становился ещё тяжелее, насыщенным запахом старой крови и сырости, смешанной с чем-то химическим, как разложившаяся сера.

Стук становился громче. И теперь к нему добавилось хриплое, прерывистое бормотание.

—…нет, нет, прошу… не надо… я не виноват…

Голос Томми. Но не тот уверенный баритон, а сдавленный, детский от ужаса.

Каин спрыгнул на относительно ровную площадку – заваленный обломками небольшой грот. В свете гниющих пятен плесени он увидел его.

Томми сидел, прислонившись к стене. Его фуражка потерялась, униформа была порвана, лицо исцарапано и покрыто кровью и пылью. Но жив. В его руке, судорожно сжатой, была полицейская дубинка, которой он методично бил о камень у своих ног. Его глаза, широко раскрытые, смотрели не на Каина, а в пустоту перед собой, полную немого ужаса.

– Оукли! – резко окликнул его Каин. Томми вздрогнул,его взгляд медленно, с трудом сфокусировался на инспекторе. В нём не было узнавания, только животный страх.

—Отстань… не подходи… я не хотел… это не я…

– Констебль Оукли, это инспектор Каин, – сказал Каин твёрдым, командирским тоном, каким отдавал приказы в участке. – Вы на задании. Отчёт о ситуации.

Слова, выстроенные в привычную служебную парадигму, казалось, пробили брешь в его кошмаре. Томми моргнул.

—Ка… инспектор? Вы… вы живы?

—Встать, констебль. Мы эвакуируемся.

—Но они… они повсюду, – прошептал Томми, его взгляд снова забегал по стенам грота. – Маленькие… с горящими глазами… в сарае… я не мог… я был маленький… а он…

Каин понял. Сущность играла с ним, вытаскивая наружу детские страхи. В отличие от его собственного, интеллектуализированного кошмара с матерью, у Томми были простые, первобытные демоны.

—Это иллюзия, Оукли. Галлюцинация, вызванная газом или спорами. Игнорируй. Встань. Это приказ.

Жёсткость тона подействовала. Томми с трудом, опираясь на дубинку, поднялся. Его тело тряслось, но в глазах появилась искра осознания.

—Мисс Синклер?..

—Наверху. Ей удалось закрыть дверь. Нам нужно найти другой путь. Осмотрись. Любые проходы, щели.

Вдвоём, прижимаясь спинами друг к другу, они начали обследовать грот. Каин чувствовал, как дрожь Томми передаётся ему через спину. Но теперь это была не паника, а адреналиновая лихорадка. Светящаяся плесень освещала стены, покрытые теми же странными резными узорами, что и наверху, но более примитивными, древними.

– Сэр, – хрипло позвал Томми. – Здесь. Похоже на… дыру. Или тоннель.

Это был не тоннель. Это было узкое, почти вертикальное отверстие в стене, словно пробоина от гигантского сверла. Края были гладкими, оплавленными, будто камень долгое время подвергался воздействию сильной кислоты или невообразимого жара. Из отверстия тянуло слабым, но различимым потоком свежего (относительно свежего) воздуха.

– Канализация? – предположил Томми.

—Глубже, чем канализация, – пробормотал Каин, вспоминая карты. – Но воздух идёт снизу вверх. Значит, есть тяга. Возможно, старый колодец или вентиляционная шахта. Легенды о подземных реках… Это наш шанс.

Отверстие было едва шире его плеч. Пролезть будет мучительно тесно.

—Я первый, – сказал Каин. – Если застряну, ты тащи меня назад за ноги. Понятно?

Томми кивнул,сглотнув. Он всё ещё был бледен, но в его взгляде читалась решимость солдата, следующего за своим офицером в атаку.

Каин снял плащ и, скрипя зубами от боли, втиснулся в отверстие головой вперёд. Камень обдирал ему бока и спину, униформа рвалась. Он полз, отталкиваясь локтями и коленями, в абсолютной темноте, ориентируясь только на поток воздуха на лице. Позади, тяжело дыша, двигался Томми.

Они ползли вечность. Временами Каину казалось, что стены сжимаются, пытаясь раздавить его. В голове снова начали всплывать обрывки голосов, но он гнал их прочь, концентрируясь на движении, на звуке тяжёлого дыхания Томми за спиной – якоре в реальности.

И вдруг его вытянутая вперёд рука не нащупала камня. Он повис в пустоте, удерживаясь только телом, застрявшим в узком лазу.

—Стой! – крикнул он Томми. – Обрыв.

Он осторожно вытащил из кармана последнюю сухую спичку, которую всегда носил с собой на случай крайней нужды. Чиркнул. Миг ослепительного света.

Они висели на стене, в узкой расщелине. Прямо перед ним, в полуметре, зияла ещё одна чёрная дыра – устье какого-то горизонтального тоннеля. А вниз, куда упала спичка, уходила бесконечная темнота. Но самое главное – на противоположной стене тоннеля он увидел при свете вспышки свет. Не гниющий. Естественный. Тусклый, отражённый, но это был дневной свет.

Спичка погасла, обжигая пальцы.

—Тоннель перед нами, – сказал он Томми. – Нужно прыгнуть. Прыжок на метр, не больше. Цепляйся за край. Я буду светить.

«Светить» было нечем. Но Каин знал, что нужно дать Томми точку отсчёта. Он снова чиркнул спичкой, поймал момент, и в свете её короткой жизни Томми, собравшись, оттолкнулся и перелетел в чёрный провал, с глухим стуком вцепившись руками в край.

Теперь очередь Каина. Он выбрался из лаза, повис на руках на краю своей расщелины, раскачался и прыгнул. Ухватился. Томми схватил его за запястье, помогая втянуть в новый проход.

Здесь они могли встать в полный рост, согнувшись. И свет – слабый, серый, невероятно прекрасный свет – лился из дальнего конца тоннеля. Это была не лампа, не факел. Это был рассвет, пробивавшийся через какую-то решётку или щель.

Они почти побежали навстречу свету, спотыкаясь о неровности пола. Тоннель оказался старым кирпичным коллектором, забитым мусором. Свет проникал через ржавую решётку в своде, заваленную сверху щебнем, но между прутьев было пространство.

– Вместимся, – оценил Каин. Решётка крепилась на прогнивших петлях. – Вместе. Раз-два!

Они навалились на неё плечами. Металл заскрипел, но поддался. Ещё один толчок – и решётка с грохотом оторвалась, упав вниз по тоннелю. Через образовавшийся проём хлынул холодный, свежий воздух и тусклый свет лондонского утра. Над головой – кусок грязного неба и стена какого-то склада. Они были в каком-то задворке, в глубоком техническом колодце, но они были на поверхности.

Один за другим они вылезли наружу, упав на мокрый асфальт переулка, задыхаясь и ослеплённые даже этим скупым светом. Они были грязны, в крови, в паутине и слизи, но живы.

Каин поднялся первым, огляделся. Они были примерно в квартале от того склада. Город просыпался, доносились звуки повозок.

—Томми, – сказал он, обернувшись. – Ты в порядке?

Констебль сидел на земле, прислонившись к стене, и смотрел на свои дрожащие руки. Потом поднял на Каина глаза. В них больше не было детского ужаса. Была глубокая, взрослая тень, но и благодарность.

—Жив, сэр. Спасибо.

– Спасибо потом, – Каин выпрямился, боль во всём теле пронзила его, но он игнорировал её. – Сейчас нам нужно найти мисс Блэквуд. Быстрее, чем оно поймёт, что мы сбежали.

Он помнил видение. Себя-двойника с Астерией. И этот двойник был уже на свободе. Вместе с ними.

Астерия не помнила, как добралась до своей мансарды. Память стёрла путь, оставив лишь обрывки: скрип собственной двери, холод ключа в онемевших пальцах, дрожь, от которой стучали зубы. Она заперлась на все замки, забаррикадировала дверь стулом и сползла на пол в углу, закутавшись в одеяло, которое не могло согреть ледник внутри.

Она сидела так, уставившись в стену, пытаясь стереть из памяти переливчатую ложь и пустоту за ней. Мир потерял твёрдые очертания. Что было реальным? Пыльные книги? Или те глаза, полные вечного ужаса? Она сжимала виски пальцами, пытаясь выдавить видения. Они там. Каин и Томми там. Из-за меня.

Чувство вины было таким же острым и реальным, как холод пола. Она выполнила приказ. Она спасла себя. И теперь была одна в своей клетке, а её сообщники – нет.

Когда в дверь постучали, она вздрогнула так, будто в неё выстрелили. Сердце забилось, сжимаясь в ледяной ком. Оно. Оно пришло. Она затаила дыхание, вжимаясь в стену.

– Астерия? – донёсся голос за дверью. Низкий, знакомый. Но… другой. В нём не было привычной стальной напряжённости. Он звучал… спокойнее. Почти мягко. – Астерия, это я. Каин. Откройте.

Каин. Имя прозвучало как спасательный круг в ледяной воде. Он жив! Он выбрался! Она чуть не закричала от облегчения, но голос застрял в горле. Разум, затуманенный шоком, ухватился за эту возможность с отчаянной жадностью.

Она поднялась, её ноги подкашивались. Отодвинула стул и, дрожащими руками, начала отпирать замки. Когда дверь открылась, на пороге стоял он.

Это был Каин. Тот же высокий рост, те же чёрные волосы короткой стрижкой, тот же тёмный, но теперь заметно потрёпанный плащ. Но на этом сходство заканчивалось. Его лицо… на нём была лёгкая улыбка. Не та сардоническая усмешка, которую она иногда ловила в трамвае, а усталая, но искренняя улыбка облегчения. И его глаза – те самые ледяные голубые глаза – сейчас смотрели на неё не с аналитической остротой, а с теплом и… состраданием? В них не было привычной всевидящей интенсивности. Они были мягче. Человечнее.

– Вы… вы живы, – выдохнула Астерия, и слёзы, которых она не могла пролить от ужаса, теперь навернулись от невероятного облегчения.

—Еле-еле, – сказал он, и его голос звучал приглушённо, с лёгкой хрипотцой, но без прежней резкости. – Томми тоже. Мы нашли другой выход. Вы умница, что смогли закрыть дверь. Вы спасли нас всех от того… что было там.

Он сделал шаг вперёд, и она инстинктивно отступила, впуская его. Он вошёл, оглядев её бедную мансарду взглядом, в котором не было осуждения, только грустное понимание.

—Вы в ужасном состоянии, – констатировал он, но это прозвучало как забота, а не как холодный факт. – Вам нельзя оставаться здесь одной.

– А где Томми? – спросила она, цепляясь за детали, пытаясь вернуть реальность в привычное русло.

—В участке. Отчитывается. У него шок, но он крепкий парень, отойдёт, – «Каин» махнул рукой, и в этом жесте была непривычная расслабленность. Он подошёл к её крошечному столику и сел на стул, сняв плащ. Под ним была такая же, но будто менее строгая рубашка. – А нам с вами нужно поговорить. И действовать.

– Действовать? – Астерия осталась стоять, обхватив себя руками. Облегчение начало уступать место странному, ползучему беспокойству. Что-то было не так. Этот человек перед ней был… слишком правильным. Слишком таким, каким она, в глубине души, возможно, хотела бы его видеть после пережитого кошмара: спасителем, союзником, почти… другом.

—Да. То, что мы видели… это не конец. Это только начало, – он посмотрел на неё, и его голубые глаза стали серьёзнее, но в них по-прежнему не было ледяной глубины настоящего Каина. – Сущность, что притворялась красотой… она лишь страж. Как та тварь внизу. Они охраняют Врата. Но Врата – не просто дыра в полу. Это… портал. И он работает в обе стороны.

Он вытащил из кармана смятый листок – копию той самой вырванной страницы.

—Роуэн был прав в главном, но ошибся в подходе. Он думал, что нужно «увидеть». А нужно – контролировать. Закрыть навсегда. И для этого нужен не ключ из праха, а… живая воля. Сигнал, данный в самом эпицентре.

Его слова звучали логично. Слишком логично, слишком гладко.

—Что вы предлагаете? – тихо спросила Астерия.

—Вернуться туда. Но не в крипту. Глубже. Туда, где находится сам механизм, сердцевина. Я знаю, как пройти. Тоннель, которым мы с Томми выбрались… он ведёт прямо туда. Без ловушек, без стражей. Пока они ищут нас здесь, наверху, мы сможем нанести удар. Заколотить эту дверь раз и навсегда.

Он говорил с горячей, почти фанатичной убеждённостью, которой никогда не было у настоящего Каина. Тот был холоден, расчётлив, даже циничен.

—Одни? Без подкрепления? Без… – она искала слова, – без плана?

—План у меня есть, – он улыбнулся снова, и эта улыбка почему-то не согрела, а напугала её. – Вы – часть плана, Астерия. Ваша связь с этим местом, с этими текстами… она уникальна. Вы как компас. Вы приведёте нас к самой сути. А я… я знаю, что с ней сделать. Доверьтесь мне. Как вы доверились мне в трамвае.

Он встал и подошёл к ней. Слишком близко. Она почувствовала запах – не табака и холода, как у того Каина, а чего-то сладковатого, пряного, как увядшие цветы. Его рука потянулась, чтобы прикоснуться к её плечу в жесте утешения.

И в этот момент её взгляд упала на его руку. На запястье, из-под манжеты, выглядывал край… шрама. Свежего, красного, в форме трёх параллельных царапин. Таких, какие могли оставить когти или жвалы тех самых жуков. Но когда они выбирались, у Каина не было таких ран на руках. Он был ранен в плечо.

Лёд пронзил её снова. Не тот ужас пустоты, а тихий, ясный ужас осознания.

Этот человек перед ней говорил то, что она отчаянно хотела услышать. Он был воплощением спасения, которое она жаждала. Он был идеален. Слишком идеален.

И он звал её обратно под землю.

Она отшатнулась от его прикосновения, налетев на край кровати.

—Вы… вы не он, – прошептала она.

Улыбка на его лице не исчезла. Она просто застыла, стала неподвижной, как маска.

—Конечно, я, глупышка. Кто же ещё? – его голос сохранял прежнюю мягкость, но в глазах что-то дрогнуло. Глубины, которые она ждала, не было. Было плоское, внимательное зеркало, отражающее её страх. – Вы в шоке. Это понятно. Но времени нет. Они могут найти нас здесь. Пойдёмте. Со мной вы в безопасности.

Он снова протянул руку. И теперь она видела это ясно: движения были чуть более плавными, чуть более рассчитанными, чем резкая, экономичная грация настоящего Каина. Это была пародия. Искусная, смертельно опасная пародия.

Она оказалась в ловушке. Не в подземной крипте, а в своей собственной комнате. И двойник, созданный из её же потребности в спасении и надежде, стоял между ней и дверью, предлагая вернуться прямо в пасть кошмара. И на этот раз у неё не было фонаря, не было приказа, который нужно выполнить. Был только инстинкт выживания, кричащий, что этот «спаситель» ведёт её к гибели.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.