Евгений Фюжен
Песнь трёх солнц

Глава 1. Пепел Земли

Сон кончился не тревогой, не светом, не даже голосом – он кончился запахом. Жжёной резины, плавленого песка и выхлопных газов, просочившихся сквозь герметичные переборки восьмидесятилетней давности. Запах, которого не существовало в вакууме между звёздами, но мозг Евы Орловой вспомнил его идеально, потому что этот запах был записан в её ДНК за двадцать поколений до её рождения.

Она открыла глаза – или скорее, система «Эвридика» разрешила зрачкам расшириться, разрешила сосудам наполниться кровью, разрешила диафрагме сократиться и втянуть первый вздох, который не был пережёван регенератором воздуха тысячу раз.

– Активация третьего контура, – прошептал корабль голосом своего деда – голосом первого капитана, умершего, когда Еве было шесть лет.

Она лежала в коконе командного модуля, чувствуя, как нейроинтерфейсы от затылка, оставляя ощущение холода, будто кто-то снял шапку в минус сорок. Сто двадцать лет. Нет, её внутренний монолог – для Земли прошло сто двадцать лет. Для них на борту «Ковчега-7» – четыре с половиной поколения, восемнадцать тысяч смертей и рождений в коридорах длиной в три километра, где гравитация была искусственной, а небо – светящимся поликарбонатом.

Ева села, чувствуя, как шелкастая ткань медицинского комбинезона прилипает к потной коже. Она была последней. Последней капитаном из линии Орловых, последним звеном цепи, натянутой от Земли до этого места.

– Статус, – её голос звучал хрипло, непривычно. Она не говорила вслух последние тридцать дней торможения – нейрокоммуникация была достаточна.

Голографический интерфейс вспыхнул перед ней не палитрой огней, а одним-единственным красным кругом, пульсирующим в такт её сердцебиению. Корабль дышал вместе с ней.

Целевая система достигнута. Альфа Центавра. Проксима Центавра. Зона обитаемости.

Она повернула голову к иллюминатору – если это можно было так назвать. Это была не стеклянная сфера, а поле силового стекла, активированного только сейчас, чтобы не тратить энергию во время полёта. И за ним…

Адского цвета звезда висела в черноте, как уголь, раскалённый до белого каления. Красный карлик. Маленький, злой, вечный. Но их звезда. Их новое солнце.

– Ева, – голос принадлежал Каю Намберту, агроному третьего круга и, на последние шесть месяцев, её неофициальному второму пилоту. Он стоял в проёме, держась за поручень – его ноги ещё не привыкли к постоянному 0.3g торможения. – Мы получили пакет. Финальный.

Она не ответила сразу. Она смотрела на красную точку. Сто двадцать лет назад, когда «Ковчег-7» отчаливал от орбитальной станции «Последний Пирс», Проксима Центавра была точкой на фотопластинке. Теперь она была миром. Их миром.

– Где пакет? – спросила она, наконец, не отрывая глаз от звезды.

– Архивный отсек. Пришёл четыре года назад по лазерному каналу. Мы только что расшифровали. Ева… – Кай замолчал, и в этой паузе она услышала всё, что ему не хватило слов сказать.

Она встала, почувствовав, как кости трещат – настоящие кости, не металлокерамика, не заменители, настоящие человеческие кости, выращенные в матке её матери в секторе Репродукции-B. Они болели, как болят кости у всех, кто знает, что он последний.

Архивный отсек пах плесенью и озоном. Здесь хранились не данные – данные были в кристаллах, в облаках, в нейросетях корабля. Здесь хранились вещи. Кусок бетона с берега Сены. Засушенный клевер. Иголка от ели, которой больше не существовало.

И терминал. Чёрный куб, молчащий уже сто двадцать лет, кроме одного момента – одного сигнала, посланного через четыре световых года.

Ева подошла и прикоснулась к гладкой поверхности. Терминал ожил, но не вспыхнул светом. Он включился тихо, почти робко, как будто стыдился того, что должен сказать.

Изображение дрожало. Не от помех – от качества сжатия, от того, кто отправлял сообщение, используя последние ватты энергии на Земле.

Женщина. Неизвестная. Её лицо было серым, не от цвета кожи – от пыли. За её спиной виднелся оранжевый диск, но не солнце. Что-то другое. Что-то грязное.

– Это «Последний Пирс», – сказала женщина, и её голос был плоским, без интонаций человека, который надеется. – Сообщение для «Ковчега-7». Дата… дата больше не имеет значения. Григорианский календарь отменён.

Она откашлялась, и в этом кашле был влажный звук, звук жидкости в лёгких.

– Коллапс необратим. Микропластиковый синдром достиг критической массы. Фитопланктон погиб три года назад. Кислород… кислорода хватает ещё на двадцать лет, но мы не доживём. Почвы мёртвы. Мы едим синтетику. Мы пьём конденсат собственного дыхания.

Кай стоял рядом с Евой, и она чувствовала, как он дрожит. Все они знали. Они знали, что Земля умирала, когда они улетали. Но знать и услышать – разные вещи.

– Вы – последние, – продолжала женщина, и в её глазах не было слёз. Было что-то хуже – покой окончательности. – Вы несёте… вы несёте то, что мы потеряли. Не только гены. Не только семена. Вы несёте право на ошибку. Мы ошиблись. Мы росли как рак, мы думали, что планета бесконечна. Она не бесконечна. Она хрупка, как стекло. Как…

Изображение дернулось. Женщина обернулась, посмотрела на оранжевый диск за спиной.

– Это закат. Настоящий закат. Последний чистый закат, который я вижу. После этого… после этого пепел.

Она вернулась к камере, и впервые на её лице промелькнуло что-то живое – не надежда, а ярость.

– Не повторяйте. Не повторяйте наших ошибок. Если там есть жизнь – не уничтожайте её. Если там есть… что угодно… слушайте. Прекратите слушать только себя. Мы слушали только себя. Мы слушали эхо собственных голосов в пустых комнатах и думали, что это музыка мира.

Она протянула руку к камере – к ним, к будущему, к звёздам.

– Пепел Земли… пусть он удобрит вашу новую почву. Но не становитесь пеплом сами. Прощайте. Мы… мы засыпаем.

Изображение прервалось. Не резко – оно растворилось, как дым, рассеявшись на пиксели, потом на шум, потом на тишину.

В архивном отсеке никто не дышал.

– Время получения, – тихо сказала Ева. – Четыре года назад?

– Четыре года, два месяца, пятнадцать дней, – ответил корабль.

Значит, когда они просыпались каждое утро в своих коконах, когда спорили о рационах, когда рожали детей в невесомости – Земля уже была пуста. Они были сиротами, не зная о своём сиротстве.

Ева повернулась к иллюминатору. Красный карлик палил светом, который никогда не дарил голубизны неба. Это был свет инфракрасный, тёплый, живой. Проксима Центавра b. Триар. Их дом.

– Все станции, – её голос не дрожал. Она вытеснила пепел из своего горла, заменив его чем-то твёрдым, металлическим. – Активировать протокол «Расселения». Все нейросвязи – онлайн. Все семена – к герметичным шлюзам. Все…

Она замолчала, потому что увидела.

На экране навигации, только что вспыхнувшем зелёным, отображалась планета. Не схема, не математическая модель – реальный вид с телескопических камер, закреплённых на внешнем корпусе.

Мир был фиолетовым.

Не красным, как предполагали астробиологи четырёхвековой давности, ожидавшие цианобактерий и красных водорослей под красным солнцем. Не зелёным, как Земля. Фиолетовым. Насыщенным, почти ультрафиолетовым, где океаны сияли серебром, а континенты были чёрными, как обсидиан, испещрёнными золотыми венами.

И ещё кое-что.

Ева наклонилась к экрану, моргая, заставляя глаза фокусироваться. На терминаторе, на границе между днём и ночью, где красный карлик садился за горизонт, виднелась… структура. Не геологическая. Слишком регулярная. Слишком построенная.

Линии. Спирали. Что-то, что напоминало кристалл, но размером с гору.

– Кай, – её голос был шёпотом. – Ты видишь?

Он смотрел. Его лицо потеряло цвет, став таким же серым, как лицо женщины из прошлого.

– Это… город? – спросил он. – Или… или что-то другое?

Ева не ответила. Она смотрела на фиолетовый мир, на золотые вены, на чёрные континенты. Она думала о пепле. О последнем закате. О том, как оранжевый диск Земли погас навсегда.

И вдруг она поняла – они не одни. И этот мир не был пустым холстом для их вины.

– Готовить шаттлы, – сказала она, и её слова были тяжелыми, как метеоритное железо. – Мы идём вниз. Не как колонисты. Как… как беженцы. И нам нужно спросить разрешения.

Кай посмотрел на неё, и в его глазах она увидела страх – не страх смерти, а страх другого. Страх того, что они снова станут пеплом. Что этот красивый, чужой, фиолетовый мир не станет их домом, а станет их могилой.

Но Ева Орлова, третий и последний капитан «Ковчега-7», потомок тех, кто улетел от пепла, прикоснулась к стеклу иллюминатора и прошептала:

– Мы слушаем. На этот раз мы слушаем.

За стеклом красный карлик мерцал тихо, как далёкий костёр. А где-то внизу, в фиолетовой атмосфере Триара, древние структуры ждали, гравитация пела свою песнь, и начиналась новая история – не человечества, но чего-то, что должно было родиться из пепла и звёзд.

Корабль вошёл в орбиту, и время, остановленное сто двадцать лет назад, снова потекло.

Глава 2. Небесная Механика

Шаттл «Альтаир» не должен был петь. Это было невозможно – в вакууме не распространялся звук, а в атмосфере Триара, судя по предварительному сканированию, плотность воздуха составляла всего 0.8 от земной, слишком мало для резонанса металлических обшивок. И всё-таки «Альтаир» пел. Низко, в под infrasound диапазоне, где звук перестаёт быть слышимым и становится ощущением в костях – чувство, которое Ева испытала впервые, когда застегнула ремни командного кресла.

– Гармоника Брамса, – пробормотал Моро, не отрываясь от панели навигации. Его пальцы дрожали, но не от страха – от возбуждения. Инженер-terraformист всегда дрожал перед неизвестным, как художник перед чистым холстом. – Вы слышите? Вибрация двигателей попадает в резонанс с… с чем-то.

– С корпусом, – предположил Кай, сидящий позади. Он держал в руках пробирку с земными семенами пшеницы, пристегнув её к комбинезону шнурком – ритуал суеверного фермера. – Термическое расширение металла при входе в атмосферу.

– Нет, – Ева нажала на кнопку внешних микрофонов, и в кабине заполнился шум. Не рев воздуха – другой шум. Музыкальный. Как будто кто-то глубоко внизу, в фиолетовых облаках, натянул струну из самого пространства. – Это не мы. Это оно.

«Альтаир» вошёл в атмосферу Триара не как метеор, а как игла, впитывающая краску. Фиолетовый свет пропитал иллюминаторы, превратив кабину в лавандовый аквариум. За стеклом не было неба в земном понимании – был градиент дурмана: от багрового у горизонта, где красный карлик вязко опускался в свои собственные океаны пара, до ультрафиолетового зенита, где свет становился почти материальным, тысячными иглами, впивающимися в сетчатку.

– Высота 20 километров, – голос Моро звучал отстранённо, словно он читал чужой некролог. – Температура наружного воздуха +15. Состав… странно.

Ева посмотрела на экраны. Газовый анализатор показывал 78% азота, 21% кислорода, следы аргона. Идеально земная смесь. Слишком идеально. Как будто планета подстроилась под них, примерила их биологию, прежде чем позволить приземлиться.

– Гравитация, – сказал Кай, и в его голосе зазвучали тревожные ноты. – Проверьте гравитацию.

Ева взглянула на индикатор. 1.05g. Нормально. Но потом цифры дрогнули. 0.98g. 1.12g. 1.00g. Пульсация, как сердцебиение.

– Локальные флуктуации, – пробормотала она, хотя знала, что это невозможно. Гравитация не пульсирует, как она не моргает. – Моро, держите курс на координаты структуры. Мы садимся в трёх километрах от неё.

– Там плоскогорье. Нет ветра. Идеально для первой высадки, – Моро ввёл данные, но его брови сомкнулись. – Хотя… смотрите на радар.

Экран показывал рельеф. Но рельеф дышал. Линии контуров плавали, как экг больного сердца, то сжимаясь, то раздуваясь. Планета была живой не в метафорическом смысле – она подавала признаки жизни на геологическом масштабе.

Шаттл прорезал слой облаков, и они увидели поверхность.

Земля – мёртвая, как асфальт. Чёрная, блестящая, словно отполированная миллионами лет ветра. Но не пустая. По всей поверхности простирались золотые прожилки – не реки, не жилы руды, а что-то органическое, пульсирующее мягким светом. Они образовывали сеть, похожую на нервную систему гиганта, и центр этой сети – тот самый «город», который они видели из орбиты.

Теперь, вблизи, он не выглядел постройкой. Это был кристалл, но кристалл, выращенный, а не высеченный. Прозрачные стены велись кверху на километр, преломляя фиолетовый свет в спектр, который не имел названий в человеческом языке. Внутри кристалла двигались тени. Не от облаков – от чего-то внутри.

– Там кто-то есть, – прошептал Кай.

– Там что-то есть, – поправила Ева. Она не хотела неизвестное, не хотела повторять ошибок колониализма, приписывая человеческие черты теням. Но её сердце колотилось в горле, и это было не от перегрузок.

«Альтаир» коснулся поверхности так легко, что Ева не сразу поняла, что посадка завершена. Нет толчка. Нет скрежета. Планета приняла их, как подушка принимает голову.

– Давление выровнено, – Моро выдохнул, и его дыхание было громче, чем должно быть. – Внешняя среда… пригодна для дыхания. Без скафандров, капитан. Технически.

Ева разстегнула ремни. Её руки двигались медленно, словно сквозь воду. В кабине пахло озоном и… сладостью. Как после грозы, как в теплице с перезревшими персиками.

– Стандартный протокол, – сказала она, хотя голос ей изменил. Он звучал тихо, почти устало. – Кай, подготовьте биодатчики. Моро, активируйте terraform-яйца. Мы выходим.

– Капитан, – Моро повернулся, и его лицо было бледным в фиолетовом свете. – Вы слышите? Теперь громче.

Они замерли. Вне шаттла, в чёрной почве, в золотых жилах – пела планета. Не метафора. Реальная музыка, глубокая, полифоническая, использующая гравитацию как струны арфы. И в этой песне не было агрессии. Было любопытство.

Люк открылся с шипением. Воздух ударил в лицо – тёплый, влажный, тяжёлый, как дурман. Ева спустилась по трапу первой, и её ботинок коснулся триарской земли.

Она ожидала пыли, песка, камней. Но поверхность была… мягкой. Не как грязь, не как мх. Как кожа. Чёрная, блестящая, согретая изнутри. И под ней – пульсация. Медленная, раз в десять секунд, волна поднималась под её ногами и уходила к горизонту, к кристаллу.

– Гравитация здесь 0.9g, – сообщил Кай, глядя на прибор. – Но я чувствую себя тяжелее. Как будто… как будто на меня давят.

– Это не гравитация, – Ева присела на корточки и коснулась земли голой рукой. Почва была тёплой. Живой. – Это внимание.

Моро выкатил контейнер с terraform-яйцами – сферами размером с дыню, содержащими нанитов-почвенников, генетически модифицированных бактерий и семена земной травы. Они должны были превратить фиолетовую пустыню в зелёную лужайку за шесть месяцев. Он установил первое яйцо на землю и активировало.

Ничего не произошло.

– Система не отвечает, – Моро постучал по сфере. – Батареи полные, но… они не выходят из диапаузы.

Ева посмотрела на яйцо. На чёрной земле оно выглядело чужеродным, уродливым – белый пластик, грубый металл, насилие над эстетикой мира. И вдруг она поняла: яйцо не работало, потому что почва не позволяла. Потому что здесь не было мертвой материи, которую можно было бы перепрограммировать. Здесь всё было занято.

– Уберите его, – сказала она резко. – Немедленно.

– Но капитан, без тераформирования мы…

– Я сказала уберите!

Моро вздрогнул и схватил яйцо. Но было поздно.

Земля под ними содрогнулась – не как землетрясение, а как вздох. И тогда началось странное. Золотые жилы в почве ярко вспыхнули, и свет побежал по ним к шаттлу, как электрический импульс по нерву. Воздух сгустился, приобретая вес и текстуру. Ева почувствовала, как её волосы встали дыбом не от статического электричества, а от чего-то другого – от изменения локальной физики.

– Назад! – крикнула она. – В шаттл!

Но двери шаттла захлопнулись. Не механически – они срослись с рамой, металл стал цельным, как будто его таким отлили. На панели управления, видимой через иллюминатор, замигали огни тревоги, но бесшумно – звук поглотил плотный воздух.

И тогда они появились.

Не из-за горизонта, не из кристалла. Они выросли из земли. Чёрные, как почва, с золотыми прожилками, светящимися изнутри, человекоподобные фигуры без лиц выступили из гладкой поверхности, словно из воды. Их тела были непрерывны с землёй – ног не было, только слившиеся с почвой ступни, корни.

Соласты. Не народ. Не существа. Скорее… проявления. Антитела планеты.

Они не двигались. Они просто существовали, три фигуры, окружившие людей треугольником. И в воздухе повисло ожидание, такое же давящее, как перед грозой.

Ева замерла. Её рука инстинктивно потянулась к бластеру на поясе – оружие последнего шанса, запрещённое протоколом первого контакта, но обязательное по уставу. Но она не выхватила его. Вместо этого она опустила руку и сделала шаг навстречу ближайшей фигуре.

– Мы… – её голос звучал глухо в плотном воздухе. – Мы пришли мирно.

Соласт не ответил. У него не было рта. Но золотые линии на его теле вспыхнули brighter, и Ева услышала голос. Не в ушах – в голове. Вибрацию, формирующую слова без звука.

«Пепел. Вы несёте пепел в утробу мира.»

Это было не предложение. Это был диагноз.

– Нет, – прошептала Ева, чувствуя, как холодок пробегает по спине. – Мы несли пепел. Но мы больше не хотим…

«Слишком поздно. Пепел уже здесь.»

И тогда Кай закричал.

Не от боли – от ужаса. Он смотрел на свои руки. Кожа на них начала менять цвет, впитывая фиолетовый свет, становясь лавандовой, синей, чужой.

– Что со мной? – его голос дрожал. – Что это?

Ева бросилась к нему, но земля под её ногами вдруг стала скользкой, мягкой, как смола. Она упала на колени, и почва под ней сжалась, поймав её в мягкий, но неумолимый захват.

Соласты приблизились. Их золотые линии пульсировали в такт биению планеты. Один из них поднял руку – если это можно было назвать рукой – и коснулся Кая.

Контакт длился долю секунды. Но в этот миг Кай увидел что-то – глаза его расширились, зрачки стали фиолетовыми, и он прошептал:

– Они не дети звёзд. Они… песнь гравитации. Они ждали нас, чтобы…

Он не договорил. Соласт отдернул руку, и Кай упал на чёрную землю, без сознания, но дышащий. Его кожа оставалась фиолетовой.

Ева схватила его, оттаскивая к шаттлу. Но двери были заперты. Земля тянула их вниз.

«Первый урок,» – голос в её голове был теперь множественным, хором, звучащим из самой планеты. «Вы не колонисты. Вы семена. И семена должны сначала умереть, чтобы прорасти.»

Золотой свет окутал их, и Ева потеряла ориентацию в пространстве. Небо оказалось внизу, земля – вверху. Гравитация инвертировалась, и они повисли в воздухе, прижатые к невидимому потолку, в то время как фиолетовое солнце смотрело на них глазом мира, который не желал быть покорённым.

Он желал быть услышанным.

И в последний момент, прежде чем сознание ушло в темноту, Ева поняла: они привезли сюда не только семена и нанитов. Они привезли шаблон – шаблон поведения, шаблон потребления, шаблон земной жизни. И планета, эта живая, дышащая, певучая планета, смотрела на этот шаблон и решала – допустить ли его в свою симфонию, или выбросить, как чужеродное тело.

Пепел Земли пытался засорить утробу мира. И мир отвечал.

Тьма опустилась не резко, а как фиолетовый закат – медленно, мягко, с обещанием, что утро будет другим. Но будет ли оно человеческим – этого Ева уже не знала.

Глава 3. Первая Песнь

Тьма пахла цветущей сиренью.

Ева пришла в себя не постепенно, а вздрогнув, словно её выдернули из воды. Воздух ударил в лёгкие – плотный, сладковатый, перенасыщенный кислородом, который заставлял кровь петь в висках. Она лежала на чём-то твёрдом, но не холодном. Поверхность под спиной пульсировала медленным, гипнотическим ритмом: раз в пять секунд подъём, раз в пять секунд падение. Как будто она спала на груди гиганта.

– Кай? – её голос прозвучал странно – громко, но без эха, словно звук поглощался пространством.

Она открыла глаза.

Потолок был прозрачным. Нет, это был не потолок – это был пол, и она смотрела вниз, сквозь кристалл, на которая стояла. Под ней, на расстоянии километра, простиралась фиолетовая поверхность Триара, искажённая призматическими гранями кристалла. Облака плыли внизу, а она висела в воздухе, в комнате из чистого света, где гравитация, казалось, действовала боком, притягивая к стене, которая была полом.

Бросив взгляд в сторону, она увидела Кая.

Он сидел, прислонившись спиной к… к структуре, напоминавшей корень дерева, но выполненному из опалесцирующего материала, похожего на перламутр. Его глаза были открыты, но в них не было сознания – только отражение золотого света, пульсирующего в стенах. Кожа на его руках приобрела насыщенный фиолетовый оттенок, сходный с цветом местной растительности, и казалось, что в её полупрозрачности теперь плывут золотые прожилки, как у Соластов.

– Он в трансе, – голос Моро прозвучал слева. Инженер стоял у «окна» – вертикальной плоскости, разделявшей их пространство с вакуумом, – или, скорее, медленно падал в сторону окна, удерживаемый невидимой силой. – Гравитация здесь… она не векторная. Она… Точка опоры выбирается сознательно.

Ева попыталась встать и чуть не упала «вверх» – оказалось, что её локальная «низ» теперь был направлен к центру комнаты. Она скорректировала движение, позволив телу принять новую ориентацию, и оказалась стоящей на стене, которая казалась боковой.

Где они были?

Вокруг простирался лабиринт из кристаллических коридоров, но «коридор» – слишком приземлённое слово. Это были артерии. Прозрачные стены пульсировали золотым светом, качаемым через капилляры, вросшие в структуру. Внешний мир виднелся сквозь стены, искажённый, как через воду – фиолетовые равнины, красное солнце, висящее сбоку, и горизонт, изогнутый под невозможным углом.

– Это их город, – сказала Ева, и это не был вопрос. – Внутри кристалла.

– Это не город, – Моро повернулся, и его лицо было освещено неестественным светом – он держал в руке планшет, который методично фиксировал показания. – Это орган. Или, точнее, клеточная структура. Мы внутри живого существа, капитан. Анализатор показывает, что стены состоят из углеродных нанотрубок, органических полимеров и… чего-то, что не имеет аналогов в нашей базе данных. это не архитектура. Это выращено. Выращено, как кость, как зуб.

Кай зашевелился. Он медленно поднял руку и коснулся стены. При контакте золотые прожилки под его пальцами вспыхнули ярче, и по поверхности побежали волны света, как по воде.

– Они общаются, – прошептал Кай. Его голос был изменён – глубже, с обертонами, словно он говорил хором. – Они… поют. Всё поёт. Гравитация – это бас, свет – мелодия, а мы… мы фальшивая нота.

Ева подошла к нему, осторожно выбирая траекторию в пространстве без постоянного вектора «вниз». Она присела на корточки рядом с ним.

– Кай, смотри на меня. Что ты видел? Когда он коснулся тебя?

Кай повернул голову. Его зрачки были расширены, черные точки поглощали фиолетовый оттенок радужки. В них плавали отражения не видимых источников света – сложные геометрические узоры, вращающиеся в бесконечность.

– Я видел время, – сказал он тихо. – Это не планета, Ева. Это яйцо. И мы… мы вирус в кровотоке.

Внезапно свет в комнате изменился. Золотые прожилки не просто пульсировали – они начали синхронизироваться, образуя узоры, сложные, как мандалы. Воздух сгустился, и из стены, на которой сидел Кай, начала выделяться фигура.

Не появилась – именно выделилась, словно силуэт, проступающий на проявляющейся фотоплёнке. Чёрная кожа, золотые линии, тело, не имеющее чётких границ между собой и окружением. Соласт. Но другой – выше, сложнее, с узорами на «груди», напоминающими созвездия.

Фигура не коснулась пола. Она висла в воздухе, ориентируясь по своему собственному направлению «вниз», перпендикулярному тому, по которому стояла Ева. Это было дезориентирующе, как смотреть на двуглавого человека, где каждая голова смотрит в противоположную сторону.

«Вы пытаетесь измерить песнь линейкой,» – голос раздался не в ушах, а в грудной клетке, вибрируя в рёбрах. – «Вы несёте инструменты разрушения, называя их семенами.»

– Мы несём жизнь, – Ева выпрямилась, стараясь не показывать страха. Она знала, что перед ней не просто существо, а представитель вида, владеющего технологиями, которые она не понимала. Но она была капитаном. И она должна была говорить. – Мы беженцы. Наша планета умерла. Мы не завоеватели. Мы ищем дом.

Соласт наклонил голову. Движение было нечеловеческим – плавным, без инерции, как у марионетки на невидимых нитях.

«Пепел, который ты принёс в свои легкие, – знание о смерти. Вы несёте смерть, как носители чумы. Вы – вектор.»

– Тогда почему мы живы? – Ева сделала шаг навстречу. Она чувствовала, как пространство вокруг неё искажается, как будто она плыла сквозь более плотную среду. – Почему вы не убили нас? Почему мы здесь, внутри?

Соласт поднял руку, и между ним и Евой в воздухе возникла… схема. Не голограмма – реальная материя, конденсирующаяся из пустоты, формируя модель. Две звезды, вращающиеся вокруг общего центра, и третья, далёкая, красная. Альфа Центавра A, B и Проксима.

«Три солнца поют гармонию. Три источника света создают тень с тремя краями. Вы – четвёртое. Вы – диссонанс.»

Модель изменилась. Теперь это была сфера – Триар, – окружённая сложной сетью линий. Гравитационные потоки, поняла Ева. Карта пространственно-временных искривлений.

«Каждые 11 лет, когда мы встаём в линию, Коридор открывается. Поток становится потоком жизни. Мы – Соласты, те, кто поёт с пространством. Мы – иммунная система. И вы вызываете лихорадку.»

Кай внезапно встал. Его движения были плавными, неестественно координированными. Он подошёл к Соласту и коснулся его «руки». Контакт продлился секунду, но в комнате что-то изменилось – давление резко упало, звук «песни» стал слышимым невооружённым ухом – глубокий, вибрирующий на частоте 7.83 герц, резонанс Шумана, но усиленный в тысячу раз.

– Он предлагает сделку, – сказал Кай, поворачиваясь к Еве. Его глаза были странно ясны, почти светящимися изнутри. – Он – Аэон, Хранитель Гравитации. Он говорит… что мы можем остаться. Но не как паразиты. Как симбионты. Нам нужно научиться петь. Иначе планета отторгнет нас, как занозу.

Моро сделал шаг вперёд, его лицо было искажено гневом и страхом.

– Это безумие! – он замахал планшетом. – Это гипноз, обман! Они воздействуют на наши мозги электромагнитными полями! Мы должны сообщить на корабль, начать эвакуацию…

Он попытался достать из кармана коммуникатор, но его рука застыла на полпути. Аэон повернулся к нему, и инженер замер, прижатый к стене невидимой силой.

«Твой страх – металл. Жёсткий, холодный, негибкий. Металл ломается. Жизнь – гибнет. Песнь – вечна.»

– Отпусти его! – Ева сделала резкий шаг, инстинктивно выхватывая бластер.

Оружие было в её руке, тяжёлое и реальное. Она направила его на Аэона. Луч красного света должен был испепелить органику на пути.

Но когда она нажала на курок, ничего не произошло.

Точнее, произошло невозможное. Луч выстрелил, но искривился в воздухе, описав полукруг, и впитался в стену, не оставив следа. Аэон не шевельнулся. Он просто изменил локальную геометрию пространства, заставив свет пойти по кратчайшему пути – которым теперь была кривая.

«Грубость порождает грубость,» – голос Аэона был грустным, как будто он сожалел о неспособности Евы понять. – «Но ты способна на гармонию. Я чувствую это в твоём резонансе. Ты – капитан. Ты – связующее звено. Ты должна выбрать: стать пеплом, который удобрит мир, или семенем, которое изменит его.»

Ева опустила бластер. Её рука дрожала. Она поняла, что они бессильны. Это была не просто встреча двух цивилизаций. Это была встреча двух видов разума, эволюционировавших по разным законам. Человечество покорило огонь, электричество, атом. Соласты покорили саму геометрию реальности. Они не использовали технологию – они неготировали с законами физики.

– Что ты хочешь? – спросила она, убирая оружие.

Аэон опустил руку, и Моро, задыхаясь, упал на «пол», теперь снова ориентированный относительно него как низ.

«Ваши «яйца» – наниты – пытаются переписать песнь мира. Они режут ноты, заменяя их шумом. Остановите их. Остановите terraformирование. Иначе через 30 вращений (11 земных лет) Коридор закроется, и планета сожмётся, чтобы вытравить инфекцию. И вы умрёте вместе с ней.»

– Наши люди на орбите… – начала Ева.

«Они живут в металлических скорлупах. Они безопасны. Пока безопасны. Но если вы не научите их петь…»

Он не договорил. Вместо этого он протянул руку к лбу Евы. Она хотела отшатнуться, но её тело не слушалось. Пальцы Аэона коснулись её кожи.

И мир взорвался музыкой.

Она увидела Триар не как планету, а как существо. Огромное, спящее, завёрнутое в пространственно-временную материю. Она увидела, как красный карлик – не источник света, а пуповина, питающая эмбрион. Она увидела, что «города» Соластов – это нейроны, золотые жилы – аксоны, а они сами, люди, – были привнесённой бактерией в безупречном организме.

И она увидела выбор.

Можно было сбежать. Вернуться на корабль, использовать ядерные двигатели, попытаться взорвать или брать планету силой. Стать пеплом, который станет частью экосистемы через насилие.

Или можно было научиться слушать. Стать семенем, которое не вытесняет, а дополняет. Но для этого нужно было отказаться от человеческого превосходства, от права на колонизацию, от сути того, что делало их людьми.

Аэон отстранился. Ева упала на колени, тяжело дышая. Слёзы текли по её щекам – не от боли, а от перегрузки эмоций, от красоты и ужаса увиденного.

– Я… – её голос дрожал. – Я не могу решать за всех.

«Ты капитан,» – напомнил Аэон. – «Решение – твоя песнь. Но помни: когда три солнца встанут в ряд через 90 дней, Коридор откроется полностью. И тогда будет либо гармония, либо тишина.»

Он начал растворяться, уходить обратно в стену, но Ева крикнула:

– Подожди! Кай! Что с ним?

Аэон pause’d, half-submerged в кристалле.

«Он начал слышать. Он становится мостом. Он – первый из ваших, кто поёт. Защити его. Он понадобится, когда начнётся Симфония.»

И он исчез.

В комнате остались только трое землян. Моро, сидящий в углу и трясущийся от шока. Кай, стоящий у «окна» с фиолетовой кожей и странно спокойным лицом. И Ева, понимающая, что выбор, который она должна сделать, определит не только судьбу десяти тысяч колонистов, но и саму природу человечества в этом звёздном уголке.

Снаружи, видимое сквозь прозрачные стены, красное солнце коснулось горизонта. И где-то глубоко в фиолетовой почве под ними, триарская планета пропела низкую, грустную ноту – приветствие или предупреждение, Ева ещё не могла понять.

Но она знала одно: они больше не были колонистами. Они были нотами в чужой симфонии, и либо они научатся звучать в унисон, либо их потушат.

– Нам нужно вернуться на корабль, – сказала она тихо, помогая Моро подняться. – И нам нужно изменить план.

– Какой план? – хрипло спросил Моро.

Ева посмотрела на Кая, на его фиолетовые руки, на прозрачные стены, в которых плавали звёзды.

– План выживания. Через понимание. Через песнь.

Она взяла Кая за руку – она была тёплой, почти горячей, и пульсировала в такт планете.

– Мы начнём с тебя, – сказала она. – Расскажи мне, что ты слышишь.

И Кай, впервые за долгое время, улыбнулся. Но его улыбка была печальной, глаза смотрели куда-то недоступные человеческому восприятию.

– Я слышу, как мы похожи, – прошептал он. – И как мы разные. И как эта разница – либо наша смерть, либо наше спасение.

Фиолетовые сумерки окутали кристалл, и в их свете трое людей стояли, держась друг за друга, слушая песнь мира, который ещё не решил, позволить ли им жить.

Глава 4. Хранитель Гравитации

Возвращение на «Ковчег-7» было похоже на всплытие со дна океана – с каждым метром отдаления от поверхности Триара воздух в лёгких становился тяжелее, звуки резче, а цвета беднее. Крошечный шаттл «Альтаир», отстыковываясь от кристаллической структуры, оставлял после себя не вихрь пыли, а вспышку золотого света, поглощённого обратно в фиолетовую почву, словно планета забирала назад долг.

Ева сидела у иллюминатора, прижав ладонь к холодному стеклу. Её отражение было бледным призраком – чёрные круги под глазами, растрёпанные волосы, склеенные потом и чем-то ещё, чего она не могла описать словами. Рядом, на противоположном сиденье, Кай был неподвижен, но не спал. Его глаза открыты, полуприкрытые, смотрели в никуда, в точку где-то между атомами воздуха. Кожа на его шее пульсировала золотым, синхронно с мигающими индикаторами панели управления.

– Он горячий, – тихо сказал Моро, сидящий за пультом. Он не оборачивался. С тех пор как они покинули кристалл, инженер избегал смотреть на Кая. – Температура тела 41.2. Но он… функционирует. Дышит. Мозговая активность… – Моро замолчал, проверяя показания. – Он показывает активность во всех зонах одновременно. Как будто мозг работает на полную мощность, но не потребляет энергию. Или потребляет не отсюда.

– Он слушает, – сказала Ева.

– Что?

– Он слушает песнь. Она идёт даже здесь, в космосе. Просто тише. Как эхо.

Моро наконец повернулся, и его лицо было искажено смесью страха и ярости – той ярости, котораь рождается, когда мир перестаёт подчиняться уравнениям.

– Это не песнь, капитан. Это радиация. Низкочастотное электромагнитное излучение, резонанс ионосферы, гравитационные аномалии. Мы находимся под воздействием… чего-то, что влияет на нашу нервную систему. Кай – жертва инфекции. Или индоктринации. Мы должны изолировать его. Провести дезактивацию. Найти лекарство.

Ева посмотрела на него. Глаза Моро были красными, налиты кровью – он не спал тридцать шесть часов, с тех пор как они покинули корабль.

– А если это не болезнь? – спросила она. – А если это… эволюция?

– Эволюция не происходит за три дня, – резко отрезал Моро. – Это нарушает каждый закон биологии. Это…

– Это новая физика, – закончила Ева за него. – И нам придётся её изучить. Или погибнуть.

Шаттл мягко коснулся стыковочного узла «Ковчега-7». Глухой стук металла о металл прозвучал как возвращение в реальность – суровую, серую, пахнущую озоном и переработанным воздухом реальность поколенческого корабля.

Стыковочный шлюз открылся, и их встретил свет. Не фиолетовый, не золотой, а стерильный белый свет коридоров, который не мерцал и не пел. Тут всё было прямым, угловатым, созданным по чертежам земных инженеров двенадцатилетней давности.

Их встречала толпа. Не официальная делегация – толпа. Пятьдесят, может быть, шестьдесят человек, заполнивших переход к шлюзу, лица приплюснуты страхом и любопытством. Среди них Ева увидела доктора Элизу Вонг, начальника медицинского отсека, военного атташе Полковника Пола Харпера в форме, всё ещё безупречной, и Консула Администрации – небольшого, сухого человека по имени Райс, который теоретически управлял кораблём, пока Ева управляла миссией.

– Капитан Орлова, – Райс выдвинулся вперёд, его голос был маслянистым, как смазка для механизмов. – Вы пропали на восемнадцать часов. Мы потеряли с вами связь. Мы… господи, что с Намбертом?

Толпа зашумела, отступая, когда Кай вышел из шлюза. Он шёл медленно, слишком медленно, как будто привык к другой гравитации, к другому ритму. Его кожа, видимая в разрезе комбинезона на шее и руках, была лавандовой, с золотыми прожилками, как у Соластов. Но самое страшное были глаза – зрачки расширены, абсолютно чёрные, отражающие свет с фиолетовым оттенком.

– Он контактировал с инопланетной формой жизни, – громко произнесла Ева, её голос резонировал по металлическим стенам. – Как и я, как и инженер Моро. Мы установили первый контакт. И мы привезли знания, которые изменят наше понимание этой планеты.

– Он заражён! – крикнула кто-то из толпы.

– Это агрессор! – голос Харпера прорезал воздух, грубый и командный. Полковник вышел вперёд, его рука лежала на кобуре бластера, не открыто, но готовая. – Орлова, вы нарушили протокол карантина. Вы ввели на корабль потенциальный биологический агент. Медицинский отсек, немедленно!

Два медика в защитных костюмах шагнули вперёд с портативными сканерами, но Кай поднял руку. Не агрессивно – просто поднял, ладонью вверх.

И тут произошло невозможное.

Гравитация в коридоре мгновенно изменила направление. Не исчезла – изменила. Те, кто стоял ближе к Каю, почувствовали, как их толкает не вниз, к полу, а в сторону, к стене. Кто-то упал, кто-то вцепился в поручни. Медики отлетели к противоположной стене, их сканеры выпали из рук и повисли в воздухе, не падая, а крутясь вокруг собственной оси, словно планеты.

Тишина, тяжёлая и давящая, опустилась на коридор.

– Я не болен, – сказал Кай, и его голос был странным – мультифонический, с обертонами, словно он говорил одновременно на нескольких частотах. – Я настроился. И я могу показать вам, как настроиться. Но вы должны перестать бояться. Страх – это диссонанс. А диссонанс… больно.

Ева посмотрела на своего агронома. Это был уже не тот человек, которого она знала. Это был мост. Хрупкий, опасный, но необходимый мост между двумя мирами.

– Достаточно, – сказала она твёрдо, шагая между Каем и направленными на него бластерами. – Полковник Харпер, уберите руку с оружия. Доктор Вонг, мы не требуем карантина. Мы требуем аудитории. Совет Безопасности. Полный состав. Через час. И приготовьте полный отчёт по terraform-яйцам – я хочу знать, почему они не активируются.

Харпер не убирал руку. Его лицо было каменным.

– Вы потеряли контроль, Орлова. Вы сами под влиянием. Я беру командование на себя по статье 12 Устава Чрезвычайных Ситуаций.

– Попробуйте, – тихо сказала Ева, и в её голосе была такая сила, что Харпер замер. – Но знайте: если вы поднимете оружие против нас, вы поднимете его против единственного шанса выжить для всех нас.

Они смотрели друг на друга. В глазах Харпера она видела не злобу – видела праведность. В его мире, мире порядка и протоколов, они были заражённые, опасные, ошибочные. И он был готов их уничтожить, чтобы спасти остальных.

– Через час, – повторила Ева, отворачиваясь. – Моро, помогите Каю дойти до медотсека. Добровольно. Для наблюдения. И Колонел… – она остановилась, не оборачиваясь. – Пока мы спорим здесь, планета внизу дышит. И она решает, стоит ли нас терпеть. Поторопитесь с выбором.

Она пошла дальше, сквозь толпу, которая расступалась перед ней, как перед прокажённой. И за спиной она чувствовала взгляд Кая – не физический, а резонансный, вибрацию, которая говорила: «У нас мало времени. Они не понимают. Им нужно услышать».

Медицинский отсек «Ковчега-7» пах хлором и страхом. Белые стены, белые халаты, белый свет – всё было создано для того, чтобы подчеркнуть чистоту земной науки, стерильность, контроль. Кай лежал на койке, окружённый инструментами, которые пищали и мергали, пытаясь измерить неизмеримое.

Доктор Вонг, женщина с седыми висками и руками, дрожащими от кофеина и бессонницы, смотрела на показания сканера, её лицо было бледным.

– Его ДНК… она меняется. Не мутация в привычном смысле. Это… дополнение. Новые последовательности, вплетённые между старыми. Как будто кто-то редактирует его код, используя квантовые эффекты. Или гравитацию. Я не знаю. Это невозможно.

– Это возможно, – сказал Кай тихо. Он не двигался, но Ева видела, как его грудь поднимается слишком медленно, слишком ровно. – Это просто другой способ письма. Атомы – буквы. Гравитация – ручка.

Он повернул голову к Еве, которая стояла у двери.

– Они хотят показать. Соласты. Они готовы общаться. Но не словами. Через… через опыт. Мне нужно вернуться. Вниз.

– Ты не в состоянии, – сказала Вонг.

– Я в лучшем состоянии, чем когда-либо, – Кай улыбнулся, и улыбка была странной, чужой, но искренней. – Я слышу её, Ева. Планету. Она… напугана. Не нами. А тем, что мы несём. Terraform-яйца – это не семена для неё. Это рак. И она готовится защищаться. Нам нужно остановить запуск яиц. Немедленно.

Ева почувствовала, как холодок пробежал по спине.

– Яйца находятся в герметичных контейнерах. Они ещё не запущены.

– Они поют, – сказал Кай. – Они излучают… нет, они излучают гравитационный шум. Диссонанс. Планета слышит их. И она отвечает.

Внезапно сирена пронзила корабль. Красный свет залил медотсек.

– Чрезвычайная ситуация в отсеке 7! – голос системы был искажён. – Необъяснимая активность в хранилище terraform-яйц!

Ева и Вонг переглянулись.

– Они начали без нас, – прошептала Ева.

Они бежали по коридорам, преодолевая толпы испуганных колонистов. Отсек 7 был в глубине диска вращения, там, где хранилось будущее колонии – двести terraform-яйц, огромных сфер с нанитами, бактериями, генетически модифицированными организмами, предназначенными для превращения фиолетовой пустыни в зелёный сад.

Когда они прибежали, дверь была уже открыта. Или, точнее, её не было. Металл двери не был взломан или расплавлен – он был согнут, вывернут наружу, как фольга, образуя спираль, напоминающую раковину. А внутри…

Внутри была песнь.

Не метафора. Физическая реальность. Воздух дрожал, видимые волны искривляли пространство, и в центре этого вихря стояли terraform-яйца. Но они не были белыми, как должны были быть. Они были чёрными, как почва Триара, и золотые прожилки ползали по их поверхности, как по коже Соластов. И они пульсировали – не механически, а органически, как сердца.

Харпер стоял у стены, прижавшись спиной к металлу, его лицо было искажено ужасом. Рядом с ним лежали два техника, без сознания.

– Они ожили, – прохрипел он, увидев Еву. – Сами. Они… они поют. И что-то отвечает.

Ева вошла в отсек. Воздух был плотным, как кисель, каждый шаг давался с трудом. Она приблизилась к ближайшему яйцу. Оно было тёплым. Живым.

И тогда она услышала. Через кости, через зубы, через резонанс черепной коробки. Два голоса. Один – механический, искусственный, земной, упрямо повторяющий свою программу: «Изменить. Перестроить. Колонизировать». Другой – глубокий, древний, планетарный: «Нет. Гармонизировать. Или погибнуть».

Два голоса столкнулись, и пространство между ними искрилось от напряжения.

– Остановить запуск! – крикнула Ева Харперу. – Протоколы безопасности! Отменить автоматический запуск!

– Невозможно, – голос Харпера дрожал. – Система… она под их контролем. Они переписали код. Или планета переписала.

Ева посмотрела на яйца. Она поняла. Это wasn’t атака. Это was разговор. Планета пыталась поговорить с машинами, перевести их на свой язык. Но машины не умели слушать. Они умели только командовать.

И тогда в дверях появился Кай.

Он шёл медленно, сквозь вихрь, сквозь диссонанс. Его фиолетовая кожа светилась в темноте отсека, золотые линии пульсировали в такт песне яиц.

– Я могу остановить, – сказал он. – Я могу… перевести. Но мне нужно коснуться их.

– Ты сойдёшь с ума! – крикнул Харпер. – Это ловушка!

– Это выбор, – Кай посмотрел на Еву. – Доверите ли вы мне, капитан? Доверите ли вы песне?

Ева посмотрела на яйца, которые начали трещать, готовые раскрыться, выпустив нанитов, которые начну́т войну с планетой, уничтожение, которое приведёт к гибели всех.

Она посмотрела на Кая – человека, который уже не был совсем человеком, но был её другом, её экипажем.

– Делай это, – сказала она.

Кай шагнул в центр отсека. Расправил руки. И запел.

Не словами. Нотами, которые существовали вне звукового спектра, в гравитационных микроимпульсах, в квантовых колебаниях. Его тело стало резонатором.

Иterraform-яйца ответили.

Они замерли. Чёрный цвет стал отступать, уступая место белому. Золотые прожилки погасли. Воздух перестал дрожать.

Тишина. Совершенная, как после финальной ноты симфонии.

Кай упал на колени, дыша тяжело, его кожа снова стала почти человеческой, только лёгкий фиолетовый оттенок остался, как шрам, как память.

– Они услышали, – прошептал он. – Они спят теперь. Но ненадолго. Мы должны решить. Они… или мы. Или вместе.

Ева подошла и помогла ему подняться. Она оглядела разрушенный отсек, испуганные лица, сломанную дверь.

– Совет Безопасности, – сказала она громко, чтобы все слышали. – Собирается немедленно. И да, Полковник Харпер, я всё ещё капитан. И мой приказ: никаких действий против планеты до дальнейших распоряжений. Мы не колонизаторы. Мы стали гостями. И гости должны вести себя соответственно.

Харпер не ответил. Он только смотрел на Кая, и в его глазах зажегся огонь не понимания, а вражды. Он не верил в песни. Он верил в силу. И это was начало раскола.

Ева поддержала Кая, выводя его из отсека. За спиной они оставляли молчаливые яйца – спящих зверей, которых они чуть не разбудили. И впереди, через иллюминаторы, виднелся Триар, повернутый к ним фиолетовым полушарием, слушающий, ждущий, поющий свою вечную, нетерпеливую песнь.

У них было девяносто дней до конвергенции солнц. Девяносто дней, чтобы научиться петь, или стать пеплом.

Глава 5. Красная Засуха

Совет Безопасности собирался не в куполе обзора, где можно было бы видеть Триар, напоминая всем о реальности угрозы, а в глубине корабля – в бункере Ситуационного Центра, металлическом чреве без иллюминаторов, где стены сжимались с каждым словом, с каждым обвинением. Здесь не было неба. Здесь была только власть.

Ева стояла у длинного стола, под руками ощущая холод стали, которая когда-то казалась надёжной, а теперь – гробовой. За столом сидели двенадцать человек: инженеры, медики, офицеры, и Пол Харпер во главе, его пальцы сцеплены в замок так крепко, что костяшки белели, как кости.

– Вы предлагаете нам умереть? – голос Харпера был тих, что делало его опаснее крика. – Вы предлагаете нам стать «семенами» в метафорическом смысле, пока планета решает, достоин ли наш вид жизни?

– Я предлагаю нам не стать агрессорами, – Ева выровняла спину, чувствуя, как каждый позвонок протестует от усталости. – Мы видели, что происходит с яйцами. Мы видели, как планета реагирует на наши технологии. Если мы запустим terraform-протоколы, она уничтожит нас. Не потому что зла. Потому что мы – инфекция для неё.

– Гипотеза, – вмешался доктор Райс, его голос маслянистый, колеблющийся между страхом и осторожностью. – У нас нет доказательств, что… «она» вообще разумна в нашем понимании. Это могут быть просто геологические аномалии, электромагнитные поля, влияющие на психику…

– Тогда объясните это, – дверь открылась, и вошла Сара Чен.

Экзобиолог выглядела так, будто провела неделю без сна, хотя прошло всего восемь часов с момента их возвращения. Её лабораторный халат был испачкан фиолетовыми пятнами – не краской, а пыльцой или эквивалентом, собранным с образцов кристалла. В руках она держала прозрачный контейнер, а внутри него… ничего, казалось бы. Но когда она поставила его на стол, все увидели слой чёрной почвы на дне, и три маленьких ростка.

– Это земная пшеница, – сказала Сара, её голос дрожал от возбуждения, а не от страха. – Посаженная три часа назад в стерильной среде с добавлением триарской почвы. Смотрите.

Она активировала проектор. На стене появилось увеличенное изображение клеточной структуры. Зелёные клетки земного растения, обычные, знакомые, родные – были окружены фиолетовыми нитями, проникающими сквозь мембраны.

– Фагоцитоз, – произнесла Сара. – На клеточном уровне. Триарская биология не конкурирует с нашей. Она поедает её. Но не как хищник. Как… корректор. Она видит нашу ДНК как ошибку, диссонанс, и пытается переписать её. Все наши растения, посаженные в триарскую почву, умрут не от яда, а от… голоса. От того, что их заставляют быть другими.

Харпер склонился над контейнером. Ростки пшеницы были красными. Не зелёными. Кроваво-красными, и они дрожали, словно в агонии.

– Красная Засуха, – прошептал кто-то из инженеров.

– Если мы запустим terraform-яйца, – продолжила Сара, её глаза светились странным, почти безумным блеском учёного, открывшего истину, – они не превратят Триар в Землю. Триар превратит их в себя. И через них – нас. Это не колонизация, коллеги. Это ассимиляция. Мы станем не людьми на новой планете. Мы станем… новой нотой в их песне. Если нам повезёт.

В комнате повисла тишина, густая, как смола.

– Тогда нам нужен другой подход, – тихо сказал Ева. – Симбиоз. Кай показал, что возможно адаптироваться без полной потери идентичности. Мы должны научиться…

– Мы должны выжить! – Харпер вскочил, его стул упал с грохотом. – Вы все слышите? Мы десять тысяч душ! У нас запасы еды на два года, если начнём жёсткий рацион! Мы не можем ждать, пока ваша «планета» решит, достойны ли мы! Я предлагаю альтернативу.

Он нажал на пульт, и на стене появилась схема корабля, яркие красные точки показывали грузовые отсеки.

– Протокол «Троян». Мы используем terraform-яйца как оружие. Не для преобразования экосистемы, а для уничтожения центра инфекции – того кристалла, где находятся эти «Соласты». Мы бомбим их из орбиты, пока они спят. Пока они «поют». Мы сажаемся на пепел, и строим свой мир на руинах.

– Это геноцид, – сказала Ева, и её голос стал ледяным.

– Это колонизация, – ответил Харпер. – Какую Земля практиковала тысячи лет. Выбор прост: мы, или они. Я голосую за нас. И у меня есть поддержка.

Он жестом указал на трёх офицеров, которые встали рядом с ним. Руки на кобурах.

– Полковник Харпер, – голос Евы не дрожал, хотя сердце колотилось в горле. – Вы поднимаете оружие против своего капитана и против десяти тысяч людей, чьи жизни зависят от этого корабля. Если вы начнёте войну с планетой, мы все умрём. Не потому, что она сильнее. Потому что мы – чужаки в её доме, а в чужом доме стены сжимаются.

– Аррестовать капитана Орлову, – приказал Харпер. – И Намберта. И Чен. Они заражены. Контакт с инопланетной разумной формой…

– Вы не понимаете! – в дверях появился Кай.

Он стоял без сопровождения, хотя его должны были охранять в медотсеке. Его лицо было бледным, почти прозрачным, а глаза… в них купались звёзды, буквально. Зрачки отражали не свет комнаты, а небесную сферу, вращающуюся в такт пульсации планеты.

– Они уже знают, – прошептал Кай. – Они слышат каждое слово. Каждую мысль, направленную против них. И они плачут. Вы чувствуете? Вибрацию?