Дмитрий Вектор
Неправильная текстура

Глава 1: Малиновый шёпот.

Элиза ненавидела четверги. Не за что-то конкретное – просто четверг всегда был для неё цвета увядшей травы, с привкусом пережаренного кофе и текстурой наждачной бумаги. Понедельники были тёмно-синими и гладкими, пятницы – золотисто-розовыми и воздушными, а четверги четверги просто раздражали кожу одним своим существованием.

Но в тот конкретный февральский четверг она всё равно пришла в галерею Уффици. Выставка Кандинского открылась неделю назад, а Элиза всё откладывала визит, хотя знала: этого художника нельзя пропустить. Не когда ты видишь музыку в красках и чувствуешь цвет звуков.

В зале было почти пусто – туристический сезон ещё не начался, а местные флорентийцы не особо интересовались абстракционизмом. Элиза остановилась перед большим полотном, где жёлтый треугольник пронзал композицию, как крик. И действительно кричал – высоким, пронзительным звуком трубы, одновременно пахнущим корицей и ванилью. Она прикрыла глаза, позволяя всем ощущениям слиться воедино: цвет становился звуком, звук обретал запах, запах материализовался в прикосновение к коже.

– Вы тоже видите музыку в этом?

Голос ударил её в спину, как волна. Нет, не волна – как тёплый поток бархата, малиново-бордового, густого, с золотистыми искорками на гребне. Элиза замерла, не веря своим ощущениям. За тридцать два года она слышала тысячи голосов: зелёные и синие, острые и мягкие, шершавые и скользкие. Но такого – одновременно насыщенного и нежного, с правильной плотностью и идеальным вкусом спелой вишни в шоколаде – она не слышала никогда.

Обернулась медленно, почти боясь, что стоит за её спиной кто-то обычный, и эта магия развеется. Но магия не развеялась.

Мужчина лет тридцати пяти смотрел на неё с любопытством и чем-то ещё – узнаванием, что ли? Тёмные волосы, небритость нескольких дней, серые глаза. Впрочем, Элиза видела не это. Она видела, как его голос всё ещё вибрирует в воздухе между ними малиновым облаком, переливается оттенками от бордо до розового, оставляет на её коже ощущение прохладного шёлка.

– Я – начала она, и собственный голос показался ей слишком бледным. Лавандовым, как всегда, но рядом с его малиновым – почти прозрачным. – Да. Вижу.

Уголки его губ дрогнули в улыбке, и эта улыбка прозвучала аккордом. Чистым, открытым ре-мажором, который окрасил пространство в тёплый янтарный.

– Не может быть, – выдохнул он, делая шаг ближе. – Ещё один синестет?

– Ещё один, – подтвердила Элиза, и почувствовала, как по позвоночнику пробегает мурашки. Не от страха – от предвкушения. Она знала эту редкость встречи, эту невероятную удачу. Знала, что большинство синестетов проживают жизнь, так и не встретив себе подобных. А те немногие, кто встречает, редко находят того, чей голос звучит правильно, чьи прикосновения ощущаются нужными.

– Маттео, – представился он, протягивая руку, и Элиза заметила лёгкую дрожь в его пальцах. Значит, он тоже чувствует. Тоже понимает, насколько это важно.

Она посмотрела на его ладонь секунду, может, две. За эти мгновения успела подумать: а вдруг прикосновение будет неправильным? Вдруг оно окажется колючим или липким, холодным или обжигающим? Вдруг голос обманул, и на самом деле они несовместимы?

Но любопытство победило страх.

Их пальцы соприкоснулись – и Элизу накрыло ощущением тёплого песка. Мелкого, мягкого, чуть влажного от морской воды. Его рука была тёплой, с лёгкой шероховатостью мозолей на подушечках пальцев (он играет на гитаре, мелькнула догадка), и каждая точка соприкосновения посылала волны удовольствия по нервным окончаниям. Песок. Тёплый песок с привкусом морской соли. Элиза представляла идеальное прикосновение именно таким, когда ей было шестнадцать и она впервые задумалась, каким должен быть мужчина её мечты.

– Элиза, – сказала она, и её имя из его губ вылетело колокольчиком, окрасив воздух в розово-золотистые переливы.

Они не разжимали рук дольше, чем требовалось для вежливого рукопожатия. Стояли в центре зала, где Кандинский всё ещё кричал жёлтым треугольником, а вокруг них сплетались малиновый и лавандовый, создавая новый оттенок – что-то среднее между закатом и весенними фиалками.

– Я не верю в совпадения, – наконец сказал Маттео, и в его голосе появились серебристые нити, которые Элиза научилась распознавать как волнение. – Сколько синестетов в Италии? Пять тысяч? Десять? А сколько из них живут во Флоренции? И сколько из них оказались сегодня, сейчас, в этом зале?

– Статистически – невероятное совпадение, – согласилась Элиза, но улыбалась. – Хотя я знаю трёх синестетов в городе. Правда, с ними я встретилась через интернет-форум, а не в галерее.

– Форум? – Маттео оживился, и его голос стал ярче, насыщеннее. – "Цветной мир"?

– Тот самый. Хотя я там не очень активна. Читаю больше, чем пишу.

– Я тоже! – Он рассмеялся, и его смех был как россыпь стеклянных бусин, звенящих и переливающихся всеми оттенками красного. – Значит, мы могли пересечься и раньше, виртуально.

Они отошли от картины Кандинского к следующей, потом к следующей. Разговор тёк легко, как будто они знали друг друга годы, а не минуты. Элиза рассказала, что работает редактором в издательстве, что живёт одна в маленькой квартире на Виа деи Серви, что любит джаз и ненавидит металл (он звучит ржавым и пахнет железом). Маттео признался, что преподаёт музыкальную историю в университете, что развёлся три года назад с женой, которая так и не поняла, почему он морщится от её голоса, что умеет готовить только пасту карбонара, но готовит её идеально.

– А какой у тебя самый странный синестетический триггер? – спросил он, когда они уже дошли до последнего зала.

Элиза задумалась.

– Слово "память". Оно у меня тёмно-фиолетовое, со вкусом чернослива и текстурой старого бархата. Настолько плотное и тяжёлое, что иногда я избегаю его произносить вслух.

– А у меня "память" зелёная, – удивился Маттео. – Светло-зелёная, как молодая трава, с привкусом мяты.

– Мы не обязаны совпадать во всём, – улыбнулась Элиза, хотя крошечная часть её разочаровалась. Она представляла, что если встретит родственную душу, их восприятие будет идентичным. Но нет – они были похожи, но не одинаковы. И это, осознала она, даже лучше. Интереснее.

– А твой самый странный? – спросила она.

– Имя "Бьянка". Оно медово-золотистое, с запахом жасмина и текстурой.

Он не договорил, потому что из его кармана раздался телефонный звонок. Мелодия была резкой, диссонирующей – для Элизы она окрасила воздух в грязно-коричневый, и она невольно поморщилась.

– Извини, – Маттео посмотрел на экран и нахмурился. – Мне нужно ответить. Это с работы.

– Конечно.

Он отошёл к окну, и Элиза смотрела, как он говорит, жестикулируя свободной рукой. Его голос доносился приглушённо, но всё равно сохранял тот самый малиновый оттенок, который заставлял её сердце биться быстрее. Странно, подумала она. За три часа знакомства этот человек стал ей ближе, чем некоторые друзья за годы. Просто потому, что он понимал. Не теоретически, не из вежливости – а на клеточном уровне, всеми органами чувств сразу.

Маттео вернулся с виноватым выражением лица.

– Мне правда нужно бежать. Проблемы с расписанием семинаров. Но я – Он замялся, и Элиза увидела, как серебристые нити волнения снова вплетаются в малиновый его голоса. – Я не хочу, чтобы это закончилось здесь. Можно мне взять твой номер?

– Можно, – Элиза уже доставала телефон, пальцы дрожали предательски. – И мне твой тоже.

Они обменялись контактами у выхода из галереи, где февральское солнце уже клонилось к закату, окрашивая Арно в медные оттенки.

– Я напишу сегодня вечером, – пообещал Маттео. – Или это слишком навязчиво?

– Совсем не навязчиво, – призналась Элиза. – Я буду ждать.

Последнее рукопожатие – и снова тёплый песок, снова морская соль, снова ощущение абсолютной правильности происходящего.

Элиза шла домой по узким улочкам, и впервые за много лет четверг не казался ей цвета увядшей травы. Он был малиново-лавандовым, с привкусом надежды и текстурой шёлка. И это пугало её куда больше, чем она готова была признать.

Глава 2: Джазовые оттенки.

Маттео написал не вечером – он написал через двадцать минут после их расставания. Сообщение пришло, когда Элиза ещё не дошла до своего дома, и она остановилась посреди улицы Виа деи Калцайуоли, уставившись в экран телефона.

«Я уже скучаю по лавандовому цвету твоего голоса».

Элиза перечитала эти слова три раза, и каждый раз её собственное сердцебиение отдавалось пульсирующими кругами на внутреннем экране восприятия – розовыми, тёплыми, с золотистыми искрами. Никто никогда не говорил ей ничего подобного. Обычные люди не понимали, что значит скучать не по человеку вообще, а по конкретному оттенку его голоса, по текстуре его прикосновений, по вкусу его слов.

Она набрала ответ, стёрла, набрала снова.

«А я по малиновому твоему. Это странно – скучать по цвету».

«Не странно. Естественно. Как дышать».

Они переписывались весь вечер. Маттео рассказывал о своём дне, и Элиза видела, как каждое его слово окрашивает экран телефона в оттенки красного – от нежно-розового до глубокого винного. Она отвечала, представляя, как её лавандовые слова читаются на его экране, сливаются с его малиновыми, создают новые комбинации цветов.

В десять вечера он написал: «Ты свободна завтра? Хочу показать тебе место».

«Какое?».

«Где музыка имеет правильный цвет».

Элиза легла спать с улыбкой на губах и проснулась с той же улыбкой. Пятница была золотисто-розовой и воздушной, как всегда, но на этот раз она переливалась дополнительными оттенками – малиновыми вкраплениями, которые Элиза замечала во всём: в утреннем кофе, в шелесте страниц редактируемой рукописи, в смехе коллеги по издательству.

Маттео приехал за ней в семь вечера на потрёпанной «Веспе», и Элиза рассмеялась, увидев мотороллер.

– Серьёзно?

– Не смейся, – он натянул на неё запасной шлем, и его пальцы задели её щёку – тёплый песок, морская соль, мгновенная вспышка удовольствия. – Это классика. И единственный способ передвигаться по Флоренции без сумасшествия от пробок.

Она обняла его за талию, и даже через слои одежды чувствовала текстуру его тела – тёплую, плотную, правильную. Они мчались по узким улицам, пересекли мост Понте Веккьо, нырнули в лабиринт квартала Ольтрарно. Ветер был холодным, с привкусом приближающейся весны и запахом реки, но Элизе было тепло от близости Маттео, от предвкушения вечера, от самого факта, что она не одинока в своём особенном восприятии мира.

Джазовый клуб прятался на крошечной улочке в районе Сан-Фредиано, между лавкой старьёвщика и траттории с выцветшей вывеской. Название клуба – «Индиго» – светилось неоновым синим, и Элиза сразу поняла, почему Маттео выбрал это место.

– Входи, – он придержал для неё дверь, и его голос вибрировал предвкушением, добавляя к малиновому оттенку искристые серебряные ноты.

Внутри было тесно, полутемно и наполнено звуками. Но не просто звуками – симфонией цветов, которая буквально материализовалась в воздухе. Саксофон пел глубоким индиго с золотыми вспышками на высоких нотах. Контрабас вибрировал шоколадно-коричневым, плотным и тягучим. Барабаны пульсировали кругами багрового и алого, расходящимися волнами от ударной установки. Пианино добавляло серебристо-белые каскады, которые перетекали в голубое, в лиловое, в нечто совершенно новое.

Элиза замерла на пороге, ошеломлённая красотой этой визуальной какофонии.

– Невероятно, – выдохнула она, и Маттео наклонился к её уху, его дыхание было тёплым ветром с запахом кофе и мяты.

– Я знал, что тебе понравится.

Его шёпот был мягче обычного голоса – почти розовым, с перламутровым отливом, который щекотал её ухо и оставлял мурашки на шее. Элиза повернула голову, и их лица оказались так близко, что она видела золотистые искорки в его серых глазах. Видела – и чувствовала, как эти искорки отзываются теплом на её коже.

– Пойдём, найдём столик, – Маттео взял её за руку, и Элиза сплела пальцы с его пальцами, наслаждаясь привычной уже текстурой тёплого песка.

Они устроились за маленьким столиком в углу, где было чуть тише, но музыка всё равно окутывала их со всех сторон. Маттео заказал вино – Кьянти для себя, Вернача для неё – и закуски, которые Элиза не помнила потом, потому что все её чувства были сосредоточены на нём.

– Расскажи мне, – попросил Маттео, когда официант принёс вино, – когда ты поняла, что видишь мир иначе?

Элиза отпила глоток Вернача – вино было светло-золотистым, с зеленоватым отливом, на вкус как летнее утро, а текстурой напоминало прохладный шёлк.

– Мне было пять, наверное. Я сказала маме, что её имя – Лаура – пахнет лавандой и имеет форму овала. Мама подумала, что это детская фантазия. Но когда в семь лет я заявила учительнице математики, что цифра семь – зелёная и кислая, а восемь – оранжевая и сладкая, меня отвели к психологу.

– И что сказал психолог?

– Что у меня синестезия. Редкая, но не опасная особенность восприятия. Мама успокоилась, но попросила меня не рассказывать об этом другим детям. Сказала, что они не поймут, будут дразнить.

– Мудрая женщина, – кивнул Маттео. – Моя мать сделала то же самое. Хотя мой отец – он музыкант – сказал, что это дар. Что величайшие композиторы были синестетами.

– Скрябин, – вспомнила Элиза.

– Римский-Корсаков. Лист, возможно. Оливье Мессиан точно. – Маттео оживился, и его голос стал ярче, насыщеннее. – Мессиан видел аккорды в цвете. Писал об этом в трактатах. Его «Турангалила-симфония» – это целая вселенная красок.

– Я её слушала, – призналась Элиза. – Три раза подряд, в полной темноте, чтобы ничто не отвлекало от цветов. Это было невыразимо.

– Я знаю другую синестетку, – сказал Маттео после паузы, в течение которой саксофон взлетел особенно высоко, окрасив пространство между ними в небесно-голубое. – Её зовут Бьянка. Она коллега по университету, преподаёт теорию музыки. У неё голос медово-золотистый.

Элиза почувствовала укол чего-то неприятного – не ревности ещё, но предчувствия ревности. Золотой и малиновый – они тоже хорошо сочетаются, подумала она. Почти так же хорошо, как малиновый и лавандовый.

– Вы близки? – спросила она, стараясь, чтобы её голос звучал небрежно.

– Мы друзья. Коллеги. Иногда вместе обедаем, обсуждаем студентов и кафедральные интриги. – Маттео посмотрел на неё внимательно, и Элиза поняла, что он заметил изменение в её интонации. – Но не более того. У неё неправильная текстура прикосновений. Для меня, во всяком случае.

– Неправильная? – Элиза наклонилась ближе, забыв о своём мимолётном дискомфорте.

– Липкая, – объяснил Маттео. – Когда мы случайно касаемся – передаём бумаги, сталкиваемся в дверях – её прикосновения липкие, как мёд. Не противные, но чужие. Несовместимые.

Элиза кивнула, понимая. Она встречала людей с липкими, колючими, слишком холодными или слишком горячими прикосновениями. Текстура имела значение – иногда даже большее, чем цвет голоса или запах слов.

– А у меня? – спросила она, удивившись собственной смелости. – Какая у меня текстура?

Маттео протянул руку через стол, и Элиза вложила свою ладонь в его. Он провёл большим пальцем по её запястью, медленно, сосредоточенно, и она почувствовала, как всё её тело отзывается на это простое движение.

– Шёлк, – сказал он тихо, и его голос стал почти бордовым, густым и глубоким. – Прохладный шёлк с привкусом не знаю. Лаванды, наверное. Или фиалок. Что-то цветочное и чистое.

Они смотрели друг на друга, не размыкая рук, и музыка вокруг становилась громче, ярче, насыщеннее. Индиго саксофона сплеталось с шоколадом контрабаса, алое барабанов взрывалось серебряными каскадами пианино, и всё это окутывало их, как кокон, изолируя от остального мира.

– Пойдём, – сказал Маттео, оставляя купюры на столе. – Хочу показать тебе ещё одно место.

Они вышли из клуба в прохладную ночь, и контраст между жарким, наполненным музыкой пространством и тихой улицей был почти физически ощутим. Элиза шла рядом с Маттео, их руки были сплетены, и она думала о том, как быстро всё меняется. Вчера она была одна, сегодня – с человеком, который понимает её так, как никто прежде.

Маттео вёл её по лабиринту узких улочек, пока они не вышли к маленькой площади, где в центре журчал старый фонтан. Здесь было совсем безлюдно – туристы давно разошлись, местные сидели дома.

– Я нашёл это место в первую неделю после переезда во Флоренцию, – сказал Маттео, останавливаясь у фонтана. – Сюда почти никто не приходит. Но вода здесь послушай.

Элиза прислушалась. Фонтан журчал тихо, мелодично, и это журчание было серебристо-голубым, с переливами аквамарина и бирюзы. Вода пахла камнем и временем, её текстура была прохладной и гладкой, как полированный мрамор.

– Красиво, – призналась она.

– А теперь посмотри на меня, – попросил Маттео, и в его голосе появились новые оттенки – те самые серебряные нити волнения, которые Элиза уже научилась узнавать.

Она повернулась к нему, и он медленно, давая ей время отстраниться, наклонился к её губам. Элиза замерла, все её органы чувств обострились до предела, и когда их губы соприкоснулись, её захлестнула волна ощущений, каких она никогда не испытывала.

Поцелуй Маттео имел вкус – спелой клубники и тёмного шоколада, с лёгкими нотками вина и чего-то более глубокого, непередаваемого. Он имел цвет – глубокий пурпурный, переходящий в фиолетовый, с золотистыми искрами, которые взрывались фейерверком за закрытыми веками. Он имел запах – лаванды, морской соли, базилика и кофе, смешанных в идеальной пропорции. И текстуру – мягкую, как лепестки роз, но с лёгкой шероховатостью, которая добавляла реальности этому нереальному моменту.

Элиза обняла Маттео за шею, притягивая ближе, и почувствовала, как он улыбается в поцелуй. Его руки на её талии были тёплым песком, обволакивающим и безопасным. Журчание фонтана стало громче, или это её собственная кровь пульсировала в ушах, окрашивая реальность в оттенки малинового и лавандового.

Когда они оторвались друг от друга, Элиза чувствовала головокружение. Мир вокруг казался ярче, насыщеннее, словно все краски усилились в разы.

– Я – начала она, но не знала, как закончить фразу.

– Я тоже, – сказал Маттео, понимая без слов.

Они стояли у фонтана ещё какое-то время, просто обнимаясь, слушая, как вода создаёт серебристо-голубую музыку. Элиза прижалась щекой к его груди и услышала биение его сердца – ритмичное, чуть учащённое, окрашивающее её внутренний мир в пульсирующие круги тёплого красного.

И в этот момент она поняла – поняла с абсолютной, пугающей ясностью – что влюблена. Не в человека вообще, не в идею родственной души, а в конкретный малиновый цвет его голоса, в текстуру тёплого песка его прикосновений, в то, как его смех создаёт в воздухе стеклянные бусины света.

Это было опасно. Это было безрассудно. Они знали друг друга меньше суток.

Но когда Маттео наклонился, чтобы поцеловать её снова, Элиза не думала об опасности. Она думала только о том, как идеально их цвета сочетаются друг с другом, как правильно ощущаются его губы на её губах, как естественно и неизбежно всё это происходит.

Малиновый и лавандовый. Тёплый песок и прохладный шёлк. Клубника и лаванда.

Глава 3: Текстура близости.

Маттео проводил Элизу до её квартиры на Виа деи Серви уже после полуночи. Они поднимались по узкой лестнице, где их шаги эхом отдавались в каменных стенах – глухим, тёмно-серым звуком с привкусом пыли и истории. На третьем этаже Элиза замешкалась у двери, копаясь в сумке в поисках ключей, и прекрасно понимала, что это не просто неловкость – это нерешительность.

– Хочешь кофе? – спросила она, наконец находя ключи, и её голос предательски дрогнул, окрасившись в более тёмный, почти фиолетовый оттенок.

Маттео улыбнулся – та самая улыбка, которая звучала ре-мажором, – и провёл пальцем по её щеке.

– Кофе в час ночи?

– Или чай. Или просто – Элиза не закончила фразу, потому что Маттео уже целовал её, прижимая к двери своей квартиры. Этот поцелуй был другим, чем у фонтана – более настойчивым, голодным, с привкусом не только клубники и шоколада, но и чего-то более тёмного, терпкого, как выдержанное вино.

Она нащупала дверную ручку вслепую, и они буквально ввалились в прихожую, не размыкая губ. Элиза слышала, как её собственное дыхание окрашивает воздух в учащённые лавандовые всплески, как сердце Маттео бьётся малиновыми кругами, как их ощущения переплетаются, создавая новые оттенки, новые текстуры, новые вкусы.

– Ты уверена? – спросил Маттео, отстраняясь на секунду, и в его голосе было столько серебристых нитей волнения, что малиновый почти потерялся в них.

– Совершенно, – ответила Элиза и потянула его за руку в спальню.

Её квартира была маленькой – две комнаты, кухня, ванная – но уютной, наполненной книгами и растениями. Спальня выходила окнами во внутренний двор, где росла старая глициния, и лунный свет проникал сквозь занавески бледно-голубыми полосами.

То, что произошло дальше, Элиза не смогла бы описать словами, даже если бы захотела. Это было открытие – открытие того, что близость с другим синестетом это совершенно иной уровень восприятия, где каждое прикосновение порождает симфонию ощущений. Где границы между органами чувств размываются, и вкус становится цветом, цвет – текстурой, текстура – звуком.

Она закрывала глаза и видела малиновый, переплетённый с лавандовым, создающий новые оттенки – пурпурный, фиолетовый, почти чёрный в самые интенсивные моменты, с золотистыми искрами, которые взрывались и медленно гасли. Слышала, как их дыхание создаёт аккорды, которых она не знала раньше. Ощущала тёплый песок его рук, бархат его кожи, шёлк своего собственного тела под его губами.

Обычные люди никогда не поймут, думала она где-то на грани сознания. Для них это просто физическое удовольствие. Но для синестетов это погружение во вселенную, где каждое ощущение имеет бесконечные измерения.

Когда всё закончилось, они лежали, переплетённые друг с другом, тяжело дыша. Элиза чувствовала, как пот на её коже остывает, оставляя солоноватый привкус и прохладную текстуру. Сердце Маттео билось под её ухом – ритмичные малиновые круги, которые постепенно замедлялись, возвращаясь к норме.

– Это было – начал Маттео и не смог закончить.

– Невероятно, – подсказала Элиза. – Я не думала, что возможно чувствовать настолько много.

– Обычные люди не чувствуют так, – сказал Маттео, целуя её в висок. Его губы были тёплыми, мягкими, со вкусом соли и чего-то сладкого. – Для них это просто физическое удовольствие. Приятное, но одномерное.

– А для нас – многомерное, – Элиза улыбнулась. – Как будто живёшь во всех измерениях сразу.

Маттео обнял её крепче, и она устроилась на его груди, наслаждаясь теплом его тела, знакомой уже текстурой тёплого песка его кожи. За окном Флоренция постепенно затихала – где-то вдали смеялись запоздалые туристы, играла музыка из открытого окна, гудели редкие машины. Но здесь, в её спальне, в коконе их близости, мир казался очень далёким.

– Останешься до утра? – спросила она, хотя боялась ответа. Слишком быстро, думала часть её разума. Вы знакомы два дня. Это безумие.

Но большая часть её уже не слушала голос разума. Большая часть хотела только одного – чтобы малиновый цвет его голоса звучал рядом, когда она проснётся.

– Я не уверен, что смогу уйти, даже если захочу, – Маттео приподнялся на локте, глядя на неё. – После того, что только что произошло, я не уверен вообще ни в чём. Кроме одного.

– Чего?

– Что я не хочу, чтобы это закончилось.

Элиза потянулась к нему, целуя медленно, нежно, без той лихорадочной страсти, что была раньше. Этот поцелуй был другим – глубоким, спокойным, с привкусом чего-то большего, чем простое физическое влечение.

Маттео натянул одеяло на них обоих и привлёк её к себе. Элиза устроилась на его груди, слушая биение его сердца, и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё позавчера она была одна, привыкшая к своему одиночеству, смирившаяся с тем, что никогда не встретит человека, который по-настоящему поймёт её восприятие мира. А сегодня.

Сегодня она лежала в объятиях мужчины, чей голос был идеального малинового оттенка, чьи прикосновения ощущались как тёплый песок, чьё присутствие делало мир ярче, насыщеннее, правильнее.

– О чём думаешь? – спросил Маттео, его пальцы лениво рисовали узоры на её плече, и каждое прикосновение оставляло за собой след тепла.

– О том, что это всё слишком хорошо, чтобы быть правдой, – призналась Элиза. – О том, что я боюсь.

– Чего боишься?

– Что проснусь и окажется, что всё это сон. Или что – она замялась, не зная, как сформулировать смутный страх, который гнездился где-то в глубине её сознания.

– Или что? – Маттео приподнял её подбородок, заставляя смотреть на него.

– Или что текстура изменится, – выдохнула Элиза. – Я читала, что это возможно. Что прикосновения могут меняться со временем. Становиться неправильными. Что голоса теряют свой цвет, становятся серыми, тусклыми. Что люди, которые идеально подходили друг другу, внезапно обнаруживают, что больше не могут выносить прикосновений партнёра.

Маттео долго молчал, его пальцы продолжали рисовать узоры на её коже.

– Элиза, – наконец сказал он. – Мне тридцать пять лет. Я был женат. У меня были отношения после развода. И да, текстура менялась. Но не сама по себе.

– А как?

– Она меняется, когда меняются чувства, – Маттео поцеловал её в макушку, и его губы были тёплыми, почти горячими на её волосах. – Моя жена её прикосновения были правильными первые два года. Мягкими, как замша. Потом они стали жёстче. Грубее. К концу брака я не мог выносить её касаний – они ощущались как наждачная бумага. Но это произошло не потому, что что-то сломалось в моём восприятии. Это произошло, потому что мы разлюбили друг друга. Постепенно, незаметно, но необратимо.

– И ты думаешь, что если чувства останутся прежними.

– То и текстура останется правильной, – закончил он. – По крайней мере, я хочу в это верить.

Элиза тоже хотела верить. Хотела верить, что тёплый песок его прикосновений никогда не превратится в осколки стекла. Что малиновый цвет его голоса не потускнеет и не станет грязно-коричневым. Что шёлковая текстура её собственной кожи не покажется ему липкой или колючей.

– А твоя жена была синестетом? – спросила она.

– Нет. Обычный человек. Может, поэтому я так и не смог ей объяснить, что происходит. Она думала, что я выдумываю отговорки, когда отстранялся от её прикосновений. Не понимала, что для меня это физическая боль – быть рядом с человеком, чьи касания стали абразивными.

– Мне жаль.

– Не надо, – Маттео обнял её крепче. – Всё это привело меня сюда. К тебе. К этому моменту.

Они лежали молча, слушая, как город за окном засыпает. Элиза чувствовала, как её собственное дыхание синхронизируется с дыханием Маттео, как их тела подстраиваются друг под друга, находя идеальное положение.

– Знаешь, что самое странное? – прошептала она в темноту.

– Что?

– Я знаю тебя два дня. Сорок восемь часов. И при этом чувствую, будто знаю всю жизнь. Как будто ты всегда был частью моего восприятия мира, просто я этого не осознавала.

– Синестеты узнают друг друга быстрее обычных людей, – сказал Маттео, и в его голосе появилась сонливость, окрашивающая малиновый в более тёмные, почти винные оттенки. – Потому что мы не просто разговариваем. Мы обмениваемся цветами, текстурами, вкусами. Это более глубокий уровень коммуникации.

– Ты устал, – заметила Элиза, слыша, как его слова становятся медленнее, размытее.

– Немного. Но не хочу засыпать. Боюсь проснуться и обнаружить, что всё это сон.

– Я тоже боюсь, – призналась Элиза. – Но давай всё равно поспим. И завтра проверим, была ли это реальность.

– Договорились.

Маттео закрыл глаза, его дыхание стало ровнее, глубже. Элиза лежала, прислушиваясь к ритму его сердца, и думала о том, что произошло за эти два дня. Встреча в галерее. Джазовый клуб. Поцелуй у фонтана. И вот это – интимность, которая открыла ей новые грани её собственной синестезии.

Она всегда знала, что воспринимает мир иначе. Но только сегодня поняла, насколько глубже, насыщеннее может быть это восприятие, когда рядом человек, который чувствует так же.

За окном город окончательно затих. В комнате пахло их смешанными ароматами – базиликом и лавандой, кофе и фиалками, солью и сладостью. Это был запах новорождённой близости, запах двух родственных душ, нашедших друг друга.

Элиза закрыла глаза, позволяя сну забрать её. Последнее, что она почувствовала перед тем, как провалиться в темноту, был тёплый песок прикосновения Маттео, его рука на её талии, якорь в океане ощущений.

И впервые за много лет ей не было одиноко.

Глава 4: Мир на двоих.

Элиза проснулась от запаха кофе. Не обычного кофе – малинового кофе, с золотистыми искорками аромата, который заполнял всю квартиру и просачивался в спальню тёплыми волнами. Она открыла глаза и обнаружила, что Маттео нет рядом, а из кухни доносятся звуки – мягкий звон чашек, шипение кофеварки, его негромкое напевание.

Он пел что-то джазовое, и его голос окрашивал утро в малиново-бордовые оттенки с серебристыми переливами. Элиза лежала, завернувшись в одеяло, и слушала. Просто слушала, наслаждаясь тем, что впервые за годы она проснулась не в пустой квартире.

– Доброе утро, – Маттео появился в дверях с двумя чашками кофе. На нём были вчерашние джинсы и её старый свитер, который она давно хотела выбросить, но он на нём выглядел правильно. – Я надеялся, что аромат тебя разбудит.

– Разбудил, – Элиза села, прислонившись к изголовью. – Ты поёшь по утрам?

– Только когда счастлив, – он протянул ей чашку, и их пальцы соприкоснулись – тёплый песок, такой же, как вчера. Значит, это не сон. Значит, текстура не изменилась за ночь. Элиза почувствовала, как с её плеч спадает напряжение, о котором она и не подозревала.

Кофе был крепким, горьким, с оттенками шоколада и лесного ореха. Маттео сел на край кровати, и они пили в молчании, которое не было неловким – скорее наоборот, уютным, домашним.

– У тебя есть планы на сегодня? – спросил он наконец, и в его голосе Элиза уловила те самые серебристые нити, которые означали волнение или надежду.

– Суббота. Никаких планов, – она улыбнулась. – А у тебя?

– Я хотел показать тебе Флоренцию. Мою Флоренцию, – Маттео поставил чашку на тумбочку и взял её руку. – Не туристическую, а синестетическую. Места, которые имеют правильный вкус, правильную текстуру. Хочешь?

– Очень хочу.

Через час они уже шли по улицам города, взявшись за руки. Было раннее утро субботы, туристов ещё мало, местные жители только начинали открывать лавки и кафе. Воздух был свежим, с привкусом весны и запахом реки.

– Начнём с Понте Санта Тринита, – сказал Маттео, ведя её к мосту. – Это мой любимый мост во Флоренции. Не Понте Веккьо, который все фотографируют, а этот.

Они остановились посередине моста, глядя на Арно. Вода текла медленно, серо-зелёная, с переливами, которые для Элизы выглядели как жидкое серебро. Но Маттео смотрел не на воду.

– Чувствуешь? – спросил он, положив её руку на каменную балюстраду.

Элиза прикрыла глаза, концентрируясь. Камень под её пальцами был прохладным, гладким, отполированным веками и тысячами прикосновений. Но это была не просто гладкость – в ней была глубина, слои истории, память о тех, кто стоял здесь до неё.

– Он тёплый, – сказала она удивлённо. – Внутри. Под прохладой поверхности – тепло.

– Точно! – Маттео обнял её за плечи. – Большинство людей этого не чувствуют. Для них камень – просто камень. Но для нас.

– Для нас он живой, – закончила Элиза. – С текстурой и температурой, которые меняются в зависимости от времени дня, от сезона, от того, сколько людей по нему прошло.

Они стояли на мосту, ощущая под руками древний камень, слушая журчание воды – оно было серебристо-голубым, как и в том фонтане, где они впервые поцеловались. Элиза поняла, что Маттео прав – у города есть своя синестетическая карта, доступная только тем, кто умеет её читать.

– Куда дальше? – спросила она.

– В Сан-Миниато аль Монте. Там нужно подняться высоко, но вид того стоит. А главное – звук.

Они шли через весь город, пересекая площади и переулки. Маттео рассказывал ей о каждом месте, которое они проходили, делясь своей личной картой ощущений.

– Пьяцца делла Синьория на вкус как горький миндаль, – говорил он. – Из-за всей крови, что пролилась здесь за столетия. Казни, бунты, война. История впитывается в камень, знаешь ли. А Пьяцца Санта Кроче – она сладкая, почти медовая. Там всегда играли дети, проводили праздники.

Элиза слушала, добавляя свои наблюдения. Виа Торнабуони для неё пахла дорогими духами и старыми деньгами – золотистый запах с оттенками кожи и бумаги. Борго Сан-Якопо имел текстуру старого дерева, рассохшегося на солнце. Каждая улица, каждая площадь открывались с новой стороны, когда они делились друг с другом своим восприятием.

Подъём к Сан-Миниато был крутым, и к тому времени, как они добрались до церкви на вершине холма, оба тяжело дышали. Но когда Элиза увидела панораму города, расстилающуюся внизу, она поняла, зачем Маттео привёл её сюда.

– Смотри, – он обнял её сзади, положив подбородок ей на плечо. – И слушай.

Флоренция лежала у их ног – терракотовые крыши, зелёные купола, река, вьющаяся серебристой лентой. Но Элиза не только смотрела – она слушала. Город звучал как оркестр, где каждый район играл свою партию. Старый центр был глубоким контрабасом – тёмно-коричневым, древним, основательным. Квартал вокруг университета звенел высокими нотами – молодыми, серебристыми, беспокойными. Ольтрарно пел виолончелью – тёплой, немного печальной, с оттенками старого золота.

– Невероятно, – выдохнула Элиза. – Я никогда не слышала город так полностью.

– Потому что ты была одна, – Маттео поцеловал её в шею, и его губы оставили след – тёплый, со вкусом кофе и мяты. – Синестезия усиливается, когда рядом тот, кто понимает. Мы резонируем друг с другом, усиливаем восприятие.

Элиза повернулась к нему, и они целовались на вершине холма, над городом, который звучал симфонией цветов и текстур. Его губы были клубникой и шоколадом, его прикосновения – тёплым песком, его присутствие – домом, которого она не знала, что ищет.

– Пойдём внутрь, – предложил Маттео, когда они разомкнули губы. – Там нужно услышать тишину.

Церковь Сан-Миниато была древней, романской, с мраморными инкрустациями и запахом ладана. Внутри было прохладно, полутемно и очень тихо. Но эта тишина не была пустотой – она имела текстуру, плотность, цвет.

– Для меня тишина здесь золотая, – прошептал Маттео. – Тёплая, плотная, почти осязаемая. А для тебя?

Элиза прислушалась. Тишина церкви действительно была не просто отсутствием звука. Она была лавандово-серебристой, с переливами, как шёлк. Мягкая, обволакивающая, успокаивающая.

– Серебристо-лавандовая, – сказала она. – Как как твой голос и мой, смешанные вместе, но приглушённые. Смягчённые временем и молитвами.

Маттео взял её за руку, переплетая пальцы, и они стояли так в центре нефа, окружённые золотой и серебристой тишиной, которая звучала тише любого звука.

– Знаешь, что я подумал сегодня утром? – спросил он тихо.

– Что?

– Что хочу показать тебе всё. Каждое место в этом городе, которое имеет значение для меня. Хочу узнать, как ты его воспринимаешь. Хочу создать общую карту, где твои ощущения переплетаются с моими.

Элиза сжала его руку. В груди что-то сжалось – не от страха, а от осознания, насколько быстро всё меняется. Ещё три дня назад у неё была своя жизнь, упорядоченная и предсказуемая. А теперь этот человек с малиновым голосом и тёплыми прикосновениями предлагает ей создать общий мир.

– Я тоже хочу, – сказала она, и это была правда.

Они вышли из церкви, когда солнце уже клонилось к полудню. Спускались обратно в город медленно, останавливаясь у каждого поворота, где открывался новый вид. Маттео рассказывал истории – о том, как он впервые приехал во Флоренцию студентом, как влюбился в город с первого взгляда, как научился читать его синестетическую карту.

– А ты откуда? – спросила Элиза, понимая, что при всей их близости она почти ничего не знает о его прошлом.

– Из Милана. Родился и вырос. Но Милан для меня всегда был серым, – Маттео поморщился. – Не в обычном смысле слова. Его цвета, звуки, текстуры – все серые. Холодные. Правильные, аккуратные, но бездушные. Флоренция же.

– Живая, – подсказала Элиза.

– Именно. Хаотичная, шумная, иногда грязная. Но живая. С характером. С душой.

Они остановились пообедать в маленькой траттории в Ольтрарно, где хозяйка, пожилая синьора с добрыми глазами, явно знала Маттео и подмигнула ему, увидев Элизу.

– Финально, профессор! Ты нашёл кого-то!

Маттео засмеялся, и его смех окрасил уютное пространство ресторанчика в переливающиеся красные оттенки.

Они ели пасту аматричану и пили Кьянти, разговаривали о книгах и музыке, о том, какие синестетические ассоциации вызывают разные слова. Элиза рассказала ему о своей работе в издательстве, о рукописях, которые редактирует, о том, как текст для неё имеет физические характеристики – хороший текст гладкий, плавный, правильной плотности, а плохой – шершавый, с заусенцами и провалами.

– Я бы хотел прочитать что-то, что ты отредактировала, – сказал Маттео. – Интересно, смогу ли я почувствовать твоё присутствие в тексте. Твой лавандовый оттенок.

– Редактор должен быть невидимым, – возразила Элиза. – Моя задача – убрать шероховатости автора, а не добавить свои.

– Но ты всё равно оставляешь след. Каждое прикосновение оставляет след.

После обеда они бродили по улицам без определённой цели. Зашли в книжный магазин, где Элиза выбирала томик стихов Унгаретти, а Маттео стоял рядом и читал ей вполголоса – его малиновый голос превращал итальянские строки в музыку. Посидели у Арно, наблюдая, как вечернее солнце окрашивает воду в золото и медь. Зашли в старую аптеку, где пахло травами и историей, и каждый запах вызывал свой цвет, свою текстуру.

К вечеру, когда они вернулись к квартире Элизы, она чувствовала приятную усталость и переполненность ощущениями. За один день они создали общую карту города – наложили его восприятие на её, смешали малиновое с лавандовым, тёплый песок с прохладным шёлком.

– Спасибо, – сказала она, стоя у двери. – За сегодня. За за всё.

– Не благодари, – Маттео обнял её. – Это я должен благодарить тебя. За то, что ты есть. За то, что понимаешь.

Они целовались в прихожей, долго и медленно, и Элиза чувствовала, как её квартира – её личное пространство – постепенно становится их общим. Его малиновый голос заполняет углы, его тёплые прикосновения оставляют следы на её коже и в её памяти, его присутствие меняет привычную текстуру её одиночества.

И это было правильно. Пока что это было правильно.

Но где-то в глубине сознания маленький голос шептал: ничто хорошее не длится вечно. Идеальные текстуры меняются. Правильные цвета тускнеют. И чем выше поднимаешься, тем больнее падать.

Глава 5: Первая тень.

Прошло три недели, и Элиза почти забыла, каково это – просыпаться одной. Маттео не переехал к ней официально, но его вещи постепенно заполнили её квартиру: зубная щётка в ванной, запасная рубашка в шкафу, книги на прикроватной тумбочке. Его малиновый голос стал привычным фоном её жизни, его прикосновения – необходимостью, как воздух.

Они проводили вместе почти каждый вечер. Маттео готовил пасту карбонара, она читала ему вслух отрывки из рукописей, над которыми работала. Они слушали джаз и обсуждали, какие цвета создаёт каждый инструмент. Занимались любовью, открывая друг в друге новые грани синестетического восприятия. Засыпали, переплетённые друг с другом, в коконе малинового и лавандового.

Элиза была счастлива. И именно поэтому её пугала вечеринка, на которую Маттео пригласил её в пятницу.

– Это просто небольшой сбор коллег по университету, – объяснял он, застёгивая рубашку. – Конец семестра, традиционная встреча на квартире у Лоренцо. Ничего официального. Вино, закуски, разговоры о студентах и о том, какой декан невыносим.

– Я познакомлюсь с твоими друзьями, – Элиза поправляла макияж перед зеркалом, чувствуя нервозность, которая окрашивала её мысли в тревожно-серый цвет.

– Ты им понравишься, – Маттео подошёл сзади, обнимая её за талию. Его прикосновения были тёплым песком, как всегда, но Элиза заметила лёгкое изменение – что-то почти незаметное, как будто песок стал чуть суше. Или ей показалось?

– А если нет?

– Тогда мне всё равно, – он поцеловал её в шею. – Главное, что ты нравишься мне.

Квартира Лоренцо находилась в старом здании рядом с Санта-Мария-Новелла. Когда они поднялись на четвёртый этаж, из-за двери уже доносились голоса – многоцветный гул, где переплетались десятки оттенков. Элиза напряглась. Она не любила большие скопления людей – слишком много сенсорной информации, слишком много голосов, каждый со своим цветом, своим вкусом, своей текстурой.

– Всё будет хорошо, – прошептал Маттео, словно чувствуя её дискомфорт, и сжал её руку.

Дверь открыл высокий мужчина с седеющими висками и добрыми глазами.

– Маттео! – Его голос был тёплым коричневым, как какао. – Наконец-то! Мы уже начали думать, что ты совсем забыл о старых друзьях.

– Лоренцо, это Элиза, – Маттео обнял её за плечи. – Элиза, мой друг и коллега Лоренцо, заведующий кафедрой истории музыки.

Элиза пожала протянутую руку – прикосновение было сухим, тёплым, слегка грубоватым, как старая кожа. Не неприятное, но чужое.

– Очень приятно. Маттео много о вас рассказывал.

– Неужели? – Лоренцо улыбнулся. – Надеюсь, ничего плохого. Проходите, проходите. Вино на кухне, закуски там же.

В квартире было тесно от людей – человек двадцать, не меньше. Элиза чувствовала, как на неё обрушивается волна голосов, каждый со своим цветом. Зелёные, синие, жёлтые, оранжевые – они переплетались, накладывались друг на друга, создавая какофонию оттенков. Она инстинктивно прижалась ближе к Маттео, ища в его малиновом голосе якорь, знакомую точку в этом хаосе.

– Вино? – предложил он, и они пробрались на кухню.

Следующий час прошёл в знакомствах. Маттео представлял её своим коллегам – профессору теории композиции с резким жёлтым голосом, преподавательнице вокала с мягким голубым, молодому ассистенту с неуверенным зеленовато-серым. Элиза улыбалась, кивала, поддерживала светские разговоры, но чувствовала себя чужой. Эти люди не были синестетами. Они воспринимали мир плоско, одномерно, и хотя были приятны и дружелюбны, между ними и Элизой пролегала пропасть.

– Маттео!

Голос прозвучал из гостиной – медово-золотистый, тёплый, текучий, как жидкий янтарь. Элиза обернулась и увидела женщину, которая пробиралась через толпу к ним. Высокая, стройная, с тёмными волосами и лицом, которое в другое время Элиза назвала бы красивым. Но сейчас она видела не лицо – она видела цвет её голоса, который переливался в воздухе медовыми волнами.

– Бьянка, – Маттео улыбнулся, и Элиза почувствовала, как что-то сжимается в груди. Она помнила это имя. Коллега. Друг. Синестет с медово-золотистым голосом и неправильной, липкой текстурой прикосновений.

Но сейчас, глядя на то, как Бьянка обнимает Маттео, Элиза думала только об одном: медовый и малиновый – они сочетаются. Даже слишком хорошо сочетаются. Тёплые оттенки, которые дополняют друг друга, создают новый, более насыщенный цвет.

– Маттео, я так скучала! – Бьянка отстранилась, но её руки всё ещё лежали на его плечах. – Ты совсем пропал последние недели. Я уже думала, что ты решил бросить университет и стать отшельником.

– Просто был занят, – Маттео мягко убрал её руки и повернулся к Элизе. – Бьянка, познакомься – это Элиза.

Бьянка посмотрела на неё, и Элиза увидела в её глазах мгновенную оценку – быструю, профессиональную, женскую. И что-то ещё. Узнавание? Понимание?

– Элиза, – медовый голос Бьянки окутал её имя, сделал его почти осязаемым. – Очень приятно. Маттео, ты не говорил, что.

Она не закончила фразу, но Элиза поняла, что она хотела сказать. Маттео не говорил, что встречает кого-то. Не говорил своей коллеге, своему другу-синестету, что в его жизни появилась женщина.

– Приятно познакомиться, – сказала Элиза, протягивая руку.

Бьянка пожала её, и прикосновение было именно таким, как описывал Маттео – липким, как мёд. Не противным, но определённо чужим. Неправильным. Элиза почувствовала облегчение – значит, их текстуры не совпадают. Значит, что бы ни было между Маттео и Бьянкой, физическая несовместимость не давала этому развиться.

Но облегчение длилось недолго.

– Ты тоже синестет? – спросила Бьянка, и в её медовом голосе появились новые оттенки – любопытство, окрашенное в янтарный, и что-то ещё, что Элиза не могла расшифровать.

– Да, – подтвердила Элиза.

– Как интересно, – Бьянка улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз. – Маттео, ты не говорил, что встречаешь другую синестетку. Это редкость.

– Очень редкая, – согласился Маттео, и его рука на талии Элизы стала чуть крепче. Защитный жест.

Следующие полчаса были пыткой. Бьянка не отходила от них, участвовала во всех разговорах, делилась воспоминаниями с Маттео – о конференциях, которые они посещали вместе, о статьях, которые писали в соавторстве, о том забавном случае на семинаре про Вагнера. И с каждым словом её медовый голос переплетался с малиновым Маттео, создавая новые оттенки – тёплые, гармоничные, правильные.

Элиза стояла рядом, её лавандовый голос казался бледным, размытым на фоне этих двух насыщенных цветов. Она чувствовала себя лишней в разговоре двух синестетов, которые знали друг друга годы, имели общую историю, общие воспоминания.

– Помнишь ту конференцию в Венеции? – смеялась Бьянка. – Когда профессор Росси спел арию из «Тоски» после третьего бокала просекко?

– Как забыть, – Маттео тоже смеялся, и его смех переливался стеклянными бусинами, которые звенели в унисон с медовыми каплями смеха Бьянки. – Его голос был такого ужасного серо-зелёного оттенка.

– С привкусом протухшей рыбы! – закончила Бьянка, и они оба рассмеялись, понимая друг друга без слов.

Элиза чувствовала, как внутри нарастает что-то тёмное и неприятное. Ревность. Она узнала это чувство, хотя давно не испытывала его. Ревность для синестета была не просто эмоцией – она имела цвет (грязно-зелёный с коричневыми разводами), вкус (кислый, с металлическим привкусом), текстуру (колючую, как проволока), запах (едкий, как гарь).

– Извините, – сказала она, когда не смогла больше выносить эту какофонию медового и малинового, которая исключала её лавандовый. – Мне нужно в уборную.

Она заперлась в ванной и стояла, держась за раковину, пытаясь успокоить дыхание. За дверью доносились приглушённые голоса, музыка, смех. Но она слышала только два голоса – малиновый Маттео и медово-золотистый Бьянки, которые переплетались так естественно, так гармонично.

"Он сказал, что у неё неправильная текстура прикосновений", напомнила себе Элиза. "Липкая. Несовместимая".

Но что, если текстура может измениться? Что, если при достаточно сильных чувствах даже неправильная текстура становится правильной?

Элиза посмотрела на своё отражение в зеркале. Бледное лицо, слишком широкие глаза, губы, сжатые в тонкую линию. Она выглядела испуганной. И была испуганной – впервые за три недели идеального счастья.

Когда она вернулась в гостиную, Маттео стоял у окна с Бьянкой, и они о чём-то тихо говорили. Их головы были наклонены друг к другу, и Элиза видела, как малиновый и медовый сплетаются в воздухе между ними, создавая оттенок, который она не могла назвать, но который заставлял её сердце биться быстрее – от страха.

Маттео увидел её и улыбнулся, протягивая руку.

– Всё в порядке?

– Да, – солгала Элиза, подходя к ним. – Просто немного душно.

– Хочешь уйти?

"Да", хотела сказать она. "Хочу увезти тебя отсюда, от этой женщины с её идеально сочетающимся с твоим голосом, от этих людей, которые знают тебя лучше, чем я".

Но вместо этого она произнесла:

– Нет, всё хорошо. Давайте останемся ещё немного.

Она заставила себя улыбнуться, заставила себя участвовать в разговоре, даже пошутила пару раз, и её шутки прозвучали лавандовыми облачками, лёгкими и невесомыми. Но внутри что-то изменилось. Впервые за три недели она усомнилась. Усомнилась в том, что их сочетание единственно правильное. Усомнилась в том, что текстура останется неизменной. Усомнилась в том, что малиновый и лавандовый сильнее, чем малиновый и медовый.

Когда они наконец ушли с вечеринки, было за полночь. Шли домой пешком, через пустынные улицы, держась за руки. Маттео что-то рассказывал – про Лоренцо, про смешной случай на кафедре – но Элиза слушала вполуха.

– Тебе понравилась Бьянка? – спросил он вдруг, и Элиза почувствовала, как напрягается.

– Она интересная, – осторожно сказала Элиза. – Вы давно знакомы?

– Лет пять. Она пришла на кафедру через год после меня. Мы сразу нашли общий язык – понимаешь, редко встретишь синестета в академической среде.

– Вы близки, – это было не вопросом, а констатацией.

Маттео остановился, повернул её к себе.

– Мы друзья, Элиза. Коллеги. Ничего больше.

– Но ты хотел бы большего?

Вопрос вырвался сам, и Элиза пожалела о нём в ту же секунду. Но было уже поздно.

Маттео молчал долго. Слишком долго. И в этом молчании Элиза услышала ответ.

– Когда-то, может быть, – наконец сказал он. – В первый год нашего знакомства. Но её прикосновения они неправильные. Я не могу быть с человеком, чья текстура чужая.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.