# Х-пирамида

Игорь Олен

Около 2700 до Р. Х. на территории современного Египта правила IV династия в лице Хеопса, чья пирамида поныне высится в пустыне, являясь одним из чудес света. Описаны события, приведшие к созданию пирамиды в момент династического кризиса, сопровождавшегося невиданной любовью царя к Эсме, нашествием нубийцев и гражданской войной, начатой правителем Фаюмского нома Сехемхетом и побочным сыном фараона Джедефрой. Это была эпоха, когда зло сливалось с добром, когда всё, что угодно, случалось из чего угодно. Это была эра поисков духа, когда хаос уступал место «солнечным» богам разума. К сожалению, вместе с мифами как особым мировоззрением и, значит, особым умением человечества, сгинули чудеса, в те дни обычные.

## Часть первая

Любимую сегодня дай мне ночью!

Текст пирамид


Эсме

Год то спала на Великой Зелени, то, как нынче, тряслась в волнах, в тьме кромешной, красная барка, больше которой не было в мире: барка в сто вёсел и в двести сорок амов в длину, в ширину же почти в сто амов; барка с гребцами, избранными в Египте. Год почти, целый год властелин Двух Почв, богоравный Хеопс, плавал в море.

Слышались всплески волн; дул ветер; палуба падала, а потом взлетала. Взмелькивал Фараонов маяк вдали да болталась лампадка, мутно светившая сквозь хрусталь близ двери в царский салон. Весь свет. А больше ― ни там, где суша, ни в мглистом небе и ни на барке – света не виделось.

Дождило; качка усилилась.

– Царь! – звал кормчий.

Тот подле борта молча стоял, не слыша.

– Царь наш пресветлый! Дай отойти к земле. Шторм ширится! Нун, бог вод, угрожает нам гибелью!

– Действуй, – бросил Хеопс и шагнул к салону.

В светлом, сплошь в лампах, узеньком зале были арфистки, плохо игравшие. Чернокожие их тела мотались, пальцы со струн слетали, взоры косились страхом. Царь сел на чёрный, в крупных смарагдах, трон с краю чёрного небольшого стола. На другом же конце стола в кресле виделась дама, возраст за тридцать; волосы, – светлые, как пшеница, под диадемой – россыпью крыли светлую обнажённую грудь её. Вина с яствами уставляли стол.

– О, Эсме! – произнёс он, сняв мокрый клафт[1]. – Мы к берегу поплывём от шторма.

– Хор живой, царь людей! Критянка, я прожила у моря. Дважды с тобою я проплыла до Крита, места богов. Нет, моря я не боюсь. Но берег нас разлучает.

– С барки я не сойду, – изрёк фараон. – Зол Мемфис, гадок Египет. Если он не изменится, мы с тобой уплывём. На Крит. Там тоже люди и боги. Вдруг они лучше наших богов – всей мемфисской Эннеады? Спой-ка мне песню.

Слышались всплески вёсел; барка со скрипами развернулась.

Женщина пела:


Мой сладкий бык, бык критский!

Мы на лугах минойских.

Лилии пахнут морем,

розы дышат любовью.

Я тебя обнимаю,

лоно я подставляю:

лей, бык мой, млечность

семенем жизни!


Царь улыбнулся, вспомнив, как встретил эту критянку, деву со светлой шёлковой кожей, светлыми волосами.

Чтó он любил в ней? Славный Египет щедр на красу тел женских с их узкой талией, длинной шеей, ладными бёдрами, с их изящными раменáми, с их манким взглядом. Женщин – шумерских, кушских, ливийских и азиатских – вдосталь. Он любил не за тело. Он любил за иное. С ней душа расцветала, с ней он был в мире, где красота и воля. В ней жил дух воли – вот что влекло царя… Раз из Нубии Нил принёс орхидею, белую, хрупкую, дивно пахшую далью, где он не будет и где рождаются вот такие цветы, им названные «Эсме».

Она всё пела под всплески вёсел и скрипы балок.

– Как нам быть вместе? – громко спросил он. – Вечно.

Песня утихла. Смолкли арфистки.

Он щёлкнул пальцем; выскочила плясунья с систрами. Он сначала следил за ней; а потом, глянув вбок, увидел собственный образ в чаше из серебра: лик с длинным широким ртом, чуть жабий, как у отца, у Снóфру… и, если встанет, то невысок, пузастый; да и немолод… жалкий негроид с тёмною кожей.

– Я не прославлен, – взял он сосуд с вином. – Не воин, не покорял ливийцев, также Синай и Нубию до вторых порогов. Мемфис не мной построен. Также не рыл я русел, не обводнял поля. Но тобой я любим. За что, о, Эсме? Не знаю.

Та говорила: – Ты необычный. Ты не как все, ты странный. Ты не живёшь, а грезишь. Так грезят боги. Ты, бросив всё, – здесь, в море, рядом со мною. Мне ль не любить тебя?.. И ты сделал наследником плод наш, принца Хефрена, всех обманув… Ты странный. Ты что-то ищешь, ищешь и ищешь. А это значит – ты свершишь небывалое, о, мой Хор, бык критский!

– В Мемфисе свой бык, – фыркнул Хеопс. – Бык Áпис. Ваш бык – любви бык, бык наслаждений. Áпис – бык власти; он образ Птаха, бога богов. „Велик бык Áпис в Стойле златистом, что в храме Птаха, что в Граде Мемфис!“, – так говорят у нас. Твой, милая, „на лугах бык критский“ – дюжинный. В праздник Áпис ходит по Мемфису – и все падают ниц с мольбой. Знай, Áпис символ Египта. Он – государство… Я, Эсме, – встал Хеопс близ критянки, – бог, и мне сходство с Áписом-Птахом льстит сильнее, чем с вашим пылким критским быком, увы.

Мимо пляшущей с систром девушки, он повёл Эсме в спальню. Ложе их было в льнах, окрашенных в цвет небес. Он снял с неё поясок, на коем вис анх – крест жизни.

– Ты разве жрица? Что носишь знаки, словно ты жрица?

– Наша любовь как чудо, – произнесла критянка. – Ты здесь со мною. Это не хвалит ни люд Египтов, ни ваши боги, сколько ни есть их. Нас защищает вовсе не власть твоя. Хоть она велика, но она – в Египтах. Мы же в стихии, ибо конца нет морю! Крест есть знак жизни; жизнь же стихийна. Жизнь и власть – разное. Ты от власти бежал, царь, к жизни, а её бог – любовь. Анх значит, что я раба её. Знак, любовь моя, значит многое! Даже то, что ты „критский бык“, как я пела, – даже и здесь знак.

– Что за знак?

Дама села на ложе и пояснила: – Вышел на критский и́скристый берег некогда бык, мой царь. Он был бел, и могуч он был! Пасифая сошлась с быком. Плод любви их был спрятан в грот под землёю… Страсть наказуема, ибо страсть свободна. Так и у нас, возлюбленный: под крылом стихий бережём любовь, коей мало места в Египтах. Если в дни празднеств ты кормишь Áписа в вашем Мемфисе – ты не мой, ты общий. Мой ты – если мы в море!

Он к ней приник.

А утром с первым лучом проснулся и улыбнулся. Он не хотел сражаться, строить дороги и совершать молебны. Он хотел небывалого: повернуть вспять Нил, например, а Дельту, Нижний Египет, сдвинуть к истокам Верхнего Нила. Или царить в Шумере, в области столь же старозаветной, как и Египет… Или летать, как птица… Он смотрел на нагую, в льнах цвета неба, женщину и любил её так, что плакал. Грезить он мог лишь с нею.

Слуги его одели: клафт на лоб и урей (знак власти), схéнти (на бёдра ленточный пояс в три где-то слоя и плиссированный) да сандалии. В парике он на барке не щеголял. Вдруг сняв урей, он надел его на рабыню. Та умерла от страха. Он, фыркнув, вышел. Разом маджаи около входа выпрямились. Маджаев-телохранителей героический Снóфру, славный отец его, нанял в Нубии, когда там воевал. Огромные, под два метра, эти маджаи жили с тех пор при дворе царя. Юбки красного цвета их отличали.

Давешней бури след простыл; солнце жарило. Барка двигалась к мысу с маленьким маяком.

Царь щёлкнул в борт пальцами, – кедр, ливанский; ценное дерево… Дали барку критяне, первые мореходы, что подплывали к краю вселенной, где копошится мерзостный Áпоп – Зло, Мрак и Хаос в облике змея. Смелые люди!.. Барка двухпалубна: низ её – для гребцов и для слуг; там вёсла, по пятьдесят их с каждого борта; верхняя палуба помещала клеть кормчего на корме и комфортный царский салон близ мачты под красно-белым скошенным парусом.

Ветерок охлаждал зной. Мыс с маяком плыл слева; там же был порт Ра-Кéдит, маленький, пыльный и захолустный. Пахло Египтом: эммером на полях, песками и – чем-то затхлым. Так пахнет ил из Нила. Но фараон считал, что так пахнет чин Двух Египтов, сосредоточенный на загробном. Может быть, ил – смесь гнили – вытворил тягу к мёртвому? Снóфру, мудрый отец его, полукровка, полу-нубиец, сказывал, что, мол, в Нубии больше радостей жизни. Верно, Египет чужд Хеопсу из-за нубийской в том числе крови.

Молча смотрел он, как вдруг от мыса двинулась лодка; чин в ней стал кланяться, а подплыв, прокричал вверх:

– Примешь ли главного из чиновников: сéров, хáтиев и семéров, ― царь и Хор жизни? Я, Хамуас, твой чáти!

– Знай, Хамуас, мой чáти, я не сойду на берег. И не надейся. Может, сойду… – Царь фыркнул. – Если случится чудо?

Царь, не ответив, скрылся, вынудив высшего из чинов Египта маяться в лодке да и уплыть затем.


Петефхапи разбил врагов. Позади рудники и копи, а впереди, в песках, бедуины, что убегали, бросив оружие и ослов под грузами. Рать вломилась в долину утром, чтобы управить битву до зноя… Вóйны здесь были быстрыми рейдами против местных владетелей. Шейхи всем здесь владели, рыли руду и камни и продавали. Мемфис отважился на захват. Царь Снóфру дело закончил, и много лет уже как Синай считался частью Египта. Нравится шейхам? Вряд ли. Прежде всё было их; нарытое (бирюзу, алмазы, медь, известняк) они продавали в Мемфис, в Тир, в Библ, в Мегиддо в Азии, плюс в Эрéду и Киш…

Устав, Петефхапи сел в тень подле круч, любуясь, как мчатся воины в белых льнах (линотóраксах) на трусливого недруга.

Генералу чуть не полвека ратных трудов давали себя почувствовать. Он снял шлем освежить свой выбритый круглый череп, вытянул мощную, в шрамах, руку. Пальцы дрожали… Как не дрожать им, пальцам рубаки? Он проходил Синай напролом раз девять, здесь ему проломили нос, что, скошенный вбок, смешит теперь самого его, Петефхапи, Главного Дома Войны Египта, лучшего полководца… Воины опустили рядом с ним клетку с длинными ручками, где сидел Небти-Чебти, символ военных преодолений, нынче старик уже, рыжий кот. Считалось, что, если кот при войске, будут победы. Клетку открыли, кот прыгнул к скалам и их пометил, после влез в клетку и задремал.

Вонь крови, органов, вывернутых в резне, окрепла, и Петефхапи бросил свой серповидный меч в раскалённый песок. Денщик, стащив с него линотóракс, наспех полил его из огромного бурдюка водой. На осле был ещё бурдюк с местным простеньким пивом, и генерал пил пиво, слушая звуки яростной битвы за косогором, видя палимую Ра пустыню с горным отрогом. В воздухе плыли грифы, но не решались снизиться к трупам.

– Снóфру велик! – изрёк Петефхапи. Хмыкнув, он снова начал пить пиво, сидя на кресле меж адъютантов, вынужденных стоять в броне и терпеть… Не помнят славного Снóфру, знал он. Ишь, обленились в мирное царство отпрыска Снофру, то есть Хеопса, странного нравом!.. Но это Снофру сделал Египет сильным, великим, лёгшим от Ливии до Аравии и от моря до Нубии, защищаемым фортами и известным прочим народам! Дай десять тысяч, вздумал вдруг генерал, да резерв пять тысяч, вместе пятнадцать, – и он дойдёт до Тира либо до Библа. Но не со зла дойдёт – а явить мощь Нила!..

Словно мираж, тряслись перед взором цепи идущих воинов, что вели пленных шейхов в шкурах да азиатов в ярких одеждах. Военачальник, встав, облачился вновь в линоторакс[2] и повернулся, дабы стать профилем, маскирующим сильно вдавленный нос. Но, впрочем, кто бы смеялся над Петефхапи?

– Меч царя! – крикнул главный отряда, юноша властный, гороподобный и темнокожий. – Вот, все вожди их!

Тех повалили.

– Храбр принц Джедефра, храбр! – произнёс Петефхапи и обратился к пойманным: – Шейхи кто из вас?

Трое выползли на коленях, пахшие смрадно, и заявили: им, дескать, врали, что, мол, в Египте более «нет царя», и пришли они, если нет царя, «за своим, чем владели прежде».

– Как это „нет царя“? – вёл воин. – Глупые шейхи! Вторгнувшись в земли бога живого, вы обрекли себя. Я вас живо казню, проклятых… – Он помолчал, вздохнув. Казни жуть не хотелось, кровь надоела. Он после битвы быстро терял свирепость и оставлял правёж палачам, которых, жалко, здесь сейчас не было, и казнить за разбой предстояло ему. – Ступайте… – буркнул он. – Убирайтесь, ради богов! Идите… Знаю, кто вас подбил на зло.

Шейхи встали, попятились, побежали в пески, бесхитростные, как звери или как дети.

– О, это племя нам досадит ещё! – Петефхапи вздохнул.

Остались лишь азиаты, мстительные и корыстные. Генерал их не мог простить.

– Из Тира? – начал он. – Не ответите, вырвут вам языки, нос сплющат, будет страшней, чем мой, – шутил он.

– Меч царя! – взвыли люди города торгашей. – Мы к вам шли!! Ибо дошло до нас, что Хеопс смежил очи. Шли мы почтить его! Шейхи нас захватили… Славься, бесценный! Дарим невольниц моавитянок и лазурита короб огромный, о, наш спаситель, спасший от шейхов бедных торговцев!

– Лжёте. – Военачальник сел нахмурясь. – С вас спустят шкуры, – проговорил он. – Кара вам от царя Хеопса, рубит выи подлым смутьянам! Вижу насквозь вас! Вы урезонили шейхов выступить и вернуть рудники да копи, чтоб по дешёвке брать руду и самим продавать её в Киш, в Мемфис либо в Меггидо… Ради Молóха, вашего бога, и ради мемфисской Эннеады, вы пожалеете. В путах двинетесь в Мемфис. Прав суд царя и страшен!

Тирцев примкнули к длинной жердине и отстегали под хохот войска.

– Дальше, – вёл генерал, – в честь бога, в честь фараона, чей шаг, как Нил, широкий! Кто держит в длани сердце вселенной! Кто вырывает бивни слонов! Чей глас повергает в ужас! Мы отдохнём – и в путь. Направимся к рудникам Атéка и к Стене Снóфру, коей он обособил Азию от Двух наших Египтов. Мы возвратим царю, чем владел он! Грозен урей его! Отдыхайте.

Воины, кланяясь клетке с дремлющим Небти-Чебти, двинулись в тень. С ослов раздавали воду и пищу. Вместе со всеми ел и Джедефра, принц, сын Хеопса. Лекари сели к раненым.

Генерал встал с кресла и обошёл кругом азиатов, брошенных на пески поодаль. Он был доволен.

Вдруг, потеснив всех, в маленьком схéнти, взялся гонец со свитком (двести их мчались в разные номы, области то есть, если нужда была). Текст прислал Хамуас, который был Главный Царского Дома, чáти, или же канцлер, сходственно «Друг Царя» (был к у них и такой ранг). Он заклинал вернуться из-за «немыслимых неприятностей», взяв с собой также «Сéнмута», офицера. Он мог настаивать, первый после царя по сану, – кроме цариц и принцев; но – он упрашивал. Рангом, ратною славой Главный Дома Войны и «Единственный Друг Царя» Петефхапи – выше… Снова сняв линотóракс, взяв чашу с пивом, он удалился к скальным уступам, спрятался в тень. На солнце хоть жарь яичницу – а в тени дул сквозняк, бодривший ум. В общем, надо бы в копи, занятые врагами, чтобы прогнать их. Но Хамуас – неглупый и, вызывая вдруг Петефхапи, он, видно, чует: лучше Синай отдать, чем утратить нечто бесценное в самоё Египтах… Определённо, корень всех бунтов, вроде синайских, – в царских чудачествах, в царских странностях.

Генерал написал: «Я понял тебя. Часть войска шлю я в Атéк, где враг в рудниках их грабит. Пленников, тысячи, бирюзу, но и медь, раздобытую в копях, шлю я в Египет. Сам буду в Мемфис с малым отрядом наихрабрейших, с принцем Джедефрой, с Сéнмутом».

Припечатав воск, дав письмо скороходу, тут же умчавшему, генерал, собрав ветеранов, двинулся с ними в Нижний Египет, далее в Мемфис по Пути Снóфру: прежний царь много сделал великого, и в ходу была присказка: «Такового не знали даже при Снофру»… Крайний форт, Джáру, был на исконных землях страны… В портшезе Главный Дома Войны не ехал, то есть месил пыль пешью вместе со всеми. А Небти-Чебти, Победодарителя, в клетке сменно несли солдаты. Рядом шагал Джедефра, чёрный, будто нубиец, с длинным мечом на поясе. Сéнмут, среднего роста, с рубленым волевым лицом фиванец, тоже с тяжёлым длинным мечом, шёл следом.


В дивной усадьбе к югу от Мемфиса, на о. Ихи (острове), сильно сгорбленный, беспокойный, с хитрым лицом чин шастал подле дворцов своих. В схéнти (юбку-передник) били колени, острые и кривые, а с парика нистекало масло для благовоний; взоры метались. Зной был жуткий.

Лишь зазвучал гонг, чин юркнул в финиковую аллею, вспугивая там птиц, к портшезу с маленькой свитой. Он поклонился, только сандалия выступила из дверцы.

– Чистая! Дева Чести! Славься, царица! Да проведёт над тобой Нут вечность! Склонит Хатóр пред тобою стать свою!

Из портшеза вылезла дама, кожей светлей Хеопса, хоть и сестра ему, с ликом под макияжем. Очень зелёный длинный парик её, алость губ, алость щёк, браслеты, серьги в ушах, одежда, длинные ногти – всё было царски сверх элегантно. Се была Хенутсен, царица.

– О, Хамуас! Напрасно ль я претерпела зной ? Для чего ты позвал меня? Что затеял в час, когда вянут цветы и листья в пламени Ра с небес? – закапризила женщина, между тем как уже опахальщик начал её овеивать. – Ты великий богач, я вижу… – Дама осматривалась гордо. – И у царя нет не сыщешь чýдных садов таких; у царя нет дворцов таких… Остров Ихи весь твой?

– Блеск неба, благоухание тысяч лилий, всю прелесть мира, о, величайшая, на твой лик и на перси и раменá твои!! – восклицал Хамуас на древнем говоре Дельты, чтобы не поняли остальные. – Звал тебя, да простится мне! Зной, царица, коим ты маешься, зной не так вредит, как беды, что, верно, стались бы, кабы ты не пришла. Царь…

– Хватит! – вдруг взорвалась она, зашагав аллеей; свита пошла за ней. – Рок смирит царя! Он… Знать видит, чернь тоже видит, как он торчит там с этой поганой мерзкой критянкой… Мне что, чёрт? Что мне?! Пусть он торчит там! пусть даже шторм снесёт его к Нуну в бездну!!

– Чистая! Воплощение Трона! – нёсся вслед канцлер. – Дело неладно! Вызван мной Петефхапи.

– Это не он идёт? – замерла Хенутсен.

Навстречу шли копьеносцы, ноги их шлёпали по дорожке. Остановились. Друг в друга вперились: грязные после марша, в шрамах, в пыли и в поту рубаки – и в белых схéнти свита хлыщей царицы с явно незнавшими битв мечами. В мрамор дорожки стукнула клетка с муркнувшим Небти-Чебти, Богом Победы. Воины пали ниц, а вожак их, резко шагнув вперёд, поклонился, сыпля с плеч пыль.

– Царица! Крепкой подмогой от Небти-Чебти взят был Синай. Не весь пока. Ибо вызван я в Мемфис к нашему чáти… Знал бы, ты будешь, я бы оделся, как подобает.

Дама сказала с лёгкой улыбкой: – Меч царя! Небти-Чебти, внуку Львиноголовой яростной Сóхмет и внуку Бáстет, кошек-богинь, испошлют с моего стола сыр и рыбу. Ну, а тебе дар – вечный Египет, мышцей твоей сберегаемый много лет.

– Я раб твой, Матерь Египтов! – Воин повёл своим искалеченным страховидным носом и отвернулся, ей поклонившись, к канцлеру. – Пищи бы, Хамуас, ― отряду. Где разместиться им? – Сняв с себя шлем и меч, он сунул их денщику.

– Где? Вон, лужайка… – Чáти увидел, как солдатня кидается в пруд купаться, вместо того чтоб идти к лужайке. – Славно… – цедил он, скрыв в душе, что хотел бы перепороть мерзавцев или отдать их в рабство. Глянув на Сéнмута, офицера, он произнёс: – Племянник, здравствуй! – и предложил: Идёмте же в дом, в прохладу, знатные гости. Чтó я скажу – тревожит.

– Здесь скажи… А вы прочь. Все! – так повелела царица свите, осознавая важность встречи и не желая лишних доглядов.

Канцлер воскликнул: – Здесь? Ну, что же… О, цвет Египта! Был я на море, дабы царь внял мне, – будет он, вечный Хор и Хорáхти, на горизонте денно и нощно…

– Хватит! – вскинулась дама, звякнув браслетами. – Пусть он будет живым, и точка, или не кончим за славословием.

– Правильно! – отступил в тень пальм Хамуас. – Как было? С порта Ра-Кéдит плавал я к барке. Но мне не внял царь. Он сказал, что сойдёт на берег, только увидев явное чудо… А почему я был? Почему расточал я время, нужное для правления? Хоть мой чин и велик высочайшею милостью, но и гнев царский страшен будет безмерно, коль обвинят меня в нерадивости!

– Да! – кивнул Петефхапи, стоя в сторонке пахнущим пóтом воинским телом, чтоб не смущать царицу. – Сотник плошает – горе. Чати[3] плошает – может пасть царство.

– Истинно! – Канцлер тронул плечо его. – Очень мудро сказал ты… Ра клянусь, что дела в застое! Птахом клянусь я, знатные! Без царя одиноки мы, беззащитны, сиры!

– Вздор. – Хенутсен сломила висшую с пальмы ветку. – Он сделал выбор: он выбрал море и эту… шлюху, эту Эсме… Поёт она там? Пускай! Египет как-нибудь проживёт. Чернь вырастит хлеб, как раньше, жрец даст богам что нужно, а Петефхапи быстро разгонит всяческих недругов… Чати, правь страной. Со своей стороны, я скажу Хефрену, сыну-наследнику; пусть он правит вместе с тобою. Ибо его трон. Царь же… Что, он покинет чёртову барку, коль будет чудо? Так говоришь ты?

– Так! – Хамуас оглядел тайком и её, и воина и поморщился, слыша визг Небти-Чебти, моемого солдатнёю в пруду, где плавали золотые рыбки, что, верно, сдохнут от взбитой грязи. Челядь несла солдатне закуски и, ясно, пиво. В зной солдатня, знал канцлер, любит пить пиво, после же мочится и рыгает… Он подавил злость, в том числе на гостей: ум детский и у царицы, и у вояки, ибо не видят далее глаз своих. Им плевать, что Хеопс уже год на барке. Боги! Не видят, что происходит?! А – происходит.

– Враг вечной жизни! – выпалил он рабу, что вкривь обрезáл кусты. – Режь выше!.. – Он поклонился. – Гости, простите! Погорячился. Частности – образ общего. Кавардак в стране… Нам бы в дом; в доме сесть обсудить дела… Или, может, в аллею нильских акаций? либо в аллею миртов? Там павильоны. И тамариск цветёт: в тамарисковую аллею, может, пройдёмте?

– Мудрый сановник! – встрял Петефхапи. – Эти сады твои и аллеи дивны, прекрасны! Но, друг, не медли. Я, бросив войско, шёл к тебе день и ночь. В чём дело?

– О, цвет Египта! – начал тот. – Сказывают о сходках в Мемфисе. Чернь и знать неспокойны. Минули Дни Кормлений Áписа в Стойле. Но царя нет; бык голоден. Бык сей – зрак бога Птаха, бога богов, известно. Царь же есть длань богов! Птах злится, мнит люд Египтов, коль брошен Áпис. Царь, и никто иной, кормит Áписа. Малость, мелочь ли – пропустить обряд? Капля, ведомо, камень долбит, – горбился и оглядывался на шумливую солдатню хозяин. – Мелочи ценны. Каждый шаг важен. Цепь шагов вяжет путь. Цепь правил вяжет традицию как путь жизни. Ты, о, царица, вздрогнешь, коль ясный день затмится, ибо привыкла к солнцу дневному. Ты, меч царя, заплачешь, если исчезнет твой Небти-Чебти. Чернь же слабей нас. Если сто лет, и триста царь сытил Áписа и не стал – люд в ужасе. Ибо принятый путь пресёкся… Мир – цепь обрядов. Нет одного – цепь рушится, люд не чувствует крепость жизни, видя провал в ней. Люд задаёт вопросы, люд тщится мыслить; мысль отнимает прочие силы, мысль возбуждает люд… – Канцлер кашлянул, приложив к губам плат. – Я вижу, как без царя страх крепнет, чернь колобродит, сякнет порядок. Эти, что на пруду, – сдержался он от упрёков много грубее, – эти солдаты, завтра проснувшись, спросят: что с фараоном? он пропустил обряд Дня Кормлений? Жив ли он вообще? Кто правит? – спросят солдаты. Толки витают, множатся. Без царя слабнет Мемфис, мнят иноземцы. Вот и отпал Синай, где бьёмся, годы воюем. Рейды ливийцев к нам участились. В Нубии смуты. Всё – оттого что царя нет. Мемфисский Двор как зеркало, в коем видит себя Египет. Двор – корень древа. Корень слабеет – рушится древо.

– Из-за Эсме! – воскликнула Хенутсен. – Джедефра тоже поганый, сын её чёртов! Эти критяне нас атакуют, грабят, вредят нам и интригуют.

– Нет, – брякнул воин. – Род Эсме – он с далёкого Крита. Крит с нами в дружбе Грабят нас из оазисов ближней Ливии. А Джедефра храбрый, мы воевали с ним на Синае.

– Да, – вставил канцлер. – С Критом понятно… Это ливийцы нам досаждают… С Нубии весть: там засуха, все бегут к вождю Бсу Кофанскому, кой нам недруг. Южные крепости видят варваров. Племена их бьются за власть, скоты! Князь князей в этой Нубии, царь Восточной Донголы, очень боится Бсу, ищет помощи, просит войск у царя, – вёл канцлер. – Царь – да живёт он! – наш щит от хаоса.

– Зной, Хамуас. Быстрей говори что хочешь! – встряла царица, крикнув, чтоб дали веер.

Небо сияло. Ни ветерка, увы. Запах мирта, роз, мальвы густ был, удушлив; слышался звон цикад, кряк уток. Мысленно Хамуас клял знатную гостью, вынудившую быть в пекле, а не пойти в дом, там, где прохладнее. Благовонья на Хамуасе прели, и он смердел почти. У царицы ведь тоже из-под зелёного парика текут благовонья! Что ей? Выслушает – и отправится в Мемфис краситься…

– Для чего я позвал вас? Пишут мне из Фаюма: там хают Мемфис, сбавили подать. Также и в Дельте, где Себени́тский ном. Ведь Фаюм с Себени́том – номы формально, а не по сути. Это два княжества, и их сила явна. Снóфру великий – пусть да пребудет счастлив он в склепе! – в дни, когда утверждался, взял власть уступкой. Ведь себени́тский Дэн мог вредить ему: себени́тский Дэн грезит прошлою волей Дельты. А Сехемхет из Фаюма стал бы законный царь как наследный принц прежней Третьей Династии. Снофру дал статус княжеств этим двум номам, дабы польстить им. Внутренний враг страшней, клянусь, чем ливийцы с нубийцами! Нет царя – появляется мысль сменить царя. Взять, Фаюм протяжён, как царство. Нижний Египет слушает Дэна, внука царей своих. Также есть и Джедефра…

– Выродок?! Что с ним? – замер царицын веер. – Что этот плод Эсме совершил, скажи? Он ведь был на Синае!

Канцлер замялся. Зной путал разум, сердце стучало; он колебался, стоит ли говорить о принце. Да, принц бастард, бесспорно; да, принц без прав на трон. Но зато он силён, скор, мстителен. Он везде, где дело, он вечно с планами. Он воюет, был с Петефхапи в яростных битвах, нравится войску… Да, он не то что сын Хенутсен, растяпистый принц Хефрен, наследник… Канцлер решился.

– Этот Джедефра, – начал он, – этот сын царя, – будет здрав наш царь! – также он одноврéменно сын критянки Эсме, – встречается с Сехемхетом, видится с Дэном. Знать бы их соглашения… Между тем как Хефрен бездействует.

– Сын мой, – взъелась царица, – вовсе не должен ни суетиться, ни волноваться. Трон есть его по праву.

– Так! – бросил канцлер. – Истинно! Да прострёт к тебе милость Бáстет! Ртом твоим говорит Исида!.. Но ведь шакалы без пастуха наглеют… Впредь да не будет новых династий! Вашей Четвёртой Славной Династии да пребыть в веках! Да не быть пятой новой династии от критянки! – Он догадался, что Хенутсен задета: сходно как Снóфру, кто был отец её, свергнул Третью Династию, могут свергнуть Четвёртую. Хенутсен поможет. Ей наплевать на Дэна и Сехемхета, на пограничные схватки и на Синай, где бунты. Но, ради сына, в пику Эсме, поможет.

– Наглый Джедефра; наглый! – произнесла царица, сжав складку платья длинными пальцами с очень длинными же ногтями. – Видит меня – нахмурен, взгляд исподлобья… Хочет убить? Холм мышц и сноп мяса, чёрный, как негр, в Хеопса!.. Что, Хамуас, нам делать? Что нам затеять?

– Так! – вёл канцлер. – Нам с вами вместе следует плыть к царю, и идти к царю, и бежать к царю! Да упросим его быть в Мемфис! Пусть чернь узрит его, и пусть знают, что фараон в Египтах, что исполняются ритуалы, чин, обряды. Пусть День Кормлений Áписа будет! Пусть царь наш снидет в благостном блеске, как Ра-Светило! Вот что прошу я.

– Славится царь наш! – стукнул себя в грудь воин. – Я за него погибну.

– Действуем! – горбился Хамуас, кивая.

Дама прошла к портшезу, остановилась. – Но ведь ты был у него в Ра-Кéдите… Да и я была тоже там, – бормотала она. – Не принял. Дважды была. Как быть нам?

– Здесь – Друг Единственный Петефхапи! – вымолвил канцлер. – Сей титул носит только лишь оный. Царь его примет. Мы к морю вместе нынче поедем! Царь не откажет трём наивысшим. Так ли, великая Хенутсен?

– Воистину! – Та вошла в свой портшез и села. – Он не откажет, но – четырём знатнейшим. Ты позабыл Хефрена. В ночь выплываем. Милость богов нам!

Канцлер склонился в низком поклоне и с Петефхапи взглядами провожать стал свиту, шедшую к Нилу.

– Принца Хефрена, чáти, забыл ты. Зря. Он делен. Царь его любит… – Воин пошёл к пруду, сняв с себя пыльный продранный линотóракс. С берега, переполненного ковшами с пивом, он наблюдал, как, став в круг, люди дразнили взнервленно плававшего котище. Каждый бы умер за Небти-Чебти, знал Петефхапи, – что не мешало этаким шалостям. Через лотосы, сломанные в забавах, военачальник быстро пробрёл к коту в грязно-мутной воде и, подняв его, выложил:

– А пойдём-ка, брат, в Ливию воевать. Докучлива, мурр-мурр, стала. Сóхмет богиня пусть да исполнит тебя сил новых!

Кот, выплыв к берегу, замотал тёмно-рыжим плюшевым мехом, щедро сверкая брызгами.

– Все ко мне! – говорил, выходя вслед за ним на берег сам полководец. – Вы испоганили Другу Царского Дома, славному чином, пруд его… Впрочем, он, без победы нашей, может, не стал бы славным. Так ли, о, чáти, главный в Египтах, кроме царя?

Тот бросил: – Каждому выдам нынче в подарок: меч, тюк льна Дельты, тюк льна нехéнского, рыбы семь корзин, чечевицы мешок, хлеба пять корзин, бычьих кож две, также шлем медный. И – по рабыне.

– Будешь здрав! – взвыли пьяные.

Вскоре все, обнажённые, с копьями и доспехами через локоть, длинной аллеей двинулись к Нилу, к лодкам. Прежде под пылью светло-белёсые, после водных купаний воины стали кто чернокожий, кто белокожий, кто желтокожий. В клетке несом был кот Небти-Чебти. Часто отдельные отходили, чтоб помочиться прямо на мирты. Канцлер терпел, нахмурясь. Сей сброд – элита. Именно! Ведь элита не те отнюдь в красной форме маджаи страшного роста, что берегли царя, а вот эти супер-головорезы. Всяк из них стоил десять-двадцать гвардейцев в деле войны.

Аллея вела к воротам; прямо за ними пирс предварял ширь Нила, ибо усадьба располагалась, помним, на острове. Рядом был остров-собственность Петефхапи. Далее высился белизной храм Птаха и, после, – Мемфис, избела-белый.

– Меч царя! Помни: волей царицы выплывем нынче же, – растолковывал канцлер, глядя, как люди прыгают в лодки. – Жду тебя. А всем им скажи, храбрым воинам… – Он шепнул, приближаясь: – Пусть охраняют царский Град Мемфис и две усадьбы… наши усадьбы, то есть твою с моей.

– Пусть они отдохнут сперва. Ибо вправду: чтó ты сказал – тревожит, – хмурился воин.

Вёсла плеснули, лодки поплыли, вспугивая змей, карпов да черепах, да чаек, да бегемотов, да крокодилов. Тронув волну сандалией, Хамуас прошагал к воротам; стражники пали ниц. А затем пала ниц вся челядь. Он хотел их распечь за мелочи: за несобранный птичий кал в аллеях и ветку ивы, сбитую ветром, за неподстриженный куст жасмина, паданцы смокв и фиников и – вообще за всё. Остро пахло мочой гостей. Он поморщился и прибавил шаг, вслед за ним семенил раб с зонтиком.

Близ пруда он застыл заплакав. Вспугнутый лебедь жался у берега; все кувшинки, лотосы смяты, спутались кучей; муть поднялась со дна; рыбки плавают брюхом вверх… Солдатня проклятая! Челядь кинулась наводить порядок. Канцлер от злости длинным стрекалом бил без слов обнажённые женские и мужские плоти, бегавшие безмолвно. После он оглядел дворец: очень, очень большой, пространный, розового гранита!.. А у царя и знатных в Мемфисе их дворцы – из глины. Правда царицы: эта усадьба краше, чем царская… Хамуас жил да был, не видя, как он богат стал. Если ревнует даже царица – что остальные?

Разволновавшись, он оглядел усадьбу с храмами и дворцом в средине, с правильными прудами с запада и востока, с юга и севера, с пальмовыми аллеями, с рощами сикомóр, ив, миртов и тамарисков, с клумбами мальв, нарциссов, роз и сесбáний. Остров был как богатое княжество.

Ни при Джóсере, ни при Каа, ни при Унéге и Нубнефéре, Хýни и Снóфру – ни при каком из них, прошлых деспотов, он не жил бы так. Лишь Хеопс, до сих пор дитя, хладный к миру, в целом к земному, именно вот такой Хеопс дал ему превзойти всех. Если царь не вернётся и будет новый царь, он падёт. Зависть съест его. Зависть, зла, он знает! Сам он завидовал всем хоть в чём-нибудь, пока в каждой всяческой мелочи не затмил всех… даже царя, выходит?! Этого не простит царица ни принц Хефрен. Тем более Сехемхет, Бауфра либо Джедефра, если займут престол… Загаженный солдатнёю пруд – пустяк! Он, жрец из Нута (Фив, по-другому), вышедший в чáти (в канцлеры то есть), может лишиться главного – жизни.

Царь скрылся в барке от недовольства многим в Египте?! Но ведь ответственный за делá – он, канцлер. Царь, получается, от него уплыл?! Ждать рескрипта, кой обратит Хамуаса в падаль?! Снóфру казнил бы его, не думая. А Хеопс лишь обиделся, как дитя, сел в барку – и выплыл в море… Но у мечтателей, у таких спонтанных нервных хеопсов, скор сдвиг из грёз в действительность… Нестроение крепнет, зависть пульсирует. А ответ держать Хамуасу… И его остров тоже пойдёт на дно; голова, рухнув с плеч, покатится; погребальный лён его минет… О-о!.. У канцлера затряслись колени.

– Ты, Áкер, стражник Дуáта!! Амаунéт из Хéджу!! Ты, Геб из Óна!! Квебехсенýф Египта! Мин из Хент-Мина! Нейт из Мерида!! Шу из Эш-Шабта!! Ты, Птах, бог высший!!! Ты, Хнум Фиванский вместе с Амоном! Тóт Всемудрейший! Хапи из Бýто! Ты, Эннеада!!! – начал взывать он к древним богам и новым.

После он бросился во дворец, в свой рабочий покой там, и написал указ, кой отправил с нарочным в Мемфис. В ларь накидав сандалий, схéнти и париков и свитков, он устремился с челядью к Нилу. Лодка его поплыла меж прочих лодок, что отбивались от аллигаторов. Зной был яростным.

Пристань в Мемфисе собрала чиновников, Хамуаса встретивших. Он позвал самых важных: Главного Царских Трактов, Главного По Работам, Главного Стражи. В их разговорах слышалось:

– …Ра-Кéдит…

Главные вышли к меньшим. Те разбегались, клича писцов.

До вечера в Цитадели канцлер строчил приказы. Он полумёртв был от беспокойства, но и от зноя. Вымылся. На закате с верхней террасы, щурясь от солнца, он засвидетельствовал итоги: в гавань вплывали многие лодки; двигались толпы; все суетились. Ибо он вздумал – чтó будет чудом, чтó, ублажив царя, даст прощение Хамуасу.

Кончив с делами, он с Петефхапи отбыл на пристань и, когда принесли портшезы, сгорбился, чтоб приветствовать Хенутсен-царицу с сыном Хефреном, Хором Всходящим.

Барка их приняла. Поплыли.


Парень селения у Канала Лис, ― ном[4] Сета, ― ночью помчался к маленькой площади, где бил гонг с барабаном, словно в набег ливийцев, где полыхала пара костров, где, вместе с десяцкими и с особым гонцом, был глава их селения.

– Труд во славу царя – свет Ра ему! Чáти, – начал гонец, – мужчин шлёт в каменоломни. Вашим – в Фаюм идти. Друг Царя и Друг Царского Дома, так Хамуас велел! Да исполните!

Враз общинники загудели из темноты:

– Полив ведь! Что нам в Фаюме-то?! Для чего?!

– Не время! Труд на владыку принят в Разлив!

– Воистину! Ведь тогда жито убрано, также камень возить сподручней, ибо вода у вырубок самых, каменоломен!

Парень воскликнул: – Податей мало? Что Мемфис хочет? Нас извести?

Начальник оборотился было на голос, но передумал, лишь погрозил жезлом.

– Тихо, – добавил. – Что разорались? Чáти есть глас царя и рука царя.

– Царь? Где он? – гулом прошло в толпе. – И он Áписа не кормил… Ну, где царь?

– Тихо, вы! – И начальник селения поднял жезл свой.

Вскоре сто человек, – по тропам, через каналы, путаясь в темноте, сбиваясь, изредка падая, – шли за факелом. Шумно порскали в травах лисы; пел мрачно сирин.

– Цапнет змея – и к мёртвым, – слышался шёпот. – Ночью идём… Порубим камень в Фаюме, там-то и сдохнем.

– Лучше уж крокодил! – вёл парень, шедший с короткой палкой из ивы. – Коли ухватит – всё на своей земле. Мы – с Сета, с Сетского нома, Сет есть наш бог… По правде, лучше бы добрый бог, чем бог Сет. Он брата убил – нас вовсе погубит, не пожалеет… Был бы наш бог Осирис!

Двинулись дамбой, глядя на воды, где стыли звёзды.

– Треплетесь, – начал кто-то. – А то не знаете, что в Фаюм идём. Их бог Сéбек. Вот уж где страшно! Он крокодил. Их в озере – что песку! А озеро в том Фаюме – с море. Есть и болота. Там было царство в прежнее время, и Сехемхет, их главный, он там номарх, суровый: чуть что не так – прикончит… Сéбек, он злей, чем Сет! Сет – коль дует самум с песков и в набеги ливийцев вредный. А этот Сéбек вечно голодный. Чуть зазевался – сожран. Свычай у них там: бубен стучит бессменно. Чтоб крокодилов, видимо, славить, либо отпугивать.

– Ты трусливый болтун, смотрю! – встрял кто-то. – Коль мы из Сета – что нам Фаюм? Потрудимся и вернёмся. А вот про камень, что нам рубить, – вот худо! Он, камень, разный, коль кто не знает. В ихнем Фаюме он не песчаник, не известняк. Базальт там. С ним не пошутишь.

Парень, убивши палкою зайца, кой вдруг попался, кинул добычу в сумку.

– После поджарим, – громко заверил он. – На костре… И я говорю: жить плохо. Мы точно скот в работе, знать ― та жирует… Царь что, не видит, честь ему?

– Не видал ты царей, мальчишка. Я помню Снофру – так у него война сплошь: с Ливией, на Синае, в Нубии. Также рыли каналы, камень рубили… А при Хеопсе – тишь.

– По мне, – вёл парень, – лучше война. Уж лучше война, чем камень рубить в Фаюме…

Чин, что их вёл, прикрикнул. Двинулись молча.

Лезли грядой, оканчивавшей долину, и на заре спустились к морю туманов. Слышался бубен, не прекращавшийся никогда, по слухам. Видели, как с других мест, слева и справа, в этот туманный, с бýбновым боем мрачный Фаюм торопятся толпы в схенти – схéнтиу, египтяне.

Солнце вставало знойным пожаром. Пухли, клубились и разрывались в клочья туманы. Пахло озёрами и болотом… Выросли башни Крокодилóполя, центра нома, спрятанного за чащами средь полей с людьми. Но туда не дошли – свернули в каменоломни.

Там всё кипело; пыль висла тучей; бегали и сновали тысячи тел в одежде и без одежды, а это значило, что здесь трудятся не одни общинники, но ещё и рабы. Скалистый выступ рубили, делали плиты. Люд нома Сета их транспортировал от мест вырубок к длинной пристани на канале, где их грузили в барки и лодки, что подплывали и уплывали без перерыва. Плети жгли спины, ибо надсмотрщики ярились. Плиты придавливали мешкотных; возгласы боли часто вплетались в скрежет камней и в крики.

Парень работал с сумкой через плечо, но вскоре сумку отбросил – так было легче… В полдень Ра, то есть солнечный свет, проник в карьер. Пот стекал по лицу, пыль липла, тело чесалось. Им дозволялось выпить воды – и снова трудиться без промедления. Водоносы-фаюмцы воду носили прямо из озера, различимого всей своей непомерностью за каймою деревьев. Парень вконец одурел от тяжести и плетей, от пыли, грохота, стуков под крик глашатая, объявлявшего непрестанно:

– Ради царя – блеск Ра ему! Друг Царя и Друг Царского Дома, чáти великий, славный в Египтах! Всем, всем трудиться! Друг Царя и Друг Царского Дома, так Хамуас велел!

Утомлённых и обморочных гнали снова в пыль, в толкотню и в пекло.

Парень, спускаясь с новою ношей, кою несла четвёрка, выронил край свой и был побит. В канале он, улучив миг, вымылся до того, как стражник, злобный фаюмец, вдруг зашагал к нему… После спал с него схéнти, то есть передник: тряпка скатилась в щель. Он стал гол, точно раб. Только пыль прикрывала потную плоть.

Был отдых; заяц был съеден. Молча смотрели, лёжа в тени от скал, как со свитой и с копьеносцами, под биение бубнов, не утихавших ни на минуту, ехал куда-то князь Сехемхет в портшезе.

С отдыха было тяжко снова начать труд; мышцы ломило. Но постепенно вновь подняли́сь стук, скрежет, свист длинных плёток; пыль скрыла небо с яростным Ра в зените.

Труд продолжался даже ночами. Двигались, как сомнамбулы, а в час отдыха слушали бубны и барабаны. Парень спустился к лодкам, к коим носили плиты.

– Мир вам! – встретил он лодочников у пламени; для того чтоб не приняли за раба, добавил: – Свой я. Схенти слетел порвавшись. Я с нома Сета, там, где селение у Канала Лисиц… Есть тряпки? Знаю, у водников тряпки есть.

– Вот, с паруса, – кинули ему рвань. – Ном Сета? Их целых два. Ты с ближнего? А второй – на юге, выше по Нилу.

– Вóзите, – парень рвань намотал на бёдра, – камень?

– В Хем камень возим.

– Хем – селенье?

Пламя костра заискрилось на зубах гребцов. – Деревенщина! Кроме нома вашего Сета, был где ещё? нет? Хем ― тоже ном, он в Дельте, в западной части… Строят дорогу – от града Мемфис и на Ра-Кéдит.

– Строят из камня?

– А из чего же? Всякий базальт в тот Хем, известняк да гранит с кварцитом возят и возят. Лодок и барок собрано столько, сколько ни есть их. Так Хамуас велел. Понял?

– Царь наш, – спрашивал парень, – разве не знает, что лучше строить в нильский Разлив дороги? Люд не у дел в Разлив, да к тому ещё видно, где путь не смоет.

– Слышь, для царя тот путь, чтоб пришёл он в Мемфис. Áписа чтоб насытил, ждут царя. День Кормлений когда был? Царь лишь сейчас идёт. Без Кормлений – гибель Египтам!

– Царь-то здоров?

– Кто знает? – хмыкали лодочники. – Ты вникни, мы не с царём ведь, только с писцами. Ну, и со стражей… Трудно вам?

– Хоть беги, – ныл парень. – Вам-то получше.

– Нет, не получше. Мы до загрузки лишь отдыхаем. После под парусом и под вёслами мчимся в Хем скорей: сбросить груз и сюда плыть. Злим бегемотов и крокодилов. Много, слышь, лодок с барками тонет.

– Но хоть вода у вас есть.

– Не спорим. Вам грязь и пыль – нам Нил с водой… А где путь тот строят, там сплошь колы трудягам.

Парень поднялся, так как надсмотрщики орали.

Месяц спустя, наверное, когда целый кряж плит скопился (не успевали их отвозить), сказали: группам рабочих следовать в Дельту, в Нижний Египет. Всех и погнали с юга на север. Справа – долина вечного Нила, зелень, селения; слева – кручи Ливийской мёртвой пустыни.

Минули Мемфис… Мимо гробниц фараона Снóфру, белой и розовой, шли в зное, видя к востоку блеск потных тел в песках что-то делавших там рабов, а к северу ― долгожданную зелень. Белым каленьем гневался Ра с небес… Ключ, где пили чистую воду, был под скалой, облюбованной змеями… Скарабей прополз… Зной, пески и пески… Лишь войдя в аромат иссушаемых солнцем трав и цветов от пальм – повалились, долго лежали. Вот она, Дельта с пышными джунглями! Нет гигантской стены из круч, подходивших к нильской Долине. Здесь Нил, распавшись, тёк дальше сетью русел, луж, топей, стариц, мелей, проток, рукавов, каналов, стиснутых зеленью, раздобревшей в тучных осадках. Собственно, ил стекал сюда, сбросив выше лишь крохи. Дельта с Долиной и составляли Пару Египтов.

Двинувшись дальше, вскоре заметили горы плит в лесу. Был здесь красный гранит из Нубии и кварцит; был базальт, известняк и мрамор… Толпы рабочих клали в болото гати из веток, сыпали щебень, сверху же клали эти вот плиты. Строился тракт. Чиновники здесь толклись всех рангов. Виделся Мемфис, то есть верхи его, в створе узкой линейной правильной просеки… Мошки жалили больно, все были в язвах. Лодыри на колах вдоль тракта жалко стонали, слушая проповедь:

– Несравненный ущерб причинили вы утопленьем камня, дивного, кой, добыт в горах, был обточен как подобает, после доставлен лодками Дельту, – камня Хатóр священного! Потому-то, волей царя, вам казни! Да обойдут вас льны погребальные, мир загробный, мир беспечальный! Минет вас вечность!

Эти колы тянулись подле дороги правильным строем. Парень страшился, мысленно видя, как в преисподнюю к вечной жизни следуют близкие, а он сам сидит на колу, обвиснувший и расклёванный птицами. Он страдал здесь, в душных и влажных зарослях Дельты, как и другие люди Долины, что клали плиты в ряд по четыре, спешно ведя путь под крик чиновников и гам жречества, представлявшего как локальных богов, так общих. Толпы рабочих гнали под палками и плетьми сквозь речки, топи, каналы, старицы, хляби. Если встречали их – засыпали. Не разрешалось путь скособочить ни на мизинец, ибо с любого места маршрута должен быть видим стольный град Мемфис. Их торопили, так что колы плодились… Раз повстречалось капище Бáстет, сделанной из зелёного дерева с гривой львицы, с систром в одной руке и с корзиной в другой руке, что стояла средь чаш для кошек – рыжих, пятнистых, белых, чернявых. Храм пах мочой их, жил их мяуканьем. Бáстет кошек любила. Все помолились доброй супруге славного Беса, дочери Ра всерадостной и богине любви, зачатия и супружества. Жрец провёл обряд, установленный в данном случае. После храм разобрали и возвели поодаль, в месте достойном.

Как-то за пальмами обозначился Нил – рукав его, а за ним тоже строился путь. Гадали: что делать дальше? Нил ведь, – хоть здесь рукав всего, – не запрёшь. Плотина? Нет, спровоцируешь наводнение, ибо местность здесь плоская… Вот чиновники думают, как им быть. Повернуть нельзя, так как путь запланирован быть прямым, как луч.

Сутки стройка стояла.

Прибыл вдруг Хамуас.

– Сам чати!! – слышался шёпот!

Прежде он топнул в плиты дороги и прошагал на берег. Там, дав приказ подчинённым лучше трудиться, канцлер сел в лодку и переплыл рукав. Ропот с той стороны стих быстро; толпы рабочих кинулись в воду, Нил переплыли. Парень помог двум выбраться.

– Что там? – бросил он. – Прекратили путь этот строить?

Те усмехнулись.

– Не прекратили. Мы на подмогу к вам.

Им велели таскать грунт с горки и его сыпать в нильский рукав как мыс. То же делали на другом берегу, на левом. Перетянули через поток цепь с сетками; наполняя их, вознамерились перекрыть ход водам. Спешно работали из-за страха перед плетьми надсмотрщиков и возможностью сеть на кол. Начальников разных уровней, вплоть до низшего, провоцировал канцлер, всех понукавший. Ночью часть люда попеременно рьяно трудилась, часть отдыхала.

Парень сказал:

– Все сдохнем. Лучше в солдаты. Я попрошусь потом. Здесь не жизнь, а измор.

Смеялись. – Видно, не знаешь, жизнь у солдата смерть и невзгоды: то на Синай идёт, то идёт на нубийцев, то на ливийцев… А при Хеопсе это впервые, что так гоняют. Он самый лучший царь! Знал бы прежних: Хýни и Снóфру. Были суровы! Сказывают, царь в море. Строят дорогу, чтоб его встретить. Будет царь с нами – будет вольготно. Вновь будем хлеб растить, рыть каналы. А вот чтоб Нил пресечь, как сейчас, – царь Хеопс так не сделает!

Парень верил, только при этом он жаждал в армию; ему легче труд крови, знал он, чем даже сельский труд; а такой труд, страшный, надрывный без перемены, – тошен смертельно… Он отошёл во тьму от костров… Подумал и побежал… Споткнулся… В заводи плыли крупные звёзды. Что бежать и куда бежать? К азиатам? Не добежать, поймают… Разве к ливийцам? Но и до них – пустыня и пограничники. Мир велик – скрыться некуда… Он вернулся к костру, вздыхая.

Мысы от берега отошли в глубь русла. С левобережья насыпь быстрей росла, ибо там был канцлер.

Нил, то есть этот рукав его, не размыл запруду: он устремился в новое русло, что ему вырыли, и потёк там. Дамба же стала свеженасыпанным левым берегом. Повели через прежнее опустевшее русло мост. «Юг» – «Север» новой дороги соединились над частоколом воткнутых в ил колов с людьми. Парень снизу смотрел на мост, где достойнейший Друг Царя Хамуас и прочие из чинов твердили, что, дескать, «Путь Ра полностью выстроен».

Люд пустился кто к северу, а кто к югу – делать там арки как из цветов живых, так из лент и гирлянд, в свою очередь сделанных из сухого папируса либо льна. Вскоре Путь представлял собой бесконечный ковёр в цветах, вдоль какого люд встал теперь – по приказу – на солнцепёке либо под пальмой, как кому выпало. И стояли, долго стояли. Парень, попавший в тень, через Путь видел тех, коих жарило солнцем… Ра, через час сместившись, брызнул в конце концов и ему в глаз…

Слух прошёл, что-де «царь грядёт». Вдохновились. День ждали, два, неделю. Им не давали ни расходиться, ни предостаточно есть и пить. От зноя слабые падали, а цветы на Пути Ра вяли.

Издали, наконец, вдруг пискнуло. Вроде музыка: флейты и барабаны… Прибыл гонец.

– Хор здравствующий, Хор вечный!! Он на подходе!! Падать перед царём и богом!

В музыку, долетавшую через треск кузнечиков, вплёлся сдержанный, методичный скрежет. Парень, хоть взор слепило, смог различить блеск к северу.

Скрежет с музыкой стали явственней.

Перед чем-то сверх-колоссальным, не различаемым из-за блеска солнца, шли музыканты. После шло жречество в шкурах львиных, волчьих или в жирафьих, в схéнти и в мантиях и в ином, в лад культу. Были служители Ра, Птаха, Хора, Исиды, плюс той же Бáстет, Нут, Хнума, Тóта, Сóхмет, Хатóр и Мина, Мóнту, и Хаухéт, и Беса; много жрецов несли крест жизни. Следом шагали супясь маджаи – чёрные, исполинского роста, в красных нарядах, с пиками и мечами, царские негры.

Мир потряс дикий вопль. Парень тоже взвыл от восторга:

– ЦАРЬ НАШ!!! ХОР ПРИСНОСУЩИЙ!!!

Плывшее выше крон деревьев, рвавшее носом арки с лентами и цветами, было огромнейшей красной баркой с мачтой, где, под навесом, сидя на троне, стыл фараон, Хор Жизни, Вечный Осирис. Близ – СовладычицаТрона, дивная Хенутсен сверкала телом богини. Их опахалами овевали Друг Царя Хамуас и Единственный Друг Царя Петефхапи. Барку влекла по плитам новой дороги и на катках из брёвен знать, вся в белом.

– ЦАРЬ!!! – выл народ, пав ниц.


Царь злился. Угол длинного его рта подрагивал, ноздри вдруг раздувались; пот стекал по щекам к ритуальной чёрной бородке. Плюс на нём был «па-схемти», то есть двойная корона: хеджет белого цвета с дешрет красного цвета, ускх-ожерелье из бирюзы и золота, плиссированный белый схéнти с праздничным поясом и – сандалии в самоцветах. Он держал царский скипетр – Крюк с Бичом. Солнцем било в глаз в том числе и от них, от золота, из которого Крюк с Бичом были вылиты. А на лбу его был урей – знак власти.

Третий день из Ра-Кéдита, что у моря, царь ехал в Мемфис в собственной барке, сидя вот так на троне в полном наряде; ночью же отдыхал в каюте. Ночью смолкал рёв черни и замирала царская барка, стыла, как призрак в зарослях Дельты.

Царь сердился. Он был обманут. Дни назад, когда он плавал в море, встретилась лодка, в ней Друг Единственный Петефхапи начал просить о встрече. Лишь он позволил – из-под навеса в этой же лодке вышла царица и взобралась по сходням, вслед за ней – принц Хефрен и, кланяясь, Хамуас. Все четверо пали ниц, стеная, что, мол, народы в муках и скорби: ведь ритуалы не отправляют, царь ведь великий первосвященник; также пропущен сам День Кормлений – главный обряд… Стенали, в общем-то, трое, ибо царица зорко высматривала Эсме. Он крикнул, что не желает в тягостный Мемфис, что он дал слово плавать по морю в поисках чуда. Чтоб изменить Египет, надобно чудо, он говорил им; с барки он не сойдёт и в прежний подлый Египет он не поедет, ибо решил так.

Гости сказали: диво готово; пусть он не сходит с царственной барки, в этой, мол, барке он будет в Мемфисе всё равно.

В Ра-Кéдите барку вздели на стапель и покатили с помощью знати по появившемуся вдруг тракту через поля и джунгли, через пруды и реки, через протоки, взгорки и топи. Он в царском платье сел на трон под навес на своей верхней палубе.

– Это царский Путь Ра, – сказали.

– Чудо! – признал он.

Так, не сошедши с барки, он ехал в Мемфис.

Истинно чудо!

Пообещали «чудо двойное»: мол, от Ра-Кéдита царь увидит белый Град Мемфис сквозь чащи Дельты, через пески Долины. Впрямь: на другой день Город блеснул вдали в зыбком воздухе.

В этот день царь понял: он был обманут. То, от чего он бежал, вернулось: толпы вдоль тракта, путь в цветах, ритуал, помпезность, лесть, раболепство – все это чуда были тем чином, кой он отверг. Он видел, все эти чуда – строй Двух Египтов, что этим строем, вдруг сотворившим дивный «Путь Ра», упрятана в трюме барки, в коей влекут его день и ночь, Эсме…

Его любовь, повелителя мира, и вообще Любовь, получается, спрятаны?! Правит образ Египта в виде вельмож, наследника и царицы плюс воплей черни, собранной здесь насильно. Также он понял, как совершилось диво, сладкое Хенутсен в той мере, что она млеет. Дабы создать Путь, согнана треть Египта. Плиты добы́ты, после доставлены и уложены с кровью сорванных со своих мест бессчётных простолюдинов…

Слыша ход опахал в руках Петефхапи и Хамуаса, видя Хефрена, принца-наследника, что стоял у бушприта в праздничном схéнти, щурясь от солнца, царь подал голос: – О, Петефхапи! Хватит, оставь труд! Ты утомился в яростных битвах. Пусть Хамуас шлёт мне дуновенья от опахала. Он свершил чудо большее – Путь сей выстроил. Я клянусь, что воздам ему! – Царь сжал скипетр – Крюк и Бич. Он едва удержался, чтоб не швырнуть их в чáти.

Сгорбясь, тот крикнул: – Меджéду Хор! Бог!! Меджеду Небти! Нес Бити Небти! Бикуи Нéбу Небтаи Хнум, Хнум-Хуфу! Честь тебе!

С нижней палубы повторили здравицу два глашатая:

– Меджéду Хор! Бог! Меджеду Небти! Нес Бити Небти! Бикуи Нéбу Небтаи Хнум, Хуфу[5]!!!

Рёв толп раздался: – ИЗБРАННЫЙ ДВУХ БОГИНЬ!! ХОР!!! СОКОЛ! ХНУМОМ ХРАНИМЫЙ!!!

Звук тысяч воплей перекрывал скрип брёвен-катков под баркой, движимой к Мемфису, и оркестр. Довольный, военачальник тронулся к принцу, что оставался подле бушприта. Царь же почувствовал, что он раб хуже строивших путь трудяг и знати, тянущей барку, раб хуже принца и Петефхапи, вольных стоять поодаль и говорить друг с другом. Он же обязан быть неподвижным, – с этим вот скипетром в двух руках, с привешенною бородкой, но и под тяжестью двух корон, – здесь, в пекле. Ибо таков, мол, чин Египта. Если чин рушится, то всё валится… Он воззрился в пространство. В Мемфисе будут завтра – под монотонные скрипы барки, под гром оркестра, под вопли черни… Пот проливался из-под короны под ожерелье и по щекам его, тёк под зад под одеждой, так что сидел он в лужице пота.

– Чаще маши, Друг, чаще! – проговорил он, чувствуя, что парик стывшей рядом царицы пахнет от разложившихся на жаре парфюмов. – Ты удивил меня, но и я тебя удивлю когда-нибудь… Что, Путь выложен плитами, Друг мой?

Глянув в бок на царицу, тот качнул опахалом. – Истинно, царь мой, – будет урей твой грозен! Ибо нельзя тебя не дивить без устали и давать тебе то же, чтó и всем прочим. Чернь пройдёт без дорог по ямам. Знати надобны тракты. Ну, а тебе, Хор, бог низошедший, надобен путь особый, вот как Путь Ра, который, – мало, что сзади виден Ра-Кéдит, а впереди столица, – он весь из камня!

– О, Хамуас наш! – молвила Хенутсен, взирая с палубы вниз на толпы, что вопияли. – Жди воздаяний щедрости царской! Он управляет вместо тебя, царь, твой верный чáти. Он предан долгу.

– Я óтдал остров верному чати, – вёл Хеопс, продолжая: – Камень Пути сего, он достоин меня?

– Достоин! – горбился Хамуас, работая опахалом. – Путь Ра, – широкий, царский, державный, – выстлан, владыка, чёрным базальтом копей Фаюма, красным гранитом с нильских порогов, турским ракушечником, кварцитом из Гелиополя!

– Как люд справился, Друг мой, с этой работой?

– О, люд в восторге! – тот увеличил ход опахала. – Если ты скажешь – весь люд Египта ляжет под баркой, царь, вместо брёвен-катков! Люд счастлив! Ибо люд видит: ты возвратился!

– Но, – говорил Хеопс, – Путь Ра смоет нильский разлив, ил скроет его. Выходит, твой труд напрасен. Подвиг народа тоже напрасен был, получается.

Хенутсен громко фыркнула. – Царский путь нужно было лить в золоте! Дабы чернь устрашалась, нужно являть блеск власти. Городом, где живёт, нарядами на себе, путями, коими ходит, царь превосходит чернь… Если царь, – вдруг съязвила она, – схож с чернью, то такового люди не ценят. Будь здесь Эсме твоя, а не я, сказали бы, что Хеопс потускнел величием.

– Царь! – твердил Хамуас. – Чин важен. Скажем, в Фаюме без перерыва бьют в барабаны, в бубны, в тамтамы, тем подтверждая чин. День Кормления Áписа в храме Птаха празднуют вечно. Это великий чин! Ты, владыка, и едешь, дабы свершить чин.

– Всё ради чина? – фыркнул Хеопс, добавив: – Чаще работай, о, Хамуас мой, сим опахалом, дабы люд видел, как служат высшие повелителю, навевай прохладу! Ибо мне жарко.

Тот зачастил в ответ опахалом.

– Барку пусть тащат даже ночами, – проговорил Хеопс, – дабы блеск мой затмил тьму ночи, дабы ночь стала днём всечастным! Пусть меня славят!

И люд опять вскричал: – БОГ!!! ХОР! ИЗБРАННЫЙ ДВУХ БОГИНЬ!! ЦАРЬ!!! ПРАВЕДНЫЙ!!! РА-ХОРАХТИ!!! ВЕЧНЫЙ ОСИРИС!! ХОР НАШ ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ!!!

Хамуас с Петефхапи веяли опахалами на царя лишь днём. Теперь, вник канцлер, царь недвусмысленно пожелал, чтобы он, чин высший, главный чиновников, продолжал свой труд опахальщика, труд, фактически, рабский, без перерыва.

– Ты, сестра, – бросил царь Хенутсен, – будь рядом. Уж если чин – так чин. Будем чин укреплять. Ведь кому, коль не нам, чин нужен?– И он застыл.

Темнело. Прежде, как солнце падало, барка ход прекращала, чернь прогоняли в ближние заросли, а катившая барку знать устраивалась в шатрах на отдых; царь уходил в салон. С рассветом люд собирался к тракту, как и процессия музыкантов, группы жрецов да строй маджаев. Царь выходил с супругой, гордо всходил на трон – и тогда барка трогалась и ползла до ночи… Но вот под полночь – а барка движется в свете ламп на ней, в свете множества факелов от рядов людских; не кончается музыка, царь сидит вверху под навесом, канцлер работает опахалом.

– Эй! Соблюдай чин, мой Хамуас! – твердил Хеопс. – Поводи чаще веером! Если Друг Царя, верный Спутник, выкажет леность – это дурной образец для черни. Так что не будь ленив, не ломай чин; будешь отмечен. Так, Хенутсен?

Та буркнула.

Толпы хором горланили, а оркестр наяривал. Изнеможенный канцлер маялся, чуть не падал; руки дрожали, и оттого он часто касался плеч царя опахалом, то оно никло и замирало. Слышались сипы, он начал всхлипывать.

Перед троном упали ниц генерал с Хефреном.

– Царь и отец мой! – начал принц. – Ты, конечно, устал уже, и царица устала. Дай отдых слабым!

– Вы меня звали, – вёл тот, – с моря?

– Да, царь.

– Ведь ради чина? Что же вы молите чин нарушить? Бодрствуйте!

– Ты глумишься?! – вскинулась Хенутсен. – Владычице Трона смеешь приказывать?! Я дарю власть царям, начиная с Осириса и Изиды, предков Египта! Плоть их и кровь их – в теле моём, не в грязном теле критянки, этой Эсме твоей! Да пожри Áпоп гнусную! – Резко дёрнувшись, она скинула лампу, висшую сверху, и удалилась.

– Пусть идёт… Ну, а вы поразите рвением! – настоял Хеопс и застыл со скипетром. Отсвет ламп озарял его. – Тишины хочу, – приказал он вдруг.

Смолк оркестр, смолкли толпы, тракт обступавшие. Лишь скрип барки с воплями сиринов в окружающих джунглях слышались. Принц Хефрен, переняв опахало у Хамуаса, выбившегося из сил, упавшего, стал обмахивал повелителя сам. В Дельте душно и ночью.

Встала луна. Фитилями потрескивали лампы. Взвыла гиена, после – шакал… Обвешанная огнями, барка катилаcь и волоклась сквозь чащи да по полям, как призрак.

В трюме слышалась песня. Руки царя с Крюком и Бичом в них дрогнули. Он сидел неподвижно, слушая.


Я надела мой пояс «Жду, любимый!»,

я губы выкрасила в цвет «Где ты?»,

я подвела око тенью «Милый!»

и благовоньем «Любовь!» омылась.

Я здесь на ложе!

Здесь я с любовью!

Жду встречи с песней,

имя ей – «Царь мой!»…


Было понятно, кто исполняет томную песню.

– Если любовь моя чином попрана, то и чин, и Египет лживы, – молвил царь со слезами.


Из-за движений без остановок к вечеру на другой день барка была близ Мемфиса, высвеченного факелами и лампами на стенáх и на крышах зданий.

Путь Ра давно уже шёл в песках, заваленный по краям цветами и окружённый толпами, возглашавшими:

– ХОР!! ИЗБРАННЫЙ ДВУХ БОГИНЬ! ЦАРЬ ВЕРХНЕЙ И НИЖНЕЙ ПОЧВЫ! СОКОЛ МОГУЧИЙ! ЦАРЬ ДВУХ ЕГИПТОВ!!!

В блеске одежды, под опахалом, с трона на палубе, царь увидел, как близятся белоснежные стены Мемфиса.

Музыканты сошли с Пути, а за ними сошли маджаи, что предваряли собственно барку… Барка застыла. Приволочившая её знать смешалась с сонмом встречавших. Вновь кто-то крикнул:

– Царь велик! Хор живой, царь Долины и Дельты! Сын Ра Хеопс, бог прибыл! Хнум да хранит его!

Все попадали ниц.

По сходням царь опускался с барки. С ним шла царица вместе с Хефреном. Сухонький старец, главный жрец Хнума, быстро провёл обряд повстречания (Хнум был бог-опекун царя). Мельком глянув на барку, что нависала красной громадой, сжав крепче скипетр (Крюк с Бичом), фараон озирал вельмож.

Кроме жречества Хнума, были здесь: Раусер в хламиде и в львиной шкуре через плечо, жрец Ра, кой был богом данной Династии; в бычьей шкуре жрец Птанефер, жрец Птаха, идола Мемфиса и Египтов, бога-творца. Плюс были здесь принц Баýфра, сын царя от царицы, юноша в завитóм парике, красавец; плюс принц Джедефра с тёмной нубийской, как у Хеопса, кожей, мощный, огромный сын царя от Эсме. Из знати, кроме того же хилого чáти и Петефхапи, был здесь толстенный, в шапке-венце, с холодными взорами Сехемхет, владетельный князь Фаюма, брат фараона (сводный, по матери), и князь Дэн в красной шапке-венце из Дельты, князь Себени́та, крупного нома. Плюс была Хетепхéрес, прежде супруга Хýни, кто был последний в Третьей Династии, а позднее – главная из жён Снóфру, то есть отца Хеопса. Были принцессы: дщери царя Мериет, Мересанх, Хетеппа тихо стояли в газовых юбках и в диадемах, бликавших в отсветах. Дальше стыли номархи вместе с чиновниками и знатными в рангах серов, семеров, шéмсу и хáтиев.

Царь, сев в поданный паланкин на трон, отправился к храму Птаха.

– Хор к священным Кормлениям!!! – возглашал народ.

Птахов храм был, из-за размеров, за городской стеною и окружался шумными толпами.

Царь взошёл на платформу, щедро покрытую бирюзой и золотом, вслед за жречеством Птаха. Там он стоял недвижно, грозный уреем в виде змеи на лбу под двойным красно-белым венцом.

– Владыка!!! – провозглашал народ.

Птанефер подал знак, воскликнув:

– Вывести Áписа для Кормлений! Да созерцает Птах препочтительный чин сей! Будет Птах добр к Египту!

Слышались трески факелов. Море лиц волновалось подле платформы.

Пара жрецов под гимны, что исполнялись жреческим хором, вывела из священного Стойла и за кольцо в носу недовольного Áписа, кой надсадно ревел, противясь.

Это был бык – цвет чёрный, с пятнами в форме грифа белого цвета на позвоночнике, с кольцами на рогах из золота, с кольцами на хвосте из золота. А ещё, это был бык юный, вздорный, гневливый. Влёкся жрецами он мордой книзу, и бычьи ноздри шумно взметали пыль, раздували; а на платформе он выдал рёв, так дёрнувшись, что едва не свалил приведших. Áпис был в ярости – его мучили, не кормили. Áпис был голоден. От жрецов в бычьих шкурах пахло знакомым, но человек вблизи, – жаболицый и чернокожий, чем-то сверкавший, пахнущий потом, – злил быка. жаболицем чуялась властность. Áпису, богу въяве, это претило. Он проревел от гнева. Да и жрецы его раздражали долгим и нудным гимном под арфу.

Царь, как пришла пора, подал скипетр сыну, принцу-наследнику, – то есть тот принял скипетр, став на колени. Главный жрец Птанефер преподнёс острогу из золота, каковой царь, сделав шаг к травам, набранным на «Лугах Священных», взял эти травы и их подсунул к злой бычьей морде.

Тишь воцарилась. Все – знать, жрецы, чернь – ждали.

Áпис был зол в той степени, что хотел, разметав люд, мчать на край света, всё сокрушая. Но запах влёк его. Бык взалкал. Испустив гнев в ноздри, он принял травы – и они таяли на зубах, как манна! То были «Травы Вешней Долины». Царь возвратился с новым пучком – «Трав Дельты Благоуханной». Бык и его сжевал.

Птанефер возгласил: – Воспринят дар Дня Кормлений! Нашим Египтам, волею Птаха, дадено счастье!

Рёв взмыл до неба; чернь восторгалась. Царь отбыл к мемфисской Цитадели, или же резиденции, высившейся зубцами собственно в городе. Называли её Хут-Кá-Птах (Замок Сил Птаха).

Царь настоял на решении дел сразу. В зале он сел на трон, облицованный золотом. Хенутсен, царица, села на троне меньшем в блеске браслетов и диадемы; губы царицы были подкрашены белой краской; руки покоились на коленях, спрятанных калазирисом[6]. Принц Хефрен встал справа от фараона – плотный и с кожей светлых оттенков против отца и матери. Был он также голубоглазым, чем отличался, в общем и в частности, от огромного, черноглазого, тёмной кожи, брата Джедефры, что находился вместе с другими принцами и принцессами. Знать встала подле бассейна; а у дверей встали в ряд маджаи. Факелы освещали золото интерьера и отражались в мраморе как колонн, так пола. В нишах виделись боги.

– Грозен царь силой! – начал речь канцлер, вздев свой жезл власти. – Можно ли доложить дела?

– Говори, – приказал фараон, сам тёмный, широколицый, с плоской, точно у жабы, челюстью под широким, в линию, ртом. – Вещай. Ибо чин должен длиться денно и нощно.

Сгорбившись, Хамуас повёл: – Да слышат меня: царь с нами! А без царя Нил мелок, день хуже ночи, люд изнывает!.. Вот что скажу я. Ра светозарный – он даровал нам вместе с отцом твоим, повелитель, доблестным Снофру, вашу Династию, что Четвёртая, – да пребудет с ней вечность! Путь Ра вернул нам тебя от моря. Ибо без царственной светлой мудрости тьма объяла мир, а у нас на Синае отняты рудники и копи злом азиатов. Всех сюда! – Вволокли в рванье группу схваченных на Синае тирцев. Канцлер продолжил: – Вот, подкупали шейхов Синая и учиняли бунты. Надо казнить их. Пусть мир узнает, как мстит Египет!

Царь усмехнулся:

– Знаешь, что делаешь, Друг мой?

– Истинно, знаю.

Тут же маджаи четвертовали пленников-тирцев. Взвизгнули Мересанх с Хетеппой и Мериет, принцессы. Принц Хефрен вздрогнул. Царь был недвижен.

– В Нубии, – вёл затем Хамуас, – тревожно. Вождь Бсу бунтует, дерзко воюет с нашим союзником, князем мирных нубийцев. Князь нам прислал зачинщиков. Нужно тоже казнить их ради Египта. Сам Бсу сбежал.

Царь фыркнул. – Знаешь, что делаешь, Друг мой?

– Знаю.

В зал привели нубийцев; их обезглавили.

Мрачный Джедефра цепко следил за каждой падавшей головой и щурился.

– Власть твоя да хранит Египты! – Канцлер качнул жезлом. – Знай: за леность, за недоимки и за разбои, что участились в те дни и луны, пока, царь, – царствуешь вечно! – ты плавал в море, смерти обрёк я множество черни.

– Ра клянусь! – произнёс Джедефра. – Чáти твой смешивает бунт с прочим. Он, дабы выстроить путь, – Путь Ра, царь, каменный путь от моря в Мемфис, – он измотал Египет. Он сажал на колы, он вешал; в каменоломнях люд гиб десятками; лодки с камнем тонули. Ради чего, царь, – будет урей твой грозен! – он удивил дорогой, что воды Нила скоро снесут?

– Как, – вспыхнула Хенутсен, – ты смеешь, жалкий бастард?! Умолкни и не мешайся!.. Ты, сын, что мыслишь? Что ты нам скажешь? – оборотилась она к Хефрену. – Ты ведь когда-то станешь владыкой… дышишь ты вечностью, о, мой царь и мой муж! – добавлено было спешно. – И да храни тебя боги Мемфиса, Áбду и Бýто и остальных из мест!

Светлый кожей Хефрен ответил: – Как скажет царь наш, Солнце В Зените. Царь велик!

Хенутсен кивнула.

Царь изрёк: – Ты построил бы путь, сын?

– Я тебя на руках бы нёс. Путь не строил бы, – молвил принц. – Ты нам очень нужен в Египте.

– Да. Но вернул меня к вам не ты с Джедефрой, а Хамуас мудрейший… Вы говорите – а чáти делает, для меня всем жертвует. Он готов погубить Египет ради меня. Так, Друг мой?

– Истинно! – отвечал тот. – Ибо Египет – ты, о, великий, вечный Хорáхти!

– Он, – продолжал фараон, – что сделал? Он сделал чудо, как и просил я. Он меня удивил, клянусь. Но и я его удивлю в свой час.

– Шлют хвалы тебе боги, царь! – возгласил Хамуас с поклонами. – Я погибну ради тебя, Хор жизни! Я – твоё ухо с оком. Так повели сказать! Дело в том, что пока твой свет озарял даль севера, к нам коварная тьма пришла. Ном Фаюм не прислал рабочих; и не платил дань вовсе. Он притворился самодержавным, он преуспел в гордыне… Но да не будет Крокодилóполь выше, чем Мемфис! Дай указ отрядить в Фаюм человека и наблюдать за княжеством. Есть такой человек, звать Сéнмут, он славный воин… А Себени́тский ном, – там, где правит князь Дэн, – уменьшить бы…

От номархов сразу же выступил Сехемхет при шапке вроде короны цвета болота. – Царь! Хамуас, клянусь, предлагает племянника в надзиратели? Ибо Сéнмут – родственник чати, если не знают. Плут, он задумал и Себени́тский ном, и Фаюм уменьшить? Жизненно, очень жизненно! Прав, однако, Джедефра. Чáти мошенник. Он мой Фаюм подверг царской подати большей, чем остальные крупные номы.

– О, цвет Египта! – сгорбился канцлер и опустил жезл власти. – Есть царь и мы – и всё. Нет Трёхцарствия, как тогда, когда Дельта вкупе с Фаюмом были отдельны. Нынче быть трём царям, мните, вновь? Одному, властелину, богу Хеопсу, – честь ему! – и двум новым, в номах Фаюме и Себени́те? Там, ради выгод, так видят дело, дабы пространный сильный Фаюмский ном, втрое больший, чем остальные, подать платил бы меньше. И Себени́т, с ним сходно, так видит дело, что, мол, всем номам нужно работать за Себени́т с Фаюмом, то есть за номы пары князей в Египтах. Так видят дело, дабы номархов перемещали из нома в ном на службу, кроме номархов Дэна и Сехемхета… Вот что скажу я. О, повелитель! Что, если Дэна и Сехемхета переместить по службе? Первому князю дать ном на юге возле порогов, а Сехемхет-князь пусть правит Хемом, маленьким номом в западной Дельте?

– Что?! – закричал седовласый Дэн, князь крупного нома в Дельте. – Царь у нас Хамуас стал? То, что он сделал, впору царю, не чáти. Путь Ра, что вёл он, вымучил Дельту, и урожай погублен. Ибо люд должен быть на полях, известно, вплоть до Разлива, а не вести путь в маленький порт Ра-Кéдит. Нет! Много лучше вырыть канал от моря, где, царь, ты плавал, до благодатного моря Красного, – и затем собирать дань с многих судов из Пунта или из Азии. Либо крепости строить. В Нубии бунты, а на Синае…

Царь оборвал: – Задиры! Вы бы попробовали при Снóфру спорить друг с другом… В общем, не любите вы меня, что плохо. Ибо любовь есть главное – то, что больше Египта, больше законов, больше священных жреческих текстов. Есть поговорка: лучший царь тот, о ком знать не знают. Я вас оставил, я вас не трогал – вы недовольны. Хочешь, Дэн, дабы я, как Мéнес, – мир ему в мёртвых и в правогласных! – сжёг вашу Дельту, где твоя власть в ряд царской? Ты, Сехемхет, брат, хочешь, дабы я óтдал весь твой Фаюм Бауфре?.. Хочешь в Фаюм, сын? Будешь там править! – глянул Хеопс на принца, бывшего близ сестёр. – Не я виной, что отец мой свергнул власть Хýни Третьей Династии, – продолжал Хеопс. – На то воля богов была. И не я виной, что царь Мéнес, взяв верх над Дельтой, выстроил Мемфис, объединил Египты. Свары и чин ваш тошны… Что ещё?

Канцлер сгорбился, так что схéнти повис между ног его, кривоватых, тощих, и отозвался: – Собраны из всех номов воры и казнокрады, также приписчики, кто обманывал Мемфис, недодавал в казну. Будет казнь им. Ради порядка и ради чина.

– Знаешь, что делаешь, Друг мой? – фыркнул Хеопс.

– Да, знаю, – кланялся канцлер.

Знать бормотала, глядя, как вводят связанных жуликов, как маджаи тащат мечи из ножен. Из арестованных длинный тощий писец взывал: «Я облыжно засужен, царь! Взят ошибочно!»

Сехемхет произнёс: – Нет! Взят ты ради порядка, нужного чáти. Верно, превысил сборы в отчёте? Может, понизил? Вдруг написал, глупец, что часть плит из порфира и мрамора чáти свёз не на Путь Ра, а на свой остров? Или, напротив, ты написал, болван, как убог, сир и беден славный наш чати и что на острове, где живёт хитрец, нет ни кедров ливанских, ни баобабов; но там и миртов нет, и нет финиковых садов, смокóвниц и винограда, нет там дворцов огромных?.. Вот куда шли проверку, – в дом Хамуаса, а не в Фаюм, царь!

Знать поддержала.

– Этот писец, – Дэн вставил, – вряд ли виновен. Чáти любого может назвать мздоимцем и обезглавить. Он умертвил всех тирцев, схваченных на Синае; ты это видел. Но, как известно, он вёл торговлю с ними, все это знают; и он казнил их, дабы, наверно, им не платить что должен.

Встав, царь прошёлся к связанным, павшим ниц, посмотрел на них и спросил: – Чáти, суд твой был честен? Каждый виновен?

– Да! Жизнь ноздрям твоим! – Хамуас вновь сгорбился, весь в испарине, и, платочком вытерев лоб, закончил: – Каждый виновен, царь.

Длинный тощий писец взывал: – Ошибка!! Не погрешил я!

Царь возвратился к трону. – Мой Хамуас! – изрёк он. – Верю тебе… Ответь лишь: если средь этих есть невиновный, но мы не знаем, кто, – может, всех простить? Разве мы непреложный Суд сорок двух богов для мёртвых, дабы судить живых? Ибо я мог и сам, наслушавшись, как сказали, что ты мошенник, тут же казнить тебя. Но, смотри, не сужу. Все знают: нет на мне крови. Даже на войнах, будучи принцем, не убивал я. О, Друг Единственный Петефхапи, верно сказал я?

– Так! – подтвердил в рядах чинов генерал. – Ты в пекле яростной битвы не подымал меча.

– Если я, – продолжал царь, – бог живой, не судил, можно ль вам судить? Отвечай, Хамуас, достойный.

Тот вдруг закашлялся долгим кашлем. Прянув к бассейну, он, склонясь, пятернёй отвёл лотосы на воде и пил.

– Владыка! – начал он наконец. – Ты, бог наш, вечный Осирис, видишь всех дальше. Наш обзор схож с обзором маленьких слизней в тёмной канаве. Твой обзор – с высей неба, Светоч Вселенной! Мысль твою впишут в свитки! Истинно, что никто, уронив в грязь золото, не отринет грязь. Ради золота мы почтим грязь, в кою плевали. Если, царь – честь тебе! – есть средь сих невиновный, надобно всех простить.

– Мудр сей муж! – прокричал Хеопс. – Нет мудрей его! Ради толики золота мы почтим даже грязь. Воистину! Друг, ещё вопрос: если есть средь пяти безвинный, но мы не знаем, кто, нужно ль всех прощать? Разве стоит хранить плод с гнилью? Он заразит плод добрый. Гниль удаляют. И, если вол чумной, разве мы не убьём всё стадо, дабы пресечь заразу? Мыслишь что, Хамуас?

– Я, – изворачивался канцлер, – думаю, что не я мудр, а ты, владыка, мудр, прозорлив и славен, – Ра да хранит тебя! Как на теле, если мизинец сгнил, удалят его, так средь тысяч писцов будь лживый, он всех испортит; все переймут нечестие. Как разбойников, коль поймают, в ряд казнят, не гадая, кто из них хуже, кто из них лучше, – так и чиновников, допустивших кражи, надобно всех казнить, несмотря ни на что… – Он кончил, глаз его бегал.

Выслушав, фараон промолвил: – Ну, так казни их, помня: ты их казнишь, не я. Решайся же, Хамуас.

Чиновников обезглавили. И, пока длилась казнь, царь смотрел лишь на канцлера.

Седовласый князь Дэн, единственный в зале без парика, заметил: – Вот как ты судишь, царь, если можно тебе так зваться? Знай, ты не правишь, только глумишься. Ты об одном и том же думаешь разно; чёрное кличешь белым, белое – чёрным; сводишь жизнь к фарсу. Так что Египет – он без царя с тобой. Ты на море не только телом, но и, царь, разум твой – в море выдумок. Ты исследуешь души, как бог Осирис. Царство во вред тебе. Изучай строй душ с жречеством, ибо ты вместо царства занят лишь нравами и гадаешь, кто из нас благ, кто зол. Мы не знаем ни Ка, ни Ба человеческой сути; глубь недоступна. Кинь взор вовне, царь. Мы неспокойны после постройки зряшной, никчёмной, званной „Путь Ра“ дороги, люд отягчившей. Будет беда!

– Царь! – вышел Джедефра и поклонился; меч на боку его стукнул в мраморный пол. – Позволь сказать!

Властелин, сев на трон, взял свой скипетр, , но одной рукой.

– Дай помочь тебе, – молвил принц. – На Синае быв, я пленил там шейхов, я захватил агентов, коих казнил ты. Тесно мне в мире. В Нубии – войны. Дай мне, царь, войско! Я приведу тебе главарей их. Бсу приведу тебе! – прокричал он. Схéнти на рослом, мощном, широком теле Джедефры выглядел детским, как и парик над бычьей, жилистой шеей.

Видя, что Хенутсен озлилась, царь было начал: – Сын, да пребудешь здрав… – Он сказал и умолк, задумавшись. После бросил: – Хочешь войска вести?.. Друг Единственный Петефхапи! Принц воевал с тобой. Может принц быть стратегом?

Тронув изломанный в битвах нос, тот хмыкнул: – Лучшие в битвах там, на Синае, был Небти-Чебти, внук львиц-богинь, и сын твой, славный Джедефра, – пусть ужасает урей твой подлых! Он полководец.

Принц ждал в волненьи, сжав рукоять меча.

– Всем слушать! – крикнул Хеопс. – Коль в Нубии склоки, пусть принц идёт туда полководцем. Сам, без тебя идёт, Петефхапи. Будет Командующим войск Юга!

Принц был в восторге.

Гневно царица встала – и села снова.

Царь воздел Крюк и Бич. – Почтён чин. Был ритуал Кормлений, всё обсудили. Здесь мне несносно. Ибо мне кажется, что я – с неба, что я пришелец. Жил-был, терпел вас, ваш злой уклад… Всё, больше я не могу быть с вами.

– Смилуйся! – возопила знать. – Без царя мы – словно земля без Ра! Боль и страх в нас! Жди грозной смуты!

Князь Сехемхет воскликнул: – Вы, помолчите! Сéбек пожри вас! Тщитесь учить царя?! Дураки! Он волен, бог присносущий наш, не единственно в барке жить близ Ра-Кéдита, но вообще уплыть – хоть на Крит, не то в Азию. Ибо власть его и свет слов повсюду, где бы он ни был.

– Верно, брат! – Царь кивнул. – Объявлю нашей матери об особой меж нами дружбе, о понимании… – И он встал. – Вам, хáтии, сéры, шéмсу, семéры и остальные, я скажу, что мне мил Хамуас мой. Он – вид Египта, всех наших дел и мыслей. Он есть душа Египта, Ка его, Ба его, также чин, и обряд, и вера… Я же иной в душе… Я клянусь Ра, Птахом и Эннеадой, что не покину царскую барку, коль не увижу дива, что обернёт державу, будто плуг землю, так, дабы верхнее стало нижним, чёрное – белым; дабы чтó славилось в Двух Египтах, стало бы прóклятым.

– Царь! – взывал Петефхапи. – Я покорю Крит и Кипр! Желаешь? Я покорю, Мегиддо! Будет ли чудо?

– Переверни Египет. – Вот что сказал царь и зашагал из зала, следом – маджаи, крупные негры, с пиками и мечами.

Вскоре, в другом дворце, он, войдя в покой, отшвырнув Крюк и Бич – свой скипетр, снял с себя красно-белый венец с бородкой, что закреплялась под подбородком. Бритоголовый, в ускх-ожерелье и в царском схенти, он ожидал застыв.

Показалась Эсме, и они, обнявши́сь, молчали.

– Мы расстаёмся? – всхлипнула дама.

– Мы будем плавать в море до смерти. Ибо, решил я, – вновь возгласил Хеопс, – что вернусь к ним лишь после чуда, что обернёт державу, будто плуг землю, так, дабы верхнее стало нижним, чёрное – белым, дабы чтó славилось в Двух Египтах, стало бы прóклятым.

Дама страстно прильнула; анх, crux ansata, или «крест жизни», ткнулся в Хеопса; белая грудь критянки вмялась в его грудь, чёрную.

– Я постиг, Эсме, что любовь, – говорил он, – рушит законы. Этим законам я изменил с тобой. Без законов, князь Дэн в этом прав, чин рушится. И я жду Суд богов! Я знать хочу: боги ценят иное, чем люд Египта, или всё то же? судят законом или любовью?.. Жизнь моя! – объяснял он. – Сердце вещает мне: то, чтó делаю я, – зло с виду, только лишь с виду, а по себе и не зло отнюдь. Ибо нет зла в любви. Ибо сердце твердит мне: если любви дать волю, сразу возникнет мир новый, истинный!

– Мне нужна жизнь и ты, – подняла взоры женщина. – Жизнь нужна, дабы видеть тебя, любимый!

Дверь отворилась всей своей массой чёрного дерева на трёх петлях из золота, и маджай с копьём отступил вовнутрь перед женщиной.

– Хенутсен… – проронил Хеопс.

Та, войдя, задержалась подле венцов и скипетра на полу.

– Ты бросил их?! – распекла она. – Дабы кто-то надел венцы, совершаются войны; род спорит с родом, дабы воссесть на трон! Не венцы ты бросил – бросил Египты! Власть свою бросил перед критянкой?! О, ты безумен, царь! Твоя жизнь – в Эсме?! Знать шутит, боги смеются! Ради критянки бросить Египты?!.. Но не затем я здесь. Да познаешь ты суд богов за твою связь с Эсме поздней. Говорить хочу.

– Говори давай. – И царь жестом выслал маджая.

Долго и гордо стыла царица – дочерь великих древних династий; вспыхивали браслеты и диадема на парике её. – Ты, – сердясь повела она, обойдя Эсме, – óтдал войско Джедефре? сыну блудницы, коя с тобой и рада, что рушит Мемфис?! Разве не видишь: он ищет власти, этот Джедефра! Ты не отправил против нубийцев принца Хефрена: ты его ценишь, видимо, меньше, хоть он наследник? Я не желаю, дабы Джедефра после войн в Нубии вдруг нагрянул к нам с войском и погубил Хефрена вместе с Бауфрой. Что он не просится, плут, в номархи? Он жаждет власти! Рати синайские с ним едины и за него горой, ибо он их водил на шейхов при Петефхапи. Нынче рать в Нубии отдаёшь ему?! Он воюет, ходит в походы. Он рвётся к трону! Ты вскормишь хищника, кой бесстрастно пожрёт нас! В нём кровь критянки, кровь островных разбойников, что на их триакóнторах доплывают до Ливии и здесь грабят нас, нападая на сёла, грады и храмы наших Египтов. Ты и Эсме взял, царь, в фаворитки, дабы смирить их пыл. Тварь всего лишь заложница!!

– Ты не ведаешь истины, – произнёс Хеопс и направился к ложу. – Судишь по виду, а не по сердцу… – Он сел на ложе. – Знала бы ты, что делаешь, и тогда Ка и Ба твои содрогнулись бы… Неразумная! Кто, кто знает ход Ра, сестра? знает тайное, сокровенное?

Хенутсен подняла с пола красный венец. – Я тебе дала это! Я, царь! Я Трон Египта, мать его. Я сестра твоя и супруга. Я кровь Династии! Отмени указ о Джедефре, дабы не видеть Мемфис в руинах, Нил же – кровавым.

И она вышла вместе венцом в руке.

– Убежим, Эсме! – прошептал царь. – К морю!


Утром Джедефра шёл в Дом Войны. Царь ночью отбыл в Ра-Кéдит, в кой вслед за ним потащили барку. С ним отбыла и Эсме, мать принца. Он не хотел встреч с матерью. С ней он чаще встречался только глазами – с тех пор, как вырос. Он мечтал, дабы мать его сделалась Хенутсен, царица, а не наложница, дочь какого-то князя с Крита; он тогда мог рассчитывать на престол, потому что Хефрен с Бауфрой, эти слюнтяи, два принца крови, с ним не сравнятся воинским даром… Но, наконец-то, всё изменилось: он – полководец! В Нубии он покажет, что может больше, чем белоручки!

– Принц! – догнал его скороход. – Папирус, – будешь ты славен!

Сразу Джедефра, стоя под пальмой, этот папирус начал читать, волнуясь и полагая, что получил указ о своём назначении… После руки его обвисли. Словно не слыша птиц и не видя вставшего выше кровель солнца, он удалился в скромный покой свой; вечером сел в портшез, – но прежде сняв украшения и надев полинялый схéнти.

Ехал он долго, вплоть до предместий, рослый, могучий, в воинском парике. Ра падал, мир обагряя… В пыльном квартале принц вышел к лавкам, где торговались грязные шлюхи, шлялось отребье, из пустынь дул ветер, знойный и пыльный. Там принц вошёл в харчевню, в шум её и в зловонье. В сумраке пили простолюдины, ссорясь, кидая нá пол объедки. Принц, выбрав место, вышиб оттуда нескольких пьяниц. Страшного негра, кем он казался, все обходили, в том числе и разносчицы. Он швырнул в них кувшин, побуждая приблизиться. Девки взвизгнули. Поднялась со своих мест тройка, – судя по виду и по рубцам, вояк, – и пошла к нему.

– Ты, нубийский пёс!! Небти-Чебти клянусь – затухни! Не обижай дев! Ну-ка, бегом в хлев! Здесь египтяне, а не какие-то…

Вдруг один пригляделся. – Царский сын… Да простишь нас! Ты в бедном виде… Не подымай меч гнева!

Это, принц понял, были солдаты; с ними бок о бок он бился насмерть под предводительством Петефхапи против номадов.

– Смолкните, – обронил он. – Пусть здесь не знают, кто я… Ты! – приказал он. – Шлюха тупая! Хлеба и пива!

Девка-прислужница всё тотчас принесла; он выпил – целый кувшин. Рыгнув, взял лука, пару головок, долго жевал их, глядя в пространство. Тройка робела, чуя, принц недоволен.

– Гусь где? Где, стерва? – бросил он.

– Ты заказывал? – Девка вскинулась. – Я не помню.

– Быстро неси нам! Или огрею – не соберёшь костей!

Подбежав, девка шлёпнула на подставку недопечённого с луком гуся.

– Тварь, ты откуда? – спрашивали солдаты, гладя её. – Ливийка? нет?.. А, критянка!.. Хочешь египетских, дура, палок? Сядь к нам, ну? Живо! Мы вас, критянок, Ху вас возьми…

Принц стукнул вдруг по подставке. Он обозлился.

Старший из тройки цыкнул товарищам, позабывшим, кто мать Джедефры. – Мы, как пришли, принц, – пробормотал он, – ну, с Петефхапи, так посейчас тут, вроде охраны стольного града, как приказали. Ждём, на Синай пошлют…

Досказать ему нé дали, потому что в харчевню вторглись бандиты с палками и ножами, с плотно закутанными в рвань лицами. Подавальщицы-девки вскрикнули, пьянь стихла.

– Эй, вы! – гаркнул разбойник. – Быстро посуду, кольца, одежду! Или вам смерть всем!

Вырвав подставку из-под печённого с луком гуся, молча Джедефра кинулся с ней на банду. Бил тоже молча. Тройка солдат способствовала мечами. Вскоре бандиты корчились на полу. Их выволокли наружу. Скрылись все посетители. Только принц и солдаты пили по-прежнему. Девки им угождали; тирец, хозяин жалкой харчевни, благодарил их.

– Вои могучие! Три бадьи для вас охлаждённого пива!!

– Истинно мы могучие!!! – загорланили воины.

Пьяный, в пятнах от крови на порванном сером схéнти и на руках, принц пил, матерясь. На пороге взялась фигура – судя по красной длинной одежде и по высокой шапке цилиндром, тучный семит со свитой. Верно, торговец, коих изрядно в Мемфисе, из Сидона либо из Ура. Принц вспух неистовством, видя в каждом врага. Сжав кулак, он готов был сорваться и сокрушить купца. Тот приблизился. Это был не семит, а номарх Сехемхет.

– Жизнь, жизнь вам! – бросил фаюмец, сев на подставленный табурет с отдышкой. Он дал солдатам, бывшим с Джедефрой, камень, кажется, лазурит. – Уйдите, вот вам на пиво.

Воины отошли и пили с местными шлюхами. Слуги князя стали у входа, чтоб не впускать никого.

– Дурная, – хмыкнул номарх, – харчевня!

– Но ты сам и здесь точно бандит, князь. – Принц глянул в глазки тучного гостя, брата царя по матери, – своего, выходило, дяди. – Переоделся под азиата… Трусишь? Боишься брата, Хеопса, – будет он благ! Пей пиво.

– Лучше вина мне… – Князь поднял руку, и служка подал ему две чаши. – Жизненно. Мы сидим с тобой здесь и пьём, а дела в государстве плохи.

– Да. Оттого, что если кто может что-нибудь сделать, тот не у власти, – буркнул Джедефра, глянув на визави.

– Ты прав, принц, прав… – Тот отпил. – Прав, клянусь Сéбеком. Но теперь ты командуешь Югом, как и сказал царь, – будет он славен и невредим навечно! Выкажешь ум свой, воинский пыл.

Джедефра, резко схватив гуся, разорвал его и стал есть.

– Дойдёшь до истоков Нила и покоришь всю Нубию, – продолжал номарх, не сводя глаз с принца.

– Чёрт!! Глумишься?! Знает весь Город: царь вчера дал указ, нынче поутру отменил… Обидно… Вот я и пью здесь. – Из-под солдатского парика Джедефры тёк и тёк пот; он пальцами раздавил две кружки, сколки попали в князя.

– Знаешь, – выдавил Сехемхет, отряхиваясь, – жизнь – Хаос. В нём всё возможно. Может случиться так, как со мною, славный Джедефра. Снофру сверг Хýни, кто был отец мой. Я потерял престол и стал князь всего, да и то потому что я – сводный брат Хеопсу. Оба в накладе мы, ведь как мне не бывать царём, и тебе не быть. Мне не быть, хоть заслуживаю по крови. Но и тебе не быть, хоть заслуживаешь по силе и по уму, племянник.

Принц взволновался, ибо впервые князь допустил их родственность. Смех солдат, визг девок, коих солдаты ухарски жали, – он ничего не слышал, кроме слов дяди.

– Да, как бы царь ни ценил тебя, если ценит вообще кого-то, как бы силён ты ни был, сколько бы ни имел побед, – даже больше, чем Петефхапи, – вёл дядя ровно, – ты не получишь власть. Хенутсен не даст, Хамуас не даст, чин страны не даст. Ты бастард, а почтенная твоя мать – критянка, вот как те шлюхи, – ткнул номарх на прислужниц, видя, что принц мрачнеет. – Ей повезло, Эсме, что пришлась царю. И тебе везёт: от Эсме и Хеопса ты царский сын, мой друг, пусть не ранге наследника. Кончишь жизнь ты командующим войск Юга либо номархом хилого нома подле порогов Верхнего Нила. Будешь зарыт там, сделают надпись: здесь склеп Джедефры, сына царя, начальника войска Юга. А вот Хефрен…

Князь смолк.

Джедефра пил пиво, не отзываясь.

– В случае худшем… – снова продолжил князь, сняв семитскую шапку в виде цилиндра с выбритой головы. – Царь Хеопс – да пребудет он здрав – умрёт; принц Хефрен сядет в Мемфисе на престол; мать его, Хенутсен, вмиг выставит и Эсме и тебя на Крит; отец её и твой дед, вождь критского племени, к той поре будет мёртв, и будете вы чужие.

– Дальше что? – буркнул принц.

Сехемхет похмыкал. – Но, мой племянник, жизнь точно Хаос. В нём – всё бывает. Вдруг тебе всё же быть царём?

– Нет, тебе быть царём, – оборвал Джедефра. – Я полукровка. Ты – отпрыск Третьей бывшей Династии.

– Стар я… – Князь щёлкнул пальцем, и его слуги выгнали заходивших с криком в харчевню пьяниц. – Прочь их, доносчиков!.. Мне, племянник, в цари? Я старый. Да и мой ном как царство. Ном сей велик и люден. Бубны Фаюма будут бить вечно! Что мне ваш Мемфис? Но мне не нравится, что Хеопс, сводный брат мой, вверился чáти и засылает ко мне в ном Сéнмута.

– Сéнмут туп, но ответствен. Сéнмут прижмёт вас, – буркнул Джедефра. – Мы с ним учились в воинской школе.

– Как повидать его?

– Сéнмут в Мемфисе; он ведь был на Синае с нами… Туп он, однако ревностен в деле. Брат Хамуасу, но очень дальний, он из фиванской тьмутаракани. Хочет чинов и славы. Сéнмут в гостином доме у Нила. Можно позвать его.

– Шли за ним! А тебе скажу… – говорил номарх, пока принц, кликнув тройку солдат, приказывал. – Хаос, принц мой, сложился нам двум на пользу, и если случай нам не использовать – ни тебя, ни меня не сочтут разумными. Лев охотится, выбрав место и миг… Миг же, друг мой, таков, – огляделся князь, – что подобного ждать лет двести! Царь с Эсме отбыл к морю; люд зол, что строил зряшный Путь Ра; знать ропщет из-за поборов; правит царица и Хамуас.

– Их козни! – выкрикнул принц. – Их козни, что отменён указ, дабы я стал командующим войск Юга!

– Жизненно, – подтвердил номарх. – И царица имеет власть, и Хефрен власть имеет, и Хамуас. И делают, что желают.

– Князь, у тебя есть войско, – вёл принц, склонясь к визави огромным, цвета эбена телом. – Кстати, до Мемфиса из Фаюма – шаг шагнуть. Но и Дельта хочет сбить шапку с белого Мемфиса. Дэн, как ты, отпрыск древних царей из Дельты. Ты же ― потомок древних владык Долины.

– Сделаем проще, – щурился Сехемхет. – Без крови. Есть Петефхапи и Небти-Чебти… Я не люблю котов, Сéбек жри их! Знаю, что делать… Царь сказал, что вернётся, ежели диво перевернёт Египет.

– Да. „Обратит“ Египет, если точнее.

– Всё краски речи, – хмыкал фаюмец. – Главное – чудо. Дельта с Долиной, дабы польстить царю, – будут всяко искать то чудо. Царь с детства падок до небывальщин, и оттого едва ли кто чудо сыщет. Царь искушён весьма, знает тексты папирусов древних с их чудесами.

Принц усмехнулся. – Диво под стать царю – быть богом, знающим тайны и всемогущим.

– Жизненно, – князь кивнул. – А ты мудр, принц! Сделаем вот что… – Он огляделся. – Перевернуть страну – это значит попасть в мир мёртвых. Ибо имеется как Египет живых, так мёртвых. Жизнь умерщвляет, смерть оживляет. Нас ждёт за гробом тот же Египет, в теми же нравами и привычками, пивом, войнами; с тем же Нилом, Дельтой, Долиной, слугами и дворцами; плюс с тем же морем, звёздами в небе, Ливией, Пунтом, Тиром, Шумером… В склепы кладут предметы, и после смерти мы их берём с собой и используем. Нас встречает в области мёртвых демон-привратник. Нас там встречают боги, – сорок два мудрых бога Египтов, – кои нас судят. Грешных ввергают в пасть Амеми́т, известно. Там вид того, что познано нами здесь, племянник. Мир тот, мир мёртвых, кличут Дуат. Он к западу, там, в пустынях, что за харчевней… – Князь покивал на запад. – Так и написано в текстах храма Анубиса, стража мёртвых. И означает Дуат – Мир Нижний как Преисподняя. В Книге Мёртвых написано, чтó усопших нас ждёт там… Сделаем, друг мой, чудо. Перевернём всё, как царь просил. Мир Нижний пусть станет Верхним: пусть царь увидит области мёртвых.

Принц помрачнел. – Убить?

Князь хмыкнул. – Мужиковато и примитивно. В нас с тобой, принц, величье, и наше чудо – дело царей. Хвалёный их Хамуас банален, сходно банален их Петефхапи. Дива их будут в меру их духа – духа чиновников и солдат. Но мы с тобой создадим безмерность: мы обратим мир! То есть устроим некакий Хаос, полный возможностей. Мы заставим служить нам эти возможности.

Принц, взглянув, как меняют тусклые лампы для освещения и как треплется ветром полог над входом, буркнул: – Царь только мальчик перед тобой, князь. Он любит сказки – ты их слагаешь… Мнил, ты серьёзен. Ты же врёшь сказки. Ты издеваешься надо мною? Хватит глумиться! Тот, кто играет с принцем Джедефрой, тот пожалеет!

– Я знаю мага, – вёл князь спокойно. – Есть чародей, звать Джеди. Он явит чудо, и не одно, принц. Он был астролог прежде, при Хýни; но разорился, и опустился, и обнищал он… Принц, следуй в Эдфу, дальше – направь шаг в Тёмный оазис. Там сыщешь Джеди. Пусть он придёт ко мне. Я тем временем выстрою, – наклонился выбритый череп ближе к Джедефре, – Нижний Мир наверху… Принц, верь мне, всё можно выстроить, в том числе и Дуат, край мёртвых. Пусть я не знаю, что там и как подробно, хоть мне известны все языки вселенной, но в Книге Мёртвых этот Дуат описан, храбрый племянник.

– Выстроишь царство мёртвых? – Юноша выпил тёплого пива. – Я Книгу Мёртвых часто читаю. Там коридоры, двери, пороги, гимны, курганы, демоны, боги… Ты, дядя, шутишь?

– Нет, – возразил тот. – Выстрою Нижний Мир в Фаюме. Там будет город, в кой и войдёт царь с Джеди… И станет Хаос, вещи смешаются! Тот, кто выплывет на поверхность, тот будет править. Выплывут те, принц, в ком больше силы, мудрости, чести. Выплывешь ты, верь. Ты не критянин сердцем и видом. Ты тёмен телом; ты не в Эсме, не в мать. В Хеопса!

– Я, – принц кивнул, – сам вижу. Я схож с отцом поболе, чем остальные, эти Хефрен с Бауфрой.

– Ты телом в деда, в ныне покойного правогласного и великого мышцей Снóфру! – бросил фаюмец. – Он был нубийцем, он был огромным, властным, разумным… Действуй.

Принц встал, огромный, словно утёс. – Сомнительно, князь… Ты власть мне отдашь? Не верю.

– Верь! У меня с сим миром умственные разборки. Я в службе Хаосу, а его вид Сéбек, – вёл Сехемхет с усмешкой. – Чем больше Хаос, схожий с Разливом, тем лучше Сéбеку. Он царит в мутных водах, и нет спасения от него, лишающего всех формы! Честь Крокодилу с именем Сéбек! Всё Сéбек сводит в небыль сжиранием; из бессчётных форм получается месиво. Кто творит государства – я дею Хаос! – сдвинул фаюмец тучное тело, так как в харчевню впали три тени, и договаривал: – Как из Хаоса всё взялось однажды – пусть канут в Хаос вещи и люди. Я его жрец, племянник. Так что бери Египты… Мне дашь Фаюм. Согласен?

– Ладно, – молвил Джедефра. – Вот, кстати, Сéнмут… Князь тебе хочет счастья, друг! – он приветствовал офицера. – Верь ему… И прощай, номарх. Я – к Джеди. Будут реченья действенной правдой, правда пусть будет подлинным делом.

С тройкой солдат принц вышел; ветер влетел в харчевню зáворотом песка… А Сéнмут двинулся к князю. Это был офицер с корявым, рубленным, как из камня, грубым лицом, в поношенном парике, со шрамом через всю грудь.

– Сядь. Выпей, если желаешь.

Сéнмут, надменно сев перед князем, сжал на боку рукоять меча с длинным лезвием, взрывшим пол. Сел и князь.

– Ты, смотрю, не мальчишка.

– Тридцать Разливов – это мой возраст.

– Тридцать немало. Мыслишь о „ночи вечного масла“[7]? Хочешь могилу в тьмутаракани? Или средь склепов аристократов возле столицы? Кем твой отец был? Где ты родился?

– Я из-под Áбджу. Там есть селенье, малые Фивы. Там моя вотчина. Дед начальствовал Югом, был полководцем.

– Помню. При Хýни? Хýни – отец мой, – вставил фаюмец. – Третья Династия возвышала достойных.

Сéнмут добавил: – Род мой от Джера.

– Ухаря-Джера? Джера-Верзилы? – Встав, Сехемхет отошёл к стене, где был жёлоб, стал там мочиться, вздёрнув край пышных, красочных, хлопковых азиатских одежд своих, повторяя: – С новой Династией обеднели древние роды… Ты нынче сотник?

– Был. Стал начальник войск фараона в вашем Фаюме.

– Что, Хамуас помог? Он ведь твой дальний родственник?

Сéнмут глянул на лампу. Пламя трепалось ветром, дующим в щели жалкой харчевни. Пот заблестел на нём.

– Очень жизненно… – Князь вернулся на табурет. – Я знаю, что он помог тебе. Сын его, Мóнтуэмхет, Главный Торговли; есть и другой сын – Главный Писцов. Твой родственник, Хамуас отправляет тебя в Фаюм, друг Сéнмут.

– Я только воин, – проговорил тот. – Мальчиком жил в казарме. Там утром – тык в живот, в полдень – хлыст в лицо, на закате – палкой о спину… Я только воин. Нынче войн мало. Гоним кочевников на Синае либо ливийских диких номадов – вот и все войны. Негде прославиться. Хамуас чуть помог мне, честь и хвала.

– При мне, – Сехемхет пригубил финикового вина из чаши, – ты б отличился. Если б я царь был, вторгнулся б в Азию и в Шумер. Да-да! Много стран ждут и ждут, дабы их прибрали. Чернь наша праздна, ей только землю рыть. Я б послал её на войну, какая приносит славу, власть и богатство… Но, друг мой, рад ты, что стал командующим в Фаюме?

– Рад, – бросил Сéнмут.

Князь отогнал разносчиц, вьющихся рядом, и тихо начал:

– Близится Хаос, кой уничтожит прежние нравы ради порядков подлинно жизненных. Кто был царь – станет нищим… Можешь служить при чáти, при Хамуасе, вспомнившем о тебе внезапно к собственной пользе, ибо в Фаюме мемфисцам трудно. Делай, друг, выбор. Твой Хамуас немолод; царь где-то в море. Близится Хаос, нужно помочь ему. ведьтогда будут войны, много добычи; будет иная жизнь… И запомни, друг, что Фаюм – край туманов, топей и смерти. Кто к нам приходит ради порядков – тот попадает в пасть крокодилам. Понял ли?

Сéнмут молча кивнул, вытер пот на лбу.

– Помни, Сéбек жрёт чернь, – продолжал князь, – также жрёт знатных: сéров, семéров, шéмсу и хáтиев; даже принцев. Даже царей жрёт. Он, в своё время, съел фараона Хасехемуи… Сéбеку, друг, мил Хаос. Царь скрылся в море, а управляет всем Хамуас, кто вспомнил тебя внезапно. Знай, он избрал тебя, ибо все уклонились быть командиром мемфисских войск в Фаюме. Ибо Фаюм наш недруга топит, друга возносит… Присказку слышал: тот, кто попал в Фаюм, тот пропал… Сéбек жуток, если он в гневе! – вперились злобные глазки в Сéнмута. – Сéбек чувствует лживых. Коль он сожрёт тебя, ты пребудешь без „ночи вечного масла“, и без чинов и рангов, и без имений. Станешь ничто, о, Сéнмут!.. Мой Фаюм непомерен, грозен! И если пьют у нас – то не пиво, но и не ви́на. Кровь нам вкуснее! Бубны Фаюма бьют непрестанно!

Сéнмут стал думать, сжав эфес родового меча.

И вправду: был бы Фаюм спокойным, чáти бы отдал пост командира мемфисских войск кузену либо ещё кому – не ему, помнившему, что почтён вдруг. Он вечно в дырах и в захолустьях: то в крепостях на Ниле, то в схватках с дикими, то с торговцами как сторож их караванов… Шёл он в харчевню гордый, надменный. Князь будет, думал он, подхалимничать перед ним… Припомнилось, что его предместник в этом Фаюме найден был мёртвым: мол, крокодил съел… Кабы не принц, пославший его в харчевню встретиться с князем, он бы пошёл в Фаюм «исполнять долг» – да и пропал бы. Примешь пост – гибель в страшном Фаюме. Ну, а не примешь – выставят в Нубию, где вновь бедность, стычки с нубийцами… То есть канцлер на смерть послал обедневшего родича? Сам – с поместьями в каждом номе, с лодками, с рудниками, с собственным островом да дворцами. Сам – точно царь велик. А его подставил?

– Третья Династия, – смутно выдавил Сéнмут, – лучше… Дед был начальник Дальнего Юга… Принц за тебя, князь?

– Он мой племянник… Нам с ним не нравятся сикофанты. Будешь нам верным, будешь друг Хаосу – Сéбек станет дружить с тобой, – говорил, отрывая от табурета тучное тело князь Сехемхет. – Короче, царь хочет чуда. Мы с царским сыном, но и с тобою, чудо сработаем. Мы сработаем чудо власти твоей, и моей, и принца. Рад ли? Ответствуй.

Сéнмут кивнул.

– Тогда ном Фаюм – твой друг навечно… Я заплатил за пиво и за всех шлюх здесь. Пей до упаду в этой харчевне. – Тучный номарх со свитою вышел.

Сéнмут остался. Вспомнив, что Хамуас велел – до отправки в Фаюм – в Долине выискать девочек лет двенадцати, также мальчиков (тысяч пять всего), он решил это сделать быстро, ответственно, в краткий срок, Хамуасу польстить. Но вот сам он, Сéнмут, с этого миг чáти не верил.


В звании Старшего Чрезвычайных Сборов через пол-месяца Сéнмут был в дальнем номе около Нубии, из которой начальники крепостей ему выслали нужное: чистых девочек, крепких мальчиков. Их сгоняли на плот.

Из каюты, где пил хмельное, Сéнмут поглядывал на нагих темнокожих чад близ мачты… Плот мерно плыл, а кормчие направляли курс. На пути был Áбу, остров Слонов, кой выдал им сразу сто эфиопов лет под двенадцать… Как-то пустились к ним бегемоты, злой самец вдруг полез на плот, в воду скинули девочку, бегемот её съел… Великий Нил тёк между круч, кои то отдалялись – и открывались нивы, селения, скот, сады, то они заходили в нильские воды всей своей массой либо подошвами из песка и зарослей.

Сéнмут плыл от селенья к селенью, от нома к ному, а в промежутках – пил. Старинный аристократ по крови, внук фараонов Первой Династии, он по бедности отдан был на казённый кошт в офицерскую школу. Каждый день получал тычки в живот и пинки. Он вырос и, офицером, чах в гарнизонах. Вотчина мало что приносила. Войн в полном смысле этого слова не приключалось, так что прославиться он не мог. Плюс не был он и женатым, сотник без средств почти. Хамуас избегал его, – вспомнил только сейчас, оттого что никто не хотел в Фаюм, где плюют на центральную власть, где в болотах полк пропадёт – не сыщут…

Прав он, связавшись с принцем Джедефрой и с Сехемхетом. Ибо Джедефра – воин отважный, хоть полукровка. Ну, а номарх – как царь в Фаюме. Лучше быть с ними, чем с фараоном, что где-то в море, или с лукавейшим Хамуасом…

Плыть было славно: в номах встречали и угождали, мысля, что дети – это предлог такой, для проверки. В каждом из номов Сéнмут включал в свой флот ряд судов с детьми. Также были дары ему персонально: пиво, льны, стулья, кожи, мешки с зерном, украшения… Пил он зверски, чая забыться – и вдруг очнуться властным, богатым, как Петефхапи либо Джедефра. Уахх, стать вельможным и опулентным одномоментно! Ночью, пристав в полях, он поймал двух мужчин и женщин, крепко связал их.

– Пусть да накажет тебя бог Птах! – вели те.

– Мой бог Амон, – твердил он.

Связанных он пленил, отрезав им языки (чтоб, когда он поселит их в своей вотчине, не открыли бы, как попали вдруг к Сéнмуту и к его старой матери). Крал людей он повсюду, и лодка полнилась окровавленных ртов. Брал юных, чтоб размножались; а уж Джедефре, с кем он в союзе, дело оформить список рабов для него, как для друга, просто…

Так флот и плыл, спокойно и без проверок. Кто мог подумать, что среди собранной волей канцлера ребятни – общинники, схваченные преступно?

Сéнмут ужесточил разбой, ибо близился ном его, где служили богу Амону, Тёмному Богу, где были Фивы, где на окраинах, подле кромки Долины, в чахлых оливах, значился дом их рода.

Фивы – родина Сéнмута – одарили его парой длинных плотов с детьми. Он, проверив всем зубы, девочкам – девственность, утвердил акт сдачи с актом приёмки должной печатью и приглашён был в замок номарха Фив. По пути туда он скрёб землю длинным мечом своим, висшим с пояса. Принят Сéнмут был музыкой и роскошными яствами. Он пил пиво, глядя невидяще, если спрашивали о чём-то, – и вдруг ушёл стремглав. Ибо мог только ночью новых невольников от плотов переправить скрытным порядком в вотчину.

– Мать, – сказал он. – Пусть здесь работают.

Ночью Сéнмут отчалил и отдыхал под мачтой с кружками пива. Звёзды мохнатились на чернеющем лоне Нут[8]. Вальяжный, томный, неспешный, Нил тёк бесшумно; и только фыркали бегемоты да из далёкой тьмы нёсся хохот гиены. Хлопнулась в мачту птица… Двинувшись к детям, Сéнмут взял мальчика и увёл в каюту.

Канцлер детей потом тайным образом продал в Газу.


Ра бликал в водах; парус чуть полнился. Царь проплыл прежде в Ливию, что мертвела в диком безлюдье, далее – в Азию, где торговые лодки, взявши в кольцо его, рьяно кланялись и навязывали товары. Он отдавал приказ, вёсла падали в волны, красная барка ретировалась, точно виденье… Море вольготно! Нет в нём ни Нила между пустынь и круч, нет ни чина, ни ритуалов, ни мрачных склепов, ни зала с троном в царственном Мемфисе, где потребно сидеть и править. Здесь лишь Эсме его, здесь всего лишь любовь их.

Им опускали крепкую сетку в тёплые воды, и оба плавали. Раз он вырвался и поплыл вдаль, в полную волю, а обернувшись, не обнаружил собственной барки. Сердце забилось в бешеном ритме, он испугался, но, усмирив страх, понял: сколько ни плыть, но смысла всех в мире смыслов, стало быть воли, края, предела он не достигнет и не узнает, чтó там, за морем; просто утонет либо умрёт от старости. И корабль не достигнет края – только рассыплется. И жрецы с мудрецами, сколько б ни жили, смысла всех смыслов не установят: краток срок жизни… Тайна – за смертью, там, в преисподней, где-то в Дуате, средь «правогласных», как кличут мёртвых. Он после смерти лишь обретёт смысл жизни, коего жаждет… Он жаждет смысла всех в мире смыслов! В сердце его есть большее, чем вся власть его, чем Египет; больше, чем, верно, даже любовь его, коя манит к свободе неодолимо, точно как сам он только что шало выплыл в даль моря, где у него нет знаний, как плыть, куда плыть… Вскоре он в вóлнах встретил Эсме, что кинулась с борта из-за любви к нему, бросив всё, и лишь анх, «крест жизни», бронзовый анх надела крупным кольцом на локоть.

– Знаю, где истина, – молвил царь. – За гробом.

– О, мой любимый! – плакала женщина. Белокурые локоны липли к телу её.


Последовали к Египту, к Дельте (Та-Меху), полной озёр, рукавов, стариц, топей, русел и дебрей. К западу восставал столб дыма, ночью меняясь в пламя.

– Царь, Фараонов маяк! – вёл кормчий. – Это Ра-Кéдит… Нужно причалить за провиантом.

Он согласился. Якорь упал близ мыса. Царь с борта видел, как, под палящим яростным солнцем, близ Фараонова маяка рос новый маяк, огромный.

Кормчий вернулся с многими лодками со съестным и припасами чисто флотскими. Прибыл в лодке Хефрен, светлокожий и плотный, в бежевом парике; он смотрел снизу вверх, ожидая царя, кой явился на палубе в схéнти белого цвета и в платке клафт, увенчанный лишь уреем – коброй из золота с бирюзой крупных глаз. Плюс на шее его было ускх-ожерелье из сине-жёлтых (золото с бирюзою) бусинок. За спиной его показалась Эсме.

– Родитель! – начал Хефрен. – Грозит твой урей злодеям ныне и присно! Благостен Ра к тебе! Да восславишься ты величием! Да смягчишь участь подданных!

– Хватит, сын. Говори.

– Знать возжаждала зреть тебя, и я прислан…

– Помнишь ли, сын мой, чтó я сказал вам?

– Да! – молвил принц.

– Так слушай. Я не хочу в Египет, как не желает в клетку пантера, как не желает плена воитель. Там деют мерзости, заслонясь царским именем. Ведь, когда я приду на посмертный Суд, мне вменят преступления Хамуаса, прочих начальников, жёстких сердцем, вплоть до последнего из писцов.

– Хор жизни! – проговорил принц. – Если случится так – то, клянусь, я сойду к богам и приму вину на себя.

Эсме плакала за спиной царя, возгласившего: – Да прославишься честью, сын и наследник!

– Ты обещал, – твердил принц в лодке, – встретиться с чудом, что обратит Египет, о, Хор блистающий, бог живой! Дай явить чудеса! Пять высших – мы явим дива, что обратят Египты, как ты хотел бы.

– Нет чуд, Хефрен мой, коих не знал бы я и не видел, – проговорил Хеопс. – Бойтесь шутки подать как дива, сколь ярки ни были бы они по виду!.. Кто с чудесами, сын?

– Хенутсéн, Владычица Чести, – гордо сказал принц, – истинная царица; да Петефхапи, Друг твой Единственный; да ещё Хамуас, твой чáти; да принц Джедефра, сын твой, критянка, царская краля! – Принц усмехнулся. – С ними и я, наследник, будешь ты жив, невредим, здрав, вечен!

Глянув, как Эсме никнет и удаляется, фараон прокричал: – Ты дерзок! Будь мягким сердцем, а не речистым, ибо не вам судить. Сын, не вам судить!.. Завтра жду вас. Прежде царицу, – вёл он стоявшему в лодке принцу. – Хоть я не знаю большего чуда, чем сыновья её.

– О, отец! – принц пал ниц. Лодка вмиг отплыла.

Царь забыл спросить, что за толпы на мысе, и, уйдя за Эсме в салон, сел за стол из эбена с золотом, на котором теснились фрукты, амфоры с винами. Он смотрел на неё.

– Ты видишь, что любовь сделала, о, Эсме моя?

– Да, небтáуи, мой возлюбленный! – отвечала та.

– Я, – изрёк Хеопс, – потерял связь с прóжитым до тебя, любовь.

Утром нового дня он надел красно-белый схенти, красный платок с уреем, ускх-ожерелье, также сандалии. Доложили: пятеро прибыли. Он встречал их, сидя на троне и без Эсме. Царица, в газовой мантии, показалась с выбеленным лицом, с блестящими от экстрактов трав «Страсть любви» глазами. С нею – нарядные, в париках, Хефрен, Хамуас, Джедефра и Петефхапи.

– Ха! Никто, кроме вас, не сыскал мне чуда? – бросил Хеопс. – Так будь же, царица, первой.

– Примешь ли дар мой? – молвила та с поклоном. – Он поразит тебя. Он великое диво! В море ты – от нехватки пламенных чувств? Знать, мало тебе соблазнов? Дар мой прими, муж!

С лодок на барку с песней всходили девушки: амуррейки, хеттки, нубийки, пунтки, ливийки и египтянки, – в блеске отрочества и нагие, и в ароматах. Их было много. Ловко сменив гребцов, девы сели за вёсла, вспенили воды; груди потряхивались в усильях, а диадемы с лентами в виде знака «нефéр» («краса») трепетали; низ лона каждой крыт скарабеем из лазурита и сердолика, а благовонья смешивались ветрами. Так в царской барке долго гребли они – в непостижную даль гребли.

– Вот гребцы твои с этих пор, – добавила Хенутсен. – Ждал чуда, что обратит Египет? Но – чуда нет для тебя особого, небывалого. Всё есть чудо! всё, что вокруг, муж! Разве не чудо Нил с городами и славой предков; с людом, работающим в полях; с садами, полными фруктов; с птицами и стадами; с девами; с Градом Мемфисом; с крепостями, с дорогами, что венчает Путь Ра; с каналами и огромными храмами в честь богов или духов? Разве не чудо быть фараоном? Но эти дива, чувствую, вздор тебе? Ты сменил их на грёзы в царской душе твоей относительно женщины, что не лучше, не хуже тысяч подобных ей! Восприми же сих юных девственных вёсельщиц вместо пагубных грёз твоих! И вернись, пока цел Египет!

– Истинно! – возгласил царь. – Истинно! Во мне страсть к девам с юности; и мне радостно зреть их! Я дев люблю, царица. Есть во мне Нил и прочее, что сказала ты… Но в душе моей – там иной Египет, радостный, вольный. Там в тонких льнах все в праздности во дворцах; там счастье, царство любви. Ты вырвала из моих грёз только одну, царица, честь тебе! Ты её воплотила – девы прекрасны… Но, повторяю, не обращён Египет этим подарком.

В новый день, лёжа в царском салоне, чувствуя аромат дев-вёсельщиц, властелин не спешил вставать. Вдруг его затрясли.

– Встань, встань же! – выдохнула Эсме.

Он вышел – и поразился. Море близ барки переполняли лодки, плоты, грузовые ладьи и баржи, будто враждебный некакий флот. Под солнцем весь флот сверкал и бликал, и ослеплял. На палубе кланялись Хамуас со знатью, принцы Хефрен с Джедефрой и Петефхапи.

Трубы завыли.

– Хор жизни, царствуй!! – так завопили с многих судов.

– Да что там?! – тронул Хеопс корону с коброй-уреем и заслонил глаза. – Сверк, вопли… Что там за лодки?!

– Новое диво! – сгорбился канцлер. – Люди вселенной перед тобою! Ты наш владыка здесь и на небе! Киш, Библ, Мегиддо, Крит, Дельта, Нубия, Куш, Долина, Ливия, Пунт, Синай и весь прочий мир преподносят дары, будь славен!

Флот колыхался в синих волнах, являя: россыпи золота, малахита и сердолика, яшмы, рубина, кварца, сапфира; высились горы слитков из меди и серебра, а также древа эбен, зебрано и бакаýта; бочки бальзамов и благовоний, масел и красок; кипы жирафьих, львиных, тигровых шкур, перьев страусов, лир, павлинов… Плюс бивни мамонтов; плюс ковры и корзины с кольцами да браслетами; плюс керамика. Баржи с кедром ливанским были огромны! Были отборнейшие невольники всех полов, возрастов и видов. Плюс были лодок с фруктами и зерном: фасолью, эммером, чечевицей, луком, инжиром, финиками, изюмом, просом.

Царь прошёл на другой борт, где море тоже до горизонта крылось судами, где моряки и рабы взывали:

– Хор жизни!!! Царствуй, Вечный Осирис!!!

– В чём же здесь чудо? – проговорил царь.

Канцлер склонился. – Се лик вселенной! Всё, что есть в мире, – рядом с тобою. Да не сойдёшь ты с барки! Ты со всем этим можешь уплыть в безвестность и основать державу. Ибо что нужно – здесь близ тебя сейчас! Диво в том, что здесь собранный ото всех земель драгоценный товар, царь, Хор величайший, Жизнеподатель! Здесь сок земли; здесь лучшее во вселенной; здесь целый мир под боком!

– Есть, – хмыкнул царь, – здесь стоящее Эсме?

– Всех благ тебе и твоей, царь… хемет[9], – вымучил Хамуас негромко неправомочный в принципе титул и опасаясь, дабы не выдали, чтó он ляпнул вдруг, Хенутсен, законной то есть супруге. После он пóдал даме с поклоном ларчик из золота.

– Что там? – проговорил Хеопс. ― Что, Эсме?

Та достала из ларчика златовязаный калази́рис и диадему из изумрудов. Переодевшись, вышла блистая, словно богиня.

– Слава Ис… фее! – переиначил спич Хамуас, «Исиду» вытеснив «феей», ибо увидел: принц Хефрен хмурится.

– Мудр ты! – начал Хеопс. – Восхвалений тебе, достойный! Но я отверг Египет, в коем не встретил нужного. Ты же вновь преподнёс его. Значит, царь тебе мелочь, если ты злишь царя и даёшь царю, что отверг царь?

Канцлер затрясся.

– Ибо я бог земной! Я сужу ваши нравы и ваши действа! – продолжал Хеопс. – Ты, выходит, винишь царя, ткнув под нос ему то, от чего царь спасся, плавая в море? Царскую волю ценишь так низко? Всё это больше царя, по-твоему?

Генерал Петефхапи пал на колени. – Смилуйся! Он хотел угодить тебе!

# Примечания

1

Платок фараона, прикрывавший лоб и темя.

2

Стёганый лён, броня.

3

Высший чин в Египте Древнего царства, канцлер.

4

Ном – область в Древнем Египте.

5

Приблизительно: «Ярчайший Хор, Возлюбленный Двух Богинь, Царь Верхней и Нижней Почв, Избранный Двух Владычиц, Сокол Златой, Царь Двух Египтов, Хнумом Хранимый» (др. егип.).

6

Калазирис— вид женской одежды (сарафан) в Древнем Египте.

7

То есть о погребальном обряде.

8

Богиня ночи в Древнем Египте.

9

Супруга царя (др. егип.).