Мунбин Мур
Как продать душу и получить сдачу

Глава 1: Привкус меди и тлена

Дождь в таком городе – не вода, а жидкая тоска. Он не очищает, а лишь размазывает грязь по асфальту и душам. Артём прижался лбом к холодному стеклу автобусной остановки, наблюдая, как отражение его лица – бледное, с синевой под глазами, как у покойника, – накладывается на промокшие плакаты с вечно улыбающимися людьми. Их счастье было таким же фальшивым, как пластик, из которого были сделаны панели остановки. Он чувствовал во рту привкус – стойкий, назойливый, будто лизнул батарейку. Привкус неудачи. И меди.

Он уже не помнил, когда этот вкус появился. Сначала – лишь после особо унизительных собеседований, когда взгляд кадровика скользил по нему, как по пустому месту. Потом – после каждого неоплаченного счёта, каждого молчания в ответ на отправленное резюме. Теперь он был постоянным. Фоновым шумом умирающей души, как решил для себя Артём. Он не верил в души, разумеется. Он верил в логику, в причинно-следственные связи, в жестокий, но предсказуемый мир, который просто вычеркнул его из списка нужных. Отец-алкоголик, мать, сбежавшая от этого ада, когда ему было десять, институт, оконченный на одни долги, квартира-студия, которую отнимут завтра за три месяца неуплаты… Цепочка была ясна и безнадёжна.

Автобус так и не приехал. Или проехал, а Артём не заметил, утонув в своём персональном болоте. Он вышел из-под убогого козырька, подставив лицо ледяным иглам дождя. Может, простуда. Или воспаление лёгких. Хоть какая-то уважительная причина ничего не делать. Он брел по знакомым улицам, не видя их, пока ноги сами не вынесли его на старую, полузаброшенную набережную. Река здесь была чёрной и маслянистой, пахла ржавчиной и промышленными отходами. Его царство.

Здесь, под мостом, где граффити давно осыпались, оставив на бетоне кляксы неопределённого цвета, он нашел своё «место силы». Груду битого кирпича, на которой можно было сидеть, курить и смотреть в токсичную воду. Сегодня здесь кто-то побывал до него. На стене, обычно чистой от новых надписей, кто-то вывел не краской, а чем-то густым, тёмным и слегка блестящим, даже в этом тусклом свете, строки. Словно стихи.

*«Когда вкус меди заглушит свет,*

*И в кармане ветер, а за душой – долг,*

*Иди туда, где спят без снов,*

*Сквозь чёрный ход, под аркой вороньих дорог.»*

Артём фыркнул. Графоман-неудачник. Таких, как он, полно. Но слова зацепили что-то внутри. «Вкус меди» – это же про него. Он осмотрелся. «Чёрный ход»? Рядом, в опоре моста, зияла дыра, куда бомжи таскали свой скарб. «Арка вороньих дорог»? Над той дырой из бетона торчали сломанные арматурины, точно когти. А вороны действительно любили тут сидеть.

Он закурил, пытаясь заглушить медный привкус табачной горечью. Не помогло. В голове стучало: «Иди. Просто иди. Что тебе терять?» Последняя мысль была самой убедительной. Он встал, отшвырнул окурок в чёрную воду и протиснулся в дыру.

Внутри пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё – сладковатым и гнилостным, как увядшие лилии на заброшенной могиле. Туннель вёл вниз. Не в подвал, а куда-то глубже, будто городской грунт здесь провалился в какую-то древнюю пустоту. Стены сменились грубо обработанным камнем. Воздух стал гуще, тишина – осязаемой, давящей. Свет с набережной давно исчез, но Артём видел. Стены испускали тусклое, фосфоресцирующее свечение, словно были пропитаны светлячками, запертыми в камне навеки.

Он шёл долго. Страх пришёл и ушёл, сменившись странной апатией. Наконец туннель вывел его в круглый зал. Не в пещеру, нет. Это было помещение. Пол выложен мозаикой, изображавшей странные, неевклидовы узоры, от которых слезились глаза. Сводчатый потолок терялся в темноте. В центре, на низком каменном постаменте, стоял стол. Самый обычный на вид, дубовый, с набрякшей от времени столешницей. За ним – два стула.

На одном уже сидел человек. Или то, что лишь старалось выглядеть человеком.

Оно было одето в безупречно сидящий костюм цвета ночного неба, где-то отливающий глубоким пурпуром. Руки в тонких кожаных перчатках лежали на столешнице. Лицо было приятным, даже красивым, но лишённым какой-либо запоминающейся черты. Оно было как вода – форма есть, но удержать в памяти невозможно. И глаза. Глаза были цвета старого золота, без зрачков, и в них плясали отражения несуществующих здесь огней.

– Артём, – голос был бархатным, тёплым, обволакивающим. В нём слышался лёгкий, едва уловимый акцент, будто говорящий давно забыл родной язык. – Я начал думать, ты не придёшь. Проходи. Садись.

Артём не удивился, что его знают. В этом месте реальность, похоже, работала по иным законам. Он молча опустился на противоположный стул. Дерево скрипнуло жалобно.

– Ты прочитал приглашение. Ты почувствовал зов, – продолжило существо. Его губы растянулись в улыбке, безупречную и абсолютно безжизненную. – Это уже хорошо. Многие лишь чувствуют вкус меди, но боятся сделать глоток. Ты – сделал. Уважаю.

– Кто вы? – хрипло выдавил из себя Артём. Его собственный голос показался ему чужим, писклявым.

– Можно считать меня консультантом. Управляющим. Адвокатом в делах… метафизического свойства. Имена – это ярлыки для вашего, ограниченного восприятия. Ты можешь звать меня Златоустом. Иронично, не правда ли? – золотые глаза сузились. – Но давай перейдём к сути. У тебя есть проблема. Вернее, их гора. Я предлагаю решение. Классическое, проверенное веками.

– Продать душу, – тупо произнёс Артём. Всё внутри похолодело, но не от ужаса, а от странного, ледяного спокойствия. Так, наверное, чувствуют себя приговорённые, когда приходит конвой.

– О, какая вульгарная формулировка! – Златоуст мягко взмахнул рукой. – Мы не на базаре. Душа – это не товар, это… актив. Инвестиция. Ты испытываешь дискомфорт от её присутствия, ты не знаешь, как ею распорядиться. Я предлагаю тебе обмен. Ты передаёшь мне права на этот актив, а я предоставляю тебе сервис полного жизнеобеспечения. Всё, о чём ты мечтал. Богатство. Признание. Власть. Удовольствия. Всё, что может предложить этот мир. На срок, оговоренный в договоре.

– А потом? – спросил Артём, глядя в эти золотые бездны.

– Потом – исполнение условий договора. Бесповоротная передача актива. Но это потом. Сейчас – сейчас ты живёшь. По-настоящему. Вместо этого… – Златоуст легким жестом обвёл пространство вокруг Артёма, будто указывая на всю его жалкую жизнь, – …ты получишь всё.

– А если я откажусь?

– Ты вернёшься под дождь. К долгам. К отчаянию. Вкус меди станет только сильнее. Он будет разъедать тебя изнутри, пока от тебя не останется лишь пустая оболочка, бредущая на автобусную остановку. Это не смерть. Это – медленное, унизительное небытие. Я предлагаю не ад, Артём. Я предлагаю яркую, ослепительную жизнь. До последней секунды.

Логика. Всё было чудовищно логично. У него действительно не было ничего, кроме этой самой «души», существование которой он отрицал. А получить можно было всё. В голове мелькали картины: тёплая, просторная квартира, уважительные взгляды, женщины, путешествия, покой… Его руки перестали дрожать.

– Какие условия? Срок?

Златоуст улыбнулся шире. На столе, из ниоткуда, появился свиток. Не пергамент, а плотная, странная бумага, тонкая и прочная, как шёлк. Текст на ней был написан тем же блестящим веществом, что и стихи под мостом. Чернила мерцали тусклым багровым светом.

– Стандартный пакет «Полное погружение». Срок – десять лет по земному летоисчислению. Всё это время ты получаешь неограниченный доступ к благам мира. Деньги будут приходить от легальных источников: выигрыши, инвестиции, неожиданные наследства. Твои таланты – а они у тебя есть, поверь – расцветут. Ты будешь желанным гостем везде. За десять лет можно успеть прожить сто жизней. В момент истечения срока контракт считается исполненным. Мы встречаемся здесь же, и актив переходит в моё вечное владение.

– И всё? – Артём с подозрением всматривался в строки. Текст был написан на старом, но понятном русском, полным витиеватых юридических оборотов.

– Есть… нюансы, – Златоуст сложил пальцы домиком. – Во-первых, отказ невозможен. Подписав, ты соглашаешься на всё. Во-вторых, в течение срока действия договора ты не можешь причинять себе прямой или косвенный вред. То есть пытаться укоротить срок или, наоборот, продлить его через саморазрушение. Система следит. В-третьих, ты не можешь рассказывать никому о природе нашей сделки. Ты будешь казаться невероятно удачливым, гениальным, баловнем судьбы. Но источник – тайна. Нарушение влечёт немедленное… досрочное исполнение.

Артём слушал. Десять лет рая против бесконечности ада здесь и сейчас. И против вечного небытия после. Выбор был очевиден.

– Где подписать?

Златоуст протянул ему перо. Оно было холодным, тяжёлым, сделанным из чёрного металла, и заканчивалось не пером, а острым, как игла, шипом.

– Кровью, разумеется. Не волнуйся, это лишь формальность. Капля – и всё.

Артём взял перо. Шип легко, почти безболезненно вошёл в подушечку его большого пальца. Выступила алая капля. Он прижал её к нижнему краю свитка, туда, где вилась пустая строка.

В момент, когда кровь коснулась бумаги, мир вздрогнул. Свечение стен погасло на долю секунды, и в абсолютной темноте Артём увидел другое – бесчисленные, протянутые сквозь века и миры, тонкие, багровые нити, сходящиеся в этом зале, в этот стол, в этот свиток. И почувствовал, как что-то внутри него, глубоко и неосознанно, доселе тихо спавшее, дёрнулось, забилось в панике, пытаясь вырваться. Будто пойманная птица, вдруг осознавшая, что её клетку продали.

Потом свет вернулся. Свиток исчез. На столе лежала маленькая, изящная чёрная карта с матовым покрытием. На ней был вытиснен лишь номер счёта и название банка, которого Артём никогда не слышал.

– Аванс, – пояснил Златоуст, вставая. Его фигура казалась выше в полумраке. – Там сумма, которой хватит, чтобы решить твои текущие проблемы и начать новую жизнь. Остальное будет поступать… по мере необходимости. Помни об условиях, Артём. Наслаждайся жизнью. У тебя есть десять лет. Ровно.

Он повернулся и стал растворяться в тени, как сахар в воде. Последними исчезли золотые глаза, ещё мгновение пылавшие во тьме.

– До встречи.

Артём остался один. Во рту не было вкуса меди. Во рту не было вообще никакого вкуса. Будто все чувства начисто стёрли. Он взял карту. Она была тёплой.

Он выбрался из-под моста тем же путём. Дождь кончился. На небе, сквозь разорванные облака, проглянула бледная луна. Город больше не казался ему враждебным. Он был игровым полем. Его игровым полем.

В кармане джинсов зазвонил его разбитый, старый телефон. Незнакомый номер. Артём ответил.

– Алло, это Артём Сергеевич? – голос был деловым, почтительным. – Вам звонит управляющий банка «Фидес». По поводу только что открытого у вас мультивалютного счёта и оформления статуса Private Client…

Артём слушал, глядя на отражение луны в чёрной реке. На его губах медленно, как первобытное существо, выползающее на сушу, зарождалась улыбка. Улыбка человека, который только что выиграл джекпот. Или подписал себе смертный приговор.

Он ещё не знал, что сделка с дьяволом – это не конец истории. Это лишь её начало. И что самые страшные цены в ней – не те, что указаны в договоре. А те, что скрыты мелким шрифтом в твоей собственной, внезапно освобождённой от совести и сомнений, душе.

Он повернулся и пошёл прочь от реки. Впервые за много лет у него была цель. Жить.

А где-то в глубине, в месте, куда не доходил свет ни луны, ни фонарей, на каменном столе лежал свежий свиток. Багровая подпись на нём медленно остывала, переставая быть кровью и становясь частью текста. Частью долгой, долгой истории.

Десять лет начали свой отсчёт.

Глава 2: Сдача с первой тысячи

Деньги пахнут. Артём узнал это в первую же неделю. Они не пахнут ни бумагой, ни металлом, ни даже властью. Они пахнут ничем. Абсолютной, стерильной пустотой. Когда он вставил чёрную карту в банкомат премиального отделения и увидел на экране баланс, его вырвало прямо в декоративную кадку с фикусом. Сумма была не просто большой. Она была немыслимой, оскорбительно-неуместной в его жизни. И от неё исходил холодок, будто из открытой дверцы морозильника.

Но желудок успокоился. Разум, с его поразительной способностью к адаптации, принял новые правила игры. «Аванс», как назвал это Златоуст, растворил старые проблемы за сорок восемь часов. Долги испарились после одного визита юриста в остеклованном костюме, который говорил с кредиторами так, будто отряхивал пыль с лацканов. Квартиру-студию не просто выкупили – её стёрли с лица земли, вернее, с лица города, разорвав договор с таким безразличием, от которого у прежней хозяйки, скупой старухи, на миг помутнел рассудок. Артёму прислали лишь коробку с немногими личными вещами. На дне лежала старая фотография матери. Он хотел её выбросить, но рука не поднялась. Снимок оказался в сейфе новой квартиры, как необъяснимое пятно на безупречном холсте новой жизни.

Новая квартира занимала весь верхний этаж башни «Вершина», самого амбициозного и уродливого небоскрёба в городе. Стекло, сталь, прямой вид на изгиб реки, на том самом месте, где под мостом зияла дыра в иной мир. Интерьер был подобран безымянным, но безупречным стилистом: всё в оттенках серого, серебра и выдержанного дуба. Ничего лишнего. Ничего живого. Только панорамные окна, в которых день и ночь копошился город, как муравейник под стеклом.

Именно здесь, на третье утро, Артём обнаружил первый «сдачу». Не в переносном, а в самом прямом смысле.

Он заказал себе кофе через встроенную во всё панель управления «умного дома». Заказ был сложным: двойной эспрессо с каплей сливок определённой жирности, взбитых при конкретной температуре, с тёртой цедрой редкого сорта апельсина. Аппарат, больше похожий на алтарь технологий, жужжал, мигал и выдал изящную фарфоровую чашку. Артём поднёс её к губам и поперхнулся.

Во рту был не кофе. Был вкус того самого, дешёвого, бодрящего растворимого порошка, который он пил все свои студенческие и постстуденческие годы. Вкус бедности, бессонных ночей и пустого холодильника. Он отставил чашку, решив, что система глючит. Но когда он через час попробовал заказать ужин – стейк из мраморной говядины под соусом из трюфелей – он отчётливо ощутил на языке жирную, пережаренную котлету из общепита, пахнущую старым фритюром.

Он звонил в службу сервиса. К нему немедленно выезжали техники, повара, сомелье. Они дегустировали, качали головами, меняли ингредиенты, перепрошивали системы. Всё было безупречно. Но стоило им уйти, и Артём, откусывая от идеально пропечённого круассана, чувствовал во рту прогорклый пряник трёхдневной давности.

Это была мелочь. Пустяк. Но он въелся под кожу, как заноза. Первая трещина в идеальном мире, купленном за десять лет.

Вторая «сдача» пришла с зеркалами.

В его гардеробной, занимавшей полкомнаты, одна стена была целиком из зеркал. Он должен был видеть себя – облачённого в ткани от безымянных, но гениальных мастеров, – и радоваться преображению. И он радовался. Пока однажды, поправляя галстук, он не заметил в отражении движение.

Не своё.

За своей спиной, на границе зрения, на миг промелькнула другая фигура. Сгорбленная, в потрёпанном дешёвом пальто, с пустыми глазами. Его отражение. Прежнее. Тот самый Артём с автобусной остановки. Он обернулся – конечно, там никого не было. Но в зеркале, ровно на секунду, сосуществовали оба. Успешный незнакомец в костюме и тень его прежней жизни. Тень улыбнулась. Беззубым, жалким оскалом. И исчезла.

С тех пор Артём избегал смотреть в зеркала слишком долго. Отражение стало ненадёжным. Иногда в глазах у того, кто смотрел на него со стороны стекла, плавал не приобретённый холодный блеск, а знакомая, животная тоска.

Но самой весомой «сдачей» стали люди. Вернее, их реакция на него.

Он решил вложить часть денег – не из необходимости, а из любопытства, чтобы проверить механику удачи. Выбрал наобум, ткнув пальцем в экран планшета, три стартапа из сотен: один занимался биоразлагаемым пластиком из водорослей, второй – нейроинтерфейсами для сна, третий – возрождением забытых сортов крымских вин. Он встретился с основателями. И вот здесь реальность изогнулась особенно явно.

Молодые энтузиасты, гении и мечтатели, глядя на него, теряли блеск в глазах. Их речи становились заученными, голоса – плоскими. Они соглашались на его условия мгновенно, без торгов, с облегчением, будто ждали именно его, чтобы сбросить с себя груз своей мечты. Когда он пожимал им руки, их ладони были холодными и чуть влажными, будто у трупов. А в глазах, в самую последнюю секунду перед прощанием, он ловил вспышку необъяснимого, леденящего ужаса. Будто они видели не его, а что-то сидящее у него на плече.

Деньги текли рекой. Проекты, в которые он вкладывался, расцветали с неестественной, пугающей скоростью. Законы рынка, логика, конкуренция – всё отступало, как Красное море перед Моисеем. Но он начал замечать детали. На его новых заводах по производству «водорослевого» пластика рабочие никогда не пели и не смеялись. Они двигались молча, синхронно, как марионетки. Вина с его крымских участков получали высшие награды, но сомелье, дегустируя их, описывали «ноты тёплой земли, солнца и… лёгкой горечи полыни, будто от слезы». Артём пробовал – вино было пресным, как вода. И только под конец, в послевкусии, возникал тот самый привкус полынной горечи. И меди. Всегда меди.

Он пытался тратить деньги на удовольствия. Самые изощрённые, самые запретные. Но здесь «сдача» была самой ощутимой. Роскошные ужины превращались во рту в пайковую кашу. Дорогие вина были как бледный отвар. Красивейшие женщины и мужчины, которых можно было купить, в его объятиях становились безликими манекенами, их шёпот – шелестом сухих листьев. Наслаждение ускользало, как ртуть, оставляя после себя лишь усталость и тошнотворную пустоту.

Именно в такой вечер, когда он, стоя у панорамного окна, в сотый раз ощущал рвотный привкус от выдержанного коньяка, зазвонил домофон. Не телефон. Старомодный, латунный домофон у двери, который он считал бесполезным анахронизмом.

Голос в трубке был ему незнаком, но отчётливо вкрадчивым и служебным.

– Артём Сергеевич? С вами желает связаться управляющий вашими персональными активами. По вопросу текущих трендов. Разрешите подняться?

Артём молча нажал кнопку отпирания двери. Через пять минут в лифте, который выходил прямо в прихожую, стоял мужчина. Невысокий, безупречно одетый в тёмно-серый трёх-piece костюм, с тонким, почти невесомым портфелем. Его лицо было обычным, но глаза… глаза были прикрыты лёгкой дымкой, будто он постоянно смотрел сквозь лёгкую пелену дождя. Он представился: «Константин Валентинович, ваш персональный координатор от Банка».

Они сели в гостиной. Координатор не стал пить предложенный коньяк.

– Я здесь, чтобы прояснить некоторые аспекты сервиса, – начал он, кладя портфель на колени. – Наши системы отмечают… некоторый дискомфорт с вашей стороны. Вкусовые аномалии. Перцептивные сдвиги.

– Вы называете это «дискомфортом»? – с усмешкой бросил Артём. – Я покупаю икру, а чувствую во рту доширак. Я вижу в зеркале какого-то бомжа. Это часть договора?

Константин Валентинович наклонил голову.

– Это – сдача, Артём Сергеевич. Побочный эффект транзакции. Видите ли, то, что вы называете «душой», было не просто титулом собственности. Это был… фильтр. Орган восприятия. Он окрашивал мир в определённые тона, придавал вкус, смысл, эмоциональную глубину. Вы его… сдали. Взамен вы получили чистый, нефильтрованный мир. А то, что вы воспринимаете как искажения – это попытка вашего сознания достроить утраченное. Оно хватается за старые, наиболее яркие воспоминания. За вкусы бедности, за образы унижения. Это временно.

– Временна? – переспросил Артём, чувствуя, как холодный гнев поднимается из желудка к горлу.

– Разумеется. По мере адаптации ваше восприятие стабилизируется. Вы научитесь… наслаждаться чистотой. Отсутствием шума. Сутью вещей, лишённых эмоциональной шелухи. Стейк – это просто белок и жир. Вино – ферментированный сахар. Секс – биохимическая реакция. Это и есть истина. А всё остальное – иллюзия, которую вы больше не оплачиваете.

Его слова падали, как капли хлороформа. Обезболивающие и смертельные.

– А отражения? Тени?

– Остаточные эхо-сигналы, – координатор махнул рукой. – Обратные связи в контуре реальности. Игнорируйте их. Они угаснут.

Он открыл портфель и достал оттуда не документы, а маленькую, продолговатую коробку из чёрного дерева.

– Кроме того, я принёс вам это. Стандартный инструмент контроля за исполнением обязательств. Пункт 7.4 «Недопущение вреда».

В коробке лежали наручные часы. Невероятной тонкости работы, из платины и сапфирового стекла. Циферблат был абсолютно чист, без цифр, меток, брендов. Лишь две тонкие стрелки, одна чуть длиннее другой, и едва заметная, тусклая точка, двигающаяся по самому краю.

– Что это? – спросил Артём, не дотрагиваясь.

– Ваш срок. Длинная стрелка – года. Короткая – месяцы. Точка – дни. На сегодняшний день прошло двадцать три дня. – Координатор коснулся стекла, и на секунду стрелки стали видимыми. Длинная почти не сдвинулась с начальной отметки. Короткая – тоже. Но тусклая точка прошла почти полный круг. – Это для вашего спокойствия. Чтобы вы всегда видели, сколько у вас впереди. И помнили об условиях. Вам запрещено пытаться остановить их, ускорить или как-то повлиять на этот механизм. Физически это невозможно, а попытка будет расценена как намерение нанести себе ущерб.

Артём медленно взял часы. Металл был тёплым, почти живым. Когда он пристегнул ремешок на запястье, он почувствовал лёгкий, почти неощутимый укол, будто тончайшая игла вошла в вену. Часы зашелестели. Тихим, мерным звуком, похожим на… на шелест переворачиваемых страниц в тихой библиотеке. Или на ползущих по пергаменту червей.

– Наслаждайтесь жизнью, Артём Сергеевич, – встал координатор. – Десять лет – это очень долгий срок. Мир у ваших ног. Просто не обращайте внимания на… мелочи. Всё остальное – техническая поддержка.

Он ушёл. Лифт бесшумно унёс его вниз.

Артём остался один с тиканьем часов на руке. Он подошёл к окну. Город сиял внизу, миллиардами огней, каждый из которых, он теперь понимал, был чьей-то клеткой, чьей-то сделкой, чьим-то отчаянием. Он поднёс к губам бокал с коньяком. Снова пайковый какао-порошок. Он залпом выпил его, давясь горечью.

И тут его взгляд упал на дальний берег реки, на тот самый, старый, промышленный район. Там, среди ржавых крыш и чёрных окон заброшенных фабрик, горел одинокий огонёк. Маленький, жёлтый, тёплый. В отличие от холодных неоновых огней города, этот свет казался живым. Притягательным. Он исходил, как ему померещилось, из окна старой барачной постройки, может, котельной.

Никакой логики в этом не было. Но в нём, в той пустоте, что раньше была душой, что-то дрогнуло. Не надежда. Не тоска. Скорее… любопытство. Острый, как жало, интерес. Что-то в этом мире всё ещё могло гореть своим, а не купленным светом. Что-то реальное.

Он посмотрел на часы. Точка почти доползла до конца круга. До конца дня. Двадцать четвёртый день начинался.

«Не обращайте внимания на мелочи», – сказал координатор.

Но Артём понимал, что дьявол, как и Бог, кроется в деталях. И эта «сдача», эти мелкие, назойливые сбои в роскошной матрице его жизни – были не ошибкой системы. Они были её частью. Её сутью. Первой выплатой по самому страшному кредиту.

Он не отрывал глаз от далёкого жёлтого огонька, пока часы на его запястье не отсчитали последнюю секунду суток тихим, беззвучным щелчком. Завтра, решил он, он найдёт этот огонёк. Просто чтобы посмотреть. Просто чтобы убедиться, что ещё что-то может быть настоящим.

А часы на его руке, прижатой к холодному стеклу, начали новый круг. Медленно, неумолимо, как эшафот, поднимающий нож.

Глава 3: Огненный страж на краю карты

Дорога к огоньку была не нанесена ни на одну карту. Она существовала в промежутках: за ржавым забором с оборванной колючей проволокой, через луг бурьяна, выросшего на месте снесённых бараков, мимо молчаливых корпусов фабрики «Красный Октябрь», чьи выбитые стёкла смотрели на мир пустыми глазницами. Артём шёл в темноте, и только мерцающая точка впереди служила маяком. Городской шум сюда не долетал. Была лишь тишина, густая, как паутина, да редкий скрип металла на ветру.

Он не планировал этого похода. Но после визита координатора и леденящих душу слов о «чистоте восприятия» этот жёлтый огонёк стал навязчивой идеей. Последним клочком реальности в мире, ставшем высококачественной, но абсолютно безвкусной подделкой.

Костёл, а точнее, старая котельная, оказалась больше, чем казалось издалека. Кирпичное, обугленное временем и копотью здание с высокой трубой, которая уперлась в низкое, свинцовое небо. Огонёк светил из полуподвального окна, забранного решёткой. От двери, обитой потрескавшейся жестью, вверх поднимался слабый столб пара. Здесь было тепло. По-настоящему тепло, не как от бесшумных климатических систем в его башне, а живым теплом от огня.

Дверь отворилась сама, едва он поднялся на скрипящую ступеньку. Изнутри пахнуло дымом, горячим металлом, чем-то сладким – вареньем? – и старой кожей.

– Заходи, путник, раз пришёл. Дверь на мороз не держат, – раздался голос. Не старый, а именно древний, как этот кирпич. В нём скрипели жернова и потрескивали поленья.

Артём вошёл. Его глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к полумраку, разорванному лишь светом от топки массивного парового котла и керосиновой лампы, висящей на крюке. Пространство было загромождено удивительными вещами: груды старых книг в потрёпанных переплётах, части механизмов непонятного назначения, связки сухих трав, медные чаши, чертежи на пергаменте, покрытые точными, но безумными пометками.

А посреди всего этого стоял Он. Хранитель этого места. Человек, которому, наверное, было сто лет. Или двести. Или он просто был вне времени. Высокий, сухой, как щепка, одетый в промасленную кожаную куртку и грубые штаны, заправленные в сапоги. Его лицо было изрыто морщинами, как руслами высохших рек, а борода, седая и пышная, отливала в огне медью. Но глаза… глаза были ярко-голубыми, ясными и невероятно живыми. В них горел тот же огонь, что и в топке.

– Артём, – сказал старик, не спрашивая. – Идёшь с Ледяной Вершины. От Златоуста. Чувствуется за версту.

Артём почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он инстинктивно прикрыл руку с часами полой дорогого пальто.

– Кто вы?

– Звать можно Кузьмичом. Сторож. Кочегар. Картограф пустот, – старик повернулся, взял огромными, покрытыми ожогами и мозолями руками чугунный чайник и налил что-то дымящееся в две жестяные кружки. – Садись. Выпьешь? Не отравлено.

Артём сел на пень, служивший табуреткой. Он взял кружку. Напиток внутри был тёмным, смолистым и пахнул дымом, полынью и ещё чем-то неуловимым. Он сделал глоток. И обомлел.

Вкус. Настоящий, огненный, обжигающий и сложный вкус ворвался в его омертвевшие рецепторы. Он почувствовал горечь трав, сладость дикого мёда, кислоту лесной ягоды и глубокое, земляное послевкусие. Во рту не было ни меди, ни пустоты. Была жизнь.

– Что это? – прошептал он.

– Просто чай. Из того, что растёт на пустырях, – усмехнулся Кузьмич, присаживаясь на противень. – А тебе кажется нектаром, потому что ты давно не пил ничего настоящего. Он у тебя всё отфильтровывает. Сущность.

– Златоуст?

– Он и ему подобные. Паразиты на складках реальности. Покупают то, что люди не умеют ценить, и продают им взамен блёстки. А то, что ты называешь «сдачей» – это не сбой. Это правда.

– Какая правда? – Артём сжал кружку, боясь, что вкус исчезнет.

– Правда о мире без души. Он – плоский, безвкусный и лишённый глубины. Но твоё сознание не может с этим смириться. Оно цепляется за старые, сильные воспоминания, чаще всего – самые болезненные. Унижение. Бедность. Отчаяние. Чтобы хоть что-то чувствовать. Это не мелочи, мальчик. Это крик того, что от тебя осталось. Эхо.

Артём молчал. Слова старика падали прямо в самую суть его кошмара.

– А огонёк? Почему я его увидел?

– Потому что ты начал искать. Бессознательно. Этот огонь – не для всех. Только для тех, кто ещё не полностью превратился в марионетку. Для тех, у кого ещё шевелится «сдача». Это маяк. Один из немногих.

– Маяк от чего?

– От них, – Кузьмич кивнул в сторону, будто указывая на весь невидимый мир за стенами. – От системы. От того, чтобы ты окончательно не забыл, каковы на вкус настоящие вещи. И отчасти… для меня. Чтобы знать, кого ждать.

Он отпил из своей кружки и пристально посмотрел на Артёма.

– Часы покажи.

Артём нехотя закатал рукав. Платиновый циферблат холодно блестел в огне. Кузьмич посмотрел, не дотрагиваясь. Его лицо стало серьёзным.

– Прямой контракт. Десять лет. Жёсткие условия. Нельзя навредить себе. Стандартная ловушка.

– Ловушка?

– Конечно. Они знают, что через год-два эта «чистота восприятия» сведёт с ума. Захочется вырваться любой ценой. Но прямо навредить себе нельзя – контракт расторгнут досрочно с конфискацией. Значит, остаётся только одно…

– Искать лазейку, – досказал Артём.

– Умнее, чем выглядишь, – хмыкнул Кузьмич. – Но лазеек не бывает. Бывают только… альтернативные условия выкупа.

«Выкуп». Слово повисло в воздухе, горячее и опасное, как раскалённый уголёк.

– Можно выкупить душу обратно?

– Не совсем. То, что ушло, уже не вернуть в прежнем виде. Но можно… перезаключить договор. На иных условиях. Не с ними, а с самой реальностью. Это безумно сложно, невероятно опасно и требует того, чего у тебя почти нет – настоящей воли. И времени. Которого у тебя, – он снова кивнул на часы, – ограниченное количество.

Артём почувствовал странный прилив энергии. Не надежды – она была слишком хрупкой для этого места. Скорее, азарта. Как будто он нашёл первую ниточку в лабиринте, где считал себя навеки потерянным.

– Что нужно делать?

– Во-первых, учиться снова чувствовать. По-настоящему. Не через призму боли, а через суть вещей. Этот чай – начало. Во-вторых, искать других. Таких же, как ты. Не всех подряд – тех, кто ещё не сломался окончательно, у кого «сдача» проявляется ярко. Их можно отличить. В их глазах будет не только ужас, но и вопрос. В-третьих, собирать «сдачу».

– Как коллекционировать?

– Не коллекционировать. Осознавать. Каждый раз, когда ты чувствуешь этот фальшивый вкус, видишь это искажённое отражение – ты должен не просто злиться. Ты должен понять, на какое именно истинное ощущение оно указывает. Голод за котлетой из общепита? Ностальгия за вкусом детского пряника? Это карта, мальчик. Карта твоей утерянной территории. Записывай. Запоминай. Это твоё оружие.

– Против них?

– Против забвения. Они стирают тебя, слой за слоем. «Сдача» – это следы стирания. Если ты их прочитаешь, ты поймёшь, что именно теряешь. И, возможно, найдёшь, как это вернуть. И последнее… – Кузьмич встал, его тень гигантским стражем легла на стену. – Узнай, что скрывается за твоим «успехом». Посмотри, что происходит на самом деле на твоих заводах, с твоими проектами. Не с финансовыми отчётами, а с людьми, с веществом. Ты удивишься.

В этот момент часы на запястье Артёма издали тихий, но отчётливый щелчок. Стрелка, отсчитывающая дни, передвинулась на одно деление. Кузьмич взглянул на них.

– Иди. Тебя уже ищут. Твоё отсутствие в башне заметили. На обратном пути не смотри по сторонам. Если услышишь шёпот из темноты – не отвечай. Они любят тех, кто начинает задавать вопросы.

Артём встал. Тело было тяжёлым, но ум пронзительно ясным.

– Почему вы помогаете?

– Я не помогаю. Я поддерживаю огонь, – старик повернулся к топке и швырнул внутрь увесистую чурку. Искры взвились кверху. – А чтобы огонь горел, нужны дрова. Ты и такие, как ты – это дрова. Может, сгорят дотла. А может, из тебя получится хороший уголь. Жаркий и долгий. Всё лучше, чем стать безликой пылью в их коллекциях. Теперь иди.

Артём вышел в холодную ночь. Дверь закрылась за ним, оставив лишь узкую полоску жёлтого света под ней. Обратный путь казался иным. Темнота была не просто пустотой. Она была населена. Он чувствовал на себе взгляды, слышал шорохи, будто что-то большое и невидимое проползало рядом по бурьяну. Воздух местами становился ледяным и густым. Он помнил наказ – не смотреть, не отвечать. Он шёл, уставившись на далёкие огни своих башен, сжимая в кармане кулаки, в которых ещё жило тепло жестяной кружки.

Когда он вышел к знакомым улицам, к свету фонарей, он обернулся. Котельная была лишь тёмным пятном вдали. Но огонёк горел. Теперь он знал, что это не галлюцинация.

В лифте своей башни он поймал себя на мысли, что ждёт привычной тошноты от собственного отражения в полированных стенах. Но её не было. Была лишь усталость и новый, острый вопрос в глазах того, кто смотрел на него.

В квартире его ждало «послание». На столе из белейшего мрамора, где ничего не должно было лежать, лежал один-единственный предмет. Сухой, сморщенный гриб-трутовик, точь-в-точь как те, что росли на старых берёзах у котельной. Он лежал на идеально гладкой поверхности, как вопиющий абсурд.

Артём взял его. Гриб был лёгким и шершавым. И настоящим.

Он подошёл к окну. Город лежал внизу. Но теперь он видел не просто скопление огней. Он видел систему. Матрицу, где одни клетки сияли холодным неоном – башни вроде его. Другие тонули во тьме – заброшенные районы. А кое-где, совсем редко, мерцали тёплые, жёлтые точки. Одна – там, откуда он пришёл. Другая – далеко на севере, в старом заводском квартале. Третья – едва видимая, в районе снесённых деревянных домов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.