A LTV
Свет, опаленный пламенем

Пролог

В королевстве Элдрим, где небеса всегда были окрашены в нежные оттенки золотого и лазурного, а каждый закат вызывал у людей трепет перед величием бога света Аурельтаса, ходили легенды, способные развеять даже самые крепкие узы веры. Словно тени, они шептались на улицах Содрии, столицы, где святилища сияли, а сердца людей были полны надежды. Но в каждом свете таится тьма, и в каждом божественном откровении – зловещее предзнаменование.

Среди верующих и служителей Аурельтаса, среди тех, кто с гордостью носил доспехи и оружие, был паладин Тарис. Он был символом добродетели и света, защитником слабых и искренним слугой бога. Его имя произносили с уважением, и его поступки вдохновляли на подвиги. Но даже самые светлые души не могли предугадать, что их судьба переплетется с древним пророчеством, которое было забыто в веках.

Тарис родился в простом селении на окраине королевства, где жизнь текла размеренно и спокойно. Его отец был кузнецом, а мать – травницей. С раннего возраста Тарис проявлял необычайную силу духа и благородство, которые привлекли внимание местного священника. Когда ему исполнилось шестнадцать лет, он был принят в храм Аурельтаса, где его обучали искусству войны и духовным истинам.

Каждое утро он поднимался на рассвете, чтобы молиться перед статуей своего бога. Он чувствовал, как свет Аурельтаса проникает в его душу, наполняя его решимостью и силой. В его сердце горело желание защищать невинных и сражаться со злом. Он мечтал о славных подвигах и о том дне, когда сможет стать настоящим паладином.

Однако с каждым годом его обучение становилось все более строгим. Учителя часто говорили о пророчествах, которые предвещали конец времен. «Когда последний перст падет, мир омоется пламенем», – повторяли они, и Тарис не мог избавиться от чувства тревоги. Эти слова звучали как зловещее предзнаменование, которое угрожало всему, что он любили что когда-либо полюбит.

Время шло, и Тарис стал одним из самых уважаемых паладинов в королевстве. Его подвиги были известны далеко за пределами Элдрима. Он сражался с ордами чудовищ, защищал деревни от разбойников и восстанавливал справедливость там, где царила тьма. Но несмотря на все свои успехи, он не мог избавиться от ощущения надвигающейся беды.

Однажды ночью, когда свет луны освещал землю холодным серебристым светом, Тарис сидел в храме и размышлял о своих страхах. Он чувствовал нарастающее напряжение в воздухе. Слухи о врагах Аурельтаса начали распространяться по королевству. Люди говорили о тайных культах, поклоняющихся темным богам, о зловещих знамениях и о том, что тьма собирается на горизонте.

«Как я могу защищать людей от того, чего не вижу?» – думал он. «Как я могу быть уверенным в своей вере, когда тьма уже стучится в двери?» Эти вопросы терзали его душу, заставляя сомневаться в своих силах и предназначении.

В это время в Содрии происходило нечто странное. Горожане начали замечать изменения в природе: цветы в садах увядали быстрее обычного, реки становились мутными, а ветер приносил с собой зловещие шепоты. Люди теряли надежду и обращались к своим священникам за утешением. Но даже они не могли объяснить происходящее.

Тарис решил отправиться в путешествие по королевству, чтобы узнать правду. Он надеялся найти ответы на свои вопросы и разобраться с теми темными силами, которые угрожали миру. Его путь лежал через леса и горы, мимо старых руин и заброшенных деревень. Каждый шаг приближал его к разгадке тайны.

В один из дней он встретил старого мужчину у дороги. Его лицо было иссечено морщинами, а глаза его были обезображены слепотой. Он остановил Тариса и сказал: «Ты ищешь ответы, юный паладин? Будь осторожен. Истина может быть более ужасной, чем ты можешь себе представить».

Тарис почувствовал холодок страха. «Что ты имеешь в виду?» – спросил он.

«Время пришло, – ответил он загадочно, – Тени прошлого возвращаются, чтобы забрать то, что им принадлежит. Когда последний перст падет, мир омоется пламенем. И только тот, кто осмелится поднять меч против самого света, сможет изменить судьбу».

Эти слова пронзили сердце Тариса. Он не мог понять их значение, но внутри него зародилось чувство тревоги. Он продолжил свой путь, но теперь его мысли были полны вопросов: что если он станет тем самым последним перстом? Что если свет Аурельтаса окажется не таким безупречным?

По мере путешествия Тарис сталкивался с различными испытаниями: он спасал людей от нападений чудовищ, помогал восстанавливать разрушенные деревни и искал ответы на свои вопросы. Но каждый раз он сталкивался с новыми трудностями и сомнениями.

Однажды ночью он остановился на ночлег в маленьком деревенском доме. Хозяева были добры к нему и предложили еду и кров. Во время ужина они рассказали ему о своих страхах – о том, как темные силы начали угрожать их деревне. Люди исчезали без вести, а ночами слышались странные звуки.

Тарис решил остаться на ночь и помочь деревне защититься от возможной угрозы. Он собрал местных мужчин и женщин и провел с ними тренировку по самообороне. В ту ночь они все вместе стояли на страже.

Но когда наступила темнота, лес вокруг них наполнился жуткими звуками. Тарис ощутил холодный ветер на своем лице и увидел тени между деревьями. Внезапно из темноты вырвались существа – жуткие создания с горящими могильным зеленым светом глазами и острыми когтями.

Бой был жестоким. Тарис сражался изо всех сил, его меч сверкал в свете луны, но даже его сила не могла остановить натиск врагов. Он слышал крики людей вокруг себя – страх и отчаяние заполнили воздух.

Наконец, после долгой борьбы Тарис смог одержать победу над существами, но цена была высока. Многие из тех, кого он пытался защитить, погибли или были ранены. Это оставило глубокий след в его душе.

Вернувшись в Содрию после своего путешествия, Тарис обнаружил город в состоянии паники. Люди говорили о странных знамениях: небеса потемнели, а солнце стало тусклым. Священники собирались в храмах, молясь о спасении.

Тарис пришел к своей наставнице – старой монашке Агнетте. Он рассказал ей о своих переживаниях и о встрече со стариком.

«Ты должен понимать одно, – сказала Агнетта с серьезным лицом, – Свет и тьма всегда будут существовать рядом друг с другом. Иногда то, что кажется злом, может быть лишь частью пути к истинному свету».

Тарис слушал внимательно, но его сердце было полно сомнений. «Но как я могу знать правду? Как я могу быть уверенным в своих действиях?»

Агнетта положила руку на плечо Тариса: «Истина приходит не извне – она рождается внутри нас самих. Ты должен следовать своему сердцу и быть готовым принимать трудные решения».

Эти слова оставили глубокий след в душе Тариса. Он понимал: впереди его ждут испытания не только физической силы, но и внутренней стойкости. Он должен будет столкнуться с собственными страхами и сомнениями.

Время шло, и вокруг него сгущались тучи. Враги Аурельтаса уже шептались в тенях, готовясь к восстанию против света. Каждый день приносил новые знамения – исчезновения людей, разрушения храмов и таинственные видения.

Тарис понимал: вскоре ему придется сделать выбор между светом и тьмой; ему предстоит столкнуться с самим собой и принять решение о том, кем он хочет быть в этом мире.

Свет Аурельтаса все еще освещал путь Тариса, но впереди его ждала бездна – бездна выбора между светом и тьмой, между жизнью и смертью. И лишь одно было ясно: королевство Элдрим никогда не будет прежним.

Пока звезды мерцали над королевством, судьба Тариса продолжала плестись в узоры древнего пророчества – пророчества о конце времен и о том единственном моменте выбора, который изменит все навсегда…

Глава 1

Пустыня дышала горячим, опасным как ржавое лезвие дыханием. Над осыпающимися дюнами висел смрад – не просто тлен, а память о миллионах убитых. На горизонте мерцали шеренги: сначала песок, затем люди, трупы, и вдруг – снова люди. Пустынники шли волнами, словно прибой, под знаменем темнее ночи. Их глаза – пустые янтарные чаши; их голоса – шепот из могил, в котором звучали чужие имена.

Я стоял в десяти шагах от линии столкновения и слышал, как земля под ногами стонет от битвы. Мой щит дрожал от ритма сотен шагов; в воздухе свистел металл, а над всем этим висел запах ладана и крови. Передо мной строем стояли воины: мужчины и женщины в потертой броне, паладины с крестами, высеченными на нагрудниках. Их глаза были усталы от потерь, но горели праведным гневом. Я, Тарис, верховный паладин ордена Божественного перста, держал знамя с выгравированным символом Элдрима: крылатым мечом, пронзающим горы. Копьё в моей руке было тяжело, но не столь весомо, как обещания, которые я дал той, что осталась ждать дома.

Горизонт был окрашен в черный. Нам навстречу снежной лавиной двигался строй пустынников. Их одеяния были словно оторванные лоскуты ночного неба, пропитанные прахом и чернилами оккультных иероглифов. В их рядах шли колдуны, рвущие на себе одежды, а из‑под их кожи шептали астральные голоса. Их посохи высекали в воздухе руны, которые горели не огнём, а чёрным пламенем, в котором словно плясали сухие кости – и стоило лишь взглянуть на них, как в рядах оцепеневших от страха людей рождались тени предков, чтобы сойтись с нами в бою. Некроманты двигались с грацией хищников. Их глаза светились холодным светом, полные решимости и жажды власти. Впереди них шли их мертвые слуги – восставшие из песков мертвецы, готовые исполнить приказания своих хозяев. Их глаза горели изумрудным светом и выражали лишь ненависть к каждому, кто способен дышать.

Я дал знак, и мой отряд растянулся по сторонам, прикрывая фланги. Наш план был прост: выстоять в бою, проверить руны, уничтожить источник и вернуться к городу. Привычная последовательность, как молитва, только теперь вместо слов – праведный гнев и удары стали. Мои люди зашагали вперёд – не молнией, а ровным, осознанным натиском веры. Наше оружие звенело в едином такте, и молитвы звучали набатом. Мы знали: некромантия питается сомнением, потому мы молились и кричали, заглушая шепот мертвых.

Пустынники подняли руки к небу, и на подкрепление мертвым ночной мрак обращался в силуэты призраков, заполняя поле битвы безмолвным ужасом. Умертвия двигались вперед, словно волны тьмы, готовые поглотить все живое.

Первой волной на нас отправили вурдалаков – высохшие тела некогда наших соотечественников, чьи челюсти были полны клыков. Я принял самого прыткого на себя: он бросился на щит с яростью дикого зверя, щит треснул, но выдержал; боль растеклась по всей руке, но я нанёс ответный удар. Я вспоминал дом: жену Мейру и её мягкий смех при свете лампы. Это лицо сдерживало моё копьё от дрожи. Я бил не из злобы, а потому что обещал ей вернуться. Каждый удар – клятва.

Паладин, стоявший слева от меня, выпустил облако света вокруг себя и на миг озарил поле боя. В том свечении тени некромантов отступили, словно обнажив свои настоящие лица – уродливые маски, прикрывающие пустоту. Маг упал на колени; в его глазах блеснула тень ужаса, а на груди расплывалось кровавое пятно. За его спиной стояла фигура в капюшоне с кинжалами, окрашенными кровью, в обоих руках. Он исчез в облаке тьмы так же стремительно, как и унес жизнь моего брата по вере.

Вскоре небо окрасили вспышки мертвенного зеленого света – пустынники использовали не плоть и кости умерших, а нечто иное. Они завершили ритуал, руны рассыпались и с кромки бархана поднялись големы – скрученные колючие фигуры из песка и плоти. Их глаза пульсировали зелёным, изнутри каждого дымились мелкие тени неприкаянных душ. Наши люди сражались храбро, но тени жгли не тело, а душу: я видел, как один из наших вдруг застыл, взгляд его опустел, и он взмахнул мечом так, будто планировал зарубить своего соседа. Его лицо было похоже на гротескную маску – и я горько усмехнулся, насаживая его на копьё. Его молитва оборвалась, как тонкая нить.

Пока я сдерживал противника на острие атаки, на фланг напал отряд всадников. Они были быстры и легки, как солома в бурю. Лезвия их были покрыты незнакомыми письменами, исполненными кровью. Один из всадников прорвался и устроил своё кровавое представление; от ударов его клинка люди калечились не телом, а памятью: их воспоминания о первых шагах, о детях, о покойных отцах – всё это рвалось из них, как старинные свитки, и улетало в пустыню. В глазах тех, кого коснулась потеря, отражался страх, что нет ничего более дорогого, чем их собственные души, и что это может быть отобрано. Со стороны противника заработали катапульты: они закидывали трупы за наши ряды, чтобы те, вновь восстав, напали на нас со спины.

Умертвие накинулось на одного из нас – совсем мальчишку – и повалило на землю. Я щитом отбросил врага и острие моего копья нашло свою цель в глазнице создания, некогда бывшего человеком. Я опустил взгляд на его жертву и стало понятно, что я опоздал. Лицо паладина застыло в безмолвном крике, а в глазах уже не было ни толики жизни. Я приложил три пальца ко лбу, провожая его в чертоги света.

Ситуация на поле боя стала патовой – каждого убитого противника сразу же поднимали на ноги с помощью некромантии. Вокруг было слишком много крови, пропитавший песок и превратившей его в густой кисель. Я понимал, что этот бой будет продолжаться до тех пор, пока у моих людей есть силы – стоит лишь опустить оружие, и нас сметут.

Я поднял копье к небу и воззвал к силе света: яркое сияние обрушилось на мертвецов, ослепляя их и заставляя замедлить шаги. Это дало нам шанс: мои воины бросились вперед, сражаясь с нежитью и борясь с магией наших врагов.

Я был опустошен и стоял на грани между жизнью и смертью – когда услышал голос, который не принадлежал моим людям. Он был мягок, как шёпот матери, и холоден, как лезвие меча.

Вспышка на левой стороне поля, и я увидел, как из воронки песчаной бури восстаёт фигура в тёмном венце: лич высшей касты, каратель пустоши, покрытый рунами. Его глаза – глубокие колодцы чёрного – уставились прямо на меня. Он смотрел и улыбался так безумно, словно отнимать жизни – единственное, что приносит ему удовольствие. Молитва задрожала в горле, и я понял: это существо проламывает щит веры быстрее, чем я мог сдержать. Мы с ним встретились в полуметре друг от друга.

«Я – конец твоей истории, паладин!» – произнес он и выпустил поток тьмы.

Я уклонился, но магия задела плечо, оставив глубокую рану. Кровь хлынула по руке, но я не сдавался. С яростью в глазах я бросился вперед и ударил лича по руке. Кость треснула, лич завыл от боли, но ответил жестким ударом – длинные когти лича пронзили руку, разрывая плоть. Я закричал от боли, когда кисть с щитом отлетела в сторону, оставляя за собой кровавый след на песке. Я почувствовал, как тепло жизни покидает тело вместе с кровью, но не позволил страху овладеть собой.

«Мы – дети света…» – произнес я беззвучно, словно пытаясь успокоить самого себя. Костлявая рука поднялась, и песок вокруг зашевелился, как если бы множество муравьев пытались окутать меня. Я почувствовал, как память в груди стонет и тянется – воспоминания о моей жене мигали, как свечи, одно за другим умирая. На мгновенье я ощутил щемящее желание – отдать оружие, пасть, лишь бы вернуть то, что у меня отняли в детстве, лишь бы не потерять Мейру в этих потоках забвения. Я боролся, но ноги предательски подогнулись, и я рухнул на песок. Существо приближалось неспешно, как хищник, играющий со своей добычей. Оно не видело во мне соперника – лишь жертву.

В этот момент в моей голове прозвучал другой шепот – не песнь родной церкви и не ледяной голос нежити, а тёмный, почти приятный, как тёплая кровь на лезвии. Сначала я отверг его как врага разума, но голос продолжал: он обещал не силу для сражения – он обещал то, что я желал сильнее всего: сохранить себя.

«Открой мне врата своей души, и я верну им свет», – шептал он.

«Изыди!» – сквозь зубы прорычал я.

Я не пал. Я не стал тем, кто продаст душу из‑за минутной слабости. Это казалось слишком просто – отдай что‑то нематериальное – и выиграй бой. Но в обрывках моей памяти всё ещё мелькали лица, которые держали меня за руку в детстве, воспоминания, которые стали тем светом, благодаря которому я когда‑то стал паладином. Они были не инструментом – они были домом. Стиснув зубы, я выгнал морок из своей головы. Сделка была отвергнута, я услышал лишь затихающий демонический рык, наполненный яростью.

Лич хмыкнул – этот звук был схож с криком вороны – и вокруг него в немом танце закружили пламенеющие письмена. Я видел, как моилюди дрожат от ужаса, и знал, что если не остановлю его сейчас, то не останется никого, способного держать строй. В горле булькала молитва, мой рот был полон крови, но молитва – это не пустые слова, а сила, питаемая верой. Я поднял своё копьё и внял не обещаниям тьмы, а присяге: защищать любой ценой.

Битва стала чем‑то большим, чем просто сражение, чем‑то личным. Мы встретились вплотную – его костлявая рука с рунами, моя с изображением креста. Он направил на меня песчаную бурю, намереваясь ослепить, я прикрыл глаза и сделал то, что всегда меня спасало: я вспомнил лицо жены, запах хлеба в доме, беседы у костра моих братьев по вере. И я решился на самоубийственный рывок.

Я бил из последних сил. Каждый удар давался мне кровью – не потому, что мышцы горели, а потому что внутренний мир, что держал меня, раздирали астральные руки тьмы. Копьё пробивало руны, раскалывало цепи, отбрасывало песок. Лич двигался, словно тень, но слова моей молитвы были громче его крика. Я уже чувствовал, как силы покидают меня, спасало лишь одно – как маленький огонёк памяти согревает руки. Финальное усилие – и наконечник копья с мерзким хрустом пробил дряхлый череп.

Древний маг смерти и песка рухнул у моих ног, его глаза потухли, и со звуком, похожим на треск пламени, он рассыпался в прах. Его руки лишились управления над тварями; тени, что он вызывал, распались, словно паутина, порванная в ответственный миг, а умертвия накидывались на самих пустынников – некроманты не могли быстро восстановить над ними контроль.

Но падение лича не принесло долгожданного облегчения – оно лишь усилило напряжение рун. Все вокруг словно гудело от количества энергии смерти вокруг. Некроманты отступали, но один из них – тот, чей взгляд был холоднее зимы – протянул руку и нашептал слово. С такого расстояния я не мог разобрать что он сказал, но все вокруг озарило озарило мертвенным светом. Я видел, как по обе стороны люди начали опадать на землю, словно мертвые осенние листья. Я стоял, удерживаемый лишь своей тягой к жизни, весь в крови и песке. Но взор закрыла чёрная пелена, и я свалился на землю безвольной куклой.

Санитарный обоз медленно тащился по узкой дороге, засыпанной песком. Почти все полегли в этом бою, остался лишь отряд поддержки, который находился на расстоянии от битвы. Многие из тех, кто выжил, смотрели пустым взглядом и беззвучно шептали молитвы – их тела были целы, но темная магия поразила их разум. Говорят, что война рождает героев, но это не так – война рождает лишь моральных уродов и калек.

Лекари пытались спасти хоть кого‑то: люди с красными крестами на груди бегали от повозки к повозке, поддерживая жизнь в тех, в ком это ещё было возможно. Обоз шёл в полной тишине, ведь в ушах воинов до сих пор стояли крики умирающих.

Я с трудом разлепил глаза – в момент, когда я очнулся, я почувствовал боль, сравнимую с падением в жерло вулкана. Казалось, что болит каждая клетка моего тела. Но я жив, остальное – мелочи. Меня тащили на носилках; я попытался привстать на локти, но на плечо легла сильная рука.

«Лежи, герой, ты ещё слишком слаб», – узнал я голос своего брата по вере, старого Вехта

На самом деле он был не так уж и стар, всего сорок циклов назад он впервые увидел этот мир. Но его нелёгкая жизнь оставила свой отпечаток на его внешности: полностью седые волосы и борода, морщинистая кожа, а в его некогда светлых глазах была видна лишь усталость. Он половину жизни проработал в кузнице, пока не оказалось, что Аурельтас оставил на нём свой отпечаток – Вехт владел магией исцеления. Его высокая предрасположенность к этому типу магии позволила быстро взлететь по карьерной лестнице и стать старшим лекарем Содрии.

«Что произошло?» – первым делом спросил я.

«Ты единственный, кто выжил в этом бою… Твое состояние тяжёлое, но стабильное – жизни ничего не угрожает», – попытался успокоить меня он.

Я слегка повернул голову и с ужасом заметил, что на месте моей левой кисти, в которой я удерживал щит, осталась лишь обожжённая культя.

Лекарь заметил направление моего взгляда и стыдливо опустил глаза:

«Я пытался, брат… Но моя магия тут оказалась бессильна. Твоя рана до сих пор фонит эманациями смерти».

Я положил свою оставшуюся руку на его ладонь:

«Расслабься, Вехт. Я должен был умереть, но вместо этого я до сих пор вижу солнечный свет, я могу дышать свежим воздухом и, в конце концов, я могу увидеть свою жену. Я перед тобой в неоплатном долгу».

«Пустое, это моя работа…» – недовольно буркнул мой собеседник, и остаток пути мы прошли в тишине.

По пути к городу дорога пересекала старый наблюдательный пост на холме; там держали рубеж двое ветеранов, с одним из которых мне довелось биться плечом к плечу. Бритоголовый арбалетчик направился к обозу, лишь увидев знамя.

«Вижу, что не всё так радужно, как могло быть…» – сухо сказал Рилоф и плюнул в сторону песков.

«Хуже и быть не может», – ответил ему Вехт, крепко пожимая руку. – «Мало того, что на пирушку заявился лич высшей касты, так еще и некроманты использовали что-то древнее. Полегли все… Лишь Тарис сумел выжить. ».

«В каком он состоянии?»

«Тяжёлый, но должен выжить. Ты ведь слышал пророчество: “Когда последний перст падёт, земля омоется пламенем…”»

Рилоф окинул меня двойственным взглядом, полным смеси восхищения и скорби, после чего твёрдо сказал:

«Так сделай всё, что в твоих силах, но не дай ему упасть».

Въезд в город встретил нас тишиной, тяжелой словно свинец. Ворота раскрылись, и стражи с крепостных стен окинули взглядом наш потрепанный отряд. К тому времени я уже мог идти самостоятельно и не тормозить обоз.

«Не задерживать!» – жёстко приказал я стражникам, показывая королевскую печать. Решетка ворот поднялась, и мы наконец вернулись в Содрию. Вернулись домой.

Пройдя через ворота, нам открылся вид на вечерний город. Лица окружающих нас людей были изношены – кто‑то рыл могилы, кто‑то молился, кто‑то вырезал обереги ножом. Нас проводили через улицы, где запах ладана перемешивался с запахом жареного мяса и свечного воска. Мне казалось, что город смотрит на меня как на того, кто должен был умереть, словно я виновен во всех бедах, унесших жизни моих соратников.

К нам вышел начальник стражи – капитан Морен. Его голос был приказным, но в нём сквозила усталость:

«Кого приволокли? Жить будет?» Его уставшие глаза встретились с моим твердым взглядом:

«Не зарывайся, Морен, я еще тебя переживу».

«Прошу прощения, ваше благородие, не признал… – он виновато опустил глаза. – Я думал, что приволокли очередного охотника, наткнувшегося на стаю гоблинов – последнее время они стали появляться всё чаще в наших лесах».

«Вы с ними хоть как‑то боретесь? Или опять надеетесь, что вашу работу сделаем мы?» – жестко сказал я, на что взгляд капитана блеснул сталью:

«А это уж точно не ваша проблема, господин Тарис, и без церковников как‑нибудь справимся, – ответил он, но всё же потупил взгляд, посмотрев мне в глаза. – Не могу с вами разводить беседы, служба ждёт, прошу меня простить». Морен развернулся на пятках и быстрым шагом направился в сторону сторожевой башни.

«Знаю я его службу… – грустно хмыкнул Вехт. – Более чем уверен, что его ждёт краснощекая повариха и бочонок вина!»

Глава 2

Между этими двумя всегда были довольно натянутые отношения: они вместе росли в детском доме, но их связывала не дружба в чистом виде, а вечное соперничество. Судьба лепила их одинаково грубо – голод, холод, уроки у строгой монахини. Но в каждом из них жила своя тёмная сталь амбиций.

Морен был худощавый и быстрый, глаза у него горели железной решимостью. Он воровал ночами книги из библиотеки, читал о тактике ведения боя и воинской доблести, мечтал о знаменах на груди. Когда пригласили рекрутера королевской стражи, Морен рвался первым на отбор: его ловкость, сноровка и дерзость сделали своё. Его приняли на службу, и вскоре он стал щитом в ночных переулках – холодный, дисциплинированный, привыкший к приказам и к крови, которую приходилось проливать ради порядка.

Вехт был иных кровей: широкий в плечах, с жесткими руками и любовью к огню. Ещё в приюте он таскал с собой старые подковы, точил ножи и излучал тихую уверенность: считал железо не врёт. Его не взяли на службу – говорили, что взгляд у него слишком упёртый, и голос – как у деревенщины, что не годится для чина. Отвергнутый, он вернулся к наковальне и ковал мечи и плуги, вдыхая в металл свою обиду и гордость.

Спустя много циклов, в тот момент, когда Морен уже стал командиром отряда стражи и заказывал у Вехта партию клинков для солдат, в кузницу зашёл старый монах:

«Уважаемый Вехт, – остановился он возле кузнеца. – Мне снизошло видение, в котором вы были способны исцелять самые страшные раны без бинтов и мазей. И сейчас, глядя на вас, я чувствую, что это не просто так».

Вехт не поднял глаз от раскаленного железа, но голос монаха звучал как приговор и благословение одновременно: в нем сквозила уверенность, что тот, кто не губит, а лечит раны – тот ликует перед судьбой.

«Если он действительно одарен, то пусть попробует излечить мой шрам!» – в сердцах выпалил Морен, не веря, что его вечному сопернику могло настолько повезти. Ведь предрасположенность к исцелению можно было получить только от бога – светоносного Аурельтаса!

Первое, что ощутил страж, было чужое тепло: не от огня, а от прикосновения, от взгляда, от руки, приложенной к шраму на шее, оставшемуся после учений. Голова наполнилась мыслями – «лекарь!», «целитель!» – и это прозвучало как удар по выправке, по гордости, по всему, что он считал своим.

Он не сразу понял, что это – зависть. Сначала это был проступивший укор: я – страж, я – порядок, я – заслуга железной воли и дисциплины. А тут какая‑то магия, внезапная и мягкая, дарящая не страх и уважение, а благодарность. Люди шли к Вехту не за приказом, а за спасением, и в этом было что‑то чужеродное для Морена. Его признания приходили через зубы: «целительство – не заслуга, это дар». Но где‑то внутри вспыхивало иное: «почему не я?»

Тело отвечало раньше разума. Он заметил, как рука сильнее сжимает эфес меча каждый раз, когда мимо проходят люди, тихо благодарящие Вехта. Как взгляд на кузницу, где ранее работал Вехт, становится тягостным. Как в ночи взгляд его блуждает к тому окну барака, где молодой лекарь учится читать руны. Мысли метались: логические оправдания – «магию нельзя заслужить» – боролись с болезненным чувством потери уникальности.

Но Морен мастерил оправдания так же умело, как и орудовал мечом. Он вспомнил первую награду, бой, где удержал фланг, холодные глаза противника. Он считал, что заслуги выстраиваются по цепочке – дисциплина, труд, почет. Вехт же получил место в мире иначе: через улыбки выздоравливающих, через облегченное дыхание матерей. Это было нелогично и потому беспощадно.

Встречи между ними натянулись, как струна. Вечерами они молча шатались по стенам, говорили о погоде и иногда о боевых сводках, но в словах Морена слышался тон, который Вехт улавливал и не мог ответить на него теплом. Боль от зависти превращалась в упрёк, затем в стыд; Морен чувствовал, как за спиной растёт долг перед другом за эту зависть – он понял, что обязан защищать новоиспеченного лекаря, даже если его сердце ревнует.

Поворот случился не на словах, а в деле. Во время нападения нежити один из бойцов упал с пробитой шеей. Кровь шипела по земле, и любой мог видеть, что без помощи он не выживет. Морен стоял на рубеже с мечом в руке и видел, как Вехт, не думая о собственной безопасности, бросился к раненому. Морен видел, как под ладонью пролегла тёплая линия надежды, как лицо раненого прояснилось. В этот момент холодный камень зависти стал теплее: не оттого, что Вехт герой, а оттого, что его дар спасал головы тех, кто стоял рядом с ним.

После боя Морен подошёл к Вехту. Тот отдернул взгляд, зная – сейчас придёт укор или молчание.

Командир отряда стражи протянул орден, висевший когда‑то на его груди:

«Его мне вручили за мою первую битву, когда я сумел отвлечь и увести противника, дав достаточно времени нашим войскам на перегруппировку». В голосе не было высокомерия; был новый тон – признание.

Так зависть, которая сначала выжигала Морена изнутри, стала шлифовать его. Он не перестал быть воином, но научился видеть ценность другого рода силы. И когда однажды Вехт противился и не хотел брать деньги, собранные для него бойцами, Морен улыбнулся и сказал просто:

«Пусть будут у тебя и деньги, и исцеление. Я горжусь, что ты с нами. Отучись на эти деньги в академии – это будет не лишним». В конце концов, зависть не уничтожила дружбу – она прошла через неё, как жар огня через сталь, меняя структуру, но делая прочнее.

В госпитале при храме душно пахло настоем трав и железом. Вехт с приятной грустью пересказывал эту историю, перевязывая мою руку. Комната огласилась быстрыми приказами и шепотом молитв. Пока меня обрабатывали, ко мне подошла пожилая женщина – настоятельница храма, сестра Агнетта. Я с комом в горле сказал:

«Я не смог их спасти…»

Но она положила ладонь на мой лоб и прошептала:

«Тарис, мне рассказали о том, что произошло в пустошах. Весь город боготворит тебя».

«Я ценю это, Агнетта. Я должен был вернуться. Я обещал».

«Помни, обещания – не только слова, но и выбор. Не отдавай свое сердце ради силы».

Её слова отложились в голове, как шрам: мягкие, но глубокие.

Ночь шла по часам; я видел лица тех, кто пришёл: раненые воины, матери, что искали сыновей, и дети, что прятались за коленями стариков. Каждый приносил свою тень, и в этой сводке тишины я понял – возвращение домой не было простым движением по дороге; это был мой долг.

Я думал, что знаю цену крови – я не раз видел раны, слышал крики, переживал потери. Но в этот раз тяжесть вины была тяжелее веса брони. Я винил сам себя: за то, что я жив, и за то, что от меня словно требуют быть живым. Ночь была жестокой, я так и не смог заснуть. Образы погибших мелькали в моей памяти: как вечно недовольный Гир вздыхал о том, что устал; как Мира собирала цветы; как Грег всегда носил с собой игрушку дочери. Эти маленькие детали жгли душу намного сильнее, чем любые сцены боя.

На рассвете меня отпустили из палаты: в городе у меня были свои обязанности. Но прежде всего – дом. Я шёл через рынок; торговцы уже раскладывали свои товары, но когда меня узнавали, тихо снимали головные уборы. Рыночная площадь наполнилась шёпотом, боготворящим меня.

Я переживал, подходя к дому: мои колени дрожали, как у ребёнка, который порвал новую куртку. Я не знал, как отреагирует жена на мою рану, но я верил, что даже будь я калекой – она не отречётся от меня.

Мейра была дома – окно её комнаты мягко светилось огнём лампады. Сердце разорвалось на части: острая боль в руке тянула к земле, но мысль о любимой давала силы.

У ворот стояла Мейра. Она выглядела слабее, чем в моих воспоминаниях, но её глаза всё так же смеялись. Я снял плащ, подойдя к ней, и в тот момент казалось, что весь город замер.

«Я ждала…» – кратко сказала она дрожащим голосом.

«Я ведь держу своё слово. Ты знаешь».

Мейра подошла ближе. Она провела кончиками пальцев по моей руке, осторожно, как будто боялась потревожить что‑то скрытое. Ее пальцы наткнулись на повязку. Глаза загорелись тревогой:

«Рана серьезная?»

«Такая же, как и мои обещания», – холодно ответил ей я.

«Значит, всё плохо…» – сказала она и взглянула на меня; её глаза наполнились блеском слез. Я улыбнулся, тяжело, но искренне.

Я понял, что мое возвращение – это не просто везение, а долг, который своим весом сдавливал моё сердце.

Когда мы вошли в дом, моя жена сразу засуетилась: принесла мне чистую одежду, налила наваристый травяной чай, предлагала омыть меня, словно немощного старика.

«Я не калека», – со сталью в голосе сказал я. Мейра мне не ответила, но в её глазах отразилась тяжелая печаль.

Я лёг на кровать, когда город за окном уже глубоко спал. Рана напоминала о себе болью, но болело и сердце – картины поля боя появлялись в моей памяти тяжёлым грузом. На меня давили потери среди моих людей так же сильно, но как и мокрые глаза моей возлюбленной. Она села рядом, взяла меня за целую руку, и, как прежде, мы помолились вместе. Мейра гладила меня по голове как ребёнка, но в этих прикосновениях было больше мужества, чем в речах бывалых воинов. Она тихо говорила о рынках, о соседях, о совсем неважном – возвращая мой мир шаг за шагом.

Сон опустился, словно наковальня на мою голову. Я стоял посреди поля, где трава была чёрной и липкой, будто сама земля истекала кровью. Небо над головой горело странным багровым светом, и из тёмных рвов в земле поднялись фигуры – нежить: скрученные, рваные тела, глаза их светились холодным зеленоватым светом. Каждый мой шаг отзывался эхом, как удар в колокол.

«Защити меня», – прошептал я вслух, но слова разлетелись в пустоту.

Я схватил меч, но лезвие его стало тяжелым, будто сделано из смолы. Каждое движение давалось с усилием; воздух резал легкие, и голос моей молитвы тонул в шепоте мёртвых. Нежить наступала волнами, их руки тянулись с одинаковой, зловещей решимостью.

И тогда, посреди морока, появилась другая фигура – выше всех, в плаще, который поглощал свет. Его глаз не было видно; вместо них – пустота, из которой доносился тихий, сладковатый голос.

«Тарис, – сказал демон. – Ты держишься за присягу, но знаешь ли ты цену? Ты столько потерял».

«Уйди», – коротко отрезал я, и меч в моей руке вспыхнул на мгновение, словно вспышка правосудия.

«Однажды, – продолжил демон, – ты согласишься. Не потому что ты слаб; потому что мир потребует жертв, а ты устал. Я предложу то, что вернёт утраченные части, что снимет боль с близких. Ты назовёшь это необходимостью».

Слова были как яд – точные и терпкие. Перед глазами вспыхивали картины: Мейра с усталыми руками, дом, где нет смеха, роща, что высохла. Демон не обещал мгновенного величия; он предлагал компромисс – один долгий вздох, один подписанный лист, одна тень на душе в обмен на то, что может быть утрачено.

«Я не сделаю этого», – горячо произнес я, но голос трещал, не потому что я боялся, а потому что семя сомнений уже проросло.

Демон улыбнулся так, что земля дрогнула.

«Тогда смотри, как умирают те, за кого ты борешься», – прошептал он, и из его пальцев посыпались искры, которые обрушились на нежить. Те, кто стоял в рядах врага, начали таять, но не в пламени: они растворялись в образах воспоминаний – лица, которые я не мог забыть, тени тех, кого я не сумел когда‑то спасти.

В каждой распадающейся фигуре слышался голос, напоминая о долге, о неотвратимости потерь. Боль, укор, жалость – всё это обнажалось в сердце, делая его удары медленнее и точнее, но тоньше смыслом.

Демон приблизился вплотную. Его шепот стал обещанием: «Когда придет ночь, и ты устанешь, я буду ждать. Не как враг, а как решение». Под кожей тянулось что‑то знакомое – не металл, не плоть, а завет, разломанный прежними испытаниями.

Сон не кончился победой. Я стоял над последней растаявшей фигурой, руки знали, что победа стоит дорого. Демон растаял в тумане, оставив за собой эхо: «Я приду – и ты согласишься».

Я проснулся в холодном поту. В комнате пахло железом и травами. Сердце было полно решимости, но та веточка сомнения, что вложил в него сон, не исчезла.

В мою дверь постучали.

«Кто там?» – пробурчал я, приподнимаясь в постели.

Дверь открыл Вехт – его лицо было в копоти и в заботах.

«Доброе утро, – сказал он и, не проходя дальше, положил свёрток на стол. – У меня для тебя подарок. Смотри сам».

Я молча распаковал предмет.

Металлическая пластина, кожаные ремни, пружины и штифты – протез выглядел грубовато, но функционально.

«Ты не был обязан, Вехт», – я с трудом улыбнулся. – «Ты уверен, что это будет работать?»

«Не обязан, но должен, – ответил Вехт спокойно. – Механика простая и надёжная. Тянешь ремни – пальцы сжимаются; штифты фиксируют положение. Сами пальцы кованы так, чтобы выдерживать удар и держать оружие».

Вехт присел рядом и поднял край протеза, показывая внутреннюю сторону.

«Вот место крепления, – пояснил он. – Тут будем цеплять к предплечью, вставим мягкую подкладку, чтобы не натирало. Я обработал края и пропитал ткань настоем из трав – пусть защищает от инфекции».

«Настоем?» – переспросила Мейра, стоявшая в дверях, глядя с тревогой. – «Что за травы?»

«Горькая смесь шалфея и зверобоя с марганцовкой, – ответил Вехт сухо. – Не для вкуса – для дела. Менять повязки и смазывать раз в день».

Я примерил протез. Он сел тяжеловато, пружины вздохнули.

«Чувство странное, – пробормотал я, пытаясь сжать пальцы. – Как будто чужая рука».

«Так и есть, – хмыкнул Вехт. – Но можно привыкнуть. Будут нужны тренировки: мышцы должны научиться тянуть пружины, кожа – привыкать, разум – посылать сигнал. Приходи через неделю на подтяжку, – добавил он и сунул мне мешочек с настоем и маленький набор инструментов. – Если что – я рядом».

Я одними глазами поблагодарил кузнеца.

«Почему ты это сделал?» – спросил я, когда Вехт уже поднимался к выходу.

«Потому что не мог смотреть, как человек живёт наполовину, – ответил он, не останавливаясь. – И потому что металл – это не только мечи. Бывает, он возвращает людям то, что они потеряли».

Когда Вехт ушёл, оставив за собой запах железа и трав, в комнате повисла спокойная решимость. Протез выглядел сурово, но надежно. Я глубоко вдохнул и, сжимая новую ладонь, сказал почти шёпотом:

«Значит, пусть восстановление начнется. Пойдем, Мейра – научишь меня держать ложку заново?»

Мейра улыбнулась, и в комнате зазвучал тихий смех, первый за долгое время.

Через пару дней пришёл капитан стражи с неприятными новостями:

«Пустынники не отступили… Разведчики доложили, что на расстоянии от города появляются руны, нарисованные кровью, – боюсь, они готовят что‑то страшное». Я поднял на него усталый взгляд:

«Значит, отдохнём лишь в чертогах Аурельтаса», – вздохнул я и приказал жене принести мои доспехи.

«Ты никуда не пойдёшь!» – со слезами она бросилась мне на шею. – «Ты ведь только вернулся, ты ранен! Морен, скажи же хоть ты ему!»

«Повремените немного, господин, они ещё не перешли к активным действиям. Ваше присутствие пока не обязательно, у вас есть немного времени на заслуженный отдых».

«Ты же знаешь, что я не могу просто лежать…» – прошептал я. – «Я не стану отдыхать, пока мои люди рискуют жизнью! Я не могу вновь допустить такого».

«Но ваша рана…»

«Я не калека!» – рыкнул на него я, отчего глаза моей жены наполнились тревогой. Я схватил плащ с вешалки и в сердцах вышел из дома.

«Эта рана больше калечит его сердце, чем тело», – с грустью заметил Морен.

«Присмотри за ним», – попросила Мейра и подняла на стража глаза, полные слёз.

Я вышел в город; уже смеркалось, но люди и не думали разбредаться по домам: из трактиров были слышны хмельные песни и смех, по улицам гуляли влюбленные пары, а дети играли в рыцарей. Жителей настолько обрадовала новость о моем возвращении, что они словно позабыли о нависшей над нами угрозе. Меня это злило больше всего.

Я вошёл в храм; он пустовал, и людей тут не было, только одинокий старый монах сидел на коленях возле алтаря и завывал свою молитву. Я молча присоединился к нему.

«…Дай мне силы и мужества не свернуть с моего пути. Дай мне духа выстоять перед всеми сложностями и соблазнами…»

Когда мы закончили молиться, за окном уже стояла глубокая ночь. Старец поднял на меня глаза, и я заметил, что он полностью слеп:

«Божественный перст… ещё не время для пророчества…» – сказал он каркающим голосом и направился в свою каморку. Видимо, всё же возраст берет свое и разум этого человека уже не тот, что прежде.

Я вышел на мостовую, и холодный воздух ударил в лицо – как будто сама ночь пыталась оттеснить все следы тепла от дома.

На базарной площади люди все ещё шептались, но теперь за их шёпотом проглядывала тревога: к городу приходила новая весть, и она была менее благоговейна, чем первые слухи о моем возвращении. Я шагал в сторону замка, где мы обычно собирались с командующими отрядами, чтобы обсудить тревожные известия.

В коридоре замка пахло воском и старыми страницами. Король уже ждал у стола, на котором разложены карты и обрывки красной ткани с рунами, пробежавшими по ней словно язвы. Выражение его лица было сжатым, как у человека, которому приходилось выбирать между верой и долгом.

«Разведка подтверждает, – сказал глава шпионской службы без предисловий. – Рун стало больше. Они появлялись сначала у старых могил, теперь – на воротах деревень. И – самое важное – их рисуют кровью. Кто‑то умышленно пробуждает то, что было давно забыто».

Я наклонился над картой. По краям её тянулись пометки: первые нападения, точки наблюдения, пути отступления. Возле одной пометки была подпись: «разведчик заметил одинокую фигуру в плаще, после доклада упал замертво».

«Они собирают силы, – продолжил тот. – Возможно, рунный круг. Нам надо понять их мотивы. И быстро».

Я почувствовал, как в груди сжимается старый шрам – не на коже, а внутри. Это обещание, которое я дал, – оно касалось не только меня и моих близких. Это был долг перед городом.

«Я пойду, – сказал я, и голос мой прозвучал легче, чем я ожидал. – Но не один. Нужна разведка и подкрепление. И – если возможно – кто‑то, кто умеет читать руны».

Вехт кивнул. Его глаза поблекли, но в них зажегся план.

«Агнетта может помочь. Храмовники знают старые языки. А Мейра…» – он остановился, будто проглотил слова, которые могли причинить боль.

Мейра стояла в дверях, и её присутствие казалось нужным в этой комнате. За несколько дней она успела вернуть себе ту тихую величавость, что всегда была ей присуща. Но теперь в её взгляде читался не только страх – там была слепая решимость.

«Если ты уедешь, – сказала она тихо, – я не стану ждать. Я заменю Агнетту в госпитале. Я устала находиться дома, зная, что ты рискуешь. Я не буду сидеть сложа руки, ожидая, когда земля поглотит тех, кого мы любим».

Её слова были как нож и как бальзам одновременно. Они ранили гордость, но облегчили совесть. Я подошёл, взял её за руку – рука была холодна, но крепка.

«Ты не должна», – шепнул я.

«Нет, – ответила она. – Ты не один герой в этой книге жизни».

Вечером мы собрали команду: двое стражников, Вехт с сумкой, полной лекарств и редких трав, Агнетта с молитвенником и свитком пергамента, на котором были выведены слова на древнем языке. Я снова дал Мейре короткое обещание – вернуться. Она кивнула и, стиснув губы, отпустила меня. В ее прощальном взгляде я прочел не столько страх потери, сколько веру.

Мы двинулись к границе пустошей на рассвете. Туман стелился низко, и первые лучи рассеивали его, как пальцы, раскрывающие старую рану. Дорога к руинам была бесплодной – только редкие статуи, сломанные колонны и высохшие деревья, чьи ветви казались скелетами давно умерших гигантов.

Агнетта шептала молитвы, Вехт осматривал следы, стражники держали оружие наготове. Асфальт сменялся тропою, и на одном из камней я увидел свежие следы крови, ведущие в узкую долину, где земля была словно подпаленной – трава чернела, а в воздухе витал металлический запах.

Мы подобрались ближе и увидели руны, выведенные кровью на песке. Они были старым, изломанным письмом – но в каждой линии чувствовалось намерение, что требовало жертвенности.

Агнетта опустилась на колени, провела пальцем по символу и прошептала:

«Это – не просто призыв. Это петля».

«Петля?» – переспросил я.

«Попытка связать этот мир с чем‑то, что было изгнано,»– объяснила она.

Вехт осмотрел центр круга. Там, в небольшой ямке, что‑то преломляло свет – как кусок зеркала, покрытый черной смолой. Рядом черным пятном валялся порванный стяг, на нем были следы прошлого – символы, которые я видел на баннере одного из отрядов при битве у Содрии.

Мой разум заскользил к воспоминаниям о ночи, когда я дал обещание, к лицам тех, кто пал.

Связь стала очевидной – руны это чья‑то жажда мести или попытка воскресить что‑то древнее. И если это так, то угроза была не только внешней – она затрагивала корни самого королевства, нашу веру и страхи.

Мы решили вернуться с доказательством в город. Но когда мы обернулись, чтобы покинуть долину, небо над ней помрачнело; ветер поднялся в струнные завывания, и земля дрогнула. Рунный круг загудел, как будто кто‑то перевел дух. Темная фигура появилась на краю видимости – высокое очертание в рваном плаще, его лицо скрывала тень. В руке он держал кинжал, кончик которого сиял, будто он оттуда, где рвется грань между настоящим и прошлым.

Молчание разорвал мой рык. Я понял, что нельзя тратить время на разговоры и бросился вперед, но кто‑то схватил меня за рукав – это был Вехт.

«Оставь его на меня, – сказал он спокойно, хотя руки дрожали, когда он заряжал арбалет. – Ты нужен городу».

Фигура сделала шаг вперед и произнесла голосом, что напоминал скрежет камня:

«Тарис из рода Тенебрис. Тот, кто дал слово. Ты – ключ к пророчеству».

Глава 3

Мы встретились взглядами – в темноте его лицо всё еще было скрыто, но теперь в голосе слышалась не вражда, а усталое убеждение.

«Я не пришёл за твоей кровью, Тарис, – сказал он. – Я пришёл помочь, чтобы спасти тебя и то, что ты носишь в себе».

Слова вдруг прозвучали легче, чем ожидалось, и вместе с тем тяжело – как предложение, от которого нельзя отказаться. Я сжался в ожидании. Внутри меня играло старое недоверие: слишком много людей приходили с обещаниями помощи и забирали с собой то, что им было нужно. Но что‑то в тоне пленяло: не спросить было крайне глупо.

«Ты вышел из рунного круга, почему я должен тебя слушать?» – спросил я, держа меч наготове, но не поднимая его угрожающе.

Он сделал шаг ближе. Под плащом мерцал металл – не воинская броня, а знак принадлежности к старой гильдии, что колдовала словами и судьбами. Его глаза, когда они открылись, были пугающими. Они сразу выдали, что наш собеседник уже не является человеком, его радужка была кроваво‑красного цвета.

Вампиры… я думал, что это старые страшилки, чтобы пугать непослушных детей, но сейчас я удостоверился в их существовании своими глазами. Тем временем он отвечал:

«Ты ошибаешься – я пришел, чтобы разорвать его. Потому что руны не просто зовут. Они питаются верой – не твоими отдельными словами, а теми узами, которые связывают души людей. Я пришел, чтобы предложить сделку. Твоя помощь нужна нам, а наша – тебе. Я хочу исправить то, что ты, возможно, уже разбудил по неведению. И у меня есть способ сделать это».

Агнетта сложила руки в молитве, а Вехт напрягся так, будто готовился к обману. Стражники сжали рукояти клинков, но не атаковали. Ничто в его манере не требовало немедленного ответа. Тем не менее в его словах было что‑то, что торопило – намек на ограниченность времени.

«Почему мы должны доверять тебе?» – спросила Агнетта. – «Кто ты такой и зачем тебе помогать нам?»

Фигура взглянула на неё. На миг по его лицу промелькнула тень насмешки.

«Скажем так, мой владыка тоже не заинтересован в том, чтобы пустынники захватили Элдрим», – оскалился он своей клыкастой улыбкой. – «Я пришёл исправлять ошибки, которые мы все сделали. Ты, Тарис, носишь ключ, но ключ сам по себе лишь инструмент. Мне нужен твоя вера, чтобы направить руны в другое русло – от разрушения к созиданию».

Я вспомнил голос, произнесший моё имя, и мороз пробежал по спине. Если его не остановить и он действительно обещал помочь, то его информация могла спасти город. Но почему он раньше прятался? И какую цену он намеревался взять?

«Что вы хотите взамен?» – спросил я коротко. – «И почему ты уверен, что твое вмешательство не усугубит всё ещё больше?»

Вампир опустил голову. Когда он заговорил снова, слова были тихими, как молитва, но отточенными.

«Цена будет простой и тяжелой одновременно: твоя память и частичное раскрытие силы. Я прошу, чтобы ты коснулся той рунной метки в центре круга. Но не просто коснуться – ты пустишь туда немного своей силы. Это опасно; это может открыть окно, откуда придут воспоминания – но также может и запечатать его, если мы сработаем вместе. Моя уверенность – результат ошибок, которые я изучил лично.

Я знаю, кто использует кровь, и как они приводят мироздание к разрыву. Я не идеален. Я сполна платил за свои уроки».

Вехт сделал шаг вперёд и посмотрел ему прямо в глаза.

«Если это ловушка, – сказал лекарь, – ты умрешь первым. Мы не позволим тебе использовать нас».

«Прекрасно, – ответил тот, хлопнув в ладоши. – Я и не рассчитывал на большее. Проверяйте меня. Если я предам вас – можете судить меня, как вам угодно. Но если я помогу – позвольте мне пойти с вами. Моя работа не завершится здесь».

Слова прозвучали как обет. Мир вокруг нас будто задержал дыхание: руны содержали угрозу, требовавшую безотлагательности, и в тот же миг предательство не хотелось допускать даже мыслью. Я видел, как Мейра в памяти подумывала бы о таком союзе: она искала решения, порой жестокие, но справедливые.

«Ладно, – сказал я наконец. – Но знай: если это ловушка – мы остановим тебя любой ценой. Если ты честен – помоги нам. И одно больше: скажи нам свое имя».

Он опустил капюшон. Под ним было лицо, покрытое шрамами, не излишне молодое или старое – просто выжженное прошлым. Взгляд его стал тверже.

«Меня зовут Энульмерон, – произнёс он. – Когда‑то я и сам был последователем Аурельтаса, но он оставил меня в тот момент, когда я стал вампиром. И теперь я попрошу тебя: доверься мне ради города. Я не прошу веры в меня – я прошу действия».

Мы дали ему шанс. Я осторожно подошёл к кругу и, под контролем Вехта, провел пальцем по одной из линий. Магия отозвалась, но не в той разрушительной форме, как при первых пробуждениях: звук был похож на плач, но в нем слышались ноты очищения. Энульмерон произнес старые слова – смешение древнего диалекта и чего‑то, что не принадлежало ни одному храму в округе. Я видел, как руны зашевелились, их линии словно потекли, трансформируясь под его словами.

Но цена оказалась не только в доверии. При каждом слове пласт мира под нашими ногами дрожал, и память – чья‑то чужая – выплывала на поверхность, навязываясь в разорванные фрагменты разума. Мне в голову лезли кадры чужой жизни: детские ладони, запах моря, сцена предательства. Я понял, что Энульмерон не просто произносил слова – он заново вплетал в печать кусочки историй, которые требовали платы: за одно очищение – фрагмент воспоминаний. Мне пришлось отдать часть себя, часть памяти, чтобы запломбировать разлом.

Когда ритуал достиг кульминации, вокруг разверзлось свечение, и звук превратился в натянутую струну. Вехт и Агнетта держали круг, а вампир протянул руку и коснулся зеркала в ямке. На мгновение всё стало ясным: руны больше не излучали агрессии; вместо этого произношение Энульмерона сорвалось, словно древний шов, который он задел, снова разорвался. Но вместе с тем я почувствовал, как что‑то внутри меня отдаляется – часть памяти, привязанная к той давней клятве, уходила, растворяясь в туманной реке. Это было похоже на цену, которую он упоминал – не материальную, а внутреннюю: за спасение нужно отплатить тем, что делает нас теми, кто мы есть.

Я отдернул руку, и на лице моем появилась пустота, как будто часть меня стала свободной, но при этом была утрачена. Мейра в памяти моргнула, как будто что‑то изменилось в её образе. Энульмерон опустился на колени, тяжело дыша. В глазах его скользнула тень облегчения и боли одновременно.

«Вроде закрыто, – выдохнул он. – Пока. Но это только начало. Они используют память, потому что в ней сила. Вы должны помнить это и научиться различать то, что связывает, от того, которое рвёт».

Я посмотрел на Вехта. Он кивнул, но в его взгляде было понимание: наша победа далась дорогой ценой – ценой фрагмента наших истин. Энульмерон поднялся, и я увидел, что в его руке теперь лежал небольшой амулет – часть его памяти, которую он вынул и предложил мне.

«Это часть того, что ушло, – сказал он. – Я не прошу принять его. Но с ним ты сможешь вспомнить нужное, когда придет время. И помни: я не твой союзник. Я пришел по своей причине. Но если ты будешь готов идти дальше и принимать боль ради будущего – я не буду препятствовать».

Наш разговор прервала зеленая вспышка в центре рунного круга.

«Предатели!» – проревело существо, которое когда‑то было человеком. Тело его было обернуто в лохмотья из кожи и доспехов, сросшихся с костями, ленты заклинаний, обугленные от древних пожаров. В его черепе зияли пустоты глазниц, а там, где должны были быть глаза, плавали крошечные искры, холодные и злые.

У него было две пары верхних конечностей: верхняя пара, тонкая и длинная, извивалась, как щупальца мрака; пальцы на них были остры, словно переплавленные иглы, и сжимали свитки заклинаний. Нижняя пара – короткая, коряво‑мускулистая – держала ржавые клинки, на которых засохла кровь древних эпох. Вся его фигура казалась издевкой над живыми: ребра выступали как арки моста между двумя мирами, а из позвоночника свешивались цепи и амулеты – остатки тех, кого он когда‑то поработил.

Запах от него был не просто тленный – это было забвение: смесь смолы, соли и запаха давних преданий. Каждая его фраза, вырвавшаяся из губ, покрытых черной плесенью, раздавалась эхом, будто сама земля сгнивала внутри:

«Люди… думают, что они властны над смертью… Вы – дети, что поверили в свою же сказку…» – Лич поднял голову, и воздух вздрогнул под тяжестью его воли. Первой сработала верхняя пара рук: в них вспыхнули свитки – не бумага, а куски чужих душ, скрученные в астральные рулоны.

«Берегитесь!» – крикнул Вехт, когда один из свитков, раскрывшийся как цветок, ударил по земле. Видения хлынули, будто вода из раны: лица предателей, сцены казней, запах гари с гниющей плотью. Агнетта сжала зубы и прижала крест к груди, тараторя молитву изгнания.

«Не смотрите на них!» – выкрикнула она, и вокруг нас вспыхнула защитная полоса – светло‑пурпурный ветер, что пронёсся между нами и взрывом. Но один из свитков зацепил Вехта. Он пошатнулся, роняя помалу слова, которые прежде были ему чужды. "Матушка… нет… я…"– его голос ломался, как свеча. В глазах пробежали сцены из детства, от которого он не мог отвести взгляд. Вампир пощечиной сумел вернуть его в объятия реальности; лекарь взглянул на него мокрыми глазами с благодарностью. Лич усмехнулся, и в его верхних руках засветились новые руны.

Я шагнул вперед, чувствуя, как холод проедает броню.

«Если ты настолько древний, покажи хоть каплю чести. Сразись без трюков». Он наклонил голову, и оттуда посыпались слова, словно пепел:

«Честь? У меня нет нужды в таких смертных предрассудках. Я – порядок среди хаоса». Его нижняя пара рук обрушила на нас шквал ударов – клинки звякали и крошились, но каждый удар оставлял на броне не только вмятину, но и запах разложения, который пронизывал через ткань и кровь. Агнетта отразила первый выпад своим посохом; на древке заскользили трещины.

«Не думала, что твои кости еще держатся, – прохрипела она, и в её голосе слышалось усталое уважение к чудовищной стойкости врага.

«Ты же сама питаешь меня своими страхами», – ответил лич, перебивая её слова вспышкой холодного смеха. Верхние руки плели новый узор: темные нити сплелись в острые струны, направленные на нас.

«Не позволяйте ему взять себя под контроль!» – крикнул Энульмерон, отталкивая на миг действие чар. Он бросился в наступление, его кинжал сверкнул, и уголок одного из плащей лича прорезался. Из раны вырвался поток чёрной слизи, пахнущий старыми могилами. Лич взвизгнул – звук не совсем человеческий – и одновременно его руны заблестели ярче.

Вампир готовил какой-то ритуал и это заметил лич. Он рывком двинулся в сторону Энульмерона, но в этот миг Агнетта оказалась между ними, чтобы выиграть время. Нижняя рука нежити мгновенно распознала цель: клинок вонзился в ее бок. Она опустила крест, и на ее губах появилась капля крови. "Удержись…"– прошептала она, и из её глаз потекли тихие слезы.

«Нет!» – закричал я, бросаясь к ней. Я оттолкнул лича, рванув ту руку, что вонзилась в монахиню. Агнетта слабо улыбнулась, глядя на меня, и шепотом добавила:

«Иди… закончи это… для тех, кто еще жив». Её пальцы ослабли, крест выскользнул, и она опала на камень. Ее дыхание стало редким и хриплым, и в ту же секунду мощь ритуала, что собирал вампир, ударил прямо в грудь лича. Кровавая игла, что свиду не несла особой опасности, вонзилась в тело противника и разворошила его ребра.

Он застонал, и в этом стоне была слышна целая война – восклицания рабов, шепоты предателей, стоны королей.

Его руны взорвались, и одна за другой верхние и нижние руки потеряли хватку. Свитки душ разом распались, испустив крики, что уносились в небо, словно вороны.

"Нет… нет…"– шептал лич, и его голос тонул, смешиваясь с гниением, с ветром, с осыпающимся небом. "Я – память… не забудьте…"

Я стоял над Агнеттой; в душе рождалась ярость и горе. – «Агнетта…» – едва слышно произнес Вехт, затем повернулся к личу и с новым бешенством бросился в атаку. Я не стоял в стороне и вложил в удар все оставшиеся силы; лич отвлекся на нас, и кинжал Энульмерона вонзился в позвоночник лича.

С последним вздохом его тело рассыпалось: ребра пали, цепи с грохотом упали на камень, и из обломков поднялся густой черный дым. Он не исчез красиво – не как легенда, а как старый стяг, разорванный ветром. В гнилой лужице под ним светилась одна маленькая искра – фрагмент воли, что сопротивлялся забвению.

Агнетта уже не двигалась; ее лицо было бледным, и из вскрытой раны медленно выступала кровь. Я опустил голову, держа её в руках, и тихо промолвил:

«Ты выполнила своё обещание…» Она ответила лишь слабым вдохом и улыбнулась, словно находя покой. Затем её дыхание затихло.

«Пойми, – прошептал вампир, опуская руку на моё плечо, – покой для всех будет, когда исчезнут те, кто питается страхом». Мы стояли в тишине. Вехт положил Агнетту на старый камень, прикрыл ее крестом и опустился на колено. Плечи его затряслись от сдерживаемого рыдания.

«Мы заплатили цену», – сказал он.

«Она заплатила дороже», – ответил я голосом, ломким от потери. И в эту ночь, среди песков и запаха гнили, мы покинули поле боя – усталые, но живые, с ощущением, что мир стал чуть легче, словно с него снят ещё один гнилой слой. В памяти нашей осталась Агнетта – старая монахиня, чья последняя жертва дала нам шанс на победу.

Глава 4

Мы стояли на краю пустыни, вглядываясь в бескрайние просторы. Небо было затянуто тучами, и ветер напоминал о событиях недавнего сражения, которое я и так не смогу забыть. Мое сердце сжималось от тревоги. Пророчество, которое с детства следовало за мной, словно начало сбываться.

«Мы должны двигаться дальше, – произнес Энульмерон, его голос звучал как шепот ветра – Нам нужно показаться Владыке».

Я почувствовал как холодок пробежал по спине. Владыка вампиров – существо, о которой говорили легенды. Существование этого монстра было проклятием для всех живых существ. Но именно к нему нам нужно отправиться, чтобы получить ответы и, возможно, силу, необходимую для борьбы с надвигающейся тьмой.

«Расскажи о нем», – хмуро попросил я спутника.

«Он не родился в ночь, – начал свой рассказ Вампир – он родился в рассвете гибели, в ту мрачную пору, когда старый мир задыхался под завалами собственных суеверий и железа. Над степью висела пыльная заря, окрашенная в ржавые кровавые тона, и ветер приносил запах пожара и гниения. Имя его было стёрто временем; летописцы позднейших лет шептали одно слово и боялись произнести его вслух – Первородный. Потому что он стал первым, кто обратил смерть в силу и власть.

Ранние годы прошли в серой тесноте деревни у болот, где люди учили выживать не добром, а хитростью. Отец был мелким вельможей, мать – женщина с глазами, помнящими голод. В детстве он видел, как мир отбирает у слабых всё: урожай, кров, жизнь. Той самой ночью, когда огонь пришёл из глубины леса и превращал лачуги в пепел, он остался один – последний каркас жизни среди углей. На пепелище он встретил не ангела и не демона, а древнюю волю, спрятавшуюся в земле и в трещинах камня. Она не убила его – она предложила сделку: кровь за бессмертие, сила за забвение человека.

Перерождение было болезненно-ясным. Первые дни новой жизни не называли милосердием. Ночи стали его светом: слухи обострились, зрение вытянулось до тёмных оттенков, тело перестало знать истомы. Но дар пришёл вместе с холодной ясностью: чтобы править, одной силы недостаточно. Нужны страх, порядок и уважение.

Его первые поступки не были диким пиршеством. Он убивал не ради сладости крови, а ради выживания – ради изгнания угроз, что могли разрушить будущий строй. Каждое падение врага оставляло за собой шепоты, и с каждым шёпотом его имя обрастало тенью. Он учился играть с городскими тайнами так, как мастер играет на струнах: мягко, чтобы не порвать ткань общества, и достаточно остро, чтобы действия приближали его к цели.

Поняв хрупкость хаоса, он выковал вокруг себя круг избранных – тех, чья плоть согласилась принять новый закон, чьи души подписали невидимые обязательства. Ритуалы, которые он сочинил, плели кровь и клятву в одно. Кровь стала контрактом, ночь – домом. Он не просто приобщал к себе последователей; он образовывал двор, где интрига была ремеслом, а предательство каралось не только смертью, но и вечным позором.

Первородный добивался победы мечом не чаще, чем умом. Он плёл союзы в тени: шептал правителям о выгодах под протекцией ночи, подменял верность отравой или обещанием, обменивал детей и ключи от ворот на спокойствие. Его стратегия была терпелива и точна: дождаться, пока страх сделает из союзника слугу, а из врага – инструмент.

Становление Владыки не произошло в мгновение. Это было медленное превращение, где каждая потеря уничтожала последнюю частичку прежнего человека, а каждая измена шлифовала характер. Он перестал быть просто тем, кто пьёт кровь; он стал идеей, символом неизбежности ночи. Его правление выстроилось на законах вечного расчёта: держать страх под контролем, не допускать хаоса; использовать людей как шахматные фигуры, но оставлять им надежду, чтобы служение было доброй привычкой; хранить тайну, ибо тайна – корень веры.

Его эстетика была жестока и изящна одновременно. Ночь у него была театром, где каждое падение и каждый триумф становились ритуалом. Города – сцены, подчинённые его воле; пленники – реквизитом. Он не стремился к слепому разрушению: порядок, выстроенный на страхе, требовал изящества. Так кровь стала валютой, и его власть – системой, где ритуал и жестокость служили одному началу.

Его наследие оказалось сложнее простого террора. Первородный создал институт из своей проклятой судьбы. Для одних он монстр, для других – избавитель, для третьих – бог. Но в каждой легенде оставалось нечто общее: он первый, кто превратил личное мучение в устройство мира. Его трон стоял на костях городов и на шепоте тех, кто когда-то называл его человеком. И пока шёл дождь из пепла, пока над миром витала его тень, его имя несло в себе обещание – что ночь вечна, что порядок будет страшен, и что Первородный был и навсегда будет первым среди тех, кто заставляет ночь быть покорной.»

Энульмерон закончил свой рассказ и поднял на нас глаза.

«Ты уверен что нам нужно к нему идти? Мы ведь можем просто вернуться в город?» – спросил Вехт, его голос был полон тревоги.

«У нас нет выбора. Как я понимаю, он уже знает о нас и ждет, – Энульмерон молча кивнул. – Значит пора выдвигаться».

Пустыню сменил лес, где каждый шаг отзывался эхом среди древних исполинов. Деревья вытягивали свои искривленные ветви к небу, словно пытаясь вырваться из объятий тьмы. Вокруг слышались шорохи и шепоты – это были души тех, кто не смог выжить в этих проклятых землях. Каждый звук заставлял сердце биться быстрее; я знал, что здесь скрывается множество опасностей.

Внезапно впереди раздался треск. Я напрягся и выхватил меч из ножен. Нехт прижал к себе арбалет, готовясь к любой опасности.

«Остановитесь! – произнес Вехт, его голос был полон напряжения. – Я чувствую… что-то здесь есть!»

Энульмерон лишь усмехнулся, его глаза горели жаждой приключений.

«Не бойтесь! Это всего лишь лесные духи», – произнес вампир с легкой иронией.

Но я знал: лес не прощал ошибок. Каждый миг здесь мог стать последним.

«Кто вы, нарушающие покой моего леса?» – раздался голос из ниоткуда, он звучал как шепот листьев на ветру, но в нем чувствовалась угроза.

Я шагнул вперед, пытаясь скрыть свое волнение.

«Мы ищем ответы, – ответил я. – Тьма надвигается на наше королевство, и мы должны остановить ее».

Внезапно корни передо мной начали собираться в человекоподобную фигуру.

Лесной дух внимательно посмотрел на меня своими глубокими глазами, полными древней злобы.

«Ответы не всегда так просты, как кажутся, мальчишка. Тьма и свет – это две стороны одной медали. Что вы готовы пожертвовать ради знаний?»

Вехт, почувствовав необходимость вмешаться, сказал:

«Мы готовы сделать все необходимое! Но нам нужна помощь, чтобы остановить последователей мертвой магии!»

Дух усмехнулся, и его форма слегка дрогнула, как будто ветер пытался унести его в небытие.

«Они лишь отражение той тьмы, что живет в каждом из вас. Чтобы победить его, вам нужно понять свои собственные страхи и сомнения. Но я не собираюсь помогать вам, вы пришли без приглашения и потревожили мой покой.»

Холодок пробежал по моей спине. Я догадывался, что это будет непросто.

«Тогда просто уйди с нашего пути и не мешай»,– Сжав покрепче рукоять меча, я процедил сквозь зубы.

Лесной дух поднял руки, и из земли начали вырастать корни и ветви, стремящиеся схватить нас.

«Какой грубый мальчишка! Я пережил несколько поколений твоих предков, поэтому ты должен ответить за свою дерзость!»

Внезапно лес наполнился зловещими тенями. Корни и ветви ринулись на нас.

Энульмерон выхватил свой кинжал и закричал:

«Защищайтесь!»

Вехт выпустил пару болтов и использовал свою магию, чтобы оттолкнуть ближайшие корни. Энульмерон соскользнул в тень и начал атаковать издалека, метая острые шипы в сторону духа. Лесной дух яростно отвечал на их атаки, вызывая вихри ветра и швыряя деревья в их сторону.

Сражение разгорелось с новой силой. Я сражался с корнями, которые пытались оплести мои ноги, в то время как Вехт использовал свои заклинания для защиты. Энульмерон же проявил свою ловкость и обошел духа с фланга.

После нескольких напряженных минут борьбы дух начал ослабевать. Он гневно закричал:

«Вы смеете бросать мне вызов?!»

«Мы не отступим!» – крикнул я, нанося решающий удар по одному из корней.

Наконец, дух упал на колени, его форма начала распадаться на куски ветвей и листья.

«Я вижу вашу решимость…– произнес он с трудом. – Возможно, вы действительно способны остановить тьму».

Я остановился, охваченный замешательством.

«Ты согласен помочь нам?»

Дух покачал головой.

«Я могу провести вас к владыке вампиров… Но не обещаю, что вы переживете встречу с ним».

Вехт подошел ближе.

«Мы готовы! Укажи нам путь!»

Дух поднял голову и посмотрел на нас с новой эмоцией: теперь в его взгляде было заметно уважение.

«Следуйте за мной».

С этими словами дух указал на тропу, уходящую вглубь леса. Я переглянулся со спутниками и мы кивнули друг другу – путь только начинался.

Ночь была в самом разгаре, когда мы вышли к краю неизвестной мне ранее деревне. На небольшом отдалении от нее, на холме стоял мрачный замок, который словно предупреждал всем своим видом, что с его хозяином лучше не встречаться

«Мы почти…» – не успел закончить фразу наш проводник, как вдруг он взорвался, словно мыльный пузырь, окропив все вокруг кровавыми брызгами и кусочками древесины.

«Так-так-так… Опять ты привел сюда живых, брат?» – С неба спикировала стая летучих мышей, которая еще в воздухе приняла облик вампира.

Он выглядел иначе, чем Энульмерон: вместо оборванного плаща он был одет в аристократичный камзол, голову его украшали косы, а пальцы сверкали от золотых украшений.

«Здравствуй, Алистер,– недовольно ответил ему наш попутчик», – Владыка должен его видеть – это о нем говорится в пророчестве.

«Какая досада – я вновь остался без ужина, – захихикал вампир и вышел из тени у меня за спиной, – Но я ведь могу не осушать его полностью…»

«Алистер!» – Раздался громоподобный рев. Даже сам голос давил с такой силой, что колени подогнулись, словно кто-то пытался прижать меня к земле. Страшно представить, насколько был могущественным его владелец.

«Следуйте за мной», – недовольно прорычал вампир и полетел в сторону ворот замка.

Мы продолжали двигаться вперед, пока не достигли ворот, залитых лунным светом.

Владыка вампиров, подобно ночной тени, возник из мрака, окутанный аурой древней силы и безмолвной угрозы. Его кожа, бледная как лунный свет, казалась почти прозрачной, обнажая темные венозные узоры, которые извивались по его телу, как зловещие реки в безбрежном царстве мрака. Глаза его, глубокие и бездонные, сверкали кровавым огнем, словно два уголька, затушенные в пепле забвения. Они излучали холодный блеск, способный пронзить душу любого, кто осмеливался встретиться с его взглядом.

Волосы владыки, черные как сама бездна, спадали на плечи длинными волнистыми прядями, словно тьма сама обвивала его голову. Он носил длинный плащ из черного бархата, который развевался за ним, как крылья падшего ангела. Плащ был украшен тончайшей вышивкой в виде извивающихся змей и древних рун, которые шептали забытые заклинания. Под ним прятались одеяния из кожи и металла, обтягивающие его фигуру и подчеркивающие мускулы.

Каждый его шаг был наполнен грацией хищника, а движения – таинственностью призрака. На его руках сверкали кольца с черными драгоценностями, каждая из которых хранила душу неведомого существа. Улыбка владыки была холодной и зловещей, обнажая острые, как лезвия, клыки – напоминание о его истинной природе. Вокруг него витал запах свежей крови, словно он сам был порождением тьмы.

Он был не просто вампиром; он был воплощением ночи, владыкой теней и страха, чье имя шептали в страхе даже самые отважные сердца. В его присутствии мир погружался в мрак, а надежда умирала под гнетом его власти.

«Добро пожаловать, перст, – произнес он с ледяным спокойствием. – Я ждал тебя».

Я почувствовал, как сердце бешено стучит в груди. Я знал, что этот момент был предначертан. Я припал на одно колено, выражая уважение к его силе и могуществу.

«Мы пришли за помощью», – попытался ответить я максимально спокойно.

Владыка вампиров лишь усмехнулся:

«Ничего не бывает бесплатно… и ты готов заплатить цену?»

Я мельком взглянул на Вехта. Наши судьбы переплетались в этом мгновении. Получится ли спасти друга и справиться с темным наследием пророчества? Словно в ответ на эти неприятные мысли, тени вокруг сгущались и принимали зловещие формы.

Собрав всю свою волю в кулак, я ответил:

«Я готов на все ради света!»

Но тут же меня охватило сомнение: что будет дальше? Вернусь ли к нормальной жизни после того, что сделаю? Владыка вампиров шагнул вперед, его глаза сверкали хитростью.

«Тогда выбери свою жертву мудро. Один из вас закончит свой путь здесь или же вы оба станете моими слугами».

Холодный пот пробежал по спине. Я не мог позволить этому случиться! Вехт был моим другом и почти единственным человеком, которому я доверял. Владыка замер в ожидании.

«Судьба уже выбрала тебя, – ответил владыка вампиров с ухмылкой. – Теперь твоя очередь сделать выбор».

Вехт шагнул вперед, но я преградил ему путь рукой:

«Можешь забрать мою жизнь, но отпусти его. Только знай, что я не приму смерть смиренно, я готов сразиться!»

Владыка вампиров лишь засмеялся в ответ:

«Тогда приготовься к битве! Но помните: тьма всегда найдет способ проникнуть в ваши сердца.»

Собравшись с силами, я поднял меч к небу. Я знал: эта битва станет началом конца или же началом новой эры света. Тьма начала сгущаться вокруг нас, отделяя от моих спутников , а луна скрылась за облаками. Битва между светом и тьмой только начиналась…

Длинные, острые клыки владыки сверкали, когда он улыбался.

«Ты пришел сюда, паладин, чтобы просить о помощи? – произнес он, его голос был как шепот мертвых. – тебе не кажется, что это слишком храбро? Храбрость часто граничит с глупостью, так скажи мне, ты настолько глуп или ты действительно веришь в то, что твой путь правильный?»

Я сжал рукоять своего меча, стараясь подавить дрожь в коленях. Этот момент решающий; мое сердце стучало в унисон с ритмом ночи.

«Мой бог направил меня на этот путь, и его свет дает мне силы», – прорычал я, поднимая меч.

Владыка вампиров лишь усмехнулся, его глаза сверкнули от интереса.

«И все же ты глуп. Что неудивительно, ты еще слишком молод, чтобы осознать все. Свет этого вашего… Аурельтаса, – владыка выплюнул это имя так, словно что-то горькое попало на его язык – он замылил твой взгляд – избыток света может ослепить. Я не враг тебе, паладин. Я здесь, чтобы проверить твою силу и стойкость. Если ты сможешь продемонстрировать свою истинную мощь в испытании, то так уж и быть, я помогу тебе в твоем пути».

Я замер на месте, недоумевая. Неужели он не собирается меня убить?

«Какое испытание?» – спросил я.

Владыка шагнул вперед, и внезапно пространство вокруг наполнилось темнотой. Я почувствовал холодный ветер, пронизывающий до костей.

«Я создам иллюзию страха, – произнес вампир. – Если ты сможешь преодолеть свои страхи и сомнения, я признаю твою силу».

Я почувствовал, как надежда появилась вновь. В душе вспыхнул огонь – не физическая сила, а сила духа. Я вспомнил о своих друзьях, о тех, кто ждал моего возвращения. Я вспомнил о своей клятве защищать невинных и сражаться со злом.

«Я не сдамся! – сказал я, слова были полны решимости. – Я буду бороться до конца!»

«Глупый, но настойчивый, – хохотнул вампир, в его глазах читалась смесь веселья и уважения – Но если ты покажешь слабину, то ты навеки останешься в этом мороке. Да будет так».

Владыка вампиров хлопнул в ладоши и отшагнул назад, его глаза закрыла кроваво-красная дымка. Словно призрак, он исчез в ночи, но его слова остались эхом в моем сознании.

Я стоял среди тьмы, сердце билось как никогда прежде. Но тьма резко взорвалась на лоскуты, и они, словно живые, направились в мою сторону.

Испытание началось.

Глава 5

Меня окружила тишина, плотная и вязкая, словно застывший мёд; каждый звук тонул прежде, чем успевал родиться. Вокруг круга, высеченного кровавыми линиями, колыхались тени – не привычные, а сгустки воспоминаний, застывшие в полусне. Свет исходил не от факелов, а от бледных отражений, плавающих в воздухе: лица, голоса, смех, которые когда-то были домом. Владыка произнёс слово, и мир за мной изменился: земля под ногами стала зыбкой, как память, и я шагнул в лабиринт утрат.

Первый образ ударил с той прямотой, с какой бьёт молот по наковальне: я находился в месте, словно застывшем в вечном сумраке. Камни под ногами не просто держали вес шагов – они помнили каждого, кто ступил сюда когда-то с гордыми речами и опустошённым сердцем. Скамьи по периметру были полны людей, чьи лица казались выточенными временем: серьёзные, усталые, ожидающие, как судьи и как палачи. Каждый из собравшихся был как шрам – неотвратим и немногословен. Воздух пах не просто пылью и потом – он нёс в себе запахи старых обетов, отваги и горечи утрат. По периметру висели щиты, потускневшие под налётом веков; на некоторых виднелись кровавые полосы, на некоторых – детские каракули молитв.

Центром внимания была арена из утрамбованного песка, где буквы забытых рукописей оставили едва заметные следы. Я вошёл в круг не торжественно, а с растущей в груди тяжестью. Походка выдавала скорее усталость, чем уверенность; я не искал аплодисментов, я искал ответы – на вопросы, которые глодали сознание.

Противник не выглядел демоническим или преувеличенно зловещим. Его доспехи были матовыми, словно избавленными от всего живого; они не отражали света, а впитывали его. На них не было гербов, но были царапины, словно кто-то пытался стереть его имя, его личность, оставив лишь силу. Под забралом не было видно лица как такового; там был лишь мрак, в котором, вглядевшись, я видел своё отражение. Точнее, отражение того, кем я мог стать – не святого, не мученика, а изуродованную идею. Его движения не были ни быстры, ни медлительны; они были искажёнными, как поступь человека, который всю жизнь повторял одну и ту же заведомо ложную молитву.

Высокий трон в конце двора был вырезан из старого дерева и костей – символ власти, перешитой страхом. Владыка смотрел на происходящее не как на игру, а как на палитру, на которой проявляются оттенки человеческой души. Его улыбка была тонкой и опасной, обещая награду тому, кто покажет готовность платить цену, какую бы она ни была.

Подчинённые шептались, некоторые дёргали губами, как будто произносили молитвы, другие – сжимали кулаки, как будто уже писали приговор.

Дуэль началась без драматических слов. Сталь встретилась со сталью в ритме старых церемоний; каждый удар отзывался в моей груди голосом забытых святых, учивших не вредить. Рыцарь бился не за победу, а словно за оправдание своей тьмы; в каждом ударе он искал доказательство того, что праведность – лишь усталая маска. Каждый выпад был обличительным утверждением: ты не лучше меня, ты так же мрачен, ты способен на то же.

Я чувствовал, как клинок дрожит в руке. Это не была обычная дрожь от усталости – это была дрожь от необходимости выбора. Я помнил наставления, которым следовал, и обещания, что нёс. Но также помнил лица тех, кого не смог защитить: мои люди, погибшие во время боя в пустыне; старая Агнетта, отдавшая свою жизнь ради нашей цели. Эти воспоминания то и дело вставали между ударами, делая каждый взмах клинка ещё более значимым.

Схватка постепенно перешла из физической в психологическую. Омрачённый рыцарь не только использовал сталь – он метко бросал слова, обнажая сомнения, которые жили внутри меня. «Ты говоришь о милосердии, – шептал он сквозь дыхание, – но чья кровь оправдана твоим сожалением? Чья жизнь не стоит того, чтобы её положили конец ради большего блага?» Эти фразы были как скрытые лезвия, которые вонзались в сознание и заставляли сомневаться в самом корне идеалов. Я сражался против стали и против слов; они ранили почти одинаково.

Один точный выпад оставил на моём лбу глубокую борозду; кровь текла и смешивалась с песком. Боль была острой, но не парализующей. Она была напоминанием, что каждая рана – это урок, что каждое решение оставляет след. Я увидел кровь близко – и в ней мелькнул образ матери. Её глаза, полные любви и страха, вернулись как голос в забытом храме: «Сохрани то, что делает тебя человеком. Не уступай тьме ради порядка». Эти слова звучали в ушах громче, чем любые выкрики толпы.

Толпа была живым организмом: кто-то держался за идеалы, кто-то – за свою выгоду; кто-то видел в пощаде предательство, кто-то – шанс на искупление. Их лица менялись, и каждый вздох, каждый взмах рук резонировал с ритмом дуэли. Иногда в шуме слышалась давняя вера, иногда – хищное предвкушение приговора. Я понимал, что решение будет иметь более широкие последствия, чем я мог представить. Это было не только о совести – это было о знаке, который я оставлю в сердцах тех, кто мне доверял.

Когда меч противника чуть не рассек мне горло, я почувствовал адреналин и отчаяние. Бой стал жёстче, и в какой-то момент казалось, что исход уже предрешён. Но судьба, или, быть может, простая человечность, подарила долю времени, когда я мог остановиться и увидеть лицо врага. Секунда, в которой я признал в омрачённом рыцаре не чудовище, а зеркало, – вот что определило мои дальнейшие действия. В этой секунде я увидел, что удары не рождались в пустоте, а были результатом чьей-то боли и чьих-то решений.

Оставив лезвие за миллиметр от горла врага, я почувствовал, как тишина обрушилась на двор. Все наблюдали, будто время остановилось. Это был момент не только физический, но и моральный: я мог уничтожить угрозу одним движением, стереть следы тьмы лезвием и навсегда установить порядок. Или же мог пощадить, дать шанс на покаяние, рискуя потерять уважение толпы. Оба пути не были положительными; оба были правдами, обмотанными кровью и страхом.

Я опустил меч. В этом решении звучала не слабость, а расчёт и вера в то, что искупление возможно – либо в другом, либо во мне самом. Пощада свершилась не из-за милосердия как такового, а потому что я увидел в омрачённом рыцаре остатки человека и счёл, что лишать их шанса – значит лишать себя человечности. Этот жест был, возможно, брошенным камнем в море – тихой, но всё же волной.

Реакция толпы была смешанной и мгновенной. Те, кто жаждал крови, взревели от ярости и выкрикивали угрозы. Многие увидели слабость в моём поступке и быстро начали плести заговоры, считая, что сила – это единственный язык власти. Другие – те, кто уставал от бесконечных циклов мести, – ощутили в нём надежду и вселенский спор о цене милосердия. Владыка, чьё лицо оставалось тенью, улыбнулся едва заметно; он видел в этом выборе подтверждение своей власти: можно держать людей на нитях, заставляя их выбирать между кровью и совестью, ибо выбор этот всегда оставлял шрамы.

Омрачённый рыцарь остался жив и, что ещё важнее, изменчив. Под забралом его дыхание дрожало; оно звучало не как победный хрип, а как молчаливое признание. В его глазницах появилась искра – не то чтобы ясное покаяние, но знак внутреннего движения. Возможно, это был лишь трюк, рассчитанный на будущую месть, а возможно, это был первый шаг к возвращению человеческого облика. Я не знал, и это было частью выбора: жить с неопределённостью ради того, чтобы не стать тем, кем я боялся быть.

Я вышел из круга с новым грузом – не физической усталостью, а пониманием цены каждого действия. Пощада была заявлением: я выбираю человечность, даже если это значит принять риски и быть отвергнутым. Я понимал, что это решение может породить вражду, что моё имя будет оклеветано, а намерения – искажены. Но я также знал, что, заклеймив другого смертью, я не очищаю мир – лишь добавляю свою тень к тем, что уже висят над камнями двора.

Ночь опускалась, и тени удлинялись. Омрачённый рыцарь исчез в темноте, но его шаги ещё долго отзывались эхом в сознании людей. Где-то в коридорах шёпот приобретал форму планов; где-то – форму молитв.

Эта пощада, как и любое другое сильное действие, пустила свои корни далеко за пределы двора. Она затронула сердца и умы; она стала семенем, из которого могли вырасти цветы надежды или ядовитые плоды мести. Первая проверка не дала Владыке простого ответа. Она стала не праздником победы, а актом, определившим характер. Я понял, что вера проверяется не тогда, когда легко быть правым, а тогда, когда правота требует платить цену. Я ушёл в ночь с тяжёлым молчанием, но с ясностью, что путь будет ещё долгим, и что каждое решение будет иметь последствия, от которых не отвертеться. Величайшая проверка ещё впереди – и каждая следующая будет строже, требуя больших жертв и давая меньшие утешения.

Я отправился дальше, чувствуя, как пустота внутри наполняется чем-то новым – не тем, что раньше называлось силой, а тенью, что всегда будет напоминать о случившемся.

Следующий зал, в который привела иллюзия, был больше похож на погост, чем на дворец. Колонны держали купол, из которого стекали тени, будто чьи‑то волосы, пропитанные смолой. В воздухе висел вкус ржавчины и сладковатой гнили – запах древних судеб, соскребаемых с костей. На троне, обёрнутом мраком, покоилась корона Короля Мёртвых – не просто металл, а замерзшая воля, кованная из ночных клятв и забытых имён. Она сияла болезненно, как лунный глаз, раненный сталью.

Я не был слеп; я видел искусство в этой ловушке: Владыка хотел не убить, а породить предательство. Корона шептала – не словами, а ощущением, что по костям пробежал холодный поцелуй. В притворном воздухе раздавалась музыка, которая была словно дыхание могильной плоти: приглушённое, непрерывное, манящее.

«Надень её», – казалось, голос шёл из самой стали. Не приказ, а обещание: власть над мёртвыми, право вершить судьбы без утруждения речью, право переписывать порядок вещей одним слабо взмахнув пламенем чёрного огня. Я шагнул вперёд, и корона откликнулась – лёгкое покалывание, как укус комара, затем шрам, что медленно тянет за собой плоть. В моей голове мелькнула картина: подданные на коленях, реки, сверкающие кровью врагов, близкие, защищённые не вопросами, а бурей железа.

Первое отторжение было мгновенным и жёстким. Я поднял руку, святая эмблема на кисти горела холодным светом; молитва, вырванная из заскорузлой груди, сжалась в кулак. «Ни шагу», – думал я, и слово не было лишь мыслью: оно было цепью, что приковывала душу к святому долгу. Я вспомнил лица: материнский взгляд, улыбка жены, рукопожатия друзей. Корона обещала искупление и забвение, но я видел цену: не серебро, не трон – а постепенное стирание всего, что делало меня человеком.

И всё же Владыка был мастером соблазна. Он ткал видения тонко, как швея шьёт колпак для палача. В видениях корона не просто поднимала мертвецов: она возвращала любимых. Я увидел мать – не память, а плоть, холодную, но живую; она протянула ко мне руку. В одно мгновение перед взглядом возник образ всего, ради чего я когда‑то принял обет: остановленные болезни, несломленные деревни, судьбы, переписанные в радость.

Сердце дрогнуло. Это обман, но как устоять перед тем, что может вернуть утраченных?

Сомнение скользнуло внутрь, как червь сквозь кору. Оно подтачивало свиток веры, разрыхляя строки. «Если я надену корону, я спасу их», – шептал голос, низкий и сладкий. Иллюзия усиливала все оправдания: политика, необходимость, долг. Палач был переименован в спасителя. Я ощутил на плечах груз ответственности: сколько ещё смертей я могу допустить, чтобы добиться мира? Каждое видение давало новый аргумент: город, спасённый от голода; армия, что станет броней от нашествий; дети, что будут учиться под покровом порядка. И в этом калейдоскопе правды начала расплываться грань между долгом и искушением.

Владыка, скрытый за покровами ночи, наблюдал. Его хохот не был громким – он был внутренним, пронизывающим. Вампир знал, что разрушение твердынь веры часто эффективней меча: лучше лишить человека идей, чем горла. Он видел, как морщины на моём лбу смягчаются, как твёрдость пальцев меняет направление. Мир в иллюзиях манил своей простотой: надеть корону – и закрыть счёты, вернуть тех, кого убило время или война. Но цена была понятна: корона жрала память, она съедала то, что давало человеку сердце.

Решение пришло не как вспышка света, а как трещина на старом стволе дерева. Тщательно отстроенная броня веры дала треск в самом неочевидном месте – в усталости от постоянной битвы, в желании одного вечера покоя, где ничто не просится ещё раз под нож судьбы. Я вспомнил клятвы, произнесённые в юности, когда мир казался чёрно‑белым. Тогда я считал, что тьма – это враг, ясный и понятный. Сейчас тьма была хитра и многолика; она могла быть ядом, но могла быть и лекарством. И если лекарство требовало рубца, то иногда рубец всё же означал спасение.

Я протянул ладонь к короне, металл был ледяной, впивался в кожу, словно пытался узнать её на вкус. Разум снова огнём прочёсывал варианты: надеть – сберечь мир, но потерять себя; отказаться – сохранить душу, но допустить гибель любимых. Внутри раздался голос матери, голос отца, голос тех, кого я клялся защищать. Их одновременно могло и не быть. Иллюзия колдовала на пределе: она не давала прямого ответа, только давала зеркало, и в отражении я видел возможные жизни. И тогда я понял: корона не приносит лишь владычества над мёртвыми – она превращает владельца в их тень, в машину для их желаний.

Сердце рвалось, но я не сдавался. Пальцы стиснули рукоять меча, но клинок оставался в ножнах; это сражение не требовало стали. Сомнения метались, как крыса в ловушке. В этот миг корона взыграла последним козырем: боевые друзья, чей смех мог быть услышан, если только уступить. Моё лицо исказилось, но в этом смятении я вспомнил также кровь, пролитую ради этого смеха; я увидел тела, что уже не вернутся, и понял, что нельзя подмешивать смерть в благие намерения – иначе она станет приправой.

Наконец я сделал шаг, но не к трону. Движения были медленны и преднамеренны, как молитва, читаемая вслух. Я схватил корону обеими руками, и металл заскрипел, словно когда-то давно проснувшийся зверь. Пальцы врезались в холод, кровь выступила на коже, но я держал крепко. Иллюзия отвечала гулким эхом – стены стали ближе, голоса шептали словом «власть», «завоевание», «прощение». Я собрал всё, что у меня осталось: клятвы, память о смехе и плаче, обиды и благословения, и затем, сламывая свой страх как палец, приложил лезвие меча к короне.

Разрушение не было тихим. Металл сопротивлялся как раненый хищник, что ещё не хотел смерти. Из сердца изделия вырвался звон, похожий на стон демона, который теряет дом. Я надавил изо всех сил, и корона треснула – сначала тонко, почти по нотам, затем с глухим ударом, который пронзил зал, как раскат грома в пустом небе. Осколки разлетелись, словно челюсти древнего зверя; из трещины вырвалась ночь – не иллюзия, а первичная тьма, проклятая и древняя.

Кровь на ладонях вобрала в себя ледяные капли, смешиваясь с тленом иллюзии. Когда корона разлетелась на две половины, из неё вырвалась волна – не рой мертвецов, а всполохи памяти: голоса, которые хотели жить в чужой воле.

Они стремились ко мне, но лезвие меча раз за разом рубило их, словно дрова. Я не действовал ради шоу – я раздирал образ бездны, возвращая каждому голосу его законное забвение. Боль была зверем, что кудесничал изнутри: каждое разламывание искало новое лезвие в душе, но и очищало.

Иллюзия треснула вместе с короной. Владыка вампиров замолчал, его улыбка утратила свежесть, он потерял вкус игры. Мрак, сотканный из лжи, распался как паутина под дождём. Я почувствовал, как груз сомнений отваливается, искажённое обещание растворяется. Но цена была высока: в руке остались крошки тёмного металла, что вонзались в ладони, оставляя тонкие, блестящие раны – следы испытания. Секунды спустя иллюзия испарилась, и передо мной стоял мир, холодный и резкий, где луна вела своим лезвием по камням.

Я упал на одно колено, дыхание тяжело ворочалось в груди. Кровь текла по рукам, пахла железом и чем‑то большим, чем просто жизнь. Я поднял взгляд к небу, и в нём не было триумфа; было усталое облегчение и понимание того, что победа здесь – это не победа над врагом, а над самим собой.

Владыка наклонил голову – и картина сменилась. Я оказался в храме. Связанные люди, жертвы его игр, окружали алтарь. Я видел священника, лицо его – остекленевшее, рот полон мольбы. Я поднимал крест, и щит благословения жёг мне ладони: из металла текло липкое вещество, похожее на человеческую кровь. Люди плакали, но это были не слёзы: это были капли крови. Их глаза были пусты, и в каждом просвечивало одно имя – имя того, кто послал этот кошмар.

Владыка требовал веры. Не слова, не заверений в ночной молитве, а веры, испытанной кровью. Он повел меня по лабиринту воспоминаний, где каждая дверь открывала то, что я пытался забыть. Там был брат, которого я потерял, когда ещё был зеленым и гордым; там была любовь, отказавшаяся от меня, потому что я выбрал долг; там – ребёнок, которого я не смог спасти, когда меч соскользнул. Иллюзии растаскивали мою совесть по камням, вытягивали из неё нити, пока я не почувствовал себя тряпкой, выжатой до прозрачности.

И всё это – не для того, чтобы убить тело. Владыка хотел сломать меня за живую. Он давал надежды, только чтобы вырывать их под корень с жестокостью плотника, который рубит дерево и наблюдает, как древесина кричит. Каждое «прощение», которое я просил, возвращалось ко мне извращённым: я видел, как Господь отвернулся, как рука, которую я считал ведущей меня, обнажала пальцы, покрытые ржавчиной. Мне показали сцены, где молитва не спасает: бездетная мать молится, и ребёнок умирает; старик молится и не встаёт; я молюсь – и моя рука дрожит, и меч падает.

Я пытался не поддаваться.

Я взывал: «Аурельтас, слышишь ли ты меня? Ты – мой щит!» Но голос мой тонул в смеющемся шёпоте Владыки: «Помолись мне, Тарис, докажи свою веру».

Он хотел, чтобы я заключил сделку. Доказал. Отрёкся. Предал. Чтобы я выбрал сигнал своей слабости взамен на спокойствие и покой тех, кого я любил в иллюзии. И момент истины пришёл как заключительный акт пьесы: передо мной стояла она – моя сестра, она тянула руку, глаза её полны былой любви и надежды. За ней – дымящиеся цепи.

«Молись, – прошептал Владыка в голосе, который был хуже голоса смерти – Клянись, что покинешь своего Бога, и я освобожу её. Принеси ложную веру и спаси её жизнь».

Я смотрел на сестру. Вид её был слишком жив, чтобы отвернуться. Сердце отдавало такой болью, которой не заслонит никакой символ веры. Я мог сломаться и спасти её. Мог бы запятнать крест ради чужой жизни. Мог бы сказать слово, горькое как слёзы, и услышать, как цепи рассыпаются. Но правда моей веры не в удобстве и не в торге. Я думал о том, что значит молиться: это не контракт с Богом, а свидетельство. Это не купля-продажа жизни, а готовность принять её волю, какой бы она ни была.

«Если ты отречешься, – шептал Владыка, – ты спасёшь одно сердце, но предашь тысячи». Я вспомнил всех, на чьих жизнях стояла моя верность: простые крестьяне, дети, уцелевшие от зверства. Если я прогнусь перед тьмой ради личного счастья, то стану куском в её ещё большей сетке. Я – паладин. Моя вера была не щитом ради покоя в собственном сердце, а мечом для тех, кто не в силах стоять.

Я не отрекся.

Я выбрал правду, и была это месть Владыки: сестра моментально превратилась в пепел в моих руках. Я слышал, как что-то внутри меня лопнуло, как треснула последняя нить человечности. Крик её был мостом, по которому прошла ночь к моему сердцу, оставив на нём холодный отпечаток её смерти. Она исчезла, и за ней – вся та яркая сцена, и тёплый хлеб, и дом. Всё растаяло, как сахар на языке.

Я упал на колени, скованы были не руки – душа. Сребристый крест висел на моей груди, теперь тяжёлый, как бремя судеб. Я думал, что ярость сожжет меня. Я думал о Владыке, сидящем на троне из костей, и его беззвучной победе. Но потом я услышал тихий голос – не из уст Владыки, а из самой глубины моей души. Он не сказал: ты прав. Он лишь повторил то, что я уже знал: вера – не договор. И потому я поднялся.

Иллюзия не закончилась. Владыка продолжал пытки: он показывал мне, что именно моя стойкость привела к гибели многих, что я мог бы спасти их, подчинившись. Он сводил каждую потерю к моему выбору, превращая мои поступки в приговор. Он заставлял меня видеть, как из-за моих отказов разрастаются всходы тьмы. Я видел, как города сгорают, и слышал имена, которые начинали шептаться в толпе: «Предатель». Его игра была безжалостной математикой: он пытался сломать меня через вину, через ненависть к себе.

Передо мной оказалась яма, в которой валялись тела – не просто мёртвые, а те, кого я не спас, те, кто умер, пока я сохранял свою праведность. На каждом из них были проклятые печати, и каждая могла быть снята одним словом – словом отречения.

«Скажи», – велел Владыка, – «и они восстанут как твои живые. Отрёкшись, ты спасёшь этот мир». Я смотрел на упрямые лица, и в грудной клетке рвануло что-то, что нельзя было назвать иначе, как любовь к человечеству. Я почувствовал, как из меня вырывается слово, чёрная искра готовности прогнуться.

Но в тот момент – странный и чудовищный – я в спомнил, как молился младенцем, как старый монах, умирая, сжал мою руку и прошептал о том, что вера – ремень, а не кандалы. Что присяга дана Богу не ради наград, а чтобы не подчиняться тем, кто делает из страха пищу. Вопрос не был в том, спасу ли я мир ценой души; он был в том, что мир, спастись от тьмы ценой предательства своего Света, перестанет быть тем миром, который я свято храню.

Я не сказал слова.

Дни казались веками, и каждая секунда – лопата, опрокидывающая остатки меня в ров с кровью. Я кричал, молился, плакал. Я бился головой о стены, пытался вырвать из себя голос, но голос оставался упрямо пуст. Иллюзия радовалась, как зверь, упивающийся организмом. Владыка наблюдал, и его улыбка была одобрением хищника, обрящого достойную добычу.

Когда иллюзия, наконец, начала рушиться, я оказался снова в зале замка. Ночь была такая же, но я – нет. Глазами, полными тёмного пепла, я смотрел на серебряный крест. Он не вернул мне сестру. Он не стер следов тела и памяти. Но в нём было то, что не мог подделать Владыка – моя решимость. Вкушая горечь утраты, я понял главное: вера не гарантирует отсутствия боли. Она не обещает спасения всех в обмен на предательство правды. Моя вера – это готовность не отрекаться, даже когда это дороже самой жизни.

Знаю ли я, что сделал правильный выбор? Я не знаю. Я знаю лишь, что стоял. И из этого стояния может вырасти то, что остановит Владыку. Или я паду и стану тем, что он хотел – инструментом тьмы. Но пока я дышу и крест на груди холоден, моя война не окончена.

Пусть он радуется своей жестокостью. Пусть считает, что сломил меня. Но он заставил меня увидеть, чем я готов пожертвовать. И это знание – новый меч в моих руках.

Глава 6

Над башнями замка тянулся крик ворон и запах запекшейся крови. Ночь была плотна, как бархат, и в её глубинах прятались звуки, от которых дрожали даже каменные плиты. В свете факелов два силуэта в

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.